БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Розанова. Ольга Розанова и ранний русский авангард. Обложка книги
М.: Гилея, 2002
ISBN 5-87987-021-9

Первое монографическое исследование о жизни и творчестве оригинального живописца, поэта и теоретика русского авангарда О. В. Розановой (1886-1918). Ее искусство рассматривается в неразрывной связи с литературно-художественной средой, куда входили М. Матюшин и Е. Гуро, К. Малевич и А. Кручёных, Н. Кульбин, П. Филонов, Н. Гончарова и А. Экстер, И. Пуни и А. Родченко. Книга дополнена впервые публикуемыми текстами самой художницы, включает обширный каталог ее произведений, содержит множество иллюстраций.

В файле представлены только статьи и стихи О. Розановой.

СОДЕРЖАНИЕ
Н. Гурьянова. Ольга Розанова и ранний русский авангард
Письма
Каталог произведений О. В. Розановой
Список выставок О. В. Розановой
Избранная библиография

Нина Гурьянова

Ольга Розанова и ранний русский авангард

Введение

Жизнь и творчество Ольги Владимировны Розановой (1886–1918) до последнего времени оставались «белым пятном» в истории русского искусства XX века. Творческий путь Розановой был предопределен незаурядным характером ее личности и исключительностью живописного дара. Ее эволюция в той же мере уникальна, в какой и неразрывно связана с плодотворной художественной средой, ее окружавшей, куда в разное время входили Матюшин и Гуро, Малевич и Кручёных, Кульбин, Филонов, Гончарова и Экстер, Пуни и Родченко. В своем искусстве Розанова соединила лучшие достижения московской и петроградской художественных традиций, бесспорно являясь одним из самых оригинальных живописцев русского авангарда.

Постоянный поиск новой выразительности, путь последовательного новаторства – естественный и закономерный процесс для Розановой. В ее живописи сконцентрированы все этапы, которые прошла в своем становлении новая русская живопись: от позднего импрессионизма и кубизма к супрематизму и «цветописи» (это название Розанова дала выработанному ею собственному варианту супрематизма). Основные принципы ее теории цвета нашли свое продолжение в последующие годы в творчестве А. Родченко и И. Клюна, а также в разработке программ по цвету для Вхутемаса в начале 1920-х годов. Может быть, поэтому все попытки ограничить ее творчество пределами какого-нибудь одного художественного объединения или направления оказываются несостоятельными – искусство Розановой нельзя «приписать» только кругу петербургского общества художников «Союз молодежи» (в который она входила в 1911–1914 годах) или, например, группе Малевича «Супремус» (1916–1918), оно не вмещается в эти рамки, разрывает их границы, будучи слишком цельным, индивидуальным. Оно не просто складывается из последовательных взаимосвязанных этапов, оно в первую очередь является неким неизменным единством, существующим как бы в «сжатом», «спрессованном» времени. Такие же истовость и стремительность были в искусстве Гончаровой, Ларионова, Малевича, Татлина, Поповой.

Несмотря на то, что творчество Розановой не привлекало до сих пор пристального внимания искусствоведов, тем не менее, почти в каждой монографии, затрагивающей проблемы, так или иначе связанные с историей авангарда 1910-х годов, имя художницы упоминается. Порой ее творчеству посвящается несколько строк, порой – несколько страниц.

Поскольку публикации, посвященные непосредственно творчеству Розановой, крайне немногочисленны, одной из первых задач, возникших в процессе работы над книгой, стала реконструкция точной фактической, хронологической канвы, публикация неизвестных архивных материалов, связанных с ее именем, выявление, атрибуция и датировка работ художницы и – как следствие этого – создание наиболее полного на сегодня каталога ее живописных и графических произведений.

Эта книга выросла из диссертационного проекта, защищенного в 1992 году под руководством профессора Дмитрия Сарабьямова, чьи советы и содействие вдохновляли меня на протяжении многих лет и внесли неоценимый вклад в подготовку монографии.

Я также хочу выразить свою глубочайшую и искреннюю признательность за поддержку в моей работе и любезное предоставление материалов господину Джону Боулту (университет Южной Калифорнии, Лос-Анджелес), сотрудникам Государственного Русского музея (Санкт-Петербург) госпоже Евгении Петровой, госпоже Елене Баснер, госпоже Ирине Карасик, госпоже Наталии Козыревой, госпоже Ольге Шихировой; господам Герту Имансе, главному хранителю, и Руди Фуксу, директору Стеделийк музея (Амстердам); Культурному фонду «Центр Харджиева-Чаги» (Амстердам) в лице господ Йопа де Ройтера, Роберта де Хааса и Тео Бремера: госпоже Елене Гаспаровой, хранителю Российского государственного архива литературы и искусства (Москва); госпоже Кристине Гмуржинекой (галерея Гмуржинской, Кёльн); госпоже Шарлотте Дуглас (Нью-Йорк); господину Нику Ильину (музей Соломона Гуггенхайма. Нью-Йорк); господину Александру Лаврентьеву (Москва); господину Глену Лоури, директору Музея современного искусства (Нью-Йорк); госпоже Виттории Маринетти (Милан), господину Харви Шипли Миллеру (фонд Юдит Ротшильд, Нью-Йорк), господину Мак Мурру (Гарвардский университет, Кембридж), отцу Муциусу (Кембридж), господину Александру Парнису (Москва), госпоже Ирине Луниной (Санкт-Петербург), фонду Тиссен-Борнемиса (Мадрид), господину Александру Федоровскому (Берлин), An Со. Ltd. (собрание Георгия Костаки), а также Азербайджанскому государственному музею искусств нм. Р. Мугтафаева (Баку), Художественному музею университета штата Айова (Айова-Сити, США), Астраханской картинной галерее им. Б. М. Кустодиева, Государственному музею Маяковского (Москва), Государственному музею театрального и музыкального искусства (Санкт-Петербург), Государственной Третьяковской галерее (Москва), Российской государственной библиотеке (Москва), Екатеринбургскому музею изобразительных искусств, Ивановскому областному художественному музею, Краснодарскому краевому художественному музею им. Ф. А. Коваленко, Костромскому государственному объединенному художественному музею, Нижегородскому государственному художественному музею, Самарскому художественному музею, Саратовскому государственному художественному музею им. А. Н. Радищева, Слободскому музейно-выставочному центру (Слободское), Ульяновскому областному художественному музею, Государственному музею искусства Казахстана (Алма-Ата) и Ярославскому художественному музею.

В течение пяти лет эта рукопись готовилась к печати в издательстве «Ра», но «в связи с финансовой ситуацией» издание так и не было осуществлено.

Осуществлением этого издания я обязана моим друзьям и коллегам Екатерине Бобринской, Вальтеру и Селии Гильберт, Джону Мальмстаду, Диане Морзе, Владимиру Полякову, Алле Розенфельд, Вильяму Тодду. Джареду Ашу, Джастину Виру, издателю этой книги Сергею Кудрявцеву и моей матери, Алевтине Гурьяновой-Шехтер. которым я и посвящаю свою книгу.

Этот многолетний проект не мог бы быть завершен без щедрой профессиональной поддержки Исследовательского общества Гарвардского университета и фонда Мильтона.

Н. Гурьянова. Ольга Розанова и ранний русский авангард

О. Розанова. Статьи. Стихи. Письма

Манифест «Союза молодежи»[1]

Устраивая раньше художественные выставки, чтения и рефераты по искусству. Мы, Общество Художников «Союз молодежи», хотели тем самым дать возможность интересующейся искусством публике ознакомиться с состоянием Современной Молодой Живописи и раскрыть перед нею свое техническое Credo.

Этот практический путь выступления мы оставляем за собою и на будущее время, все более и более расширяя и углубляя его.

Устраивая сегодня уже диспут, а не реферат искусству и привлекая к участию на нем всех наших противников, мы объявляем наше боевое художественное Credo.

Мы являем себя в необыкновенное, исключительное время!

Весь нервный характер жизни Искусства нашего времени с убедительностью несомненною доказывает, что Искусству, живописи в настоящий момент принадлежит Доминирующая роль!

Оно привлекает всеобщее внимание, как никогда!

И, близкое уже к освобождению, Новое Искусство имеет столько врагов, как никогда!

Кто они, наши враги, которым мы объявляем борьбу, и в чем нас обвиняют?

Не является ли то, в чем упрекают нас наши противники, залогом нашей победы и силы?!

Или наша любовь к Искусству, заставляющая нас жаждать видеть его освобожденным, заслуживает те комья грязи, которыми бросают в нас!

Мы объявляем борьбу всем тюремщикам Свободного Искусства Живописи, заковавшим его в цепи повседневности: политики, литературы и кошмара психологических эффектов.

Мы объявляем, что живописец может говорить только на языке живописных творческих переживаний, не залезая в чужие карманы.

Мы объявляем борьбу всем культивирующим сентиментальность личных переживаний самовлюбленным Нарциссам, для которых нет ничего дорогого, кроме собственного, без конца ими отражаемого лика!

Мы объявляем борьбу Уголковому Творчеству «Мира искусства», смотрящему на мир через одно окно.

Этот мир мы желаем видеть широко раскрытым!

Вот вызов всем тем, кто нас обвиняет в теоретичности, р декадентстве, в отсутствии непосредственности!

В чем полагают непосредственность эти господа?!

В низменной тирании душевных переживаний! – всегда одних и тех же!

Тем хуже для них!

Мы объявляем, что ограничение творчества – есть отрава Искусства!

Что свобода творчества – есть первое условие самобытности! Отсюда следует, что у Искусства путей много!

Мы объявляем, что все пути хороши, кроме избитых и загрязненных чужими несчетными шагами, и мы ценим только те произведения, которые новизной своей рождают в зрителе нового человека!

Вот вызов тем, кто нас обвиняет в неустойчивости, кто соблазняет нас приютом миролюбивого сна – общим дортуаром, в котором беспробудно покоятся Передвижники, Мирискусники, Союз Русских Художников и прочие, и прочие! любители душных помещений, атмосфера которых уже убаюкивающе действует и на Бубновый валет.

Мы не завидуем их единодушному храпению.

Солнце Искусства светит слишком ярко, чтобы мы могли преступно спать.

Мы объявляем борьбу всем опирающимся на выгодное слово «устои», ибо это почтенное слово хорошо звучит лишь в устах тех людей, которые обречены не поспевать за стремительным бегом времени!

Этому ветхому слову мы противопоставляем слово «обновление».

Вот наш девиз:

«В беспрерывном обновлении Будущее Искусства!»

Мы широко открываем двери всем молодым, кому девиз наш дорог, чьи руки сильны, чтобы высоко держать наше знамя, и оставляем за дверью всех сомневающихся, расчетливых, не знающих куда пристать, ибо этим растерянным, недоуменным отбросам Искусства дан только один рабский удел: чинить чужие дырявые знамена!

Мы презираем слово «Слава», превращающее художника ч тупое животное, которое упрямо старается отказываться ступать вперед даже тогда, когда его погоняют кнутом.

От беспрестанных поворотов в сторону прошлого нем*, ло людей вывернуло себе шеи.

Нет чести для нас обратиться в подобный нелепый призрак прошедшего, в бесплодный вымысел того, чего уже нет!

Мы не добиваемся того, чтобы нас помнили даже после смерти.

Достаточно Культа кладбищ и мертвецов.

Но мы не дадим забыть себя, пока мы живы, ибо, бодрствующие, мы будем без конца тревожить сон ленивых, увлекая все новые и новые силы к вечно новой и вечно прекрасной борьбе.

Основы Нового Творчества и причины его непонимания[2]

Искусство Живописи есть разложение готовых образов природы на заключенные в них отличительные свойства мировой материи и созидание образов иных путем взаимоотношения этих свойств, установленного личным отношением Творящего.

Эти свойства художник определяет зрительной способностью. Мир – мертвая глыба, изнанка зеркала для невосприимчивой души и зеркало непрестанно возникающих отражений для зеркальных душ.

Как раскрывает себя нам мир? Как отражает мир наша душа? Чтобы отражать – надо воспринять. Чтобы воспринять – коснуться – видеть. Только Интуитивное Начало вводит нас в Мир.

И только Абстрактное Начало – Расчет, как следствие активного стремления к передаче мира, строит Картину.

Это устанавливает следующий порядок в процессе творчества.

1) Интуитивное Начало.

2) Личное претворение видимого.

3) Абстрактное творчество.

Очарование видимого, обаяние зрелища приковывает взгляд, и из этого первого столкновения художника с Природой возникает у него впервые стремление к творчеству. Желание проникнуть в Мир и, отражая его, отразить себя – импульс интуитивный, намечающий Тему, понимая это слово в чисто живописном его значении.

Таким образом, Природа является в такой же степени «Темой», как и отвлеченно поставленная живописная задача, и есть тот исходный пункт, то зерно, из которого развивается Произведение Искусства, а интуитивный импульс в процессе творчества является его первою психологической станцией. Как же пользуется художник данными Природы и как претворяет видимый Мир в своем к нему отношении?

Конь, поднявшийся на дыбы, неподвижные скалы, тонкий цветок равно прекрасны, если в равной степени выражают самих себя.

Но что выразит художник, повторивший их?

В лучшем случае это будет плагиат Природы бессознательный, который простителен художнику, своих целей не ведающему, и в худшем случае – плагиат в прямом значении этого слова когда от него упрямо не желают отказаться люди, только по причине творческого бессилия.

Так как не пассивным имитатором Природы должен быть художник, но активным выразителем своего к Ней отношения. Из этого возникает вопрос: до каких пор и в какой степени должно выражаться влияние Природы на художника.

Никогда рабское повторение образцов природы не передаст <ее> во всей ее полноте. Пора, наконец, сознаться в этом и открыто и раз навсегда заявить, что нужны иные пути, иные приемы для передачи Мира.

Фотограф и художник – раб, изображая образы природы, их повторит.

Художник с художественной индивидуальностью, изображая их, отразит себя. Из свойств Мира, ему раскрытого, он воздвигнет Новый Мир – Мир Картины и, отрекшись от повторений видимого, он неизбежно создаст иные образы, с которыми вынужден считаться, переходя к практическому их осуществлению на полотне.

Интуитивное Начало как внешний стимул к творчеству и личное претворение – вторая стадия творческого пути – сыграли свою роль, выдвинув значение абстрактного.

Последнее заключает в себе понятие творческого Расчета, целесообразного отношения к живописной задаче и, играя в Новом Творчестве существенную роль, сблизило навсегда понятие художественных средств с понятием художественных целей. Современное искусство не является более копией реальных предметов, оно поставило себя в иную плоскость, оно решительно перевернуло то понятие об Искусстве, которое существовало до сих пор.

Прикованный к Природе художник Прежнего Искусства забывал о Картине как о самостоятельном явлении, и она в результате была только бледным напоминанием того, что он видел, скучным ансамблем готовых недробимых образов Природы, плодом логики неизменного, не эстетического свойства. Природа художника закрепощала.

И если раньше личное претворение природы и выражалось иногда в том, что художник ее изменял согласно личному о ней представлению (творчество архаических эпох, младенческого возраста народов, примитивы), то все же это были примеры неосознанного свойства, это были только попытки свободной речи, и готовый образ в результате чаще торжествовал.

Только теперь художник вполне сознательно творит картину, не только не копируя природу, но подчиняя первобытное о ней представление представлениям, усложненным всею психикой современного творческого мышления: то, что художник видит, + то, что он знает, + то, что он помнит, и т. д., и результат этого сознания при нанесении на холст он еще подвергает конструктивной переработке, что, собственно говоря, в Творчестве и есть самое главное, ибо только при этом условии возникает самое понятие Картины и самодовлеющей ее ценности.

При идеальном положении вещей художник непосредственно переходит от* одного творческого состояния в другое и Начала: Интуитивное, Личное, Абстрактное – органически, а не механически спаяны. Не ставя себе задачей разбор отдельных современных художественных течений, но только определение общего характера Нового творческого Миросозерцания, я буду касаться этих течений лишь постольку, поскольку они являются следствием этой Новой творческой психологии и вызывают то или иное отношение в публике и критике, воспитанной на психологии прежнего представления об искусстве. Прежде всего для таких людей, если они не сделают попытки стать на требуемую точку зрения, искусство наших дней будет фатально непонятно.

Представление о красоте большей части публики, воспитанной лжехудожниками на копиях природы, покоится на понятиях «Знакомое», «Понятное». И вот, когда искусство, на новых началах созданное, вышибает ее (публику) из косного, дремотного состояния раз навсегда установившихся взглядов, этот переход в иное состояние в ней, не подготовившей себя к нему развитием, рождает протест и вражду.

Только этим можно объяснить чудовищность упреков, возводимых на все Молодое Искусство и его представителей.

Упреки в корысти, в рекламе, в шарлатанстве, в какой угодно низости.

Только нежеланием воспитать себя объяснимы отвратительные взрывы хохота на выставках передовых направлений.

Только круглым невежеством – недоумение перед выраженными техническим языком заглавиями к картинам (лейт-линия, цветовая инструментовка и т. п.)

Несомненно, что если бы человек, пришедший на музыкальный вечер и прочитавший в программе названия пьес: «Фугасоната», «Симфония» и т. п., вдруг начал бы хохотать, доказывая, что эти определения потешны и претенциозны, окружающие только пожали бы плечами, поставив его тем самым в положение простака.

Чем отличается от подобного типа распространенный посетитель современных Молодых выставок, когда он кривляется от смеха, встречая специальные художественные термины в каталоге, и не дает себе труда объяснить их истинный смысл?

Но если отношение некоторой части публики бестактно, отношение критики и собратий по искусству к его Молодым представителям, к сожалению, не только не менее бестактно и невежественно, но и часто даже недобросовестно. Всем, кто следит за художественной жизнью, знакомы статьи Ал. Бенуа на тему Кубизм: «Кубизм или Кукишизм» – это позорное пятно русской критики. И если такой известный художественный критик обнаруживает полное невежество в вопросах специального характера, что мы можем ожидать от газетных судей, зарабатывающих хлеб на искажении истины в угоду косным взглядам толпы!

Когда нет возможности отвратить победу противника, чтобы обезвредить его, остается одно – умалить его значение.

К этой вылазке и прибегают противники Нового Искусства, отвергая его самодовлеющее значение и объявив «Переходным», не умея даже путем разобраться в понимании этого Искусства, сваливая в одну кучу Кубизм, Футуризм и другие проявления художественной жизни, не выясняя себе ни их существенной разницы, ни связующих их общих положений.

Обратимся к понятиям «Переходное» и «Самодовлеющее». Заключается ли в этих словах разница качественная или количественная? По единственно правильному определению «переходной эпохой» во всех проявлениях культурной жизни и, следовательно, и в искусстве можно назвать только эпоху Старчества и Эпигонства – период замирания жизни.

Всякая новая эпоха в искусстве отличается от предшествовавшей тем, что в ранее выработанный опыт она вносит ряд новых художественных положений и, идя по пути этого развития, вырабатывает новый кодекс художественных формул. Но с течением времени начинается неизбежное понижение творческой энергии.

Новые формулы не вырабатываются, напротив, ранее выработанные поднимают до невероятной изощренности художественную технику, доводя ее до холодного престидижитаторства кисти, которое в крайнем своем выражении застывает в условном повторении готовых форм. И на этой почве выращиваются тлетворные цветы эпигонства. Не заходя в глубину истории искусств пользуясь примером недалекого прошлого (ибо это отжило), как на пример эпигонства можно указать на выставки «Мира искусства» и особенно «Союз русских художников» в их теперешнем виде, ничего в сокровищницу искусства не вносящие и по существу своему являющиеся только эпигонами передвижничества, с тою лишь разницей, что рабская имитация природы с привкусом социально-народнической идейности (передвижничество) заменена здесь имитацией жизни интимно-аристократического свойства, извращенного культа старины и сентиментальности личных переживаний (Уголковое творчество выставок «Мира искусства» и им подобных).

Указав выше, что все искусство, ранее существовавшее, лишь намеком касалось задач чисто живописного свойства, ограничиваясь в общем повторением видимого, можно сказать, что лишь в 19 веке Школою Импрессионистов впервые выдвинуты были положения, до тех пор неизвестные: условие воздушно-световой атмосферы в картине, цветовой анализ.

Затем следует Ван Гог, давший намек на принцип динамизма, и Сезанн, выдвинувший вопрос о конструкции, плоскостном и поверхностном измерении.

Но Ван Гог и Сезанн – это лишь устья тех широких и стремительных течений, которые являются наиболее определившимися в наше время: Футуризм и Кубизм.

Исходя из этих намеком данных возможностей (динамизм, плоскостное и поверхностное измерение), каждое из этих течений обогатило искусство рядом самостоятельных положений.

Причем, несмотря на диаметральную вначале противоположность (Динамизм, Статизм), они затем взаимно обогатились рядом общих положений. Эти общие положения и придали общий тон всем современным живописным течениям.

Только современное Искусство выдвинуло со всей полнотой серьезность таких принципов, как принципы динамизма, объема и равновесия в картине, принципы тяжести и невесомости, линейного и плоскостного сдвига, ритма как закономерного деления пространства, планировки, плоскостного и поверхностного измерения, фактуры, цветового соотношения и массы других. Достаточно перечислить эти принципы, отличающие Новое искусство от Старого, чтобы убедиться, что они суть то Качественное, а не количественное только Новое Начало, которое и доказывает «Самодовлеющее» значение Нового Искусства. Принципы до сих пор неизвестные, знаменующие возникновение новой эры в творчестве – эры чисто художественных достижений.

Эры окончательного освобождения Великого Искусства Живописи от несвойственных ему черт Литературного, Социального и грубо жизненного характера от нутра. В выработке этого ценного миросозерцания и заключается заслуга нашего времени, независимо от праздного вопроса: как быстро промелькнут созданные им отдельные направления?

Выяснив существенную ценность Нового Искусства, нельзя не отметить еще чрезвычайной повышенности всей творческой жизни нашего времени, небывалого ранее разнообразия и количества художественных путей.

Оставаясь всегда верными себе в своем фатальном страхе перед прекрасным и интенсивно обновляющимся, где художественные критики и ветераны старого искусства, пугливые и дрожащие за маленькие сундучки своих скудных художественных достижений, чтобы отстоять на виду эту жалкую собственность и занятое ими положение, не жалеют никаких средств для того, чтобы очернить Молодое Искусство, и для того, чтобы задержать его триумфальное шествие. Они еще упрекают его в несерьезности и неустойчивости.

Пора понять, наконец, что только тогда будущее Искусства обеспечено, когда жажда вечного обновления в душе художника станет неиссякаемой, когда убогий личный вкус потеряет над ним силу, освободив его от необходимости петь перепевы.

Только отсутствие честности и истинной любви к искусству дает наглость иным художникам питаться заготовленными про запас на несколько лет несвежими консервами художественных сбережений и из года в год до 50 лет бормотать о том, о чем они в 20 лет заговорили впервые.

Каждый миг настоящего не похож на миг прошедшего, и миги будущего несут в себе неисчерпаемые возможности новых откровений!

Чем, как не леностью, объяснима ранняя духовная смерть художников Прежнего Искусства!

Они кончаются как новаторы, едва достигнув 30 лет, переходя затем к перепевам.

Нет ничего в Мире ужаснее повторяемости, тождественности.

Тождественность есть апофеоз пошлости.

Нет ничего в Мире ужаснее неизменного Лика художника, по которому друзья и старые покупатели узнают его на выставках, – этой проклятой маски, закрывающей ему взгляд вперед, этой презренной шкуры, в которую облечены все «маститые», все цепляющиеся за свою материальную устойчивость торгаши искусства!

Нет ничего страшнее этой неизменности, когда она не является отпечатком стихийной силы индивидуальности, а лишь испытанным ручательством за верный сбыт!

Пора, наконец, положить предел разгулу критического сквернословия и честно признать, что только Молодые выставки являются залогами обновления искусства. Презрение обратить на тех, кому дорог только спокойный сон и рецидивы переживаний!

Кубизм. Футуризм. Супрематизм[3]

Сознание большинства под словом живопись привыкло принимать изобразительное искусство – искусство передачи видимого воспринятого конкретно, и все прежде всего ищут в картине житейский смысл.

Живопись в течение веков шла по этому пути.

Для изобразительной живописи «феномен» – содержание, а передача его – верховная цель. Я проведу параллель между сущностью изобразительного искусства и сущностью беспредметного искусства, в частности Супрематизм<а>. Изобразительное искусство рождено любовью к вещи.

Беспредметное искусство рождено любовью к цвету. Это живопись по преимуществу.

Мы предлагаем освободить живопись от рабства перед готовыми формами действительности и сделать ее прежде всего искусством творческим, а не репродуктивным.

Дикаря, чертящего с восторгом на камне контур быка или оленя, примитивиста, академика, античных художников и эпохи Возрождения, импрессионистов, кубистов и даже отчасти футуристов объединяет одно и то же: предмет, природа этих художников> интригует, восторгает, удивляет, радует, они стараются постичь ее сущность, стремятся обессмертить.

Они идут через предмет, через форму природы – к живописи.

Видимый мир – резиденция их творческой души.

Импрессионисты упразднили композицию не потому, что были безразличны к изображаемым вещам, а именно потому, что все в природе им было в равной степени дорого и мило.

У кубистов искажение форм до неузнаваемости вытекает не из стремления освободиться от натуры, а из стремления передать ее как можно полнее. В этом смысле кубизм – кульминационный пункт обожания вещей.

Правда, он убил любовь к повседневному виду предмета, но не любовь к предмету вообще. Природа еще продолжала быть проводником эстетических идей, и ясно осознанной идеи беспредметного творчества в произведениях кубистов не лежит.

Их искусство характерно усилиями усложнить задачу изображения действительности. Их ропот против установившихся рецептов копирования натуры отлился в грозную бомбу, разбившую в щепы подгнившую метафизику современного им изобразительного искусства, утратившего понятие о цели и технике.

Кубисты утверждали, что творческое сознание в такой же степени реально, скак и> то, на что оно реагирует, и что субъективное утверждение каждого в отдельности ценнее кодекса ходячих мнений.

Продолжать ли утверждать преимущество красоты антиков надо всем и укладывать 7½ голов и 19 средних пальцев в человеческом росте <?>

Подчиняться ли руководствам по воздушной перспективе в угоду нашему несовершенному зрению <?>

Недоверие к природе нашего зрения, воспринимающего природу условно, и стремление постигнуть полноту сущности вещи заставили кубистов умножить число приемов подхода <к> вещи и ее изображению. (Сознание, опыт, осязание, интуиция.)

Кубист внес этим массу живописных откровений, определил взаимоотношение цвета и формы, разнообразие фактуры.

Динамизм формы, осознанный кубизм<ом>, нашел полное выражение в футуризме, вывел цвет из пределов тривиальных форм, отвлеченных к Супрематизму.

Футуризм дал единственное в искусстве по силе, остроте выражения слияние двух миров – субъективного и объективного, пример, которому, может быть, не суждено повториться.

Но идейный гностицизм, футуризм, не коснулся стоеросового сознания большинства, повторяющего до сих пор, что футуризм – споткнувшийся прыжок в ходе мирового искусства – Кризис искусства. Как будто бы до сих пор существовало какое-то одно безличное искусство, а не масса ликов его по числу исторических эпох.

Ведь искусство эволюционирует, как и всё на свете.

Но за исключительность своего утверждения футуризм бессмертный памятник эпохи – был поднят на пики злобы кучкой газетных свистунов и профанов.

Футуризм выразил характер современности с наивысшей проницательностью и полнотой.

В наше металлическое время, душой которого является инициатива и техника, – футуристы довели технику до гениальной полноты.

Футуристы расширили понятие средств изобразительной живописи за пределы фабричной краски (Досекина, Мевеса и др.), ввели наклейки, рельеф, разные материалы, разные фактуры.

Сторонники единства средст<в> не поняли технических завоеваний футуризма, так как не могли их связать с идейным содержанием метода.

Сущность динамизма в кубизме: «схватить» несколько последовательных образов предмета, которые, слитые в один, восстановят его в продолжительности. (Кубизм – Глез – Метценже.) Путем дробления вызвать острую мечту спаянности.

Сущность динамизма в футуризме: путем дробления вызвать ощущение самого чувства динамизма, а не фиксации его.

До футуристов художники условно передавали движение так: наивысшее выражение движения – положение форм на плоскости холста, параллельное диаметру холста, наивысшее выражение статизма – положение форм на плоскости холста, параллельное этой последней.

Зритель не ощущал движение в картине, но видел лишь фиксацию движения. Условное понятие верха и низа устанавливало положение вещей в зависимости от действия на них законов тяготения и от удобства для рассматривания.

Это практическое соображение создало преобладание пластического равновесия, симметрии в мировом искусстве. Академический принцип композиции: один фокус в квадратной раме, 2 или 3 и т. д. в продолговатой, в зависимости от характера размера холста и т. п. Картина была функцией от рамы, от тех тисков, которые очень удобно сделать столяру, но в которые не всегда удобно втиснуть художественный замысел. Уже футуристы, изображая положение вещей в движении и с их точек зрения, дали композицию более свободного характера.

Сдвиг уносящихся в пространство вещей опрокинул заботу о безмятежном удобстве и вызвал асимметричную композицию о безмятежном удобстве и вызвал асимметричную композицию, построенную на пластических диссонансах, для предубежденных глаз неожиданную, но глубоко реальную в пределах своей цели.

Для супрематистов картина окончательно перестает быть функцией от рамы.

Мы не смотрим на формы, с которыми мы оперируем, как на реальные предметы и не ставим их в зависимость от верха и низа картины, считаясь с их реальным смыслом, – реального смысла у них нет.

Мы считаемся с их живописным содержанием, поэтому и преобладание симметрии или асимметрии, статизма или динамизма есть следствие хода творческой мысли, а не предвзятых соображений житейской логики. Эстетическая ценность беспредметной картины в полноте ее живописного содержания.

Теперь я скажу об отношении к цвету изобразительного искусства и беспредметного, о связи цвета с фактурой и с формой и об отношении того и другого искусства <к> форме.

Мы видим цвет в окраске предметов, в преломлении света (радуга, спектр). Но можем представить себе цвета и независимо от представления о предмете и не в порядке спектральном.

Мысленно видим зеленое, синее, белое.

Эту способность вызывать в воображении цвета можно рассматривать как воспоминание о цвете, выключенном из тела вещей и переставшем быть материальным. На всякую выкрашенную плоскость мы оптически реагируем как на цвет, но при созерцании окрашенных предметов мы видим тот или иной цвет в размере занимаемой им плоскости (румянец этого яблока, эти зеленые крыши) и в связи с материальной природой предмета (его строение, качество пигмента и пр<очее>), тем самым материализуя нематериальную сущность цвета вообще.

Как, например, определить цвет полированного дерева?

К цвету алого шелка невозможно подобрать одинаковый цвет алого ситца, шерсти, бумаги.

Цвет спелого персика или апельсина создается не только свойствами их пигмента, но и возвышениями и углублениями, бархатистостью или гладкостью их кожи.

Фактура материала засоряет более или менее природу цвета и является суррогатом чистой живописи.

Изобразительная живопись, поскольку она ставила себе Целью воспроизведение действительности, измеряла количество и сущность цвета меркою и качеством готовых форм, и свою фактуру подражала <sic!> фактуре подражаемого предмета. Это была фактура, имитирующая материал, и это мешало созданию той живописи, в которой цвет – задача и цель, а не подражание.

Второй суррогат живописи – скульптурная форма вещей.

Цвет, включенный в природу вещей, является выражением чего-то в материи и меняет свое качество в зависимости от формы и ее освещения.

Красный диск, диаметр которого равен диаметру шара, выкрашенного в ту же краску, обширнее передаст красный цвет, так как передаст его одинаково всею плоскостью с такой силой, с какой шар передает его только в одной ближайшей к нам точке – точке наибольшего освещения.

Эту точку можно рассматривать как плоскость, тождественную плоскости диска, но несравненно меньшего размера. Во всех же остальных точках, по мере удаления от источника света, шар окрашен и все темнее, и все изменчивее и не в первоначальном виде передает цвет.

<Третий> суррогат живописи – воздушная атмосфера.

Эти суррогаты видоизменяют первоначальную сущность цвета и переводят его в тон. Реальная живопись имеет дело именно с тоном, а не с цветом. Реальная живопись мало считалась с качеством материала (краской), которым она оперировала.

Неоимпрессионисты создали оптический колорит для передачи воздушной атмосферы, но они применяли свои законы к реальным формам, а так как всякое изменение цвета влечет за собой изменение формы, то силою этого эстетического закона они разрушили и исказили реальные формы. Но отказ от этих форм не входил в их задачи и они остались на полдороге, они не нашли способа связать обновленный колорит с обновленной фактурой.

Футуристы дали динамизм форм, но так как они также не были независимы от готовых форм и свойственной им среды, то и они тоже через динамизм не освободили цвет от чуждых ему элементов, они просто разрушили форму и цвет в том их значении, в котором ими пользовалось изобразительное искусство.

Кубофутуристическая реальность – продукт самопожирающей погони за реальностью и полнотой передачи вещи сквозь призму чистейшей субъективности, и это было замечено до того, <как> созданное волею художника несуществующее приобрело ценность новой реальности, какого-то абстрактного абсолюта, убившего интерес к конкретно созерцаемому. Кубисты и футуристы не могли освободиться от предметности, но мы уважаем их тоску и предчувствие новых горизонтов.

«Мы признаем, что воспоминание о природных формах могло бы быть абсолютно игнорировано, по крайней мере в наше время нельзя возвысить искусство вплоть до чистого излияния» (Кубизм – Глез – Метценже). Но мы, супрематисты, говорим. что что-нибудь <sic!> одно из двух: или изящное ремесло воспроизведения действительности, или живопись <как> самоцель.

В последнем случае нужно отказаться от посторонних целей, отказаться от готовых форм, т<ак> к<ак> свойства их и атмосфера засоряют цвет. На изобразительной живописи лежало слишком много обязанностей: имитация природы, предвзятая фабула и пр<очее>, и это отвлекало ее от непосредственно важных задач – передачи цвета.

Она передала комплекс впечатлений от феномена.

Правда, история изобразительного искусства дает нам примеры уклонения от натурализма. Уже в условной композиции, ставящей предметы в неестественное, в смысле житейском, положение, – протест против натурализма.

В стремлении обогатить предмет цветом <используются> цветовые гиперболы и метафоры – вплоть до искажения форм.

Но чем более искажается реальная форма, тем непонятнее упорство художника, не желающего от нее отказаться.

Почему не отбросить ее сразу, если она не соответствует и не выражает желательного цвета, содержания. Навязчивость реальности стесняла творчество художника, и в результате здравый смысл торжествовал над свободной мечт<ой>, а слабая мечта создавала беспринципные произведения искусства – ублюдки противоречивых миросозерцани<й>.

Супрематизм отказывается от пользования реальными формами для живописных целей, ибо они, как дырявые сосуды, не держат цвет и он в них расползается и меркнет, придушенный случайностью их простоты или сложности, не всегда соответствующей данному цветовому изображению. Изобразительный знак природы <сам по> себе довлеет, и бессмысленно с ним <соперничать?> для ультраживописных целей.

Мы создаем качество формы в связи с качеством цвета, а не врозь.

Мы устанавливаем передачу цвета на плоскости, т<ак> к<ак> ее отражательная поверхность выгоднее и неизменнее передаст цвет. Ввиду этого рельефы, наклейки и имитирующая материал фактура скульптурности (мазок, напр<имер>) дают тень, <и они,> имеющие место в реальной изобразительной живописи до футуризма включительно, как факторы, влияющие на изменение основной сущности цвета, в двухмерной живописи на плоскости не применимы.

Борьба цветовых качеств в условиях длительности, интенсивности, тяжести влечет за собой вторжение одного цвета в другой, вытеснение одного <цвета> другим.

Живописная форма есть характер реализации (воплощения) цвета на плоскости при помощи материальных красок и в степени крайней необходимости для каждого отдельного случая. Иначе законы соотношения цветов в связи с условиями плоскости выражения создают индивидуализацию живописных форм.

Сумма живописных форм разнородных цветов, сближенных в известных положениях, может создать иллюзию скульптурного рельефа, но для беспредметной живописи на плоскости это эстетического значения не имеет.

Качество форм, включающих цвет<а>, и их взаимоотношение оправдывают свое значение постольку, поскольку эти формы служат выявлению цветовых качеств, а не постольку, поскольку смежностью своих плоскостных сущностей они могут создать впечатление поверхности.

Подобно тому как в природе разность атмосфер создает воздушное течение или <грозное>, опрокидывающее и разрушающее, так и в мире красок свойствами их цветовых ценностей, их тяжестью или легкостью, интенсивностью, длительностью создается динамизм, и он в основе своей реален и властен, он рождает стиль и оправдывает конструкцию.

Он освобождает живопись от <произволов> законов вкуса и устанавливает закон реальной неизбежности.

Он освобождает живопись от утилитарных соображений.

В этом ее <отличие> от прикладного искусства.

Орнаментальная роспись вазы <располагается> в рамке ее практически полезной формы, ей некуда из нее выскочить, связью с ней роспись оправдывает свое существование. Красочный экстаз ковра станет его размером и формой.

Книжный арабеск связан с характером размера листа, приспособлен к шрифту, к размеру книги и пр<очему>.

Обязанностью же приспособляться вызвана повторяемость основного рисунка в декоративной живописи (прикладной). Это очень хорошо в пределах условной цели, но не за пределами безусловной свободы.

Если большинство привыкло смотреть на произведения живописи как на предметы домашнего обихода – пока роскошь для немногих и в идеале для общего пользования, то мы протестуем против такой грубой утилитаризации. Произведения чистой живописи имеют право на самостоятельное существование, а не в связи <с> шаблоном комнатной обстановки. И если наши условия и попытки предшествующих нам эпох – кубизма, футуризма – толкнуть живопись на путь самоопределения кажутся еще многим смешными, благодаря тому что они мало поняты или плохо рекомендованы, мы все же верим, что будет время, когда наше искусство. оправданное бескорыстным стремлением явить новую красоту. сделается для многих эстетической потребностью.

Супрематизм и критика[4]

Бездарный художник сидит и выдумывает, как бы так ухитриться написать картину, какие бы формы взять, чтобы не показаться устарелым или новизной критиков не раздражить: они этого не любят.

И псевдотворческий путь бездарности чертит осторожную кривую…

Осторожность – самый типичный признак бездарности.

Ее лакейское клеймо. А критики смотрят – не нарадуются: «Вот, говорят, – культурный художник!»

Творчество – величайший акт презрения ко всему, что извне и изнутри нас, к очевидности, и величайший акт внимания к тому, что наметается, грядет.

Творит только тот, кто предчувствует себя новым, не похожим ни на что.

Чтобы дать гениальное, нужны наличность величайшей остроты сознания реального и исключительная сила воли для того, чтобы, отрекаясь от прошлого, не смешать его ложного, одряхлевшего образа с возникающим новым.

Гениальное – удельный вес того, что есть подлинная жизненность.

Критика больше всего боится того, что «ни на что не похоже».

Она оперирует старым материалом, сидя в покойном кресле с высокой спинкой.

Самое большое удовлетворение в творчестве – быть ни на что не похожим.

Самое острое состояние – возмущение изжитым.

Меняется не только техника, меняется эстетическая психология в целом, но критики этого сразу никогда не замечают.

Они путаются в деталях различий и аналогий, прилаживая новое к старому, никак не могут получить ничего целого.

«Если бы такой-то да поучился немного у другого, да заимствовал кое-что у третьего, из него бы толк вышел!» Вышел бы «культурный» художник!

Но бывает безвыходное положение у критиков, когда им приходится, делая умное лицо, говорить или писать о том, в чем ни черта не понимают.

О футуризме болтать можно.

Последняя точка над i, разлом старого мира, но еще не выход из его рамок.

Правда, целого человека в картине не найдешь, но можно обрести какую-нибудь из конечностей и на ней отвести душу.

Попробуйте-ка с супрематизмом! Ни руки, ни ноги! Квадриг в пространстве!

Без указания на его отношение к законам тяготения!

И для чего это понадобилось писать такие вещи?! Таких вещей ни за границей, ни у Сергея Ивановича Щукина.

Такие вещи ни на что не похожи!

И критики важно и авторитетно заявляют, что это-де не совсем искусство. Это – «лабораторные опыты».

Но полной уверенности в своих словах у них уже нет – чувствуют победу за новым искусством, да и публика стала как будто не та: начинает больше верить художникам.

Обругаешь, да, не ровен час, придется взять свои слова обратно.

Критика только этим, собственно говоря, и занималась.

Прокуратура, а не критика.

Были ли такие случаи, чтобы наши критики сразу оценили и поддержали выдающееся и самобытное дарование или направление в нашем искусстве?

Заморское им импонирует.

И стыдно смотреть на это отсутствие такта и самоуважения, с которым они забегают перед Западом и оплевывают или умалчивают обо всем том самобытном, чем ценно наше родное искусство.

Товарищи критики, хорошо бы вам быть самим на себя непохожими!!!

Искусство – только в независимости и безграничной свободе![5]

Искусство – только в независимости и безграничной свободе!

К лучшему ли, к худшему ли, человек меняется, мир меняется.

И каждая эпоха, являя новое лицо, являет новое искусство.

Критики всплескивают руками, плюются, усиленно бранятся, но рано или поздно «признают».

Публика «признает» несколько раньше.

А критики-то воображают, что это они способствуют.

Но долго боятся. Не доверяют. Оплакивают ускользающее обаяние прежних веков, как старые бабушки прежние годы.

Страшно, когда душа старая.

Когда веры в будущее нет.

Когда из всех углов, из всех пыльных шкафов и фолиантов строго смотрят лики мертвецов и пугают.

Прошлое вымышлено, населено мертвыми душами. Затор. Завод.

Как творить, повернув голову к старым векам?

Не абсурд ли это? Ребенку понятно. А нам твердят: «традиции», «опыт», «примеры прошлого», старые сапоги…

Человек слишком несложен, чтобы еще утрировать, чтобы отказываться от нового опыта, от возможности из душной клетки, из плена прошлого вырваться в новый мир. Достаточно экскурсий в ушедшие в вечность дни! Искусство должно быть выражением своей эпохи и ее ценностей.

Наше время характерно жаждой свободы, тоской по свободе, жаждой увидеть мир преображенным.

Наше искусство ломает старые рамки, дерзает.

И наша дореформенная критика все по-прежнему, все по-старому жаждет убить все живое в искусстве, парализовать его развитие, убить в нем душу и разум эпохи.

Консерватизм возвел в закон эту периодическую травлю всего нового.

До каких пор голос критика, альфонсирующего на счет художника, будет доминировать в общественном мнении?!

Разве не художник обновляет жизнь?

Казалось бы, удивление и радость должно было вызвать то, что искусство многогранно, что оно меняет свой лик и несет новые веры.

Казалось бы, художник-новатор должен быть встречен как храбрый мореплаватель, как дорогой гость.

Но что же мы видим? Хлестаковское похлопывание по плечу или гнусное недоверие, издевательство.

Шамкают: «Призна́ешь молодых, а вдруг зазнаются? Нечего баловать их, пусть гниют в сырых углах…»

Все страшно вам всего – вам, у кого души старые, да недобрые!

Но не страшно тем, кто настоящее ценит выше самого распрекраснейшего прошлого!

Каково бы ни было прошлое, оно мертво.

Каково бы ни было настоящее, оно живо, динамично, оно – исток надежд и упований.

Искусство не только в технике, оно – само всепроникающее дыхание жизни. И как бы ни казалось вам, трусливым, страшна эпоха, искусство тем выше, чем аналогичнее ей по характеру.

Его утверждение, его основа – в сфере непрерывно возникающих отражений.

Стихи[6]

Испания

Вульгарк ах бульваров

варвары гусары

Вулье ара-бит

А рабы бар арапы

Тарк губят тара

    Алжир сугубят.

    Ан и енно

    Гиенно

    Гитана

Жиг и гит тела

Визжит тарантелла

Вира жирн рантье

    Антиквар

    Штара

    Квартомас

    Фантом

Илька негра метресса

Гримасы

Гремит

Гимн

Смерти

<1916>

Искусство. 1919. № 4. С. 1.

«В розовом бреду качаюсь…»

В розовом бреду качаюсь

    в уличном

Каплями глаз

    Втыкаюсь в молочный фонарь

Хрусталь неба в воздетом пространстве

    Купорит янтарная ярь

Убор из бархата

И бубенцы вкруг пояса

Острые смеются резцы

В взгляде полет ласточки

Опрокидывает в пропасти

Тонкие крылья во сны

    и сны

Хрустящий в волосах колышется бант

И бьется тревожный набат

Пока не поздно

Львице семнадцатилетняго возраста

Спешите воздать поклонение

    Аирафанта.

<1916>

Фонд Юдит Ротшильд, Нью-Йорк. Публикуется впервые по оригиналу.

«Пешеходы в окне…»

Пешеходы в окне

Паутины

Скук

Прядут

Чуют

Уют

В завершении дня

Высматривают мираж

    В дне

Настежь влекущих глаз.

Фонд Юдит Ротшильд, Нью-Йорк. Публикуется впервые по оригиналу.

«Мы плохие архитекторы…»

Мы плохие архитекторы

Быть привыкли

    шахтерами

Глубоко

  закапываться

Подземелье нам

    нравится

21 ноября 1916

Запись на пригласительном билете на выставку «Бубновый валет».

Фонд Юдит Ротшильд, Нью-Йорк. Публикуется впервые по оригиналу.

Изборасень

Гла́мень

Имень

стравает

ясень

<1916>

Фонд Юдит Ротшильд, Нью-Йорк. Публикуется впервые по оригиналу.

Кавказская миниатюра

Уч-ал-бы

дамал-быз-бу

ал-он-ы

<Май 1916>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

Кромкая

УЧ-АЛ-БЫ

ДАМАЛ-БЫТ-У

АЛ-ОНЫ

<Май 1916>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва.

«Евсткамая…»

Евстка́мая

купжу́я

амелам

гар

грака

ак атолач

чак

тека

акабадач

<1916>

Оригинал в письме А. Кручёных А. Шемшурину. 1916 г (ОР РГБ. Ф. 339. Оп. 4. Ед. хр. 2. Л. 50). Публикуется впервые.

Согласные и гласные рифмы – кубок созвучий

збржест дзебан

жбзмец дексагатан

жмагауц этта

жмуц дехха

умерец

иттера

8 июня 1916

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

Гаста [– алюминиевая чаша]

тха парое к’астам

ис та мам

пие таю

из та нае

та фам

брагавастуем

дак хольт (м)

караби нерта зван

в дож лягост

тием бакхо

да здрават аттанаст ваем

ист

гаста

гаста

17 сентября 1916

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

«лефанта чиол…»

лефанта чиол

миал анта

иммиол

неуломае

сама смиетт

ае

чиггил оф унт

аваренест

иггиол ат та реет

1916

Стихотворение О. Розановой в записи А. Кручёных в письме А. Кручёных А. Шемшурину от 19 августа 1916 г. (ОР РГБ. Ф. 339. On. 4. Ед. хр. 2. Л. 32).

<Наброски>

1

…сжало горло

как живая

змея. Бледное

лицо –

веселая улыбка

бриллиантом украдкой выпала…

<1916>

2

…черные тумбы оцепенения

И удивлению раскосых глаз повара

    бланманже мертвого тела

3

…Прусский офицер с пуделем из папье-маше

поблескивая

    шпагой отрезает нос

тупое удовольствие разворачивает мозги

      прохожему.

Уже вагон загорается от прикосновения атласной

      стали.

<1916>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

«А Клементина!..»

А Клементина!

Уважь ат места!

Твой черный кварум

Горит Якмисто!

диванье море

Увает марем

Играэ звает

     О

     К

Марэм!

Чарэм!

<1917>

Стихотворение опубликовано: Кручёных А., Петников Г., Хлебников В. Заумники. М.: 1922, С. 16 (С пояснением А. Кручёных: «Вот заумь О. Розановой из ее (неопубликованной. – Н. Г.) книги „Превыше всего“».)

Беспредметное («аф-аррест…»)

аф-аррест

ард-аг-гест

дар-хим

Ламанес

Шал-ом-езд

Мим

<1917>

Частный архив, Москва. Публикуется впервые.

Беспредметное («Фiир…»)

Фiир

фу

фай

аф

та

н

киф

тан

фон

тан

iир

фуф

<1917>

А. Кручёных (при участии О. Розановой) «Балос» (Тифлис; Сарыкамыш, 1917). На правах рукописи. Гектограф

«Сон ли то…»

Сон ли то…

Люлька ли

В окне красном

Захлопнутом

В пламени захлебнувшемся

Кумача

Огня

Медленно качается

Приветливо баюкает

Пристально укутывает

От взглядов дня.

В огне красном

С фонарем хрустальным

Рубиновый свет заливает, как ядом.

И каждым атом

Хрустально малый

Пронзает светом

Больным и алым.

И каждый малый

Певуч, как жало,

Как жало тонок.

Как жало ранит

И раним

Жалом

Опечалит

Начало

Жизни

Цветочно-алой.

<1917>

Искусство. 1919. № 4. С. 1.

«Из убравно скатерно…»

Из убравно скатерно

Дымно четких плит

   Звук копыт

   Лязгает

Под подковами ломко

   Свод

   Гнет

   Стелет

Накренясь камнем шамкает

Ломит вызкую мглу

Сумерек гнилистых

   Низ

   Верх

Стонет заревом

Стынет багряно

Рвя занавес

В небе обрызганных звезд

Рвет гам криков.

<1917>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

«Трупом застылым…»

Трупом застылым

Глядит незримо

Мертвое око окон

  Черной гривой

Покрыл землю аспидный конь

<1917>

Искусство. 1919. № 4. С. 1.

Удручение

Дошло до горла

До муки

Скрипучее

Одна надежда

На милость несчастного случая

Чтобы руки

Раскинуты

И умереть вольно

<1917>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые по оригиналу.

Альбом

Бабушки, тетки, племянницы

Глаза точками в желтеющей дымке

Из столетий смотрят

Шуршат робронами

Столетия умерли,

Когда были дети…

В складках времен укутаны

Украдкой высматривают

Делают вид, что живут

Улыбаются не доверяют взглядом

Советуются с дедушками

И втихомолку целуются

В темноте альбома

Сложенные к листу листом.

<1917>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва.

Наездница

Цветком намазав губы

    Голубоалая

Глубь падения в колесе жадных глаз изламывая,

Вниз головой

Целуя землю

Напролом опасности

Червонец успеха приемлю.

Триоли ударов копыт

С триолетами стуков сердца спрягая

Лечу вы́шу

Падаю

Вишу

От милости конской завишу

<1917>

Архив А. М. Родченко и В. Ф. Степановой, Москва. Публикуется впервые.

Вариант стихотворения в кн.: Кручёных А. Нестрочье. Тифлис; Сарыкамыш, 1917. На правах рукописи. Гектограф.

Любовная

Богемная песенка

 в устах струится

Барон стал

 задумчив

 удумал

 влюбиться

<1917>

Фонд Юдит Ротшильд. Нью-Йорк. Публикуется впервые по оригиналу.

Письма

Каталог произведений О. В. Розановой

Список выставок О. В. Розановой

Избранная библиография

Примечания

(1) Листовка «Союза молодежи», напечатанная в типографии «Живое слово». Санкт-Петербург, 23 марта 1913 г.

(2) Статья опубликована: Союз молодежи. СПб., 1913. № 3. С. 14–22.

(3) Статья написана для неопубликованного журнала «Супремус». Публикуется по черновому машинописному оригиналу 1917 г. (Частное собрание, Москва)

(4) Статья опубликована: Анархия. 1918. № 86.

(5) Впервые опубликовано в газете «Анархия». 1918. № 91

(6) Некоторые из черновых вариантов стихотворений О. В. Розановой см. в разделе «Письма О. В. Розановой А. Е. Кручёных».

сноска