БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Шершеневич. Романтическая пудра. Обложка книги
СПб: Петербургский Глашатай, 1913

Романтическая пудра. Поэзы. Opus 8-й. Сборник стихов Вадима Шершеневича, вышедший в 1913 году.

Тексты даются в современной орфографии.

СОДЕРЖАНИЕ

Вадим Габриэлевич Шершеневич

Романтическая пудра

Романтическая пудра

Поэзы. Opus 8-й

«À n'en pas douter, cette sempiternelle radoteuse a maintenant usé la débonnaire admiration des vrais artistes, et le moment est venu où il s'agit de la remplacer, autant que faire se pourra, par l'artifice., autant que faire se pourra, par l'artifice…»

J.-K. Huysmans. A rrebours.

Вместо предисловия

Дорогой Иван Васильевич! Эта миниатюрная брошура, вероятно, пройдёт незамеченная, как и все книги поэз, под которыми нет бездарной подписи. Публика (сколько надо глупцов, чтобы составить публику – Шамфор) – не купит её. Критики, которые получать ее бесплатно, выругают уже потому, что ругать легче и безопаснее. Особенно, вероятно придерутся к отсутствию размера, безрифмию и к эпиграфам. Относительно последних замечу поверхноскользно: они почти не имеют отношения к поэзам. Это просто мои любимые цитаты, которые я пожелал, довести до сведения тех немногих, кто купит эту брошюру. Впрочем, может быть таких и не будет. Мне искренно жалко Вас, милый Иван Васильевич, что Вы издаете эти поэзы; читателей, которых не будет, что они глупы, что их души более банальны, чем стихи Ратгауза; а больше всего жаль самого себя – что я написал эти поэзы, тратя то время, которое можно было провести в веселом бархате кафешантана под конфетти поцелуев и серпантин ласк. Что касается поэз – ax! – но зачем о нихъ говорить? Пусть журналы их ругают et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons.

Вадим Шершеневич.

Москва. Послелетие. 1913 г.

L'Art poetique

И. В. Игнатьеву

Обращайтесь с поэзами как со светскими дамами,

В них влюбляйтесь, любите, преклоняйтесь с мольбами,

Не смущайте их души безнадежными драмами,

Но зажгите остротами в глазах у них пламя.

Нарумяньте им щеки, подведите мечтательно

Темно-синие брови, замерев в комплименте,

Уверяйте их страстно, что они обаятельны,

И, на бал выезжая, их в шелка вы оденьте.

Разлучите с обычною одеждою скучною,

В jupe-culotte нарядите их и как будто в браслеты

Облеките их руки нежно рифмой воздушною

И в прическу искусно воткните эгреты.

Если скучно возиться вам, друзья, с рифмометрами,

С метрономами глупыми, с корсетами всеми –

На кокотке оставив туфли с белыми гетрами,

Вы бесчинствуете с нею среди зал Академий

Имитатор греческого

(Резонанс «Громокипящего кубка»)

Ихтиозавр на проспекте! Ихтиозавр в цилиндре!

Сгнивший скелет марширует! Деньги за вход, господа!

Это смешней, чем гримасы тонкого милого Линдера!

Публика, рублики в кассу! Нынче или никогда!

Эй, поглядите на кости! Чище, белей алебастра!

Эй, посмотрите мужчины! Винтиков фокусных нет!

Это, Mesdames, не подделка хитрого, умного мастера:

В брюхе костлявом не скрыты ни механизм, ни секрет.

Вот марширует он на́ два! Впрочем, умеет и на́ три!

Не удивляетесь цилиндру! Можно ль от века отстать?!

Я – импресарио ловкий: в лаве поэзного кратера

Чудо такое на славу мне удалось отыскать.

Ах!

«Mais nul n'a fait le premier pas»

J. Laforgue.

Любовь, как свет электрический, сразу

Осветила сумрак гостиной

И севрскую вазу,

И мой рояль старинный.

Вы вошли и кнопку повернули

И стало ослепительно-жутко

И не знаю я, не потому ли

Вам подарил незабудку?!

Вы подошли к роялю, сыграли

Что-то из Шопеновской сонаты

И душа освежела в печали,

Обвеянная холодом мяты.

Встали, пошли обратно,

Кажется заплакали у двери,

И мне стало отчего-то понятно,

Что у Вас профиль Блоковской Мэри.

Вышли, погасили сразу

Электричество и мрачнее стали,

Чем прежде – и ваза

И пасть рояля.

И казалось, что все это шутка,

Что Вы и не были в гостиной,

Что Я не отдал незабудку,

Что это сон старинный –

Но – ах! – растаяло сердце,

Как пломбир в натопленной столовой

От жгучего Шопеновского скерцо

И оттого, что Вы не сказали ни слова.

Панихида

Слышишь? Повеяло музыкой дальной –

Это фиалки цветут.

Мирра Лохвицкая.

Вы жили в доме огромном, где стены

Напоминали шахматные доски…

Вы любили Шопена

И одну арию из «Тоски».

А сегодня у entrée c мрамором

Стоят катафалки.

И контрастируют с венком траурным

Заглушенные фиалки.

Поднимаюсь на лифте… В гробу фарфоровом

Вы лежите утонченней!

Requiem распевают хоры

И все кажется странно-законченным.

И только Вы, как натурщица строгая;

Покойная дэнди, лежите изысканно

И в комнате носятся, но Вас не трогают

Аккорды ладана, фиалкой опрысканные.

Покойница Тихая! Примите последнее

Мое подношение: сердце бледное

И пусть оно будет Вам

Компасом по облакам.

Импровизация

(Tristement).

Мне завтрашний день известней

Мотива из старой оперетки.

Играет знакомые песни

Ночь с гримасой кокетки.

Каждый день опрятен, изыскан,

Одет с грациозным вкусом

И вкрадчивым шипром опрыскан…

А мне по вечернему грустно.

Мне хочется – странно признаться! –

Увидеть день элегантный,

Когда он не успел причесаться

После ночи экстравагантной.

В халате расшитом красным,

Без монокля и без пробора,

Когда он еще может быть страстным.

И болтает так много вздора.

Как сделать? Недоумевая,

О помощи прошу всех трагично…

Жизнь мчится по рельсам трамвая

С шаблонною ноткой скрипичной.

Усталость

«Mon coeur et mon sommeil: ô échos des cognées».

J. Laforgue.

Задыхаюсь; плача, задыхаюсь,

Как под колоколом безвоздушным.

Вздохнуть стараюсь –

Но кошмарно душно.

Как стены чугунные – фразы

Окружающих людей…

В гипсе сжимающем разум

Я – без палочки чародей.

Жизнь, как бессонница,

Тянет, унылая.

Маленькая поклонница,

Крошечная и милая!

Вы не знаете этой боли,

Страшней, чем зубная боль!

Задыхаюсь в тисках меланхолий

И в раны проходит соль.

Разрежьте, разрежьте, разрежьте

Эти чугунные стены…

Пусть польются, как прежде

Мелодии Шопена.

Моя бутоньерка! Ирис!

Вы завянете на моем сюртуке!

Вы не знаете – ах! – я вырос

И мне тесно в моей тоске.

Пересохли губы… Синеют

Полукруги у глаз…

Как они смеют?

В который раз!

Безделушка в лунном свете

Были Вы так фарфорово-хрупки,

Как esprit Ваш чуть-чуть поколебленный,

И луна пролила в Ваши губки

Струйку тонкую змейкой серебряной.

Вы, конечно, тотчас же припомните,

Что мы были в оранжевой комнате,

Где нельзя же быть только поэтом

И не надо поэта Вам…

Под беретом

Своим фиолетовым,

Погруженная в лунную ванну,

Вы казались обманной,

Утонченной мечтою Винсента

Ах, Винсента Бирдслея.

(Ведь луна, желтовато-алея,

Опьяняет сильнее

Абсента,

Исхищренно-обманывая!..)

И Вы были фарфорово-хрупки…

Проливалась в слегка приоткрытые губки

Струйка лунно-банановая.

Portez-vous bien!

(Триолет с каламбуром).

О, бледная моя! Каракули

Я Ваши берегу в столе…

Ах, мне ль забыть, как в феврале

Вас, бледную мою, каракули

Закрыли в набережной мгле

И, как сказав: Adieu, заплакали!

О, бледная моя! Каракули

Я Ваши берегу в столе.

Эскизетта

Ее сиятельству графине Кларе.

Белые гетры… Шляпа из фетра…

  Губ золотой сургуч…

Синие руки нахального ветра

  Трогают локоны туч.

Трель мотоцикла… Дама поникла…

  Губы сжаты в тоске…

Чтенье галантное быстрого цикла

  В лунном шале на песке.

В городе где-то возле эгрета

  Модный круглит котелок…

В, траурном платье едет планета

  На голубой five o'clock.

Разочарованно

«Смычок, как нож, вонзал свои удары».

Мирра Лохвицкая.

Целый год я ждал нашей встречи

И вылинял год, как шелк…

И вот теперь Вы шепчете,

Что срок испытания долог.

Я мечтал в моем кабинете

О свидании, полном ласк,

Что Вы меня южно встретите

В ажурных чулках без подвязок.

Все в желтом… Луна, как череп,

Изгнивший в саване раскрытом…

Мы вместе, но мне неверится,

Что нарушится чопорный ритм,

Что собьемся со скучного такта,

Скучнее, чем такт венгерки!..

В огненном небе плакаты

Восклицательно вспыхнули и померкли.

И Вы темноночью в ротонде

Под вуалем желты, как воск…

Ах, я знаю, что Вы не уроните

Легкий пепел моих папиросок.

Вечером

«…un beau cavalier pâle,

Un pauvre fou, s'assit muet à tes genoux!»

Arthur Rimbaud.

Вы устали, милая, знаю!

А больше не знает никто.

И даже гвоздика сквозная

Облетела у Вас на манто.

Вы смотрели в окно на широкий,

На далекий туман по шоссе…

Я Вам пел беспощадные строки

Из Артюра Римбо и Мюссе.

Кто-то грустный – наверно, в опале –

Раскладывал, звездный пасьянс

Казалось нам: скучно играли

Мы с жизнью седой в проферанс.

Знакомые карты… С горбинкой

Носы угрожающих пик!..

И строки Мюссе, как пылинки,

Летали вкруг мертвых гвоздик.

Любовница плачет

На софе голубой Вы, милая, плакали,

А о чем, – сказать не хотели…

И в странные строки ложились каракули

Ваших локонов черных на бронзовом теле.

А после намеком ироническим подняли

Вуалетту, но я не понял при всем старанье.

Когда (вчера ли, сегодня ли),

Я Вас обидел, своим невниманьем.

Но сквозь Ваши слезы обрисовалась обтянуто

(Как сквозь узкую юбку хрупкие колени)

Ваша уверенность, что Вы обмануты

И что я виноват в какой-то измене.

Маленькая! Комичная! Да поймите же.

Что в других женщинах, в далеких,

К Вам ищу разгадку, к Вам, живущей в Китеже,

И только иногда бывающей на five o'clock'ах.

Посмотрите внимательней глазками меткими:

(Что Вы прищурились, как на солнышке кошка?!)

Я целуюсь только с брюнетками!

А почему – догадайтесь, крошка!

Сумерки

Ces monstruosites hargneuses, populace

De demons noirs et de loups noirs.

Arthur Rimbaud

Такого вечера не было во веки…

Это первый вечер настоящий…

Небо тяжелей, чем веки

Мертвой женщины в гробу лежащей.

Вы, сидящая в глубоком кресле,

Кажетесь кошмарною виньеткой…

Вы не встанете – я знаю; ну, а если?

Если встанете с гримасой едкой?

В палисаднике осины, словно струны,

Ветер трогает смычком размерным…

Если встанете опять такой же юной,

Что скажу Вам взглядом я неверным?

Нет, я знаю – Дьявол не обманет,

Навсегда прикованная к стулу!

Милая! Проклятая! В тумане

Заживо заснула!

Жеманный пейзаж

И строки, как ногти, я отполировывая,

Пред Дамою Бледной склоняюсь, как паж…

Пора предвечерняя – нет – вечеро́вая,

Пахучий весенний пейзаж.

Росою напудрены лютики сонные,

Анютины глазки глаза подвели,

Открылись все венчики, словно флаконы

Духов золотых экзотичной земли.

И четкие дали замкнулись верхушками

Надменных деревьев, как будто в кольцо.

Усеяно звездами, словно веснушками,

Напудренной Дамы седое лицо.

Луна из картона! Совсем из картона!

Цветы серебристые в свежий пейзаж

Льют запах как будто струю из флакона Вам,

Строгая Дама, за нежный корсаж…

Музе

В закатную высь, как на плащ альгвазила

Раскрытый над нашей могилою юной –

Не знаю я, – чья-то рука водрузила

Медалью чеканною диск желтолунный.

Кортежем страстей в черный траур одетых

Мы в гробе из лавров доставлены к склепу.

Давайте болтать об умерших поэтах.

О, Бледная Дама, в ротонде из крепа.

Дух тленья, гниенья, как запах красивый,

Исходит от ваших печальных нарядов,

Я вижу, влюбленный, тире и курсивы

В особенной точности пристальных взглядов.

Вы знаете, Дама, – как это безбожно!

Убиты мы жизнью седою и хмурой

За то, что ласкали мы неосторожно

Уста приоткрытые карикатуры!

И вот поселились теперь в монотонной

Гостиной на веки, как в траурной раме…

Давайте болтать!.. Как валет я червонный

В любви объяснюсь моей пиковой Даме.

Парфюмерная интродукция

Вы воскресили «Oiselaux de Chypre» в Вашем

Наивно-голубом с фонарем будуаре

И снова в памяти моей пляшут

Духов и ароматов смятые арии.

Вы пропитаны запахом; в Ваших браслетах

Экстравагантные флаконы парижских благовоний…

Я вспоминаю паруса Клеопатры летом,

Когда она выезжала на rendez-vous с Антонием.

Аккорды запахов… В правой руке фиалки,

А в левой, как басы, тяжелый мускус…

Маленькая раздетая! Мы ужасно жалкие.

Оглушенные музыкой в будуаре узком.

Кружатся в глазах потолок и двери…

Огоньки, как котята, прыгают на диванах…

О, кочующий магазин парфюмерии!..

О, Галлия, бальзамированная Марциалом!..

Сегодня

О, как я влюблен в комфорт

С каким устроена моя карусель!

Моя судьба приводит меня в восторг

Тем, что я не равен всем,

Для которых двусложье «Лафорг»

Звук пустой совсем.

Ах, для меня больше, чем bi-ba-bo,

Ваша детская старость, Rimbaud!

Для меня дорого каждое имя

И каждая непереплетенная книга –

Как новое зданье, где с остроигол

Кривляется Дьявол над проспектами людскими.

О, новое зданье над людскостью проспекта,

А на нем колоссальный электрический прожектор.

Я презираю академические зданья,

Со знойными вывесками издания!

Долой академические пейзажи!

О, замурованные в классицизм заживо!

О, мертвецы в планометрических экипажах!

Маленькая любовница! На Rue de la Vie пойдем

Посмотреть, как рушатся новые небоскребы

Без злобы.

Но их раскрывшиеся животы (почему не утробы?)

Выше, чем старый с антресолями дом.

О, как судьба моя меня приводит восторг!

Я отверг морг! Для меня дорог Лафорг!

На огне настоящего я сжигаю прошедшее

И будущее захлебнулось в дыму!..

Милая, почему меня зовут сумасшедшим?

Не знаю, не пойму!

сноска