БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Зданевич. Стихотворения 1908-1965. Обложка книги
Тбилиси, 2004

Подборка стихотворений Ильи Зданевича, в том числе никогда ранее не публиковавшихся, напечатанная в разделе «Спецфонд» журнала «АБГ» № 8, 2004 (Тбилиси).

Культуроцентричный ХХ век, проэкспонировав, откомментировав и канонизировав все, что могло быть назначено достойным арт-внимания, все же оставил за собой отдельные белые пятна. Сюда можно отнести и легендарную фигуру авангарда прошлого века Илью Зданевича. В основе его до-сих-пор-не-узнанности на родине лежит, вероятно, его профессиональный протеизм, смена творческих масок и труднодоступность литературного наследия, специфическая практика издания и даже, пожалуй, способы тиражирования.

В этом случае мы предлагаем тексты Ильи Зданевича от примеров самых ранних поэтических опытов, публикуемых впервые, до образцов его последних стихотворных высказываний.

СОДЕРЖАНИЕ

Илья Зданевич

Стихотворения 1908-1965

Культуроцентричный ХХ век, проэкспонировав, откомментировав и канонизировав все, что могло быть назначено достойным арт-внимания, все же оставил за собой отдельные белые пятна. Сюда можно отнести и легендарную фигуру авангарда прошлого века Илью Зданевича (он же Эли Эганбюри, а позже – Ильязд). В основе его до-сих-пор-не-узнанности на родине лежит, вероятно, его профессиональный протеизм, смена творческих масок и труднодоступность литературного наследия, специфическая практика издания и даже, пожалуй, способы тиражирования.

В этом случае мы предлагаем тексты Ильи Зданевича от примеров самых ранних поэтических опытов, публикуемых впервые, до образцов его последних стихотворных высказываний.

ИЛЬЯЗД
(илья зданевич)
1894–1975
110 лет со дня рождения

Предисловие

Илья Михайлович Зданевич (1894, Тифлис – 1975, Париж) вошел в историю грузинской, русской и французской культуры как один из лидеров литературного авангарда, теоретик и практик футуризма, апологет направления под названием «всёчество». А между тем, миф имени требует удовлетворения естественного любопытства.

Поэзия и проза, журналистика и история культуры, археология и альпинизм, дизайн книги и издательское дело – таковы основные сферы деятельности Ильи Зданевича. Интересующийся европейским авангардом может собрать цветистый комплект интригующих «титуляций»: футурист из футуристов, постфутурист, всёк, заумник, протодадаист, сюрдадаист, нигилист, эксцентрик, одна из самых радикальных фигур авангарда… Он был первым биографом гениального грузинского художника Нико Пиросмани и автором первых публикаций о нем, инициатором экспонирования картин Пиросмани на московской выставке «Мишень» в 1913 г. В 1972 г. в Париже Илья Зданевич издал книгу «Нико Пиросманишвили. 1914» с иллюстрацией (портрет Пиросмани) работы Пикассо.

Сын потомка сосланного на Кавказ поляка Михаила Зданевича и грузинской дворянки Валентины Гамкрелидзе, детство и юность он провел в Тифлисе. Кавказ, Грузия, седые горы и древние храмы, освященные именами Прометея-Амирани, аргонавтов и Медеи – отсюда начинается его биография. Илья и его старший брат, будущий художник и писатель Кирилл Зданевич, росли в атмосфере родительской любви и доброты. Отец, Михаил Андреевич, выпускник Сорбонны, статский советник, славился широтой культурных интересов и прекрасным знанием языков. Мать, Валентина Кирилловна, обладала незаурядными литературными способностями и музыкальным дарованием, живым, проницательным умом. Она приучила сыновей писать и вести дневниковые записи, была их наставницей в литературе и живописи. Кирилл Зданевич вспоминал: «они сделали все, чтобы хорошо нас воспитать и привить любовь к искусству и литературе». С отцом мальчики исходили окрестности Тифлиса, взбирались на горы, купались в ледяной воде, впитывали природу, «пронизанную солнцем», открывали для себя древние церкви и средневековые фрески… Живописный и все еще архаичный Тифлис, горные ручьи и тропинки, солнце, облака, птицы и цветы, раннее ощущение печали и одиночества, робкие и пока еще неуклюжие поиски самого себя и своего места в мироздании – все это побуждало замкнутого, диковатого, но очаровательного и мужественного, пылкого, но сдержанного в пору детства и взросления Илью Зданевича писать стихи. Читая его стихи 1900-х годов, трудно представить, что их автор очень скоро станет апологетом зауми и дадаизма.

Блестяще окончив в 1911 году 1-ю тифлисскую мужскую гимназию, Илья поступает на юридический факультет Петербургского университета. Он уезжает из Тифлиса уже знакомый с футуристическими манифестами Маринетти, и, став студентом университета, быстро и легко входит в круг поэтов и художников русского авангарда. В середине 1910-х годов он активно занимался лингвистикой, изучая труды И. А. Бодуэна де Куртэнэ, А.Белого, В.Шкловского и других, сбрасывал с парохода современности Венеру Милосскую, а выше нее ставил американский башмак. Литературная оппозиция называла его «развязным лектором», «прирожденным сапожником», «безусым юнцом с пафосом дурного тона и непомерным апломбом», «сюсюкающим мальчишкой», «бесталанным, наглым дебоширом»…

В марте 1913 г раздраженная московская пресса разразилась в адрес «бесцеремонного юноши» десятками резких статей. В частности, газета «Голос Москвы», информируя читателей о диспуте группы «Мишень» в большой аудитории Политехнического музея, писала: «„Смотрите! Небо заревеет и проснулась старая грубость и дикость. Будем им рады! Бежим на площади! Пора кричать не в замкнутых кругах, но для толпы, которую так презирали. Мы последние варвары мира старого и первые варвары мира нового! Старые мятежники начинали слишком поздно и проигрывали. Но мы молоды, и наша молодость победит!“

Так уверенно и победно звал к новой красоте вчерашний петербургский гастролер „Мишени“ – восемнадцатилетний Илья Зданевич, футурист из футуристов.

„– Мы утверждаем божественную суетность современности взамен старой торжественности.

– Мы зовем отрешиться от прошлого, мы сожжем все музеи и библиотеки.

– Мы провозглашаем смерть любви. Мы выкинем из искусства женщину, как носительницу похоти, мы презираем любовь к детям и к матери. Борьбу мы славим как единственное оправдание искусства и жизни. Войну воспоем мы – эту гигиену мира!

– Любовь наш первый враг, луна – вот наш самый заклятый враг.

– Долой праздную и глупую луну – мать меланхолии, лени, властительницу символистов от великого Верлэна до великого Бальмонта!..

Новую красоту несем мы миру – красоту быстроты…“

И совсем уж неожиданно:

На экране – изображение Венеры Милосской, а в руках у лектора – старый поношенный башмак.

– Вот перед вами Венера. Почему она красива? Потому, что этому нас научили. Красота башмака прекраснее, потому что она автономна и неосознанна.

– Уберите башмак, к черту башмак! Коммивояжер!

Свист, топот, бешеный крик, наконец, заставляют убрать башмак».

Диспут, как известно, закончился скандалом, побоищем и вмешательством полиции.

И в то же время эпатировавший публику Зданевич оставался нежным сыном, верным другом и преданным отцом, умел самозабвенно любить, был бескомпромиссным апологетом Красоты, с детства поклонявшимся траве у дороги. Он сполна отдал должное эпохе, которая быстро и легко увлекалась, жила откровенными иллюзиями, на развалинах старого хотела создать новую жизнь и новую красоту в условиях, когда «порядок мысли и дела устанавливает любой урядник». Илью Зданевича всегда носило по волнам всяческих измов, и всюду он был искренен и страстен, и до сих пор трудно понять, где же он находил себя, в зауми или в сонете… С 1913 года он разрабатывает идею «всёчества», в противовес другим авангардным течениям подразумевавшую толерантное отношение ко всем стилям и эпохам. В одном из его докладов 1918 г. есть любопытные тезисы: «Всёчество и ретроград футуризм», «Школа и преемство», «Вопрос о новом и старом», «Сюжет и слово – понятия неразрывной связи». Разумеется, для слушателей и единомышленников, знавших Илью Зданевича как непримиримого поэта-заумника, эти тезисы звучали неожиданно. И все же Илья Зданевич вошел в историю как один из основоположников заумной поэтической школы России.

Он не предавал публичности свои стихи в традиционной поэтической манере, хотя еще в 1913 г. М.Ларионов, неоспоримый лидер российской авангардной молодежи той поры, писал ему: «Нужны ваши стихи»…

Вплоть до своего отъезда в Париж в октябре 1920 г. Илья Зданевич оставался одним из вдохновителей и активнейших участников литературно-художественной жизни России и Грузии. Он был в дружеских и творческих отношениях с Михаилом Ле-Дантю, Давидом Какабадзе, Михаилом Ларионовым, Натальей Гончаровой, Виктором Бартом, Владимиром Маяковским, братьями Бурлюками, Виктором Шкловским, Алексеем Крученых, Игорем Терентьевым, Ладо Гудиашвили, Тицианом Табидзе, Дмитрием Шеварднадзе, Сигизмундом Валишевским, Григолом Робакидзе, Софией Мельниковой и многими другими. В Тифлисе он учредил группу «41o» и под этим знаком создал книжное издательство, газету и «Университет футурвсеучбища». Под этим символическим знаком он издал знаменитый сборник «Софии Георгиевне Мельниковой „Фантастический кабачок“», собственные заумные драмы («дра») и все свои последующие книги.

В ноябре 1921 г. Илья Зданевич приехал во Францию и сразу окунулся в стихию парижской литературно-художественной жизни. Он продолжал и популяризировал творческие принципы «41o», читал доклады, устраивал диспуты, издавал книги, которые давно признаны раритетами ХХ века. В то же время он писал стихи и романы, много путешествовал, изучая памятники древней архитектуры Франции, Испании, Греции. Вместе с Пикассо работал над керамическими произведениями по собственным эскизам. Илья Зданевич выступал и как ученый, участвуя в международных конгрессах византинистов. В Париже он принял псевдоним «Ильязд», и под этим именем его знали и дружили с ним Пабло Пикассо, Соня и Робер Делоне, Марк Шагал, Макс Эрнст, Альберто Джакометти, Хуан Миро, Жорж Рибемон-Дессень, Поль Элюар, Жан Кокто, Жорж Брак, Фернан Леже, Коко Шанель и многие другие выдающиеся деятели европейской культуры. Ильязд объединял творческую энергию своих друзей и единомышленников и как секретарь Союза русских художников, и как лидер созданной им в Париже литературной группы «Через».

Неистовый поэт-заумник Илья Зданевич и в зрелые годы находил понимание у своей просвещенной матери. В 1923 г. она писала сыну в Париж: «Ни в каком случае я не стану больше возражать против твоих литературных занятий, теперь ты далеко уже не мальчик, и, если до сих пор продолжаешь быть тем, чем ты был 10–12 лет назад – значит, ты рожден футуристом и умрешь им». «Рожденный футуристом», Илья Зданевич обладал исключительной способностью восприятия «иного» в литературе, искусстве и науке, очевидно понимая, что необходимо преодолеть замкнутость интереса в одной сфере, в одном жанре, пространстве, времени и в одной эпохе.

Личная жизнь Ильязда была такой же неспокойной, как и творческая.

Он был трижды женат. От известной модели Аксель Брокар он имел двух детей, от нигерийской принцессы Ибиронке Акинсемоин – сына Шалву. Последней музой мастера стала художница Элен Дуар (скончалась в 1993 г. в Париже). Элен была верным другом Ильязду и после его смерти бережно хранила огромное творческое наследие мужа, организовывала выставки и публикации. Она же, выполняя волю Ильязда, стала инициатором выставки его произведений на родине мужа, в Тбилиси. По окончании работы выставки в Государственном Музее искусств Грузии в 1989 г. Элен Дуар-Ильязд передала в дар музею многие ее экспонаты – книги, рукописи, письма, афиши, плакаты, фотоснимки. По ее же инициативе в Париже был создан «Ильязд-клуб», членами которого являются деятели культуры разных стран (в том числе и автор этих строк).

Ильязд скончался в 1975 г. в Париже и похоронен на грузинском кладбище в Левиль-сюр-Орж.

Заслуги Ильязда в истории культуры Грузии, России и Франции несомненны и подтверждаются все возрастающим интересом к его сложной, многозначной и яркой фигуре.

Виктор Шкловский одним из первых понял: «В каждую эпоху есть люди, находящиеся на острие лезвия искусства.

Это ударный отряд исследователей. Личная судьба их была бы печальная, если бы они не были сами веселыми. Илья Зданевич обратил все свое огромное дарование в художественный эксперимент. (.) Если в искусстве не быть Пушкиным, Расином или Гете, то стоит быть только Зданевичем».

ИРИНА ДЗУЦОВА

Кандидат искусствоведения, заведующая отделом Национального музея Грузии

К сведению

Кануть в забвение – лучшая участь поэта.

АДРИАН де МОНЛЮК[1]

Этот декларируемый Ильей Зданевичем афоризм французского поэта 17-го века, возвращенного им из забвения, принято относить и к судьбе поэтического наследия самого Ильязда. Действительно, предмет выглядит так, будто сам автор заведомо инспирировал свое не-присутствие в литературном обиходе. И, в самом деле, на что обречена книга, выходящая тиражом в 60 экземпляров, в форме сувенирной папки, где несброшюрованные и неразрезанные листы с текстом перемежаются гравюрами Пикассо в технике сухой иглы, оттиснутыми с авторских досок?..

атрудненный выход к читателю литературных опытов Ильязда начинается уже с печатного дебюта. Первая из пяти его заумных «дра» (так он обозначал свои псевдо-пьесы) «Янко крУль албАскай»[2] запрещена к изданию цензурой в Петербурге еще в 1916 и выходит в Тифлисе в 1918. Соратник И. Зданевича по тифлисским литературным ристалищам Игорь Терентьев несколько позже напишет об этом в журнале «ЛЕФ»: «Книжки (каждая выходила в 250, не более экземпл.) разошлись по разным местам, и теперь их нету даже у авторов»[3].

Мы ничего не знаем о попытках Ильязда опубликовать свои ранние «дозаумные» стихи. С определенной уверенностью можно сказать, что их не было, хотя бы по соображениям цеховой этики и с учетом весьма рано утвердившегося реноме радикала.

Вот что вспоминал тифлисец поэт Сергей Спасский: «…Осенью тринадцатого года я узнаю, что молодой Зданевич, петербургский студент, – активный участник футуристического движения. В одном журнальчике я наткнулся на его фотографию с узорами на щеке и вокруг глаз. Сообщалось о прочитанной им лекции, закончившейся крупным скандалом. Приводились отрывки „Манифеста“ с призывом к размалевыванию лиц. Его имя связывалось с Н. Гончаровой и М. Ларионовым, известными, как художники крайне левые. Ларионов проповедовал тогда „лучизм“ – живопись, сложенную из разноцветных штрихов и полосок. Зданевич также теоретизировал на эту тему.

Правда, обнаруживалось из газетных сообщений, что данная группа величает себя не футуристами, а „всёками“. „Всёчество“ объявлялось дальнейшим шагом.

Считалось, что и футуризм уже устарел. Разобраться во всем этом трудно. Так или иначе, Зданевич – первоисточник. Живой, обруганный печатью провозвестник новых форм…

С тех пор я никогда не встречал столь законченного литературного нигилизма. Причем, в отличие от других, Зданевич казался искренним…. Илья Зданевич числил себя в самых левых и, разумеется, отрицал всех, кроме своих – …Маяковский – жалкое подражание Брюсову. Ведь и Брюсов писал урбанистические стихи. Маяковский слегка освежает метафору, оставляя нетронутым весь строй стиха. Те же размеры и рифмочки – старые, приевшиеся побрякушки…

Однажды Зданевич вытащил только что вышедшую первую тетрадь стихов Пастернака. Наклоняя близорукое лицо над страницами, Зданевич потирал руки. Меня не проведешь. Перекрашенный символизм – таков был смысл его придирчивых высказываний. Знаю откуда все украдено. Анненский – источник этих стишков. Устанавливая связь „Близнеца в тучах“ с Анненским, Зданевич не был не прав. Но связь им считалась преступной… Только о Хлебникове стоит говорить, но и тот бестолков и расплывчат. Чего стоят его огромные поэмы, его архаика и наивная филология? Товар и тут не вполне доброкачествен. А Северянин – просто навоз.

Разрушать стоит беспощадно. Все – и ритм, и прежние принципы рифмовки. Да здравствует заумь, но организованная, а не случайная, какую предлагает Крученых. В чем была положительная программа Зданевича – и теперь я не решусь установить»[4].

Недопонимают его и другие авторитетные современники. В книге «Бросок на юг» Константина Паустовского, жившего некоторое время в Тифлисе в доме Зданевичей уже после отъезда Ильи Михайловича во Францию, читаем:

«По всей квартире было разбросано много книг, главным образом, тоненьких, с крикливыми названиями и такими же крикливыми обложками. На них были нарисованы цветные полукружия, женские груди, изломанные лучи.

Самой популярной считалась книга стихов под титлом „Цвети, поэзия, сукина дочь!“ Она была набрана всеми шрифтами, какие нашлись в Тифлисе, – от афишного до перля и от курсива до эльзевира. Между отдельными словами были вставлены разные линейки, многоточия, скрипичные знаки, буквы из армянского, грузинского и арабского алфавитов, ноты, перевернутые вверх ногами вопросительные знаки. Графические короны (эти клише держали до революции в типографиях только для визитных карточек), виньетки, изображавшие купидонов и гирлянды роз.

Я с удовольствием изучал эту книгу, как своего рода коллекцию типографских шрифтов.

Было много книг на заумном языке. Одна из них называлась только одной буквой – „Ю“…

Первое время я добросовестно читал поэмы Ильи – и „Осла напрокат“ и „Янко круль албанский“, – но мало что понимал в них. У меня начинала болеть голова…»[5].

Есть, однако, и другие компетентные суждения. Виктор Шкловский: «Это писатель для писателей. Ему удалось выявить звуковую и звукопроизносительную сторону слова. Но заумь Зданевича это не просто использование обессмысленного слова. Зданевич умеет возбуждать своими обессмысленными словами ореолы смысла, бессмысленное слово рождает смыслы.

Типографическая сторона в произведениях Зданевича одно из любопытнейших достижений в современном искусстве. Зданевич пользуется набором не как средством передать слово, а как художественным материалом. Каждому писателю известно, что почерк вызывает определенные эмоции…

Зданевич возвращает набору выразительность почерка и красоту каллиграфически написанного Корана. Зрительная сторона страницы дает свои эмоции, которые, вступая в связь со смысловыми, рождают новые формы»[6]6.

Позже, откликаясь на последнюю из его заумных «дра» «лидантЮ фАрам», изданную уже в Париже, Жан Кокто напишет ему: «Ваша книга – звездная»[7]. Более того, поэтическую практику учрежденной Ильяздом в Тифлисе группы «41o» в Париже квалифицируют как «сюрдадаизм»[8] и приводят в пример теряющим активность дадаистам, в предзакатных акциях которых Ильязд играет заметную роль[9].

И, тем не менее: «Создававшиеся на русском его тексты оказались как бы окружены двойным вакуумом: сам по себе русский был недоступен большинству окружавших его людей, а заумь его дра и подавно пребывала за семью печатями», – пишет Гастон Буачидзе[10]. Увы, ряд крайне левых иллюзий, в том числе поэтическая заумь, обнаруживают со временем очевидную утопичность. И Ильязд понимает, что это так. «Прощай, молодость, заумь, долгий путь акробата, экивоки, холодный ум, всё, всё, всё»[11], – напишет он в 1923 году. Однако, приговор самому себе оказался несколько преждевременным, Ильязд продолжает писать, издавать и издаваться. В 1930-ом в Париже выходит его второй роман «Восхищение» (первый роман, или, по собственному определению автора, «опись», остается неизданным до 1995 года). «С 1935 г. он пишет сонеты, в которых на основе всёчества синтезирует символизм и сюрреализм», – сообщает Режис Гейро.[12] И не только сонеты. Выходят его стихотворные сборники: «Афат» с иллюстрациями Пикассо, 1940; «Раэль» в оформлении Леопольда Сюрважа, 1941; «Письмо» с гравюрами Пикассо, 1948; «Приговор безмолвный» с иллюстрациями Ж.Брака и А.Джакометти, 1961; «Бустрофедон в зеркале», оформленый поэтом Ж.Рибемон-Дессенем, 1971. После кончины Ильязда его вдова Элен Дуар-Ильязд издает поэму «Бригадный». Книга, включившая русский текст и его французский перевод Эжена Гильвика, оформленная Анной Старицкой и отпечатанная в количестве 25 экземпляров, вышла в 1983 году.

В целом, характер его парижских стихотворных сборников, мягко говоря, несколько озадачивает. Так, например, книга стихов «Раэль», выпущенная всего в 20-ти экземплярах, состоит из двух сонетов (с переводами их на французский П. Элюара), где каллиграфически выполненные русские тексты обрамлены многосюжетными сюрреалистическими композициями Леона Сюрважа в весьма не простой технике гравюры по дереву (см. на стр. 67 наст. изд.). В других изданиях оттиски текста на раритетной и экзотической бумаге переложены натуральными (а не репродуцированными) гравюрами «в материале». И здесь же, как прикол: «Издано и поступило в продажу…», (интересно, почем штука?) поскольку это уже очевидно не тиражное изделие, а штучный продукт. Это в принципе не книга, а, скорее, кунштюк, непредставимый в повседневном библиотечном пользовании, тем более, в розничной продаже. Вряд ли вообще эти «книги» предназначались для чтения, для этого они не удобны или попросту не приспособлены. Скорее автор, он же издатель, разыгрывал некий литературно-пластический спектакль, понятный только ему и узкому кругу посвященных. Однако возникает и мысль о том, что изысканность в этом случае чрезмерна, а изящество громоздко. Обрамление обязывает текст, он обречен на значимость, он сакрализуется материалом, на который нанесен. Неизбежно и желание извлечь его, со всеми достоинствами и недостатками, из пеленок и пут этого кокона и поставить в адекватный контекст.

Понятно, что в Советской России эмигрант Илья Зданевич не публикуется. И все же в 1927–1928 годах, во времена, как известно, все еще «вегетарьянские», рассматривалась возможность публикации романа «Восхищение» в советском журнале «Красная новь» с последующим изданием его отдельной книгой. Но тут как раз железный занавес опустился – и ни журнальная, ни книжная публикации не состоялись.

Роковые обстоятельства сопутствуют и попыткам издать его на родине после того, как «стало можно». Мало кто знает, что в конце 80-х в популярной серии тбилисского издательства «Мерани» «Россия – Грузия, сплетение судеб» был подготовлен к изданию и набран сборник прозы и поэзии Ильи Зданевича. Распад Союза сделал выход книги неосуществимым. Издание более известного пятитомника приостановлено после выхода 2-х книжек, включивших романы «Парижачьи» и «Восхищение» (Москва – Дюссельдорф,1995). И, наконец, в этом году из Москвы вернулась на родину рукопись ранних стихотворных текстов И.Зданевича, несколько лет тщетно ждавшая опубликования.

Известные нам отдельные публикации[13], появившиеся в печати за последние годы, конечно, приоткрывают завесу, но не дают адекватного представления о поэтическом «пути эквилибриста».

Существенные сами по себе тексты во всей полноте палитры приобретают особую знаковость. В самом деле, юношеские, символистские стилизации, более поздние стихи, где можно различить и признаки акмеизма, и некоторые черты протофутуризма, фонетические опыты, «чистая» заумь, неоклассика, концептуализм – условно говоря, принцип всёчества, претворенный линейно, в рамках собственного творческого наследия. Подобные мутации пережили многие «краеугольные» фигуры XX века. Довольно компактное стихотворное наследие Ильязда («…я ленив до пера», – признавался он[14]) может служить выразительным документом, иллюстрирующим разноречивые искания искусства прошлого века.

В качестве постграфа:

Профессор Богатырев воскликнул, прочтя одну из моих книг, ему неизвестных раньше – Боже, сколько из этой маленькой книжки толстых книг нахалтурят. И таких, которые прославятся. Тогда как ваша книга неизвестна.

ИЛЬЯЗД[15]

Настоящая публикация выстроена по хронологическому принципу и предлагается, как попытка раскрыть весь набор стилистических метаморфоз Ильязда-поэта. Из ранних стихов, публикуемых впервые, особенно любопытным нам представляется петербургский предавангардистский цикл.

Отдельные специфические особенности оговариваются в сопутствующих комментариях. Объем нашего издания не позволяет поместить полностью хотя бы одну из заумных «дра», составляющих в среднем от 30 до 60 страниц. Сам автор публиковал фрагменты этих вещей, в частности в книгах А.Крученых «Ожирение роз»[16] и «Фонетика театра»[17], а также в первом выпуске альманаха «Фантастический кабачок». Один из фрагментов «дра» вписан им в салонный альбом Веры Судейкиной-Стравинской, факсимильно изданный в США в 1995 году.

Несомненно, все предлагаемые тексты требуют тщательного анализа и развернутого комментария, что, однако, не входит в задачу этой публикации.

Тексты приводятся по следующим источникам:

Рукописный отдел Национального музея Грузии;

«Остраф Пасхи». Тифлис, 1919;

«лидантЮ фАрам», репринтное здание. Беркли, 1995;

Крученых Алексей «Фонетика театра», 2-е издание. М., 1925;

Les Carnets de l’Iliazd-Club 1. Paris, 1990;

«Приговор безмолвный». Париж, 1961;

Терентьевский сборник, Первый. М., 1996;

«Бригадный». Париж, 1983.

В текстах, начиная с 1914 г., орфография и пунктуация источников соблюдены.

АННА ШАХНАЗАРОВА

МИХАИЛ ЛЯШЕНКО

Стихотворения 1908-1965

1908–1912

В этом блоке представлены прежде не публиковавшиеся ранние стихи Ильи Зданевича, хранящиеся в рукописном отделе Национального музея Грузии (Тбилиси). Стихи, относящиеся к тифлисскому, гимназическому периоду творчества, вписаны рукой Ильи Зданевича черными чернилами набело в два обычных альбома для рисования. Их обложки переплетены в ткань серого цвета. На обложке одного из альбомов изображен в смешанной технике (Кириллом Зданевичем) пейзаж с деревом, солнцем и чайками. В альбоме 13 листов и 17 стихотворений, два из которых – «Джварис сакдари» и «Закат» сопровождаются иллюстрациями. Рисунки (акварель, черн., красн., кар.) выполнены на отдельных фрагментах бумаги и наклеены на альбомный лист. Изображение красного моря, красного корабля и красного солнца воспринимаются как визуальное выражение стихотворений из альбома, включающего строку: «Вселенная пламенем битвы об’ята»). Другой рисунок – наклейка, иллюстрирующая слова: «Раскаленные закаты. Огнелитая вода». Стихотворения из первого альбома не датированы, но сравнительный анализ текстов со стихами второго датированного альбома позволяет отнести их к 1908–1909 гг.

Обложку второго альбома стихов Ильи Зданевича украшает изображение церкви среди деревьев с пышными кронами (также предположительно работы Кирилла Зданевича). В альбоме 60 листов и 38 стихотворений, датированных автором 1908-м и 1909-м годами. На полях слева от текста проставлены число и месяц создания (или вписания) стихов. Одно из них, на первой странице, написано рукой Валентины Кирилловны Гамкрелидзе-Зданевич, матери поэта, остальные – рукой Ильи.

Второй блок составлен из отдельных черновых и беловых оригиналов стихов автора, написанных в 1911–1912 гг. в Петербурге. На нескольких листах имеются правки и комментарии.

И альбомы, и разрозненные рукописные листы были приобретены у дочери художника Кирилла Зданевича и племянницы Ильи Зданевича, Валентины Кирилловны Зданевич в 1988 г.

Орфография текстов приведена в соответствие с ныне принятой, но некоторые слова, прописные буквы и пунктуационные знаки, употребленные автором для смыслового оттенка и акцентов, сохранены в первоначальном виде. По ним можно понять еще робкие, но самостоятельные попытки лингвистической изобретательности юного поэта, будущего классика русской зауми, опережавшего мировой авангард, но в ранней юности находившегося под обаянием поэзии Тютчева, Гумилева, Бальмонта. Кузмина, Блока и других.

1 9 0 8–1 9 0 9

«Возьми венок сплетенный мной…»

Возьми венок сплетенный мной

Из красных веток винограда…

И гор угрюмая громада

Расступится перед тобой.

  Возьми его. Алмазы слез

  Тебе подарят тайны Мира

  И в глубине морей сапфира

  Увидишь ты рожденья грез.

    Возьми, как дар огня, мечты

    И ты постигнешь образ Света…

    И ты горящая комета

    Моей любви отдашь цветы…

В степях

Ворон расклюй васильковые очи,

Ширь убаюкает: тихо усну;

Синим окутают саваном ночи,

Тучей холодной задернут луну

Черные призраки сон не встревожат,

Слышишь, – поет околдованный бор…

Звезды полюбят, погаснут, быть может,

Томно овеяв дыханьями гор.

Горе, тоска – и тоска вы ушли ли?

Юные кости схоронит земля.

Были друзья, – да и те позабыли…

Брат мой, отец мой – родные поля.

Вольно душе. На просторе рыдая

Гаснет закат. Потонули года.

Степи, я к вам ухожу засыпая!..

Умерло солнце. Со мной. Навсегда.

Золото-солнце

Веронике Берхман

Золото-солнце волос Вероники,

Золото ризниц христианского Рима.

В ширь кругозора уходит Великий

Пламенем ржи яровой и озимой.

Желтое око свершает победы,

Черная ночь обессилела пала.

Слышится топот коней Диомеда

Смелых воителей жаждут кинжалы,

Красные листья слетают к колоннам,

Старая роща ликует в шафране;

Пеной рожденная в море зеленом

Будешь заступницей наших желаний.

Запад вино разольет на ступенях,

Чудится бились за землю владыки.

«Под незакатный праздник Дня…»

М. Арг[утинской]-Долг[орукой]

Под незакатный праздник Дня

Ты будешь звездами забытой

И лоб твой, плющем не повитый,

Никто не вспомнит как меня.

Ты не пойдешь со мной к горам,

Пытая торные дороги

Тебе ли будут близки боги

Не знавшей Солнца по утрам.

За вереницами времен

Ты не получишь царства Мира,

Как стих отмеченный порфирой

Моих божественных имен.

Покинув поиски Руна,

Ты изменила мне Альдонса,

В ночи ты схоронила Солнце

И ты на смерть обречена.

Сбор винограда

А. Тактаковой

Долго продолжится сбор винограда,

Долго нам кисти зеленые рвать,

В горах пасти тонкорунное стадо,

Утром венки голубые сплетать,

В полдень пьянеть от глубокого взгляда.

Танец возрос. Увлеченней, поспешней.

Много снопов завязать суждено.

Будем одетыми радостью здешней

Медленно пить молодое вино

Лежа под старой, высокой черешней.

Круглые губы медовей банана.

Круглые губы к губам круговым.

Вскинув закатное пламя шафрана

Ветер печалью желанья томим,

Долго целует седые туманы.

В небе пожарище пьяного яда,

Сердцу не надо ни жертвы, ни мзды,

Сердце покосному празднику радо.

Круглые губы обняли плоды,

Долго продолжится сбор винограда.

1911–1912

«Опять на жизненную скуку…»

Ек. Влад. Штейн

(30 ноября – 1 декабря)

Опять на жизненную скуку

Легла беседы полоса:

Качаю радости фелуку

И расправляю паруса:

Стоя над глубью многоводной

В обетованное плыву,

Слова-дельфины очередно

Приподымают синеву.

И осыпаясь постепенно

Под наклоненным кораблем

Улыбок кружевная пена

Белеет в беге круговом,

Изнемогает шаловливо…

Но танец снова занялся.

Как обольстительны приливы,

Как Ваши русы волоса.

«Вот опыленный летом хмель заткал балконы…»

А. Д. Тактаковой

Вот опыленный летом хмель заткал балконы,

Вернулся правоверен я в венке гвоздик.

Смотри, подсолнечник желтеющий поник,

Но поцелуй возник в глазах хамелеона.

Вернулся правоверен я в венке гвоздик,

Прошел покос травы, в лесах пьянят цикады.

Желанны будут жницам гроздья винограда

Плывущему – земля, свирельнику – тростник.

Прошел покос травы, в лесах пьянят цикады.

Довольно. Замкнут круг. Расплавлена руда,

Спелы плоды дерев, в колосьях борозда.

Опять вдвоем молчим. В стенах утихли гады.

Довольно. Замкнут круг. Расплавлена руда.

Победному дай когти целовать тигрица.

Рука рукой взята. Вокруг шумит пшеница.

Вот губы круглые к губам округлым.

«Осенью Солнце любовь утоляя…»

М. Ф. Гейрот

Осенью Солнце любовь утоляя

Дарит холмам темносинюю гроздь винограда.

Брызжущим соком поит умирая земля

каждый плод.

Спеют подсолнухи, груши,

дыни лежат в огородах тяжелыми глыбами.

У реки остроносый удод.

Ищет жуков. В полутемных давильнях

Пьянствуют с криками, льют молодое вино.

Быстро пустеют ковши, бурдюки.

С гор пастухи на равнины сгоняют стада.

С блеяньем овцы бегут, длинношерстные козы

топчут цветы, обрывают траву.

«У шумной набережной вспугнутой реки…»

М. Г. Аргутинской-Долгоруковой

У шумной набережной вспугнутой реки

Четвертый день со смехом чинят лодки,

Болтают топоры. Горят бутылки водки.

На поживших бортах танцуют молотки.

Вспененная вода расплавила тюрьму.

Зашейте паруса. Пора визжать рубанку.

Облезлый нос покроем ярь-медянкой,

белилам отдадим высокую корму.

Но едкой копотью закрылись берега,

короткая пила рыдает слишком резко,

из рук выскальзывает мокрая стамеска,

дрожат обтертые немые обшлага.

Над головой черно нормандское окно,

Поодаль празднество большого ледохода.

Но вижу в празднестве плакучие невзгоды,

тропу на затхлое бессолнечное дно.

«Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе…»

Е. В. фон-Штейн

Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе,

за чугуном ворот угомонился дом.

В пионовом венке, на каменной террасе

стояла женщина овитая хмелем.

Смеялось проседью сиреневое платье,

шуршал языческий избалованный рот,

но платье прятало комедию Распятья,

чело – изорванные отсветы забот,

На пожелтелую потоптанную грядку

Снялся с инжирника ширококрылый грач.

Лицо отбросилось в потрескавшейся кадке,

В глазах осыпался осолнцевшийся плач.

Темнозеленые подстриженные туи

Пленили стенами заброшенный пустырь.

Избалованный рот голубил поцелуи,

покорная душа просилась в монастырь.

В прозрачном сумерке у ясеневой рощи

метался нетопырь о ночи говоря.

Но тихо над ольхой неумолимо тощей,

как мальчик, всхлипывала глупая заря.

Безденежье

М. Г. Аргутинской-Долгоруковой

Сегодня на туфлях не вяжутся банты,

Не хочется чистить запачканных гетр,

Без четверти час прохрипели куранты,

За дверью хозяйской разлаялся сеттер.

Купив на последний алтын ячменю,

За рамами высыпал в крашенный желоб,

Покинув чердак опустился к окну

Украшенный белыми пятнами голубь.

За ним поднялась многокрылая группа

С раскиданных по двору мокрых камней,

Но сердце заныло заслышав как глупо

Нахохлясь чирикал в саду воробей.

В квартиру ворвались раскаты подвод,

С горбушкой в клюву пролетела ворона,

Под крышей соседней горбатый урод

Короткими ножками хлопал пистоны.

Лиловыми губами старого грума

Лицо целовало кривое трюмо

Разбив безысходную проволоку думы

Взялся высекать небольшое письмо.

Вдоль кровель мороз поразвесил лапшу

По стенам расхвасталась зеленью серость –

Почтовой бумагой уныло шуршу

Но мыслью над миром пернатых не вырос.

Экспромт

С. В. Штейну 2 ноября 1912 г.

Откупорив бенедиктин,

Полупрослушав Полякова

Илья Михайлович один

На оттоманке Вашей новой.

Глядит Владимир Соловьев

В обеспокоенные тени

Читаю ожидая снов

Статью Волконского о сцене.

Строки

Неукоснительно спасая мир от зол

Эстетов бей, пытай, сажай на кол

Американские ботинки

Прекрасней творчества великих мастеров

Лампочке моего стола

Тревожного благослови

Священнодейно лицедея,

Что многовековых радея

Хотений точит булавы.

Возвеличается твержей

Противоборницы вселенной

Освобождающий из плена

Восторг последних этажей.

Но надокучив альбатрос

Кружит над прибережным мылом,

Но дом к медведицам немилым

Многооконный не возрос.

Надеются по мостовой

Мимоидущие береты

Нетерпеливостью согреты

В эпитрахили снеговой

Земля могилами пестра –

Путеводительствуй в иное

От листопадов, перегноя

Ненапоенная сестра.

1914–1922

гаРОланд

браво Гаро 11 декабря высота 5600 метров браво Гаррррроооо поля стелятся фабричные кадят уууу ветер стая облаков ещооооо ещоооо солнце слепит океан взбешон слюююни слюююни 5600 метров браво Гарррро. 1914 Ро-ро-ро ро ро Гарро рррум война ро-ро-ро ро Monsieur le ministre Гарро Одемар Жильберррр Марк Пурпр-Пур-пр Биль-Мота Биль Мота аэропланы аэропланы на подвиги буря Геррррои Гаррро цеп’лин цеплин цеплин поднялся уууууулепетывай цеп’лин цеп’лин кррррах бооооомба мимо уууулепетывай сейчачачас цеп’лин цеп’лин ссссмерть к дирижаблю крррах крррррррах уутрррр ррррр внниз ссссмерть [браво гаро бравогаро брагро гаро гаро] сссссмерть ссмерть

1914

Известное в свое время стихотворение «гаРОланд» при жизни автора не печаталось. Опубликовано в Терентьевском сборнике, Втором. М., 1998. Стр. 318. Существуют две рукописные версии текста – короткая «парижская» и более полная «тбилисская» (см. статью в указ. соч.) Здесь мы репринтно приводим рукописный «тбилисский» вариант, а в наборе – «парижский». (Прим. сост.)

Ущерб любви

Д. Микеладзе

посвящаю

автомобили роют грубой толпы рожи в каче –

ли луну нудя руду левой левой ватаги сол –

дат

кружит жужжелица ковчеги убогих ложат на

мостовую деревяшки тьмы тем тьмы тем кофеен

столы

мосты с перепугу прыгают нынче молотит

женщину сутолка лакеи как тангенс как

тангенс столбы торчат

улицу оплели провода телефонов рыжие во –

лосы созвездия по ним говорят с

землей злы

гудки подымают окрайны травят просонки

городов варьете фокстерьеры лижут лижут

людей гной

рушат рабочие столбы изъедены червоточи –

ной провода в рыжие клочья горе горе гос –

подам им

падают подстрелены гарью на тротуары кап –

каны светила в концах волос с дохлой дох –

лой давно луной

но углится земля заплатана лохмотьями под

ущербом любви сожжена сожжена

смерть дым

1917

«грун вджго абвдлу ыдындыржык цок…»

грун вджго абвдлу ыдындыржык цок

мтвак бзбллунт ээойха фьяпалжвы рана

тканулакхо

аздматабанлы хепрхопт смах юсь

мисса ашара ужо

тлкусь

фтэхну

лбмжыфкн

эхну

спчемт бабаро стужезмочь хахав маэо

о цоца

жвыканыпасавьюа лбыжыты жы пей

аарау казмазмаз пууу амба лейн люйн

лбрамашмаш кемгу кхнык зак

о цоца

ек

окм

фаглачек

е

гмегмеи ончи ламда жбабарга

бажба

нигаволбычь оппус бнахлурья хныча

ниамбашь южбонцы мамхевы луждь

тмухок крнбежлу авена

о цоца

Ослиный бох

свачай жмец сус свячи

шлячай блец нюс нюхчи

псачай

заличи.

фарь ксам

цукарь лусам

шакадам

схуда

дьячи

дам

дада.

смох шыц пупой здюс

жрюс кой кыц бабох

цыц

ей

юс

ех

какарус

аслинай бох.

1922

Ослу

чизалом карыньку арык уряк

лапушом карывьку арык уряк

ашри кийчи

гадавирь кисайчи

ой балавачь

ой скакунога канюшачь

1922

Болтовня

чакача рукача

яхари качики срахари

теоти нести вести бирести

паганячики вмести

ехчака чока

чока сучока

рачики жачики бачики кока

1922

«Якая вика на выку…»

Якая вика на выку

Бела маша на маню

Машет глазами на нику

перестанет

Явиле листья с уклоном

Язвами землю на пели

Темный почемный зеленым

Кавалерьям.

Странные перья доверья

Мачему мику на кульи

Яки выка пашут

перетянули

1922

1938–1965

«Все тянутся пустей пустого встречи…»

Все тянутся пустей пустого встречи

то за столом, то в креслах мы сидим

и ни о чем часами говорим

и светские пустей пустого речи.

И рифмы прежние одна другой далече

витают над столом табачный дым

и в сумерках растает голубым

оберегая Ваши злые плечи

Ни воли, ни надежды, ни желанья

решимости последней тоже нет

искать былого здесь не стоит след

ушла в леса навек походка ланья

Докончен вечер; снова без желанья

Мы назначаем новое свиданье

1938–1939

«Мерцающие Ваши имена…»

Габриэль Шанель

Мерцающие Ваши имена

  скрывает часто пелена сырая

  моя мольба в костер обращена

  испепеляется не догорая

На Вашем берегу земля полна

  то певчих птиц то клекота то грая

  но вижу протекают времена

  не заполняя рва не расширяя

Живем союзниками но вразброд

  привязанностью сведены не тесно

  мне обещаете провесть совместно

  один из вечеров который год

И не дотерпится предместий Рима

  слабеющее сердце пилигрима

«Меня слепого видишь ли луна…»

Rahel II

Меня слепого видишь ли луна

  пускай твоя линяет позолота

  сойди красавица ко мне в болото

  на дно из раковин и валуна

Моя судьба была вотще ясна

  нет в жизни ничего помимо гнета

  подчас любви бездарностной тенета

  и переход без отдыха и сна

Не жить не умирать и только ждать

  когда проникнет в сердце благодать

  глухая ночь настанет голубой

И свидимся последний раз с тобой

  мой вечный враг всегдашняя подруга

  без ненависти не любя друг друга

10 ноября 1940

«Напрасно трепетный схватив перо…»

Пабло Пикассо

Напрасно трепетный схватив перо

пытается поэт листы марая

вернуть века потерянного рая

навеки запрещенное добро

пиши по поводу и об и про

попытка одинаково пустая

в края другие отлетает стая

и редкий лес покрыло серебро

И книга эта над которой Пабло

склонялись мы три года сообща

ушедшей жизни тщетный отпечаток

ее постель помятая иззябла

не дозовешься никого крича

подняв чету уроненных перчаток

1941

Из поэмы «Бригадный»

Центурия первая

1;

За проволокой современный ад

  неистощимая все та же скука

  ни рек ни гроз ни стрекозы без стука

  падет на кровли ситный дождь молчат

  поветрия а напролом ни звука

  окутает холмы горелый чад

  рассеется под вечер и лучат

  созвездия поспешная наука

  кружит безмолвный хор календаря

  завоет смерть глухонемая сука

2;

Раскинулись по югу лагеря

  вдали морей и ропота лесного

  Средь заключенных целый день ни слова

  ни посвиста Увенчанная фря

  охотиться нисходит ночь багрова

  при свете месячного фонаря

  и слабых в сети звездные беря

  идет до следующего улова

  оставив лог без помощи и сна

  забрезжило и погребают снова

3;

Проклята будь земная тишина

  молчание об отошедшем бое

  невозмутимое и беловое

  когда все кончено и не слышна

  ни жалоба предсмертная ни кое

  где перестрелка Гнутся рамена

  отдав ружье а голова темна

  на грудь упала и глаза в покое

  не видя смотрят на лицо земли

  жены последней близкое рябое

4;

Не говорю товарищу продли

  по клетке бродит с потаенным ревом

  упорный старший а в письме терновом

  прочти надежду уцелеть могли

  во рву засыпанном многоголовом

  внезапно затрещат коростели

  за солнцем северные корабли

  ворча потянутся в решенье новом

  напомнить пиршественному врагу

  о платеже немедленном суровом

5;

Нет ничего вотще на берегу

  не уповаю ни во что не верю

  не льщу недолговременной потерю

  войны Останется у нас в долгу

  судьба никто на красную вечерю

  не зван И самому себе не лгу

  не вырвусь из облавы на бегу

  а умирая пасти не ощерю

  на свору крепостную свысока

  печальный брат забуженному зверю.

7*

Не осуждай поверхностный ходок

  по округу что плитнякам дольмена

  завидуя не презирая плена

  и сам навеки камнем изнемог

  Снарядная не увлекла сирена

  а пулеметный говор не нарек

  тесак не тронул оплошал курок

  я пытку потерпел согнуть колено

  не вынудила белая клешня

  не жребий приказал своих измена

8;

Заброшенного не тревожь меня

  не думай выкорчеванное сгнило

  пристанище Полны страстей и пыла

  мои глубины Черствая брехня

  твоя пуста Недаром век носило

  мое дупло роения огня

  Спасайся вдалеке не то звеня

  неумолимая воспрянет сила

  меща облепит мне за клевету

  испепелить не возбранит могила

9;

Мое прощенье звездам на лету

  светил устройству мудрому Сократу

  степей раздолью ветер носит мяту

  невинным виноградникам в цвету

  Полудня где то расстилают вату

  по гребням гор забыв меня кусту

  в нем соловей гнездится проросту

  таким же я отлетных птиц возврату

  волнам соленым и тебе Раель

  единственному твоему закату

10;

Почти затворена глазная щель

  существованье уложило стяги

  пока сочатся розы горькой влаги

  не выдохлась под ребрами свирель

  покуда скроет красные ватаги

  раз навсегда вселенская метель

  готовит рядом и мою постель

  за лагерем в каком-нибудь овраге

  не отпущу тебе бумажный рай

  стихов одних ко мне любовной тяги

«Я бывший человек меня к чему…»

Я бывший человек меня к чему

  вернула к жизни ты неосторожно

  когда добру не верю ничьему

  мои слова влекут удел острожный

  прикосновение мое чуму

Мне душу смолоду судьба растлила

  разъел желанья издавна порок

  в моих глубинах наслоенья ила

  определил необычайный рок

  в борьбе за горе быть героем тыла

Сперва я думал к счастью напролом

  пробиться в простоте моей наивной

  наказанный не помнил о былом

  за драгоценное платили гривной

  за преданность собачью только злом

Что делать с молодостью беспризорной

  где обрести заботу и совет

  года растрачены в погоне вздорной

  мечтателей не допускает свет

  моих возможностей прогнили зерна

Сочувствие напрасно я искал

  не озлобляясь и во что-то веря

  улыбки вместо находил оскал

  не шевеля умов что хуже зверя

  не трогая сердец что тверже скал

Какого черта в нашей жизни ищем

  сперва успехи а потом покой

  себе отказывая в сне за днищем

  когда расставшись под конец с клюкой

  в сосновый гроб укладываться нищим

А если сбудется что иногда

  кого-нибудь пристрастнее присвоим

  то не откладывая на года

  приходит смерть и не насытясь воем

  кладбищенским коням кричат гайда

От увлечений лишних избавляя

  по людям без разбору семеня

  ко мне захаживала льстясь и лая

  что без надежд там лучше для меня

  со мной одним она одна не злая

Я наконец устал поверил ей

  скользя на дно спустился по уступам

  среди придушенных судьбой милей

  который год живу ходячим трупом

  за что не осуждай и не жалей

Среди живущих знаясь с виноделом

  к мирскому равнодушье поместил

  в моем существованье опустелом

  за неудачу никому не мстил

  ни дарованьем торговал ни телом

Все пережитое забытый бред

  не знаю гибели моей блаженней

  на обольщенья наложил запрет

  не шелохнет унынье поражений

  не возмутит напраслина побед

2.2.1947

Приговор безмолвный

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

ТЫ ПРОВЕЛА НЕПОЛНЫХ ДВЕ НЕДЕЛИ

РЕШЕНИЙ СНЕГ ТУМАНЫ О РАЗДЕЛЕ

ЗИМА ПРОГУЛИВАЛА ИНОГДА

ТО НАША ПАМЯТЬ ХИЩНАЯ ГОРДА

ТО МЫ С ВРАЖДОЙ НА ДАВЕШНИХ ГЛЯДЕЛИ

БЫВАЛЫЕ ВО СНЕ НЕ В САМОМ ДЕЛЕ

ОБРЕЧЕНЫ ПРОСНУТЬСЯ БЕЗ ТРУДА

НИ ОСЯЗАНЬЯ НИ ЛУЧЕЙ НИ СЛУХА

ИСКУССТВО ТУСКЛО ГОВОРИТЬ И СУХО

ПЕРЕВОДЯ НА РАЗГОВОР ИНОЙ

ТЕБЕ НЕ ВОЗРАЖАЛ НЕ ПОВЕСТВУЮ

ВХОЖУ НАВЕКИ В КОМНАТУ ПУСТУЮ

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

У САМОЙ ПРОПАСТИ В ДУРНОЙ ТРЯСИНЕ

ГДЕ ТОПОТ ВСАДНИКОВ ГРЕМИТ ПОНЫНЕ

В ПОТЕРЯННОЙ РЕКЕ СТРАНЫ НОЧНОЙ

ТВОИ СЛОВА ЗАГЛУШЕНЫ ВОЛНОЙ

ПОЛНОЧНЫЙ ДЕНЬ УПЛЫЛ НА ЛУННОЙ ЛЬДИНЕ

ПРОИЗРАСТАЯ ЧОРНЫЕ ТВЕРДЫНИ

ПУГАЮТ КОННИЦУ ВЕЛИЧИНОЙ

ИЗ-ПОД КОПЫТ УТЕС ЛЕСА ПО ГРИВАМ

РАЗМОЕТ МГЛУ КИПУЧАЯ СТЕНА

ПРОНИКНЕТ ВГЛУБЬ ЗАРЮ ПРОВОЗГЛАШАЯ

В БЕЗДОННЫЙ МИР НИЗВЕРГНУТА ПОРЫВОМ

ТЫ НА СЕГОДНЯ СМЕРТЬЮ ПРОЩЕНА

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

МЕНЯ ЗАПАМЯТУЙ ИЗНЕМОГЛА

ОТ ЛЕТНИХ ДУМ ОТ СЕРДЦА ДОГОЛА

НАВЕСЕЛЕ ПРИРОДА ПОЖИЛАЯ

В УЩЕЛЬЯХ МГЛА НАЧНЕТ СВЕТИТЬ ГНИЛАЯ

УЩЕРБ ОХОТИТЬСЯ ИЗ-ЗА УГЛА

ТО ШКУРОЙ ДНЯ ТО ПЕРЬЯМИ ЩЕГЛА

ПО СКЛОНАМ ГОР И СУТОК ЩЕГОЛЯЯ

ОБЫЧАЙ ПЕШЕХОДА БЫЛ ТАКОВ

КУВШИН И ВИНОГРАД С ГОРБУШКОЙ ХЛЕБА

БОГОВ РАЗВАЛИНЫ ПРИВАЛ ЗЕМНОЙ

НЕ НАХОДЯ НИ СЛЕЗ НИ ОБЛАКОВ

ПОКИНЕТ СИНЕВА УКРАДКОЙ НЕБО

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

ОТ БАШЕН ВДАЛЬ ПЕРЕНЕСЛА ПАЛАТКИ

НЕ ДОСЯГНЕТ ВОЛНА ДО ПЫЛЬНОЙ КЛАДКИ

ТОЛПОЙ ПОДРУГ ОКРУЖЕНА ШАЛЬНОЙ

НЕ ПОРИЦАЙ НИ ЗАПОЗДАЛЫЙ ЗНОЙ

НИ СКАРБ ВЕКОВ И МОЙ ХАРАКТЕР ГЛАДКИЙ

БЕЖАВ СЮДА НА ГИБЕЛЬ БЕЗ ОГЛЯДКИ

ОТ ШУМНЫХ РЕК И ПЕСНИ ЗАЗЫВНОЙ

ВИДЕНЬЕ НОВОЕ В СТАРИННОЙ РАМЕ

ДОЛОЙ ОТ ГОР ПОКИНУТА МОРЯМИ

С ЛЮДЬМИ СКУЧАЕШЬ В ЗОДЧЕСТВЕ РЕЗНОМ

ТО В ЗАБЫТЬИ НО СЛОВНО СОЗНАВАЯ

В МОЕЙ ГРУДИ ПОКОИШЬСЯ ЗЕРНОМ

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

ОБНЯВ ДВОРЕЦ ПУСТЫННЫЙ СИНЕВА

СПАСЕННЫЕ ПОД ВИДОМ ЗВЕЗД СЛОВА

СКАЗАТЬ ГОТОВА ВЕЧЕР НАЗЫВАЯ

НА ЛЕСТНИЦЕ ГДЕ РОЩУ ОБРЫВАЯ

ПЛЕТЕТ ЗАПРЕТ ИЗ МЕДИ КРУЖЕВА

ОБЕЗОРУЖЕНА И НЕПРАВА

СДАЕТСЯ МОЛЧА ТАЙНА ДАРОВАЯ

ПРИЗНАНЬЯМИ СМУЩЕНЬЕМ БЕЗ ИМЕН

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОРЯДОК ИЗМЕНЕН

ВЛИЯТЕЛЬНЫЙ И ОЧЕВИДНЫЙ ЗВЕЗДНЫЙ

НАПРАСНО СЛЫШАТСЯ ЗАВЕТНЫЙ ВОЙ

ИГРА ЧАСОВ И ОКРИК ПАРОВОЗНЫЙ

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

ДУРМАНОМ РОЗ И ДОВОДОМ СТОЛОВОЙ

НЕ ПРЕДЛАГАЙ ШУТЯ ЛИСТВЫ ЛАВРОВОЙ

НИ СЛОГА СВЯЗАННОГО НЕ УСВОЙ

К ВОСХОДУ НОЧЬ РАЗДЕНЕТСЯ ВДОВОЙ

НЕ МНЕ ТЕРПЕТЬ ПОД ЗОЛОТОЙ ОКОВОЙ

Я ВЫБРАЛ ПУТЬ СЛОВЕСНОСТИ ГОТОВОЙ

ПРИ СЕРДЦЕ ЖИТЬ РАССТАТЬСЯ С ГОЛОВОЙ

ВОЗДУШНЫЙ ШАР НАПОЛНЕННЫЙ ОБМАНОМ

ВЗОВЬЕТСЯ ПУСТЬ ПО УТРЕННИМ ТУМАНАМ

ОТ ИСТИНЫ ПЕРЕМЕЩАЯСЬ ПРОЧЬ

МЕНЯ ИСПОРЧЕННОГО НЕ ПОРОЧЬ

МОЙ НЕДОСТАТОК НОВЫЙ ОБНАЖАЯ

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ДАЛЕКА

НЕ СОКРАТИТ ЧЕРНИЛЬНАЯ КЛЮКА

НЕ ДОВЕДЕТ СТРАНИЦУ ПОНИЖАЯ

ЗА РАМОЙ ОСЕНЬ ГРОЗНАЯ ЧУЖАЯ

НЕ УДЕРЖАВ ОТЛЕТНОГО ПОЛКА

ЕЖОВАЯ СЕДЫЕ ОБЛАКА

РАСЧОСЫВАЕТ В КОСЫ НАРЯЖАЯ

ЗАЧЕМ ВОЛНЕНЬЯМ ПРЕДПОЧЛА ВОЙНУ

НЕБЕРЕЖЛИВУЮ ВЕРЕТЕНУ

ЗА НАГОТУ И НЕЖНОСТЬ ГНАТЬ В ПОДПОЛЬЕ

КОГДА-НИБУДЬ В УБИЙСТВЕННОЕ ПОЛЕ

ПЕРЕХОДЯ ОТ ЖИЗНИ ТЫЛОВОЙ

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

НЕ ТО СЕРДЯСЬ НЕ ТО БЛАГОГОВЕЯ

СРЕДИ ХОЛМОВ ОТ ВЕТРА РОЗОВЕЯ

В РЕЧНОЙ ВОДЕ КОЛЕБЛЯСЬ НИЗОВОЙ

ЛЕСА ВСТРЕЧАЯ ЗИМНЕЙ ВЕСТОВОЙ

ТО ОТХОДЯ ОТ СНА ТО СОЛОВЕЯ

МОИ ЦВЕТА РАЗБРАСЫВАЕТ ВЕЯ

БАГРЯНЕЦ ЛИСТЬЕВ И ЧЕРНИЛА ХВОЙ

ГДЕ ТЫ ДОВОЛЬНА ПУТАНОЙ ДОРОГОЙ

ЛУКАВИШЬ ВОПРЕКИ ПОВАДКЕ СТРОГОЙ

СМЕЕШЬСЯ ВЕТРЕНАЯ А ПОТОМ

ПРОСПЯСЬ В ХАРЧЕВНЕ СУМЕРЕК С ПОСТОМ

РАССКАЗЫВАЕШЬ О СЕБЕ БЛАЖНАЯ

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

ПРОХОДИТ ПЕВЧИЙ МУЗЫКА И ВОТ

НЕСЕТ ВНИЗУ ЯГНЕНКА ОВЦЕВОД

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СЛУЖБА ОКРУЖНАЯ

ГЛАГОЛОВ ПРАВИЛЬНЫХ СУДЬБА ИНАЯ

В ТОЛПЕ ЗЕВАК КТО РОПЩЕТ КТО ЗОВЕТ

НЕ МОЖЕТ СКРЫТЬ НИ КАШЛЯ НИ ЗЕВОТ

В НЕВОЛЬНЫЙ СОН ЛИЧИНУ ОКУНАЯ

СЛОВЕСНАЯ НАУКА РАЗЫЩИ

ПОТУШЕННЫЙ ОГОНЬ ОСТАТОК ВОСКА

БЛЕСТЯЩИМ РВОМ ОТВЕРЖЕННОЙ СВЕЧИ

МЕРЦАЯ ЗДЕСЬ ГОРЕ БЕЗ ОТГОЛОСКА

БЕССЛЕДНО ДОГОРАЙ НЕ ОЧЕРСТВЕЙ

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

ПРИМОРСКИЙ ГОРОД ЗАХВАТИЛ ВЫСОТЫ

УКОР СТОЛЕТИЙ ПОЯСНЯЯ СОТЫЙ

ТЕБЕ В УГОДУ АЛЧНЫЙ ГРАМОТЕЙ

ТУМАНАМ НЕТ НЕ ОДОЛЕТЬ ПУТЕЙ

ПОД БИРЮЗОЙ БЕЗ ПРЕЖНЕЙ ПОЗОЛОТЫ

НЕ ВСТАТЬ ДО УЛЬЕВ ГДЕ ПУСТЫЕ СОТЫ

РЕЗЬБА ВЕНЧАЕТ СКАЛ И КРЕПОСТЕЙ

ГДЕ ПОД ВЛИЯНЬЕМ ДАВНИХ ТЯГОТЕНИЙ

ПЕРОМ РИСУШЬ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ НО ТЕНИ

ОБЕРЕГАЮТ ОТДЫХ ДО УТРА

СЛОЖИЛА КРЫЛЬЯ СИНЯЯ СТРАНИЦА

УНОСИТ НА СЕБЕ ДОМОЙ ВЕТРА

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

ПЕЩЕРНЫЕ НЕ УНЯЛИСЬ ВПОЛНЕ

ЕЩЕ ЖИВУТ И БРЕДЯТ ПО ЛУНЕ

ВИДЕНИЙ РОЙ СОБЫТИЙ ВЕРЕНИЦА

ГДЕ НАШИХ МЕР РАЗЛИЧНЫХ ЕДИНИЦА

СОХРАНЕНА В ПРИРОДНОЙ ПЕЛЕНЕ

ПЕЧАТЬ МОРЕЙ ЛЕЖИТ НА ВАЛУНЕ

НЕТ НИЧЕГО НО КАЖЕТСЯ И МНИТСЯ

МОИХ МЫШЕЙ ЧУДОВИЩНЫХ ОТКРЫВ

СУМЕЕШЬ ЛИ ПРЕОДОЛЕТЬ ОБРЫВ

УВИДЕТЬ СВЕТ БЕЖАТЬ ОТ ИХ НАРЯДА

МОЯ ВРАСПЛОХ ЗАСТЫНЕТ ЛИ РУДА

ОДНА ДВОИМ ДОСТАНЕТСЯ НАГРАДА

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

НЕ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МЕНЯ ОЖЕСТОЧАЛИ

В КЛУБОК СВЕРНУЛИСЬ УЦЕЛЕВ ПЕЧАЛИ

ЛЕГЛА НАДЕЖД ВЕСЕЛАЯ ОРДА

КАМНЕЙ И ВЕТРА ТАКОВА ВРАЖДА

НЕ ШЕЛОХНУТСЯ СКОЛЬКО БЫ НЕ ЖДАЛИ

НО ИХ РЕЗНЫЕ ГОВОРЯТ СКРИЖАЛИ

ЧТО ПОЕДИНОК НАЧАТ НАВСЕГДА

НЕ ПЕРЕСТАЛ КОЧУЯ ПО ЗАВАЛАМ

ГРОЗИТЬ ОТ ОСЕНИ И ДО ВЕСНЫ

ДРЕМАТЬ В ЖАРУ ЧУЖДАТЬСЯ НОВИЗНЫ

РАССКАЗЫВАТЬ ПО МОЛЧАЛИВЫМ ЗАЛАМ

БЕЗ ПОТОЛКОВ И САМОГО ПУСТЕЙ

ЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙ

ЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙ

Я ПОВТОРЯЯ ПОЗДНИЙ НА ЗАКАТЕ

В ГУСТЫХ ЛЕСАХ РАЗДУМЬЯ И ЗАКЛЯТИЙ

В КРУГУ СОМНЕНИЙ ЧТО ВОЛКОВ ЛЮТЕЙ

ПУСТЬ ВОРОТЯСЬ ИЗ ПАДШИХ ОБЛАСТЕЙ

НАПОМНИЛ ДЕНЬ ОЩЕРЯСЬ О РАСПЛАТЕ

МОИХ СТИХОВ НИ ПТИЦЫ НЕТ КРЫЛАТЕЙ

НИ ВЫСТРЕЛА ВПУСТУЮ ХОЛОСТЕЙ

НЕ ОТДОХНУТЬ НЕ СЛЕПНУТЬ ЖИТЬ НА СТРАЖЕ

НЕ ТРОГАТЬ ЛАМП НЕ ЗАВОДИТЬ ЧАСОВ

ПОКУДА НЕ ПРИШЛА ОДНА И ТА ЖЕ

В МОЕМ ДЫМУ НЕ ПЕРЕСТАЛА СНИТЬСЯ

ИСПЕПЕЛЕННОГО БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦА

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦА

НА ВЫЖЖЕННОМ ПОЛУ У МЕРТВЫХ НОГ

НЕУМОЛКАЕМО ПЛЕТУ ВЕНОК

МОЕЙ ВИНЕ НЕ ДАВ УГОМОНИТЬСЯ

ЖИВЫМ СТИХОМ ОБНЕСЕНА ГРОБНИЦА

МОЛЧАНЬЮ ЗВЕЗД В ОТВЕТ НЕ ОДИНОК

ИГРУ СЛОВЕС ПЕЧАТАЯ СТАНОК

КОТОРЫЙ ЛИСТ СТРЯХНУТЬ НЕ ПОЛЕНИТСЯ

ЗАКОНУ ВОПРЕКИ ВО МНЕ ВОЗНИК

НЕЯСНЫХ ВСТРЕЧ НЕЧАЯННЫЙ ДНЕВНИК

ДОБЫТЫХ В ПОИСКАХ ГРОЗЫ И СЛАВЫ

МЫ НАШЕЙ ИЗГОРОДИ ГОСПОДА

ПОКА УСТРАИВАЕТ СМЕРТЬ ОБЛАВЫ

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

ЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙ

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦА

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

В поздний период своей издательской практики и типографических экспериментов Ильязд предпочитал набор без знаков препинания и только заглавными литерами, с прихотливой геометрией размещения текста, как в рамках конкретной строфы, так и на странице. Доскональное повторение этих приемов весьма проблематично по ряду технических обстоятельств. В нашей публикации способы набора по возможности приближены к первоисточникам. (Прим. сост.)

Шагалу

Скажи когда строитель мой Шагал

придет пора распоряжений скорых

нанесть последний капители ворох

на кружевной колонны астрагал

Ты знаешь сам что никогда не лгал

древесный шум и тростниковый шорох

волна и берег в постоянных спорах

тому кто звук на стих перелагал

О живописном подвиге болея

твоя рука подымет карандаш

и подписав созвездье водолея

путь завершит литературный наш

Не забывай далекий и угрюмый

о дружбе полувековой подумай

Примечания

(1) Цит. по: Буачидзе Г. Через 41° // Литературная Грузия. 1989. № 7. Стр.184.

(2) Реопубликована в антологии «Поэзия русского футуризма». СПб., 2001. Стр.522.

(3) Терентьев И. Собрание сочинений. Болонья, 1988. Стр.283.

(4) 4. Спасский С. Маяковский и его спутники. М., 1940. Стр.15–21.

(5) 5. Паустовский К. Бросок на юг // Октябрь. 1960. № 10. Стр.96–98.

(6) Шкловский В. Письмо И. Зданевичу // Гамбургский счет. М., 1990. Стр.150.

(7) Цит. по: Буачидзе Г. Там же. Стр.182

(8) Марцадури М. «410» – из Тифлиса в Париж // Русский литературный авангард. Материалы и исследования. Тренто,1990. Стр.125–126.

(9) См. Сануйе М. Дада в Париже. М., 1999. Стр.276–279, 349–351.

(10) Цит. по: Буачидзе Г. Там же. Стр.182.

(11) Гейро Р. Предисловие // Ильязд, т.2. Москва-Дюссельдорф,1995. Стр.15.

(12) Гейро Р. Там же. Стр.18.

(13) Поэзия русского футуризма, СПб., 2001. Стр.415–418, Терентьевские сборники: Первый. М., 1996. Стр.283; Второй. М., 1998. Стр.257, 318.

(14) Зданевич И. Фрагменты воспоминаний // Минувшее. Вып. 5. Стр.160.

(15) Ильязд. Берлин и его халтура. Ксерокопия рукописи статьи, дат. 7 января 1923 года. Стр.14.

(16) Крученых А. Ожирение роз. Тифлис, 1919. Стр.12.

(17) Крученых А. Фонетика театра, 2-е издание. М., 1925. Стр.13.

сноска