БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Каменский. Стихи. Обложка книги
М.: Художественная литература, 1977

В сборник известного советского поэта Василия Каменского (1884-1961) вошли лучшие его произведения, написанные в разные годы, в том числе стихотворения футуристического периода, лирика советских лет, а также эпические поэмы «Степан Разин», «Емельян Пугачев» (фрагменты), «Юность Маяковского», «1905-й» и другие.

СОДЕРЖАНИЕ

Василий Васильевич Каменский

Стихи

Б. Слуцкий. О Василии Каменском

Василий Васильевич Каменский родился 5 апреля 1884 года на речном пароходе, шедшем из Перми вниз по Каме.

Его отец был штейгером на золотых приисках, вся родня по отцу была связана с горным делом, по материнской линии – с Камой, с пароходами. Четырех лет Каменский остался круглым сиротой, воспитывался у тетки, муж которой был управляющим буксирного пароходства в Перми.

Кама, Пермь, Урал прошли через всю жизнь поэта и отразились многократно в его стихах и поэмах.

Каменский прожил долгую жизнь, он умер семидесяти семи лет от роду в Москве 11 ноября 1961 года,

Вступив в литературу двадцатилетним, Каменский на протяжении сорока лет – до того как болезнь приковала его к постели – находился в центре поэтической жизни страны.

«Весельчак, гармонист, песельник, – говорил о нем Маяковский. – Я считаю его лучшим современным поэтом. После себя, конечно».

Репину и его гостям в Куоккале запал в память голубоглазый летчик, читавший свои стихи и вырезывавший удивительные фигурки из разноцветной бумаги.

А Луначарскому запомнился Каменский простоволосым, в красной рубахе, на плоту, окруженным густой толпой рабочих, – его послали на Каму от Союза водников для поэтической агитации.

Горький называл Каменского своеобразнейшим писателем, автором отличных стихов, человеком со «своим лицом».

И в самом деле, редкостной многогранной одаренности и своеобразия был этот человек. Проявление различных талантов и влечений Каменского совпало с необычным временем.

Октябрь – величайший в истории человечества социальный переворот – отобрал и выдвинул в первые ряды людей революционного темперамента, ярких, сильных, широких. Вспомните слова Блока: «Переделать все!» Эти люди недаром называли себя энтузиастами. Впоследствии автобиографическую книгу Каменский так и назвал: «Путь энтузиаста». Он писал: «Чувствовать себя сыном великого времени – упоительное счастье». Активный, кипучий, жадный к жизни, к исканиям, он во всем хотел быть с веком наравне.

Каменский был революционером, борцом, прошел через царские и белогвардейские тюрьмы. В 1904 году, когда ему было двадцать лет, он занимался подпольной большевистской агитацией на Нижнетагильском заводе, где в то время работал таксировщиком. В 1905 году он возглавил забастовочный комитет, разоружал, арестовывал заводчиков. В гражданскую войну был политработником на Южном фронте. Первым из литераторов он стал депутатом Моссовета и совмещал эти свои высокие должности с ведением середняцкого хозяйства в уральской глуши. Луначарский рассказал по этому поводу на юбилее В. Каменского в 1933 году интересный эпизод: «Как-то раз Василий Васильевич шел по лестнице в какой-то театр, где он должен был выступить со стихами. Оказывается, что там должен был выступить и Ильич. Оба встретились на лестнице. Владимир Ильич ласково глянул на поэта и сказал: „Здравствуйте, середнячок“. Сказал и прошел мимо… А поэт остолбенел. Он стоял с выкатившимися глазами и беззвучно шевелил языком во рту: „Середнячок? За что же он меня эдак-то?“ Весь вечер Каменский был не в духе. Но ему повезло. При разборе шапок опять встретился с вождем и бросился к нему: „Владимир Ильич, как же это вы? За что же это вы? Что же я за середняк? Разве я застрял между меньшевиками и большевиками? Или вы думаете – я болтаюсь между революционерами и обывателями? Я – человек твердых убеждений, я советский человек, я – бунтарь, я подлинный левый. Мне хочется, чтобы вы никогда не сомневались в этом“. Теперь уж Ильич смотрел на поэта удивленными глазами. Наконец он понял и захохотал: „Так разве же я про ваши убеждения? Это мне товарищ Свердлов сказал, что у вас хозяйство середняцкое на Урале“. Каменский хлопнул себя по лбу: „Вот оно что! А мне невдомек. Никто меня не называл так“. И разошлись, крепко пожав друг другу руки»[1]. В тридцатые годы Каменский активно участвует в организации первых уральских колхозов.

А на заре авиации Каменский был одним из первых русских авиаторов, как тогда называли летчиков. Он учился в Париже у Блерио. Он демонстрировал перед публикой летное искусство на аэродромах в Польше и России. Он читал свой собственный некролог в газетах после катастрофы в Ченстохове в 1912 году, когда его самолет разлетелся на куски, а сам он получил серьезные травмы и чуть не утонул в болоте.

Каменский был и актером. Хотя Мейерхольд, в труппе которого он недолгое время состоял, и посоветовал ему уйти в литературу, в Каменском на всю жизнь осталось многое от человека театра. Он был прекрасным чтецом стихов – своих и чужих. Он был первым поэтом (до Маяковского и до Игоря Северянина), вынесшим большую поэзию на эстрадные подмостки, «повезшим ее на гастроли».

Кроме этого, Каменский был и незаурядным художником: картины его экспонировались на выставках. Он был и автором много читавшихся в свое время романов, и драматургом, и оперным либреттистом.

Но прежде всего Каменский был поэтом. У него вышло в свет более пятидесяти книг. В этот сборник включено лучшее, выдержавшее испытание временем.

Центральное место в творчестве Каменского занимают большие полотна, поэмы о вождях крестьянских восстаний.

Еще в 1905 году, когда всколыхнулась вся крестьянская Русь, красный петух пошел снова летать по барским усадьбам, а на историческую арену вышел рабочий класс, стало ясно, что судьба страны, судьба революции зависят от того, с кем пойдет самый многочисленный класс России – с рабочими или с их врагами.

В «зеркале русской революции», как назвал творчество Льва Толстого Ленин, отражено прежде всего патриархальное крестьянство, его бытие, его помыслы, власть тьмы над ним.

Прогрессивные, революционно настроенные литераторы всматривались в иные черты русского крестьянства – в его удалую силу, в его стихийную революционность. В далеком прошлом деревни и казачьей станицы они искали черты настоящего и особенно их будущего.

Выстраивая в ряд произведения Каменского, посвященные крестьянству (даже количественно они составляют большую часть его наследия), обнаруживаем, что он написал поэтическую историю удали, мощи, размаха русского народа от Степана Разина до революционных бунтарей пятого и семнадцатого годов.

Первой в этом ряду стоит поэма о Разине, самом поэтическом лице русской истории, как говорил Пушкин. О Разине Каменский думал и писал всю жизнь, начиная с романа, вышедшего в 1915 году, Впрочем, еще до романа было написано стихотворение, принесшее юному поэту эстрадную славу. Позднее оно было включено в поэму:

«Сарынь на кичку!»

Ядреный лапоть

    Пошел шататься

    По берегам.

Сарынь на кичку!

     В Казань!

     В Саратов!

В дружину дружную

    На перекличку,

    На лихо лишное

Врагам!

    Сарынь на кичку!

Здесь еще преобладает восхищение удалью. В поэме уже размышления о том, против кого эта удаль направлена:

Наворачивай с плеча.

    Драли,

    Жали

    Бары

    Долго

Крепостную голытьбу.

    А теперь –

    Бунтует Волга

За сермяжную судьбу.

Часто указывалось, что в поэме Каменский шел не за историческими фактами (кстати говоря, хорошо ему известными), а за фольклором. Не случайно первая редакция поэмы называлась «Сердце народное – Стенька Разин». Здесь не столько деяния народные, сколько его чувства и помыслы, его ненависть к барам, князьям, царю, способность народа самоотверженно любить, верность своим идеалам.

Следует сказать, что от фольклора, а не от исторических книг идет вся огромная разинская тема в искусстве – и записанные Пушкиным песни, и суриковский Разин в челне, и хлебниковские поэмы – вплоть до Кедрина, Шукшина и Евтушенко.

Первая редакция поэмы писалась в предчувствии народной революции. Вторая – исходила из ее победы, и поэма кончается словами:

Станем помнить

    Солнце-Стеньку:

Мы – от кости Стеньки – кость.

И, пока горяч,

Кистень куй,

Чтоб звенела молодость.

Вот о чем думает перед смертью Степан:

  Будет время –

  Сермяжная рать

Отомстит разом вскачь она.

  Эх, красно и легко

     Умирать,

Когда дело навеки раскачено.

Поэма «Емельян Пугачев» (опубликована в 1931 году) куда менее известна, но во многом это более зрелая вещь. В поэме больше серьезности, уважительности к истории, глубоких размышлений.

Работа над поэмой, присоветованная М. Горьким, началась еще в 1925 году, вскоре после опубликования есенинского «Пугачева». Есенин писал свою вещь, полемически заостряя ее против пушкинской «Истории пугачевского бунта», с крестьянской, как он, по некоторым свидетельствам, говорил, точки зрения. Каменский продолжал и учитывал и пушкинский, и есенинский опыт.

В большой главе «Заводы» едва ли не впервые в русской поэзии сказано о рабочих участниках восстания и их вожде Хлопуше. Вот как, в явном споре с Есениным, дан Хлопуша у Каменского:

Было так. Слушай:

Вот.

Похаживал Хлопуша

 С завода на завод.

Вот.

Работал он по части

 Медноплавильных работ.

Вот.

Подбивал к бунтам речами

 Всех рабочих для забот.

Вот.

Чтобы разом взбунтовался

 Ядро-пушечный завод.

Вот.

Чтобы пушки ныне лить

 На помещиков-господ.

Вот.

Только надо для порядку

 Из рабочих сделать взвод.

Вот.

У Есенина Хлопуша, главным образом, ненавидящий, оскорбленный, страстный мститель. У Каменского он прежде всего – организатор восстания рабочих. Обе поэмы продолжают и дополняют друг друга.

Одно из лучших мест главы также едва ли не первое в русской поэзии описание радостного и вольного труда рабочих – на себя, на восстание, на Пугачева, а не на заводчиков:

Захватили чумазые взводы

В лапы заводы:

  Пушки гонят, ядра льют –

  Пугачеву шлют салют.

С Камы пригнавшие парни

  Горланили радость-раздоль:

Варят теперь солеварни

  Пугачевичам пермскую соль.

Новое слово сказано и в главе «Генералы», где восстание представлено не как единоличное дело Пугачева, а как общий подвиг многих народных вождей, и литейщика Белобородова, и того же Хлопуши, и кайсак-киргиза Сулеймана, и многих крестьян, казаков, заводских рабочих, беглых солдат, башкир, казахов. В этой поэме Каменскому удалось взглянуть на народное движение не только через фольклор, но и глазами историка.

Спустя три года Каменский публикует поэму «Иван Болотников», как бы завершающую трилогию о народных крестьянских вождях. Позднее о «Болотникове» много писали: Сельвинский («Рыцарь Иоанн»), О. Брик. Однако и в этом случае открывателем темы был Каменский.

«Иван Болотников» – самая ясная, самая простая по стиху из его поэм.

Известно историкам о Болотникове куда меньше, чем о других вождях крестьянских восстаний. Если в двух ранних поэмах Каменский иногда попросту отбрасывал историческую достоверность, то в «Иване Болотникове» без домысливания обойтись было невозможно – именно из-за недостатка материала. И Каменский, вспомнив, наверное, юность, когда он ходил простым матросом на черноморских судах в Стамбул, сумел увидеть средневековую Турцию глазами русского крестьянина. Эта глава «Стамбул» как бы перекликается с главой из поэмы «Степан Разин» о взятии казаками персидского города Решта. Но в ней меньше фольклора и больше исторической достоверности. Можно сказать, что вся суть крестьянской революционности сконцентрировалась, как в фокусе, в этой главе.

Большое место в поэзии Каменского занимает родная природа. Его привлекало не «адище города», как Маяковского, а глубинная Россия. Если его Грузия, его Кавказ, о которых он много писал, были продолжением всей русской поэтической традиции, то Урал, особенно Прикамье, открыты, введены в поэзию самолично Каменским:

Мать Кама синеокая,

Как вороная сталь,

Блестит, зовет широкая

На пароходы вдаль.

И я, послушный сын реки,

Призывностью горя,

Изведал с легкой той руки

Все суши и моря.

И еще:

Эй, вы, пароходы,

Свистите соловьями,

Сверкайте лебединой белизной.

Камушка, гордись

Лихими сыновьями –

Матросами, рабочими

Страны, реки лесной.

Эти стихи из поздней, написанной в 1934 году, поэмы о Каме. Но и в поэме «1905-й», и в пейзажных фонах «Емельяна Пугачева» – все тот же Урал, с его громадностью, с его необозримыми лесами и большими заводами, с его мощными реками и великой историей.

Наконец следует сказать и о той стороне творчества поэта, которая принесла ему раннюю всероссийскую славу – о его новаторстве.

Каменский входил в тесный круг блестяще одаренных молодых мастеров, выступивших перед первой мировой войной и Октябрьской революцией, в круг поэтов, возглавленный Маяковским. Он стоял рядом с Маяковским на трибунах эстрад, выдерживал и свистки и аплодисменты публики. Это поколение поэтов пришло на смену мастерам символизма, прежде всего Бальмонту, Брюсову. Оно боролось с символистами и с большим полемическим перехлестом отрицало их достижения. Для Маяковского, Каменского и поэтов их круга была неприемлема элитарность символистов. Они противопоставили ей установку на массового читателя и особенно слушателя. В противоположность своим поэтическим предшественникам они радостно ожидали будущего, представляя его как торжество народной революции. Недаром они так упорно называли себя будетлянами. Они искали новых форм, более того – новых звукосочетаний. И если Маяковский писал о хороших буквах «Р», «Ш», «Щ», то Каменский воплощал это в стихах:

Натерпелись по барским

Острожным мешкам, –

  Эх, дать бы им всем

  Кистенем по башкам.

Захурдачивай да в жордупту,

По зубарам сыпь дубинушшом.

Расхлобысть твою, ой, в морду ту,

Размочардай в лоб рябинушшом.

Каменский отлично знал народный язык, его областные говоры, его профессиональные жаргоны, великую литературную традицию русского языка.

Поэзия Каменского необычайно разнообразна ритмически. Все изобилие народных ритмов, плясовых, трудовых, обрядовых было усвоено и применено в творчестве поэтом.

Эстрадные сражения той поры давно отгремели. Манифесты, в которых Пушкин сбрасывался с «корабля современности», со смущением вспоминались их авторами. Оказалось, что Пушкина Каменский трогательно любил всю жизнь и даже написал о нем большой роман «Пушкин и Дантес».

Время отобрало в творчестве Каменского лучшее. Время определило и тот вклад, то новое, что внес Каменский в русский стих.

Очень точно написал о Каменском Луначарский:

«Василий Каменский – поэт из породы мейстерзингеров, на манер французских недавних шансонье. Это – полудраматический, полумузыкальный исполнитель своих собственных „песен“. Поэты часто говорят о своих „песнях“, но иногда это бывает совсем облыжно, ибо их мнимых песен не только они сами не поют, но и никто петь не может. Стихи же Каменского – подлинные песни, им даже не очень нужно, чтобы кто-нибудь написал для них аккомпанемент или определил их мелодию. Сам автор уже создает их почти как композитор»[2].

Сейчас, через сорок с лишком лет после того, как эти слова были сказаны, ясно, что Каменский предварил целое поколение талантливых поэтов, строящих свои стихи в расчете не столько на читателя, сколько на слушателя, притом – на слушателя массового. Каменский был одним из могучих предтеч современной поэзии Политехнического музея. Отсюда его многословие, его повторы, его любовь к лозунгу, к поэтическому афоризму, к звуковому нагнетанию. Слово слышимое нуждается в повторении, разъяснении куда в большей степени, чем слово читаемое.

Существенна грань между творческой манерой работы Каменского и Маяковского. Каменский писал быстро и легко, порою слишком быстро и легко. Когда писалось «Облако в штанах», дневная производительность Маяковского не превышала четырех строк. Маяковский сравнивал свой весомый, грубый, зримый стих с водопроводом, сработанным еще рабами Рима и действующим посейчас. Стих Каменского можно сравнить с каналом, весело и скоро проведенным для отвода разлившейся реки. Однако лучшие из этих каналов останутся надолго.

Когда в 1933 году страна отмечала двадцатипятилетний юбилей творчества Каменского, и, надо сказать, делалось это чрезвычайно широко, с участием Горького, Луначарского, Станиславского, Качалова, Собинова, Мейерхольда, Таирова, Асеева, Неждановой, Козловского, Виталия Лазаренко, он сказал: «По сегодняшний день во мне живет огромная гордость, что моя молодость и внутренняя насыщенность зажжены революцией… Еще в 1905 году я знал, в каком стане мне сражаться и с кем идти…»

Таким Каменский и останется в памяти читателя – радостным, звонким, новым поэтом, воспринявшим и воспевшим события своего времени как народный праздник.

Борис Слуцкий

Стихи

Жить чудесно

Жить чудесно! Подумай:

Утром рано с песнями

Тебя разбудят птицы –

О, не жалей недовиденного сна –

И вытащат взглянуть

На розовое солнечное утро.

Радуйся! Оно для тебя!

Свежими глазами

Взгляни на луг, взгляни!

Огни! Блестят огни!

Как радужно! легко.

Туманом розовым

Вздохни. Еще вздохни,

Взгляни на кроткие слезинки

Детей – цветов.

Ты – эти слезы назови:

Росинки-радостинки!

И улыбнись им ясным утренним приветом.

Радуйся! Они для тебя.

Жить чудесно! Подумай:

В жаркий полдень

Тебя позовут гостить

Лесные тени.

На добрые, протянутые

Чернолапы садись, и обними

Шершавый ствол, как мать.

Пить захочешь –

Тут журчеек чурлит –

Ты только наклонись.

Радуйся! Он для тебя.

Жить чудесно!

Подумай:

Вечерняя тихая ласка,

Как любимая сказка,

Усадит тебя на крутой бережок.

Посмотри, как дружок

За дружочком отразились

Грусточки в воде.

И кивают. Кому?

Может быть, бороде,

Что трясется в зеленой воде.

Тихо – грустно. Только шепчут

Нежные тайны свои

Шелесточки – листочки.

Жить чудесно! Подумай:

Теплая ночь развернет

Пред тобой сине-темную глубь

И зажжет в этой глуби

Семицветные звезды.

Ты долго смотри на них.

Долго смотри.

Они поднимут к себе,

Как подружку – звезду,

Твою вольную душу.

Они принесут тебе

Желанный сон – о возлюбленной.

И споют звездным хором:

Радуйся! Жизнь для тебя.

1909

Русский звенидень

Звени, Солнце! Копья светлые мечи,

лей на Землю жизнедатные лучи.

Звени, знойный, краснощекий,

ясный-ясный день!

Звенидень!

Звенидень!

Пойте, птицы! Пойте, люди! Пой, Земля!

Побегу я на веселые поля.

Звени, знойный, черноземный,

полный-полный день.

Звенидень!

Звенидень!

Сердце, радуйся и, пояс, развяжись!

Эй, душа моя, пошире распахнись!

Звени, знойный, кумачовый,

яркий-яркий день.

Звенидень!

Звенидень!

Звени, Солнце! Жизнь у каждого одна,

лучезарная, бегучая волна.

Звени, знойный, разудалый,

русский, алый день.

Звенидень!

Звенидень!

<1910>

Чурлю-Журль

Звенит и смеется,

Солнится, весело льется

Дикий лесной журчеек,

Своевольный мальчишка:

Чурлю-журль,

Чурлю-журль!

Звенит и смеется,

И эхо живое несется

Далеко в зеленой тиши

Корнистой глуши:

Чурлю-журль,

Чурлю-журль!

Звенит и смеется.

Отчего никто не проснется

И не побежит со мной

Далеко в разгулье:

Чурлю-журль,

Чурлю-журль!

Смеется и солнится,

С гор несет песню

Звенит и смеется.

И не видит: лесная леси́нка

Низко нагнулась над ним,

И не слышит цветинка

Песню ответную,

Еще зовно зовет:

Чурлю-журль,

А чурлю-журль!

<1910>

Серебряные стрелки

Серебряные стрелки, серебряные стрелки!

В полдень,

на речушке Извивушке,

на дощатом плотике,

под зелеными грусточками,

схоронившись от жары,

я лежу,

и, прислонившись

носом к самой воде,

я гляжу на зеленое дно,

и мне все ясно видно.

Вот из-под плотика

выплывают две остроглазые

рыбки и,

сверкнув серебром, убежали.

Из-под камешка

вдруг выскочили пузырьки,

бусами поднялись наверх

и полопались. Кто-то

прошмыгнул в осоку

и оставил мутный след.

Где-то булькнуло.

И под плотик пронеслась

стая серебряных стрелок.

Успокоилось.

Рука течения снова

спокойно стала гладить

зеленые волосы дна.

На солнечном просвете

сквозь кусты в воде

что-то – не видно что –

беленькое, крошечное

заиграло радужными лучами,

как вечерняя звездочка.

У! Из-под плотика выплыла

целая туча рыбешек.

И вот потянулись вперед,

рассыпались, зашалили,

точно только что выпущенные

школьники из школы.

Ужо подождите учителя –

старого окуня

или учительницу –

зубастую щуку –

они вам зададут!

Ого! Все разбежались.

То-то. Кто куда?

Потом все – откуда?

Снова столпились

и побежали дальше.

Над головой веретешко

пролетело, за ним кулик.

Ветерок подул,

закачались кроткие,

зеленые грусточки

над речушкой

Извивушкой.

Хлюпнула вода под плотиком.

Стрельнула серебряная

быстрая стрелка

и запуталась в шелковых

ленточках осоки.

Ну, вот… Ах ты!..

Вот напугала дикая:

чуть не в нос стрельнула

шальная стрелка.

Я даже отскочил.

<1910>

На аэропланах

Бирюзовыми

Зовами

Взлетая и тая

В долины лучистые

Покоя земли,

Раскрыляются крылья,

Быстрины взметая, стаи –

Цветистые птиц корабли.

Воздухом –

Духом

Душа изветрилась,

Будто не хочется

Знать о земном

Крыльями воля

Людей окрылилась, – дни

Океанятся

Звездным звеном.

Тегеран и Бомбей,

Москва и Венеция –

Крыловые пути

Людей-лебедей.

Каир и Париж,

Берлин и Турция

Перекинулись

Стами устами

Из крыльев мостами

Разлет развели

Стаи – цветистые

Птиц корабли.

1913

Русская зима

Алексею Ремизову

Тканая, скатерть

Морозницей-вицей –

Рождественна ель

На горе-серебре.

Распушенная звездно

Узорами-взорами

За горами хрустальными

Льдами стальными –

На хвойной заре

За реками – озерами

В замке из заячьих шкур

Горностаев –

Жемчужин – топазов,

Опалов – алмазов –

Из инея сияют

Вершины-венцы.

По синей дороге

Бегут бубенцы,

Ломко в сердце.

И звонко звеня,

Дни – веселые песни

Обнимут меня.

Кудри русские вскинь

И разгульно встречай –

Бесшабашных и пьяных

Качай – укачай.

<1914>

Танго с коровами

X. И. Славоросову[3]

Жизнь короче визга воробья.

Собака, что ли, плывет там

На льдине по весенней реке?

С оловянным веселием

Смотрим мы на судьбу.

Мы – Открыватели Стран –

Завоеватели Воздуха –

Короли апельсиновых рощ

И скотопромышленники.

Может быть, выпьем

Чарку вина

За здоровье Комет,

Истекающих бриллиантовой кровью.

Или лучше – заведем граммофон.

Ну вас – к черту –

Комолые и утюги!

Я хочу один – один плясать

Танго с коровами

И перекидывать мосты –

От слез

Бычачьей ревности

До слез

Пунцовой девушки.

<1914>

Тифлис

О, солнцедатная

Грузинских гор столица,

Оранжерейная мечта теплиц,

В твои загарные востока лица

Смотрю я, царственный Тифлис.

  Здесь всё-взнесенно, крыловейно.

Как друг –

Стремительная Кура

Поет поэту мне песню лейно,

Что быть стремительным пора.

  Ты в час,

Когда восходит солнце,

Взгляни с горы Давида вниз

И улыбайся всем в оконца,

Где розовеется Тифлис.

  И сердцем, утром уловленным,

  В сиянье горного экстаза

  Останься

  Вечно удивленным

  Перед столицею Кавказа.

Пусть кубок,

Полный кахетинским,

В руках моих – орла Урала –

Звенит кинжалом кабардинским

И льется Тереком Дарьяла.

  Пусть кубок,

  Полный южной крови,

  Для гостя северного – хмель.

  Мне так близки востока брови,

  Как мне понятна в скалах ель.

Урал, Кавказ –

Родные братья

Одной чудеснейшей страны.

Стихийно всем готов орать я

Стихи под перепень зурны.

  Тифлис, Тифлис,

  В твоих духанах

  На берегах крутой Куры

  Преданья жуткие о ханах

  Живут, как жаркие ковры.

Легендой каждой, будто лаской,

Я преисполнен благодарий, –

Я весь звучу

Струной кавказской, –

Звучи ударно, сазандарий.

  Играй лезгинку!

  Гость Тифлиса,

  Я приглашаю в пляс грузинку.

  Со стройным станом кипариса

  Сам стану стройным. Эй, лезгинку!

Играй лезгинку!

В развесели

Я закружился виноградно.

В грузинской дружбе-карусели

Кровь льется в жилах водопадно.

  Таши! Генацвале!

Великое-простое

И. Е. Репину. Это когда я встречался с Вами за чаем.

На поляне рыжий ржет жеребенок,

И колоколят колокола,

А я заблудился, Поэт-ребенок

Приехал к морю в Куо́ккала.

На берег вышел – утро святое,

Волны сияли – звали играть,

Море такое было простое,

Даль ласкала, как будто мать.

И засмеялся, и странно сердцу

Было поверить в весну зимой.

Я наугад открыл какую-то дверцу

И веселый пошел домой.

А вечером совсем нечаянно

Встретил простого старика, –

За столиком сидел он чайным,

И запомнилась у стакана его рука.

Все было просто – нестерпимо,

И в простоте великолепен,

Сидел Илья Ефимо-

вич великий Репин.

На поляне рыжий ржет жеребенок

И колоколят колокола.

Я стал ясный ребенок,

Благословенный в Куо́ккала.

1915 (?)

Крестьянская

В. Маяковскому

Дай бог здоровья себе да ко́ням!

Я научу тебя землю пахать.

Знай, брат, держись, как мы погоним,

И недосуг нам будет издыхать.

Чего схватился за поясницу?

Ишь ты – лентяй – ядрено ешь, –

Тебе бы к девкам на колесницу

Вертеться, леший, на потешь.

Дай бог здоровья себе да ко́ням!

Я те заставлю пни выворачивать.

Мы с тобой силы зря не оброним,

Станем кулаками тын заколачивать.

Чего когтями скребешь затылок?

Разминай-ко силы проворнее,

Да сделай веселым рыжее рыло,

Хватайся – ловись – жми задорнее.

Дай бог здоровья себе да ко́ням!

Мы на работе загрызем хоть кого!

Мы не сгорим, на воде не утонем.

Станем – два быка – вво!

<1915>

На Великий Пролом

На крыльях рубиновых

Оправленных золотом

Я разлетелся Уральским орлом.

В песнях долиновых

Сердцем проколотым

Я лечу на Великий Пролом.

Будет – что будет.

Что воля добудет –

Все в этой жизни

Я выпью вином…

Рай или каторга

Разгул или старость

Благословенье в одном:

С чарой хрустальной

В руке неустальной

Горноуральским орлом

Душой солнцевстальной

Чеканно – кристальной

Я лечу на Великий Пролом.

Будет – что станет.

Судьба не устанет

Встречать чудесами.

За песнями

С песнями.

Видеть друзей

Крыловейными стаями –

Вот мои радости детские

Дни молодецкие.

Встречать и кричать:

Эй рассердешные

Друзья открыватели

Искатели вечные

Фантазеры летатели –

В стройных венчальностях

Душ и сердец

Давайте построим мы

Стройный Дворец –

Для единой семьи,

Для бесшабашных затейщиков,

Давайте взнесем

Свои легкие головы

На отчаянное Высоко.

За песнями

С песнями.

Рай или каторга

Разгул или старость –

Благословенье в одном:

Океанским крылом

Взмахнем по земле

И полетим

На Великий Пролом.

Будет – что сбудется.

Земное забудется

Если на радугах

Будут раскинуты

Палатки из девичьих кож

Для нас –

Пролетальщиков.

1916

Иронический памятник[4]

Комитрагический

Моей души вой

Разливен, будто на Каме пикник.

Долго ли буду

Стоять я живой –

Из ядреного мяса памятник.

    Пожалуйста,

Громче смотрите

Во все колокола и глаза, –

Это я – ваш покоритель,

Воспевающий жизни против и за.

А вы, эй, публика,

Только всегда капут

Пригвождали на чугунные памятники.

Сегодня иное –

Живой гляжу на толпу.

Я нарочно приехал с Каменки.

    Довольно

Обманывать великих поэтов –

Чья жизнь

Пчелы многотрудней,

Творящих тропическое лето

Там,

Где вы стынете от стужи будней.

    Пора

Возносить песнебойцев

При жизни на пьедестал:

Пускай таланты утроятся, –

Чтоб каждый из вас –

Чудом стал.

    Я знаю,

Когда будем покойниками,

Вы удивитесь нашей

Изумительной скромности.

А теперь обзываете разбойниками –

Гениальных детей современности.

    Чтить и славить

Привыкли вы мертвых,

Наворачивая памятники с галками,

А живых нас –

Истинных, вольных и гордых –

Готовы исколотить скалками

Без смекалки.

    Какая вы, публика,

Злая да каменная –

Будто у всех внутри зима.

Но, Поэт – один пламенный я –

Разожгу до весны футуризма.

    Какая вы, публика,

Странная да шершавая.

Знаю, что высотой

Вам наскучу.

    На аэроплане

Летавший в Варшаве, я

Часто видел внизу

Муравьиную кучу.

И никому не было дела

До футуриста-летчика.

Толпа на базарах, в аллее,

У кофеен галдела

Или на юбилее

Заводчика.

    Разве нужна

Гениальность наживам,

Бакалейно-коммерческим клубам?

    Вот почему

Перед вами живым

Я стою одиноким Колумбом.

    Жизнь –

Поэма моя –

Это призрак на миг,

Как звено пролетающей птицы.

    Пусть

Из песен мой памятник

Только

Любимой приснится.

1916

Девушки босиком

Алисе Коонен

Девушки босиком –

Это стихи мои,

Стаи стихийные.

На плечах с золотыми кувшинами

Это черкешенки

В долине Дарьяльской

На камнях у Терека.

Девушки босиком –

Деревенские за водой с расписными

Ведрами – коромыслами

На берегу Волги

(А мимо идет пароход).

Девушки босиком –

На сборе риса загарные,

Напевно-изгибные индианки

С глазами тигриц,

С движеньями первоцветных растений

Девушки босиком –

Стихи мои перезвучальные

От сердца к сердцу.

Девушки босиком –

Грустинницы солнцевстальные,

Проснувшиеся утром

Для любви и

Трепетных прикосновений.

Девушки босиком –

О, поэтические возможности –

Как северное сияние –

Венчающие

Ночи моего одиночества.

Все девушки босиком –

Все на свете –

Все возлюбленные невесты мои.

<1916>

Не могу без Тифлиса

Приехал и рад.

  Тифлис, вокзал.

В улицах встретила мысль…

Куда-то взглянул,

  что-то сказал.

Улыбкой окинул высь.

Странная вещь.

  Северный, русский,

Уральский, ну – хоть напоказ.

А вот, поди ж, –

  мир кажется узким,

Если не видеть Кавказ!

Будто грузин,

  не могу без Тифлиса, –

И я упоительно горд.

Верно, для сердца

  живая теплица

Здесь – среди мудрости гор.

Вечность сиянья!

  Крылья орла, –

Полет навсегда поднебесен.

Нет! на зимнем Урале,

  где кровь замерла,

Не найти огневеющих песен.

А я ведь поэт –

  перелетная птица,

Путь прямой горизонт отольет!

Это мне по ночам

  беспокойно не спится,

Когда птицы зовут на отлет!

И так каждую осень

  и каждый раз,

Крыльями в далях белея,

Улетаю с Урала,

  лечу на Кавказ,

Сюда, где жить теплее!

И стал этот край

  родным гнездом –

Меткости снов прелестней.

Здесь благодатный,

  причальный дом,

Здесь неисчерпные песни.

Огороженный солнцем,

  стражей хребта,

Я готов свет и дар нести,

Чтоб никогда

  не грустить, не роптать

Над долинами дней утрозарности

В этом – суть,

  приехал и рад:

Тифлис улыбается новью.

Жизнь сочна,

  как во рту виноград,

Жизнь преисполнена зорью!

1916 (?)

Циа-цинть

Циа-цинц-цвилью-ций –

Цвилью-ций-ций-тюрль-ю –

День-деньской по березнику звонкому,

Как у божиих райских дверей

Или как у источника радостей,

Слышны пташек лесных голоса.

Цвилью-ций-ций-тюрль-ю!

Сквозь густых зеленистых кудрей

Голубеют глаза-небеса.

Я лежу на траве. Ничего не таю,

Ничего я не знаю – не ведаю.

Только знаю свое – тоже песни пою,

Сердце-душу земле отдаю,

Тоже радуюсь, прыгаю, бегаю.

Циа-цинц-цвилью-ций.

Над моей головой

Пролетел друг летающий мой.

«Эй, куда?»

И ответа не жду я – пою.

Солнце алмазными лентами

Грудь мою жжет.

Доброе солнце меня бережет.

<1917>

Маяковский

Радиотелеграфный столб гудящий,

Встолбленный на материке,

Опасный – динамитный ящик,

Пятипудовка – в пятерике.

И он же – девушка расстроенная

Пред объясненьем с женихом,

И нервноколкая, и гибкостройная,

Воспетая в любви стихом.

Или капризный вдруг ребенок,

Сын современности – сверхневрастеник,

И жрущий – ржущий жеребенок,

Когда в кармане много денег.

И он – Поэт, и Принц, и Нищий,

Колумб, Острило, и Апаш,

Кто в Бунте Духа смысла ищет –

Владимир Маяковский наш.

<1917>

Чудо-республика – Россия

Настало заветное:

На улицах публика,

Флаги как маки горят.

И я рвусь.

Да строится новая Русь,

Человеческая Чудо-Республика.

Я, весенний, кую

И весенне пою:

Звени, весенняя Россия,

Цвети, венчальная страна,

Цвети, встречальная свобода,

Звучи, звучальная струна.

Как ярко-радостные дети,

Мы все ликуем и зовем,

И торжествуем марсельезно,

И революцию куем.

Мы стали вдруг навек друзьями,

И каждый волен и здоров,

И каждый творчески настроен,

Семья одна – единый кров.

Какое счастье быть Поэтом,

И сердцем чуять солнцевсход,

И слышать, как цветет расцветом

Освобожденный наш Народ.

Какое счастье быть Поэтом

И гражданином в эти дни,

Когда на улицах приветом

Горят рубинами огни.

Живи, Народ. И песни пой,

И грудь открой заставой.

Краснознаменную Судьбу

Покрой на счастье славой.

Ведь настало заветное:

На улицах публика,

Флаги как маки горят,

И я рвусь.

Да строится новая Русь –

Человеческая Чудо-Республика.

1917

Шпалы

Из цикла «Паровоз Октября»

Пролетарские амбалы[5],

Наши массы – впереди.

Все мы, вкопанные шпалы,

Держим рельсы на груди.

Шпалы – шпалы,

  Шпалы – шпалы,

    Шпалы – шпалы,

Шпалы – мы.

Прочно путь умеем штопать, –

Миллионы всюду шпал.

Прискакали мы на копоть

Посмотреть на алый бал.

Шпалы – шпалы,

  Шпалы – шпалы,

    Шпалы – шпалы,

Шпалы – мы.

Густо путь усеян нами.

И на благо всем семьей

Развернулись мы волнами.

Окружили шар земной.

Шпалы – шпалы,

  Шпалы – шпалы,

    Шпалы – шпалы,

Шпалы – мы.

Средь болот, степей и леса

Мы, как красная звезда,

Стали ребрами прогресса,

Пропуская поезда.

Шпалы – шпалы,

  Шпалы – шпалы,

    Шпалы – шпалы,

Шпалы – мы.

1919

Охотник

Сияй сияньем звездным, небо,

И к солнцу раннему зови.

Мне бы только – краюшку хлеба,

Чуть удачи и чуть любви.

Охота – жизнь моя вахлацкая.

В перьях, в чешуе рука.

Подруга – лодочка рыбацкая,

А Кама – мать моя, река.

Еще собака – лайка серая,

Верна, чутка, дружна и зла.

Я отвечаю той же мерою, –

Мы оба два, как два весла.

Наш мир – леса непроходимые.

Наш дом – под деревом шатер.

Мы целый день – неутомимые,

А ночью греет нас костер.

Куда как весело, задорно

И метко бьет мое ружьишко.

Хожу, брожу, слежу проворно.

В охоте славное житьишко.

Охота – радость нашей силы,

Смекалка, ловкость и борьба.

Охота – солнечные жилы

И взбудоражная пальба.

1920

На тяге

Я стою на поляне, смотрю на закат:

Опускается солнце над лесом,

Где золотится опушка.

Мир вечерней звучалью богат.

Под изумрудным навесом

Кукует кукушка.

    Ку-тку.

    Ку-тку.

Стою на березовой горке с централкой.

Возится жук под ногами.

Пищат комары.

Сова на сушине присела гадалкой.

На травинке улитка с рогами.

Туман у горы.

    Жду.

    Курю.

Вдалеке на горе голоса на местах,

А кругом просеки свежие –

Новые грани:

Это первые люди вселились сюда,

И зевают, как лешие,

От трудов хуторяне, –

    Будто

    Рожают.

Весело биться сердцу в груди:

У каждого нынче Емельки –

Труды широки,

Урожайны надежды, успех впереди.

Так на помещичьей «бывшей» земельке

Здесь живут батраки.

    Хорх-хорх.

    Хорх-хорх

Чу! хорхает вальдшнеп.

Централку к плечу.

  Весь – напряженье.

    Вскидка.

      Прицел.

        Трах!

Эхо в горах,

  на парах,

    в хуторах.

С неба свалился вальдшнеп.

Пал у берез долгонос.

    Жду-поджидаю

    Дальше.

Кукушка гадает,

Подружка гадает:

    Ку-тку.

    Ку-тку.

Я знаю – года ведь,

Я верю – года ведь

Сами судьбу без гаданья соткут.

    Вот опять

    Из-за гор:

      Хорх-хорх.

      Хорх-хорх.

Чу. Сердце стучит:

    Тук-тук.

Сюда – не сюда? Чуй.

Воля – натянутый лук.

Сюда! Централку к плечу.

      Трах! Бух!

Выстрел дуплетом.

И дым, как пух,

Разбух.

И только – дым. Ясно – промазал.

Нет, на охоте нельзя быть поэтом:

Мешают восторги.

Но восторги мне дороги, –

Для меня вся охота –

Специальный восторг.

Промах – не пытка.

Здесь – не Госторг, –

От промахов тут не бывает убытка.

    Чу. Опять чуй.

      Хорх-хорх.

    Ружье к плечу.

    И сразу – ббах!–

    Готово. Не промазал.

Второй у ног вальдшнеп.

И еще в стороне

Слышится хорханье дальше.

    Много их тут,

    Но немного мне надо.

Синей шелковой шалью

Закрылась земля.

    Прохлада.

    Мир спокоен ночной.

По тропинке речной возвращаюсь домой

В ягдташе – долгоносы.

Шагаю. Курю.

Лег туман кружевейной каймой.

Оросились покосы.

Смотрю на зарю.

    Подслушиваю.

Кует соловей:

    Чок-й-чок –

В кустах.

Поет соловей:

Жизнь ковать –

    Не устать,

      Не устать.

Так кует соловей –

Золотые уста.

1920

Ленин – наше бессмертие

Нет, не верим и верить не можем, –

Слишком наша организована мощь, –

Что перед нами – смертное ложе,

И на ложе том –

Наш любимейший вождь.

Нет, не верим и верить не смеем:

Наше красное солнце никогда не умрет.

И отныне мы только теснее,

Горячее и крепче

Устремимся единой дорогой вперед.

Нет, не верим и верить не вправе:

Ленин здесь – Ленин в нас, Ленин жив!

Это его рука человечеством правит,

Всем указывая

Коммунистические межи.

Нет, не верим и верить нельзя нам,

Кто по-ленински любит трудовое усердие

Ленин – вечная помощь

Рабочим, крестьянам.

Ленин – наше бессмертие.

24 января 1924 г.

Весна деревенская

Солнце! Солнце!

  Весна развеснилась.

    Высоко облака-соболя.

Снова нам

  Урожайную милость

    Обещают поля.

Реки вскрылись,

  Полны половодьем,

    Всем лугам насыщенье несут.

И над каждым

  Крестьянским угодьем

    Разгорается зуд.

Так и хочется

  Врезаться в землю

    Иль с разбега в раздоль бирюзы.

Я стихийному голосу внемлю,

  Я иду

    На весенний призыв.

Так и хочется

  Взяться за дело

    И отдать свои силы стране,

Где живется мне

  Радостно, смело,

    Где со всеми мой труд наравне

Солнцем

  Сердце мое растревожено:

    Всюду вижу работы межи.

Нам ли ныне

  Без дела возможно

    Хоть минуту прожить!

Эй вы, кровью

  Вспененные песни,

Научите шагать веселей,

Чтобы наши поэмы

  Воскресли

    В урожайности тучных полей

Доля наша

  Отныне заветная:

    Быть в сиянии – Ленина знать,

Вот отчего

  Жизнь советная –

    Неотцветаемая весна.

1925

Каменка

Каменка

Дом как дом.

Крыша как крыша.

Труба.

Дым.

И вообще – разные мелочи по хозяйству.

      Веялка.

      Жатка.

      Плуг.

      Борона

      Сеялка.

Разумеется: лошадь, коровы, овцы, свиньи, куры.

Многополье.

Луга.

Огород.

Речка.

Лес.

Одним словом – ядреное деревенское раздолье.

Алеша пашет.

Маруся боронит.

Ребята играют.

А я?

О, несчастный, я целые дни пишу да пишу

      Романы.

      Пьесы.

      Рассказы.

      Стихи.

      Письма.

Ррработаю, товарищи! Впрочем, вечерком

Я – рыбак.

Налимы.

Щуки.

Окуни.

Ерши.

Пескозобы.

Честное слово: почти каждый день едим уху,

      Если,

      Конечно,

      Нет

      Дождя.

А если да – отличная погода. На Сылву!

Сылва-река –

Посыл рыбака.

Так бы и жить в шалаше.

В шалаше – хорошо.

Тишина в шалаше

Не мешает душе хорошеть.

      В омуте плеско.

      Кинута блестка.

      Поставлены уды

      На щук.

Клюнет и – дерг, –

Ко дну и – дерг, –

      Я подсекаю, тащу.

Уважаю рыбачить с толковым усердием мастера.

Вся эта история

Продолжается до

1-го августа, до

Открытия охоты.

А раз – охота, эх, черт возьми, тут – жизнь!

      Хлеб в котомку!

      За пояс чайник!

      Позвал собаку –

      И айда! С ружьем!

Куда? Понятно – на дикие озера к уткам.

Шагаю трактом.

    Тракт.

     Тракт.

      Тракт.

Верст двенадцать

Надо гнаться.

    Так.

     Так.

      Так.

Мимо:

Избы.

Люди.

Кони.

Лес.

Поля.

Луга.

  Топ.

   Топ.

    Топ.

Ага!

  Топ.

   Стоп.

     В лоб.

     На месте!

     Пожалуйте.

     Ждут.

Озеро, как в колыбели,

Спит в голубой голубели.

     Камыши – сторожа.

     Камыши не дрожат.

Тишина такая – будто и нет никого, ничего.

     В камыши

     Утянулась

     Собака.

     Булькает.

     Ищет.

И вдруг – это самое – сырое и нежное в воздухе:

  Кре-кре-кре.

Тррах!

Шлеп!

Пиль.

Вот.

Собака плывет.

Собака в зубах выносит на берег утку.

Снова – буль-буль.

  Снова кре-кре.

    Снова пальба не на шутку.

Кончено!

Солнце село в лес густой.

Месяц в небе звезды стер.

Я – под липой, на постой.

Греет чайник друг-костер.

     Дремлет пес.

     А мне не спится.

     Я бы мысли дымом нес

     К облакам,

     Как колесница.

Все бы думал,

    Думал,

    Думал.

Все бы слушал тишь.

Стал бы озером без шума

Слушать ночь, камыш.

Да, удивительно жить в этом мире, черт подери!

    И без озер

    Я – фантазер,

    А тут – капут.

Развесил по кустам портяночки, как флаги

     На параде,

     И воображаю,

     Что весь мир

     Живет

     Меня ради.

Подумаешь – какой главнокомандующий. Ого!

А в сущности, не зря,

Серьезно говоря,

Не вижу разницы

Между собой

И псом и той совой,

Что в одиночестве лесов выкрикивает признак свой.

   Так вот, раздумывая

   У костра,

   Пишу я другу:

    Да, жизнь пестра,

    Но Каменка –

    Мой философский

    Угол.

Что – Каменка?

Еловый дом.

Еловая и крыша.

Но гордость мудрости тут в том,

Что под еловой кровлей,

Под этой деревенской крышей

Живет

  Американских небоскребов выше

    Организованная бодрость бытия.

Да, мы бедны –

В библиотеке мыши,

А все-таки Советской

Прекраснее страны,

Где каждый день раздолью дышит,

Нет на свете, нет!

   Нет, не потому, что я – поэт

   И фантазер

   Среди озер,

   А потому, что только

   В простоте и бедности

   Можно истин свет нести.

Иду на откровенность, как ни сер:

Будь я богат,

Не был бы –

   Поэтом,

   Рыбаком,

   Охотником

   И гражданином СССР.

И никакой бы

Солнечный закат

Меня не привел на. этот приозерный скат.

     И главное:

     Будь я – Морга́н,

     Меня бы снес

     Октябрьский

     Ураган.

     Моргал бы я

     В подвале.

     И так дале.

А теперь – ххо-хо!

Вот царствую под липой

С ружьишком у костра.

Не жизнь, – а рай.

Сделай одолженье –

Выбирай,

Как говорится – либо-либо.

Да, жизнь пестра,

Привольно и тепло

Чаевничать под липой.

     Пес спит.

     Озеро спит.

     Ночь – малахит.

     Туманы – опал,

     Рубин – на заре.

Слышится кряк в мокре:

     Кре-кре.

1925

Р. S. С 1931 года мы с Каменкой в колхозе.

Топор

В глухом лесу стучит топор,

В глухом большом лесу.

С недавних, лишь советских пор

Здесь люди жизнь несут

 Руби, топор,

  Руби, руби,

   Звени и строй. Труби.

Звенит топор весь день-деньской.

Идет в деревне стройка.

Несется шум. Язык людской

Бубнит, как мчится тройка.

 Руби, топор,

  Руби, руби,

   Звени и строй. Труби.

Поет топор. По бревнам гул.

И песнь его ясна:

Пришел черед, пришел разгул –

Строительства весна.

 Руби, топор,

  Руби, руби,

   Звени и строй. Труби.

Зовет топор: руби, чеши,

Ты строй за домом дом.

Пускай бедны мы – малыши,

Мы вырастем потом.

 Руби, топор,

  Руби, руби,

   Звени и строй. Труби.

Пришла в советский новый бор

Счастливая пора!

Так говорит, рубя, топор.

Растет колхоз-гора.

 Руби, топор,

  Руби, руби,

   Звени и строй. Труби.

<1927>

Степан Разин

Поэма
Дрожат берега

Дрожат берега,

Берегут берега,

Стерегут рога

    Врага.

    Ага.

    Чу.

    У врагов –

Купцов, князей, бояр –

Мы добудем парчу,

Золотой да соболий

    Товар

    Чуй.

    Едут.

Меж крутых берегов

Среди гор-стариков

    Атаман

    Прогремел

    В барабан:

Меж крутых берегов

Стая быстрых стругов

    Окружает

    Большой

    Караван.

Ночь – темна.

Кровь – хмельна.

Жизнь – вольна,

Да неволит на Волге

   Волна:

Эй, сермяжники,

  Беритесь за привычку –

Дорогих гостей встречать.

Эй, гуляй –

    Сарынь на кичку!

Наворачивай с плеча.

    Драли,

    Жали

    Бары

    Долго

  Крепостную голытьбу.

   А теперь –

   Бунтует Волга

За сермяжную судьбу.

Свисти, кистень

Дрожат берега.

Раскатилась река.

Раззудилась рука

    казака –

Степана

   Свет-Тимофеича

    Разина.

Сарынь на кичку!

    Мрази, на!

Разуваживай гостей,

Эй, глуши.

Свисти,

Кистень,

По царевым медным лбам.

    Бам!

    Бам!

    Бам!

Бацк!

  Буцк!

    Лязг!

      Мызг!

Хряст!

  Хруст!

    Ряск!

      Вдрызг!

Бам!

Вам!

Дам!

    Чеши,

    Мотай,

    Откалывай.

Вяжи,

Хватай,

Размалывай!

   А вот чивай,

    Да вот чивай,

   Да чаще брагой

    Потчивай.

Ишь, боярские пузы

Разжирели

    На холопских хлебах.

Жрут

Пироги,

Щи,

Арбузы,

  А мы – на бобах.

    Ббах!

Что их жалеть, –

  Когда нас за скотов

Держат в конюшнях,

    Баранами.

Расправа их – плеть,

    Помещичья

    Плеть.

  Мы же за то

Потешим себя

  Караванами.

И пока наша доля сермяжная

    Разобижена

    Палачами, –

    Берегись

  Ты,

  Отродие княжное,

Обожравшее нас калачами.

  И пока

  Наша доля-раздольница

Чует слезное

  Горе батрацкое, –

Ты бунтуй,

Понизовая вольница,

За житье наше братское.

И секут господа рабов

Ночь – как смола –

Бедой полна.

Ночка смела,

За волной – волна.

  Ноченька буйная.

  Спать пора:

  Ватага ушкуйная

  Скрылась в горах,

    В норах!

    В дырах.

    Страх!

    Ах,

Какой страх

  Кровавый

Грозой над землей повис:

В Жигулевских горах оравой

  Бунтует

    Холопский низ.

Этот страх

   На Москве живет, –

На престоле

   Царя Алексея:

Царь с князьями

   Спасает живот,

Месть в конюшнях

   Дворянскую сея.

И секут

   Господа рабов

До остатной,

   Предсмертной боли,

Не жалея

   Крестьянских горбов,

За думы

   О разинской воле.

Потому

   И бегут

   По дорогам, как волки, –

Бедная,

  Беглая,

  Серая рвань,

Чтобы там –

  На приютной

  Кормилице-Волге –

Встретить

  Вольности

  Первую рань.

Потому и

  Текут

  Быстротечно ручьями

В людской

  Океан

  Удалого кольца,

Чтобы

  Упиться,

  Как брагой, речами

И волей

  Степана,

  Атамана – отца.

Ой, времечко настало дивное –

Дивные вершить дела.

Лейся, песня переливная,

Закуси, конь, удила.

  Ходу!

Ой ли, молодчики,

Соколики ясные,

  Все мы на Волгу

  Направим пути, –

Знай лети,

Да лети,

  Не сворачивай!

  Х-хэй!

Времечко приспело спелое –

Выросла в лугах трава.

  Размахнись ты,

  Удаль смелая,

  Отчаянная голова.

Выравнивай.

Держись

За жизнь.

Хха-вва!

  Чох – на ветер.

  Вражью кожу – на шест.

  Мясо – собакам.

  Кости – в ров.

  Степан Тимофеич,

  Будь здоров!

Чугунное житье

Эй, борода,

  Слышь, он –

Разин –

  Берет города:

    Царицын,

    Камышин.

Радуйся,

  Ратуй:

    Казань,

    Самару,

    Саратов

Разин возьмет,

  Как мед.

Ох, пусты

  Господские пороги, –

Ох, густы

  Сиротские дороги,

Ох…

  Стой.

  Стан!

  Стынь!

  Смотри!

  Стой, ба!

  Стой,

  Голытьба!

Мы и впрямь

  Дошли до толку, –

Мы и впрямь

Глядим на Волгу:

Ширь.

  Ярь.

    Гладь.

      Тишь.

Кто

  там,

    чуй,

      слышь:

Сидит

  человек

    на сосне

      с кистенем, –

Поет

  человек

    о своем

      соловьем:

   «Чугунное житье!

   Ношу кривой

   Татарский нож,

   Индейское копье.

Раскинул –

 Ловок и хитер –

Я на сосне

 Шатер

И хохочу.

  Хочу –

   кричу,

    точу

     топор

      грачу.

И жгу смолье –

    Мое

    Жилье.

В четыре пальца просвищу –

 Шарахнется сова,

Забьет крылом –

 Веслом в пролом.

    Людей

    Не вижу,

    Не ищу…»

И выплюнул слова:

  «М-м-мы-чу –

  Ядреный вол лугов.

  Морковное жратье!»

Повесил

 На рога врагов.

Шершавый ствол –

 Старуха мать.

Пошел –

  Жую рябину –

    Сучье ломать.

Ядрена мать – земля,

  Чугунное житье.

Теперь –

Ого! –

Возьми

Его.

  Не трожь,

  А то – ббах –

   Весь просвистень.

   Нож –

   В зубах.

   В лапах –

   Чугунный

   Кистень.

Этому надо глазеть

Во все стороны, –

Этот зверь

  Теперь – озорный.

Зорко распялил

  Глазища.

  Рыщет:

Не едет ли

  чище

  пища?

Не везут ли

   товары

   бары?

Ждет – не пора ли,

Чтоб все заорали:

    «Други,

    На

    Струги.

    Айда!»

    Да.

А там –

  По местам,

В дырах,

В горах

Серые люди.

  Нет им числа.

Люди –

  Сермяжная рать.

Воля-Волга

  Сюда принесла

Этих людей

  Умирать

За таких же

  Людей-лебедей.

За таких же,

  Нуждою раздетых

Да плетью испоротых,

  О, где ты

  И скоро ль ты,

Голытьбина –

  Расейская голь –

Отомстишь за себя,

  Чтоб в раздоль

  И во веки веков

  Снять железо оков

  С батраков?

А ты,

Волюшка-Волга,

  Сохрани, сбереги,

Собери на бивачки:

У тебя –

  У матерой реки –

Хватит волн

  Для раскачки.

Сарынь на кичку!

А ну, вставайте,

  Подымайте паруса,

Зачинайте

  Даль окружную,

Звонким ветром

  Раздувайте голоса,

Затевайте

  Песню дружную.

Эй, кудрявые,

На весла налегай –

    Разом

    Ухнем,

    Духом

    Бухнем,

  Наворачивай на гай.

Держи

Май –

Разливье

Май, –

  Дело свое делаем –

    Пуще,

    Гуще!

    Нажимай,

  Нажимай на левую.

На струг вышел Степан –

  Сердцем яростным пьян.

Волга – синь-океан.

  Заорал атаман:

  «Сарынь на кичку!»

Ядреный лапоть

  Пошел шататься

   По берегам.

Сарынь на кичку!

  В Казань!

  В Саратов!

В дружину дружную

  На перекличку,

  На лихо лишное

Врагам!

  Сарынь на кичку!

Бочонок с брагой

  Мы разопьем

   У трех костров

И на приволье

  Волжском вагой

Зарядим пир

  У островов.

   Сарынь

   На

   Кичку!

Ядреный лапоть,

  Чеши затылок

   У подлеца.

Зачнем

С низовья

Хватать,

Царапать

  И шкуру драть –

  Парчу с купца.

Сарынь

  На кичку!

Кистень за пояс,

  В башке зудит

   Разгул до дна.

Свисти!

  Глуши!

    Зевай!

      Раздайся!

Слепая стерва,

  Не попадайся! Вва!

Сарынь на кичку!

  Прогремели горы.

Волга стала

  Шибче течь.

Звоном отзвенели

  Острожные затворы.

Сыпалась горохом

  По воде картечь.

В персидском саду апельсиновом

Струги-стаи

  Налетали –

  Брали города.

Други-стаи

  Помогали

  Битву коротать.

Третьи стаи

  Набегали, –

  За ордой орда.

А вся стая –

  Русь босая –

  Скоро та

Одолела,

  Завладела

  Волгой сирота.

Вольница шумела:

  «Волги мало нам, –

Мы из Астрахани двинем

  В море по волнам,

Двинем в Персию – туда,

  Где восточная звезда

Нам сулит

  Ковры – дары.

  Айда!

  Айда!

  Айда-а-а-а-а-а-а!»

Будь, что будь!

Снарядились да грянули

  В путь да путь.

Ветер морской

  Паруса раздул,

Возле берега

  Чайками мчал.

Не думал персидский

  Султан Абдул,

Какой его

  Ждет причал.

Ветер морской –

  Лихой борец,

Но смелей голытьба

  И густей:

В Реште султанский

  Принял дворец

Разинских

  Буйных гостей.

И в заморском

  Персидском краю –

  Огневее пожара –

    В ночь

Полюбилась

  Степану в раю

  Птица Мейран –

  Принца Аджара дочь.

При янтарной

  Игре полумесяца

Атаман,

Под туман,

Только как очи

  Принцессы засветятся,

  Пел Мейран:

«Сад твой зеленый,

  Сад апельсиновый:

Полюбил персиянку за тишь.

  Я парень –

    Ядреный,

    Дубовый,

    Осиновый,

А вот тоскую,

  Поди ж, –

Видно, принцесса

  Чаруйным огнем

  Пришлась по нутру.

С сердцем,

  Пьяным любовным вином,

Встаю по утру

  И пою:

Сад твой зеленый,

  Сад апельсиновый.

И в этом саду

  Я – туман

    Хмельной

    Да мудреный,

    Ядреный,

    Осиновый,

  Сам не свой,

  И зову:

  Эй, Мейран,

Чуду приспело

  Родиться недолго –

Струги легки

  И быстры.

Со славой-победой

  Увезу я на Волгу

Зажигать удалые

  Костры».

При янтарной игре

  Полумесяца,

Когда звезды любви

  Поднебесятся,

Отвечала Мейран:

  «Ай,

  Хяль бура бен[6]

   Аббас[7],

  Селям, селям[8],

   Степан».

Затуманился парень…

  А султан

   Сдвинул брови:

Захотелось ему

  Изведать

   Ушкуйничьей крови.

Стража султанская

Решила врасплох

Загубить понизовых гостей.

  Да не тут-то было.

Крепка голова атаманская,

Глаз дозорных не плох,

Да за поясом верен кистень.

  И знакомо султаново рыло:

Не объедешь на кривой, –

С князем встреча не впервой.

  С князем встреча –

  Это сеча –

  Это рвани смертный вой.

А раз так –

  Сарынь на кичку!

Не жалей

  Врагов костей.

А раз так –

  Вали на стычку!

  Опп да в лоб!

Просвистел кистень гостей.

  Ну и пир!

  Не пир – гора.

  Реки льются серебра:

    Сабли – востры,

    Персы – пестры,

    Кровь – узорнее

    Ковра.

  Ну и пир!

  Не пир – гора.

Разгулялась вольница

  Во дворе султана,

Нагрузилась гольница

  Золотом-добром,

И снялась застольница

  Соколиным станом, –

Понеслась раздольница,

  Как весенний гром.

Из заморских тех стран

Победитель-чудесник

Степан вывез Мейран

Под гуслярские песни.

Камнем любовь залегла

Ветер морской

  Паруса раздул,

Возле берега

  Чайками мчал.

Прощай ты, персидский

  Султан Абдул,

Да запомни

  Сермяжий причал.

Ветер морской

  Паруса вскрылил.

Залетным вином

  Разлились разговоры.

Лихо неслись

  По волнам корабли

Домой –

  В Жигулевские горы.

А на ковре атаманском,

На тегеранском ковре,

  На заре,

Шею Степана обвив,

Пела Мейран о любви:

   «Ай,

  Хяль бура бен,

  Аббас,

  Селям,

  Джам-аманай[9],

  Джам-аманай.

   Ай,

Пестритесь, ковры, –

  Моя Персия.

   Ай,

Чернитесь, брови мои,

  Губы-кораллы,

  Чарн-чаллы.

   Ай,

Падайте на тахту

С ног, браслеты.

  Я ищу –

  Где ты?

   Ай,

Золотая, звездная

  Персия.

Кальяном душистым

Опьянялась душа,

Под одеялом шурша.

   Ай,

В полумесяце жгучая

Моя вера – Коран.

  Я вся –

Змея гремучая, –

Твоя Мейран.

   Ай,

Все пройдет,

Все умрут.

С знойно-голых ног

Сами спадут

Бирюза, изумруд.

   Ай,

  Ночь –

В синем разливная,

А в сердце ало вино.

Грудь моя – спелая, дивная.

  Я вся –

Раскрыто окно.

    Ай,

  Мой Зарем,

  Мой гарем,

  Моя Персия».

Слушал Степан

  Зачаруйный дурман,

Слушал Степан

  Эту песню Мейран,

Слушал, как пьян

  От любви, атаман.

Хмурился:

    Персиянка

    Хвалена –

    Любовница

    Смелая.

Две любви:

  Мейран

   да

  Алена, –

Лебедь черная,

Лебедь белая.

  Не много ль любви?

Алена – донская,

А эта – заморская.

  Не много ль любви?

Да и след ли –

  Атаману

    В тумане бродить?

Будто глаза

  Ослепли

И камнем любовь

  Залегла в груди.

Будто впрямь

  Потерял высоту, –

Заблудился

  На склоне осиновом

Да запел:

  «Не живать мне в саду,

  Не бывать в апельсиновом».

Волга для вольницы

Счастьем течет, –

  Отцу Тимофеичу

  Знатный почет:

От края до края

Холопская голь

  Власть свою правит

  По Волге в раздоль.

Победы разгулом –

Весельями дразнятся,

  Да только огулом

  Ругаются разницы:

    «А ну ее к рожну

    Персидскую княжну!

    В Волгу дунь ее,

    Колдунью.

Не до баб нам, атаман,

Когда с войском караван

  От царя идет в заимку.

  А ты с бабой спишь в обнимку.

Слышь?

  Дунь!

    Кинь!

      Брось!

А то

  сердце

    с нами

      врозь.

Брось!»

Утопил княжну

И вот,

Груди гордые выправив

  В ожидающем трепете,

Струги стали на выплави,

  Как на озере лебеди.

Тишь.

Жигулевские горы

  Солнце вечера режет.

Устремились гор взоры

  На густеющий стрежень.

Ждали.

На струг вышел Степан

  Из шатровой завесы,

А в руках – гибкий стан

  Извивался принцессы.

Взмах!

И брызги алмазные

  Ослепили глаза.

Песни бражные, праздные

  Разлила бирюза.

Прощай!

Степан, как в бреду,

  Воем выл псиновым:

«Не живать мне в саду,

  Не бывать в апельсиновом».

Там,

На зыбкой стрежени

  Затихла песня горская, –

В любви погибли две жены –

  Донская да заморская.

    Ой, Мейранушка,

    Ой, Аленушка,

    Болит ранушка

    У дитенышка.

Да болит не столь –

Не кричи, не лазь, –

  Лишь бы серая голь

  Не кручинилась.

Васька Ус – есаул –

На помин затянул:

  «Катись ее имечко

  На высоких облаках,

  Вспоминай ее вымечко

  За брагой в кабаках.

Ой, да взгорю я на гору,

  Взлезу на ель высоченную,

  Раскачаю вершину,

  Раздую брюшину,

  Засвищу, заору,

Исцарапанной мордой

Зачураю свою нареченную:

    Чур,

    Чур,

    Чур!

  Последнее дело

  Возиться с бабьем.

  Первое дело –

  Дубасить дубьем.

Я – Васька Ус,

Охотник до царских пуз,

Дрался множество раз,

Да вырвали только

Ус да глаз.

  Вот и зеваю

  Голодным медведем,

  Будто за коровами

  Едем.

Натерпелись по барским

Острожным мешкам, –

  Эх, дать бы им всем

  Кистенем по башкам.

Захурдачивай да в жордупту,

По зубарам сыпь дубинушшом.

Расхлобысть твою, ой, в морду ту,

Размочардай в лоб рябинушшом.

А ишшо взграбай когтишшами

По зарылбе взыбь колдобиной,

Чтобыш впремь зуйма грабишшами

Балабурдой был, худобиной.

Шшо до шшо! Да ненашшоками,

А впроползь брюшиной шшай.

Жри ховырдовыми шшоками, –

Раздобырдывай лешша».

Вершинный завет

Чуял Степан,

  Как чесалися руки,

Как пир побед

  На простор хлебосолон.

Видел Степан,

  Как вздымалися струги

На груди

  Разметавшихся волн.

Восходил атаман

На высокий утес

Думать думы свои наяву, –

  Там на крыльях он нес

  Свой вершинный завет –

Голытьбиный

  поход

    на Москву:

Не для того ли

  Затеи задумные

На утесе

  Рожаем высоком,

Чтобы наши

  Победушки шумные

До Москвы

  Докатились наскоком?

  Ты запомни, утес,

    Нашу

    Реченьку

    Слез.

Не для того ли мы,

  Кровью забрызганные,

Голой ратью

  Идем напролом,

Чтоб сиротские души,

    Измызганные,

Встрепенулись

  Полетным крылом?

  Ты запомни, утес,

    Нашу

    Реченьку

    Слез.

Не для того ли мы,

  Головы буйные,

Раскачали

  В была не была,

Чтобы наши

  Разбеги ушкуйные

Перелить

В славу-колокола?

  И ты помни, утес,

  Нашу реченьку слез, –

  Отпусти, снаряди

  В час грозовья.

  Ты поведай, утес,

  Как бунт волю развез

  С понизовья.

За народ обездоленный, бедный,

Да за Русь – за сермяжью свою –

  Я о том,

  Что изжито-изведано,

  Со слезами о воле пою.

Для меня воля вольная слаще

И пьянее любви и вина, –

  Лишь бы жизнь молодецкая чаще

  Была дружбой единой сильна.

Я для дружбы родился

Могуч и ядрен,

  Чтобы мой жигулевский

  Разгул стал мудрен.

Эх, и гордая

Удаль моя –

  Вдовушка.

День мой –

Ретивый и горячий

  Конь в бою.

Я ли да не знаю,

За что свою головушку

  Буйным бурям отдаю.

Палачи стерегли

Дрожат берега,

Берегут берега,

Стерегут рога

   Врага.

   А

Вражьей силы не счесть, –

Вся дворянская честь

Службу царскую несть

Собирается люто:

   Месть!

   Месть!

   Месть!

Злоба вражья сильна:

У врагов и казна,

И Стрельцова стена.

   Война!

   Вой!

   На!

На беду – на войну –

Зимовать на Дону

Разин с вольницей

   Тронулся в путь,

Чтоб весенней порой

Всей сермяжной горой

На Москву двинуть

   Буйную грудь.

Да не так-то, эхма!

Всем сулила зима

Зло предательства –

  Долю обмана:

На казацком Дону –

У себя, на дому –

Палачи стерегли

  Атамана.

Дворянской стеной

За Стрельцовой спиной,

Шкуру барскую

  Жадно спасая,

Ощетиненной ратью,

Чернояростной татью

Налетела псов

  Царская стая.

Нежданно для сердца

Захлопнулась дверца:

Взяли Степана,

  Как малолетку, –

К тяжкому дню

Он попал в западню.

Посадили Степана

  В железную клетку.

Говорят, что земля

В этот час роковой

Сотряслась

  От сермяжных слез, –

Взвыли избы, поля

  Над отцом-головой,

Вздрогнул гневом

  На Волге утес.

Говорят, будто Русь

  В этот час вековой

Затаила

  Сиротскую месть,

Чтобы после, когда

  Грянет день боевой,

Эту месть

  На врагов перенесть.

Так –

По грязным

Ухабам,

На посмешище жабам,

  По московской-ямской,

  По дороге лесной

  Да звериной,

Войска

Повезли

Атамана весной –

  Перелетной весной –

  До Москвы

  Топориной.

Степи, долины,

 Трава и цветы –

Весенних надежд

  Разлились океаном.

А он, кто делами,

  Как солнце, светил,

  Он и в клетке

  Сидел атаманом.

Казнь Степана

  И вот –

В день июньский

Да солнечно-ясный

На площади Красной

Царской Москвы –

     Эшафот.

Место Лобное пусто.

Возле –

  бояре,

    стрельцы

      и народ.

Густо.

Люди да люди –

    реки людские

Стеклись в человечий поток.

Волнуются груди,

  Как волны морские,

Смотрят глаза на восток:

  Это оттуда

  На грязной телеге

  Пыльные кони везут

Атамана Степана

  На помост кровавый,

  Везут

  На палаческий суд, –

  На расправу.

Гул.

  Стон.

    Вой.

      Рев.

Смерть замыкала кольцо.

Жуть.

  Страх.

    Боль.

      Кровь.

Блестели секиры стрельцов.

  Все бились плечами,

  Кричали грачами:

  «Навеки с холопами будь!»

  Не славой-речами,

  А слезы ручьями

    Текли на чернеющий путь.

  Ближе телега.

  Каждый калека,

    Каждый боярский холоп,

  Каждый ватажный,

  Каждый сермяжный –

    Падали наземь, на лоб,

Чтоб

В этот час вековой

Навеки проститься

  С отцом-головой.

Ближе телега –

Гуще возни.

Везут человека

На плахе казнить.

  А он – хоть бы что –

  Стоит, улыбается,

  Будто смерть его

  И совсем не касается.

Он стоит –

  Ко столбу

На железо прикован.

Кровь прилипла

  Ко лбу.

Бровь согнулась подковой.

  Человека нет выше,

  И высок его взор иной.

  Грудь открытая дышит

  Под рубахой разорванной.

И не слышны слова его

  В гуще рева страшенного:

Глушит звон с колокольни

  Василья Блаженного.

Да не столь перезвонны

Колокола,

Сколь в сердцах перезовны

Былые дела.

 Эх, Степан,

  Золотая отрада,

  Удалая твоя голова,

 Тебе каждая

  Ласточка рада

  Принести утешенье-слова:

Не забудет голодная рать

Тебя в этом

  Истерзанном рубище, –

Будет легче, отец, помирать

 На глазах, тебя любящих.

Стала телега

 У смертного места.

  И вот –

    Эшафот.

Густо.

  Шумно.

    Трудно.

      Тесно.

Рев да стон,

Да божий звон –

Все смешалось в гул земли.

 Сняли цепи со Степана.

  Повели.

Сам поднялся по ступеням,

 Как всходил на струг.

Атаманским взором кинул,

 Оглядел вокруг:

  Будто впрямь

  Не видел долго,

    Не стоял на берегу.

  Будто впрямь

  Смотрел на Волгу

    На людскую на реку.

То же – солнце.

  Те же – волны.

  Но не слыхан плач:

  Люди тяжким

Горем полны.

  За спиной – палач.

  Воевода – из старших.

    Плаха.

Топор.

Дьяк патриарший

Читает царев приговор:

«Бла-го-сло-ве-ни-ем

  Церкви святой,

По-ве-ле-ни-ем

  Царя православного,

Для спасения трона

  И веры той,

Стеньку –

  Разбойника главного,

  Вора присущего,

  Крамолу несущего,

  За грехи злой резни

Круто

  На плахе казнить,

Бесовское рыло,

  Дабы впредь неповадно

  Другим

  Злодейничать было.

Яко всяка душа

Властям предержащим

Повинуется строго.

Несть бо власти, аще

  Не от бога.

    Анафеме смерть.

      Аминь».

Воевода взглянул

  На палача на страшенного.

Глушит звон с колокольни

  Василья Блаженного.

Пьяный палач

  Заблестел топором,

Дикий, яростный плач

  Раскатился, как гром.

А он, кто на плаху

Свою голову нес

И в предсмертный час видел:

  Там, на Волге,

  Высокий утес

Затаил думу в кровной обиде:

  Будет время –

  Сермяжная рать

Отомстит разом вскачь она.

  Эх, красно и легко

    Умирать,

Когда дело навеки раскачено.

  Так Степан

  Взглянул спокойно

На людской, густой простор

  И без страху

  Лег на плаху

Под сверкающий топор.

Казнь свершилась.

  Солнце скрылось

  За грозовой тучей,

Чтобы гневом

  Не на милость

  Грянуть местью круче.

  Помня волжскую привычку,

Грянуть кличем:

  «Мрази, на!

Нна, возьми –

  Сарынь на кичку!

    За Степана Разина!

Станем помнить

  Солнце-Стеньку:

Мы – от кости Стеньки – кость.

И, пока горяч,

  Кистень куй,

Чтоб звенела молодость».

1914–1918, 1927-1928

Емельян Пугачев

Фрагменты из поэмы

Разговоры

  Тот али не тот?

  Петр али не Петр?

 Врет али не врет?

Шепталися мухи

 По всякой причине.

Ползали слухи,

 Как вши по овчине.

Обидно:

Чешется, а не видно.

 Говорят, что Петр.

 Говорят, что мертв.

Говорят, что бредни.

Говорят, что Третий.

 А сам говорит:

 Я – четвертый.

 Да и тот протертый.

Никак не поймешь:

Царь али вошь?

 Человек –

    Как человек,

Борода –

   Мужицкая,

Очи –

  Стриженых овечек,

Походочка –

    Казацкая,

Повадочка –

    Яицкая.

 По плечам – не малый,

 По годам – бывалый,

По ногам – хожалый,

По ручищам – шалый.

 А как вытянет речь –

 Головы не сберечь:

Знай только действуй –

Весь тут.

Слово –

  Сабля из ножон.

Слово –

  Лезет на рожон.

 На земле –

  Как на седле,

  На седле –

  Как на крыле.

Ну и уродился человечище!

Али – царь,

 Али – охотник,

  Али – косарь,

   Али – колодник.

Вот он, сердешный, какой:

Все в нем есть –

В этом и честь.

 Брагу пьет,

 Пьет и мед,

 А пьяным не видали.

Разное болтают, праздное.

 Бывал в Пруссии, Польше.

Не то торговал,

  Не то воевал,

Не то – купец,

  Не то – генерал.

 И больше:

 Может – и царь.

Тот ли, не тот.

 Петр ли, не Петр.

  Врет ли, не врет.

А про все на свете

 Знает, как ветер.

Мир пролетел,

Навиделся дел –

 Вольностью дышит отчаянно.

Да только царей

Не бывает таких. Даже нечаянно.

 А все-таки раз

 С глазу на глаз

 Пристали к нему казаки:

«Петр аль не Петр?

Толкуют, мол, – Петр.

Иные зовут Пугачевым».

 А он как попрет:

«Что вы, да что вы!

 Эх, дурачье.

Я – не Петр,

 Емельян Пугачев,

Я – не царь,

 А донской казак

 Зимовейской станицы.

Прямо сказать –

 Хлебопашец и воин.

Все мы – вольные птицы.

 Я – на воле. Спокоен.

Ну, и в острогах бывал.

 Да шибко я мал:

Прилетал с вороньем –

 Улетал воробьем.

Я в степях – не в обиде.

 А что дальше – увидим.

Война –

 В разгаре.

Казаки –

 В угаре.

Мужики –

 На пожаре,

Помещиков жгут.

 Вот и все тут.

Кругом – война,

А военное дело я знаю.

 За это берусь –

 За крестьянскую Русь!

Тряхнем, что ли,

 Эй, казаки!

 Ну-ко, закинь,

Шире раскинь

 Волю степную,

 Пыль золотую.

Может, и выйдет чего.

 Эй, голуби,

 Даль – голубица.

Может, и выйдет,

 Ежели биться

 Всем горячо».

Вот он какой

 Емельян Пугачев.

Так все подряд

Казаки, мужики говорят.

 Тот ли, не тот?

 Петр ли, не Петр?

Может, и пьян,

А только таких

 Не бывает на свете,

 Как Емельян.

Ну, Пугачище,

 Ядри его корень,

Прямо – бычище

 Мычит на угоре.

Могуществом дразнит,

 Прет на затырь,

Вроде как Разин –

 Степной богатырь.

 И тоже с Дону,

Того же звону.

Слово –

 Сабля из ножон.

Слово –

 Лезет на рожон.

 Ну и народился человечище!

Знай только действуй

 Весь тут.

Недаром в Яицком городке

Живется Пугачеву налегке:

Того гляди, взовьется вертуном

 По степям со свистами,

Жизнь поставит кверху дном

 Лапами бесистыми.

Недаром Яицкий городок –

Раскатистый уральский говорок:

 Разговоры запрягают, как коня,

 Шпарят духом чох.

Матушку-Расею встабунят.

    Дербалызнет Пугачев!

Заводы

   Пролязгали годы,

   Как цепи, железом.

Дымились заводы –

 Копоть над лесом.

Синий чугун,

Красная медь

Будили тайгу

 На Русь прогреметь.

Будили, просили

Подняться от земли.

 Рабочие силы

Слух понесли.

Заохали, зачокали:

 Ой, да чо же эко, чо,

 Ну-ко чо?

  Объявился, появился

  Пугачев –

 Вот и чо!

Зовут его Емелюшкой.

Торгует он земелюшкой:

 Для помещиков – изъян.

Покупает, отбирает

 Землю для крестьян.

А поместья, вотчины –

Хлеб да жизнь заводчины.

Вот чего да вот чем

 Мужиков он потчует.

 Чуй!

Ой, да чо же эко, чо!

Приписных рабов заводских –

 Наш спаситель Пугачев.

Погоди, не кричи,

Сами будем пугачи.

 На господском на посаде

 Сами сядем.

Наша земля-землица,

Овес, рожь, пшеница.

 Пущай помещик позлится,

 А мы желаем жениться.

На этой земле своей

Жить да рожать детей.

 Ох, и жарко впереди!

Тише, тише!

 Еще рано. Погоди!

Косматыми медведями

 Залегли в берлогах

Заводы по Уралу на горах.

 Под хвойными поветями

На крутых дорогах

 Жил таежный страх:

Появился разбойник Хлопуша.

Слушай.

 У Хлопуши

 Отсечены уши,

 Вырваны ноздри,

 Рыжая харя в коросту,

 А сам он саженного росту.

 Голос медвежий –

 Рявкий, тварина.

Или он леший,

 Этот зверина?

Только известно одно

 Про Хлопушку:

Как отольют новую пушку,

 Все знают вперед –

Обязательно пушку в дороге

 Хлопуша сопрет.

Взвалит на плечи – и в лес,

Кто бы за ним

 В лес ни полез,

Не воротится.

Бес.

 Сила лешачья.

 Корова лежачая.

И на кой ему пушки –

 Зверю игрушки

 Играть на опушке.

Так ли, не так ли –

По-разному квакали.

А меж теми пересудами,

 Растабарами да зудами

  Было так. Слушай:

Вот.

Похаживал Хлопуша

 С завода на завод.

Вот.

Работал он по части

 Медноплавильных работ.

Вот.

Подбивал к бунтам речами

 Всех рабочих для забот.

Вот.

Чтобы разом взбунтовался

 Ядро-пушечный завод.

Вот.

Чтобы пушки ныне лить

 На помещиков-господ.

Вот.

Только надо для порядку

 Из рабочих сделать взвод.

Вот.

А фельдмаршал даст приказ, –

 Пугачев Емельша тот.

Вот.

Когда стукнет бунтовать,

 Всех Емельша позовет

На потребу взять завод:

 Пушки стряпать для господ.

Вот в чем дело, да не все.

 Ныне в каждом заводе

  Таких Хлопуш

 Оставлено в взводе

  По пяти душ.

Их и надо слушать

В военном деле.

 А самый главный Хлопуша

 Погнал по службе к Емеле.

Что касается того ближе,

 Кто прет в лесу пушки,

Так это – свои же,

 Приписные хлопушки.

 Так-то, Ванька,

 Топим баньку.

Жарко будет впереди…

 Тише. Тихо.

 Еще рано. Погоди.

Тише. Тихо.

 Спят заводы

 Тяжким сном цепей.

На прудах

Колышут воды

 Ветры из степей.

Глушь лесная.

 Спят заводы.

  Спит Урал-векун.

Так текли

 Литейно годы,

  Плавя медь, чугун,

Горы горя.

 Шахты-норы

  Знают про людей –

Рудокопов,

 Как их горы

  Давят злом людей:

Потому что

 Над горами

  Строятся дворцы,

Потому что

 Над ворами

  Царские венцы.

Зреет время –

 Сон рабочих

  Превратится в явь:

Ждать недолго.

Срок короче –

 Льется гневом плавь.

Пушки льются,

 Ядра тоже.

  Спешка горячей:

Бунт рабочих

 Враз поможет

  Делу пугачей.

А пока

Намнут бока,

Будет тверже бить рука.

 Эй, кузнецы,

  Рудокопы,

   Литейщики,

Шибче работу гони:

 Любят заводчики,

  Генералы,

   Помещики

Рабскую дань искони.

 Уважьте, ребята, хозяев уважь,

  Старайся, забойная штольня,

 Пущай вельможная блажь

  Будет довольна.

Ждите, чумазники,

Кедровых орехов на празднике.

 Небось

 Продырявят орехами

 Насквозь,

Ежели постараемся в душу

Посадить им Хлопушу.

А ну, будет калячить,

 Горнозаводские клячи!

 Не рассусоливай.

 Брысь!

За пешни, за кайлы, за тачки

 Берись!

 Пластайся!

Что пялишь шары, рыжая рысь?

 За тачки! Разом!

Разве не знаешь, холопская гадь,

 Хозяин не любит потачки

  Давать

   Черномазым

Копателям угля, руды.

 А ну, за труды!

 За пешни, холопы!

 За кайло, рудокопы!

  Эй!

 Ты бей,

  Ты бей

В грудь каменную, железнушшую.

 Ты бей,

  Ты бей,

Ташши цепь проклятушшую.

 Ой, да ой-е-ё.

 Да ты разбей ее,

 В стену бей глухушшую, –

 Ты разбей ее –

 Долю злюшшую.

 Ты бей,

  Ты бей,

Ташши,

 Ташши.

 Добывай, злодей,

 На шши

Да на хлеб, на милость вашу –

  На березовую кашу.

Получай, кроты, гроши.

 Ташши,

  Ташши.

 Ты бей,

  Ты бей

В грудь каменную, железнушшую,

Ташши цепь проклятушшую.

 Ой, да ой-е-ё.

 Да ты не тронь ее,

 Не тронь долю жгучую,

 А ты тронь того,

 Кто нас мучает.

Работал Урал –

 От железа дрожал.

  Руда изливалась в печах.

Работал Урал –

 Державу держал –

  Чугун на рабочих плечах.

 Золото, платина,

 Самоцветы-каменья,

  Железо и медь – для богачей,

В придачу им дадены

 Рабы да именья

  И перекладины для пугачей.

Жить бы да жить

 Господам ввеселе,

  В пирах забавляться на шалость.

Хороши барыши

  На господском селе, –

Так бы и век продолжалось.

  Работал Урал…

 Да вдруг заорал:

  «Пошел!»

 Заорал по-железному–

 Влязг хорошо:

  «Пошел Пугачев,

 Пошел!»

Руками,

 Ногами,

 Крылами

 В полет,

 Будто на Каме

 Тронулся лед.

Пошел и пошел.

 Захватил берега.

Двинулась гущей

 Людская река.

Босой народишко попер.

 Попер

  В напор,

 Попер

  На сбор, –

 В топор.

Кто куда!

 Айда!

 Пропала рабья грусть.

 На свадьбу ненароком!

Зашевелилась Русь,

 Забрякала

 Железом по дорогам.

Уральские заводы,

Рабочие разводы

 Работали по дням и по ночам.

Уральские заводы –

Веселые заботы:

 Пушки, ядра лили пугачам.

Уральские заводы,

Шахтерские своды

 Тряслись от навороченной руды.

Уральские заводы

На яростные годы

 Несли на бой рабочие труды.

 Работали охотно приписные,

 Старались про запас:

 На землю торопились крепостные,

 Пугачевский

  Слушали

   Указ:

НЫНЕ ВАМ

даже до последка

землями, водами, лесами,

жительствами, травами, реками,

рыбами, хлебом, пашнями,

денежным жалованьем,

свинцом и порохом

ПОЖАЛОВАЛИ

на жизнь вашу,

и пребывайте так,

как степные звери,

в благодеяньях и продерзостях.

Всех вас,

пребывающих на свете,

освобождаем от тягот

И ДАЕМ ВОЛЮ

детям вашим и внучатам

ВЕЧНО

Медный, чугунный Урал

 Работы такой не видал.

  Не работа, а праздник.

  Кровь – кипяток.

  Стукотня в молоток.

Каждый усердием дразнит.

 Из Кунгура, из Ижевска,

 С Егошихи, Авзяно-Петровского тож,

 Изо всех заводов прочих,

 Будто ливень-дождь,

 Хлынул бунт рабочих.

Захватили чумазые взводы

В лапы заводы:

 Пушки гонят, ядра льют –

 Пугачеву шлют салют.

С Камы пригнавшие парни

 Горланили радость-раздоль:

Варят теперь солеварни

 Пугачевичам пермскую соль.

Любо глядеть, как по Каме

 С дегтем и солью баржи

Плывут меж лесов берегами

Да везут еще множество ржи.

 Любо глядеть на людей,

 Ну, и зудят, лешаки:

Табунами своих лошадей

 К Пугачеву свистят мужики.

С уральских заводов

Двинулся с пушками в риск

Литейщик Белобородов – артиллерист.

 Этот докажет в лоб –

  На отбой скуп, –

 Как стреляет холоп

  По генеральскому войску.

 Этот сумеет поднять

  Вороний да вещий гам,

 Чтоб дать жарче огня

  Генералам, помещикам.

 За Белобородовым под Оренбург

Пошел и Овчинников –

  Тоже рабочий,

  Из выборных парень.

 Малый, как брага, игрист

 Да охочий в ударе.

  И тоже – артиллерист.

Шлют на бой зачинщиков –

  На ура Уралы.

Белобородов да Овчинников –

  Чем не генералы:

  Пушка за пушкой,

  Ядро за ядром,

  Дружка за дружкой,

  За молнией гром –

Так и катятся в степи казачьи.

 Хлебом-солью

 Да бражным ведром

Их встречают отряды пугачьи

И сам Пугачев на коне вороном.

 А слова Пугачева

 Могут золотом течь.

 Атаманская речь –

  Мед и картечь:

  Хмельно-грохотно.

Как услышишь – не уснешь.

  Режет дума на ночь,

Будто в сердце

 Ноет нож –

  Емельян Иваныч.

Не слова – пословицы,

 Сами славословятся.

Пугачев не скажет лишку.

 Раз сказал – как взвесил хлеб,

На то будь своим умишком

 Весел, креп.

Не слова делам нужны, –

Сабля острая в ножны

 Да кормленый конь с угаром,

 Чтобы службу нес недаром.

А уж ежели – слова,

 Пусть кружится голова.

 От всего, что стряпаем,

 Будоражится молва.

Емельянову речь

Хлебно беречь:

 Будто и впрямь на деле

 Разбогатели

 От встреч кругом

 С богатым врагом.

Емельян гладил конскую морду,

Серьгой ухмылялся в бороду

Гордо:

Вот и пушки уральские, медные,

 Ядра чугунные,

  С порохом бочки –

  Поповские дочки.

Вот и люди уральские, бедные,

Люди-рабочие, пришлые прочие –

Вольные люди, короче.

 Сами глядите в очи:

  Степь широка,

  Да шире рука

  Мужика.

Как бы ловчее поймать

 Лютого зверя-врага,

Как бы Расеюшку-мать

 Прибрать ко рукам;

Степью,

  Горами,

    Реками,

      Лесами

Как завладеть –

  Судите сами.

Солью,

  Железом,

    Пушниной,

Лисами

  Как завладеть –

     Судите сами.

Мясом,

  Да рыбой,

    Хлебом,

      Возами

Как завладеть –

     Судите сами.

Скотиной,

  Домами,

    Землей,

      Чудесами

Как завладеть –

     Судите сами.

Не мне вам про волю петь,

Про крепостные избушки.

 Песню пробухает медь,

 Уральские пушки.

Не мне толковать про ладони

Голодных российских сирот.

 Есть у нас порох, и кони,

 И обездоленный сброд.

Ну, и дернем

В хряст напропалую,

 Знай держись

 Лихая голова.

Господа, помещики

 Нас ведь не балуют,

 И мы их не станем баловать.

Накладывай ядра на возы.

  Вези!

Укладывай пушки на возы.

  Вези!

С порохом бочки –

    На телеги!

Эй, шевелись!

 Шарабарь!

  Егози!

Мы ли да не стали

  Человеки!

. . . . . .

Пожар

 Черная чертова ночь

 Багровеет окровавленным заревом.

Дымно. Ой, горячо!

 Ой!

Ишь во всю сплушку-мочь

Жарит жарное жарево сам Пугачев.

 Жарь! Пали!

Разъезжает на коне вороном.

Посвистывает весело репел.

Покрикивает задорно:

 – Жги, ребята, помещичий дом

И развей его пепел

Во все стороны.

 Жарь! Пали! –

Разъезжает на коне вороном,

Подкашливает: кхе-кхе.

 Знай раскатывай

 Бревно за бревном,

Пока кровь на лихе.

 Ох, и паздырнем!

Ну, крепостные, если вы босы,

Берите-ко вилы да косы.

Сила крестьянская, нам помоги.

Пойдем добывать сапоги.

 Эй, голуби!

 Пойдем, что ли?

Хо-хо-хо! Дождались поры,

Хватай топоры,

Колья, вилы, дубины.

Правь именины.

Запевай – затевай.

 Ой да ой-её.

 Да ты не тронь ее.

Не тронь долю жгучую.

А ты тронь того,

Кто нас мучает!

 И-эхх!

Не робей, воробей,

Знай наскакивай, бей!

Всех помещичков,

Всех дворянчиков

Ты разбей, перебей, воробей.

Жар. Дым. Гарь. Огонь.

Бегут мужики за дубинами.

А конь, вороной его конь,

Так и блещет глазами-рубинами.

Не страшится конь вражьих погонь,

 Ни ружья, ни нова меча.

 Знает конь, вороной его конь,

 Своего Емельяна Иваныча.

  Ишь ты, игривый,

  Смоленая грива.

  Стой! Прррр…

 В ненастную ночь

 Или полдень горячий,

 В степи иль Уральских горах

 Буйным ветром –

Порывом проскачет.

 Будет первым в победных пирах.

  Вот он какой –

  Этот конь боевой.

  Стой! Прррр…

 Жар. Дым. Пламя пышет.

 Ветер хлеще. Пепел гуще.

 Суматоха.

  Крик хмельной.

 Искры стелет пеленой.

У пылающих ворот

Пьяный крепостной орет:

 – Ой, уйди, не застуй,

 Огонь, жри, уминай.

 Возьму топор я, заступ,

 Прощай, не поминай.–

Загудела полоса.

Аржаные голоса:

– Мы ли да не пахали,

Мы ли да не терпели?

 Али

 По спинам березы да ели

 Не гуляли в самом деле?

 Нам ли землицы не следует?

Держись, люд, за Емельку,

Получай земельку.

Ой, земля, земелюшка!

Помоги, Емелюшка,

 Помоги!

 Ну, ребятушки, тепло ли

 У господских у хором?

 Тут, где нас кнутом пороли,

 Разжились мы вдруг добром.

  Разжирели! Распожарились!

 С бухты-барахты,

 Охотками тарарахты, –

 Поешьте-ко:

  За здоровье Расеи

 Сжарили помещиков,

  Как карасей.

Будет им пить да есть

Да нас лупить. Месть!

Месть им, месть!

Пожар – в разгаре.

Люди – в угаре.

Воля – в ударе.

Берегитесь, баре:

По почину Пугача

 Начинаем мы сплеча.

  Тррахх тарарахх!

 Ой, мамоньки, что делаем,

 И сами не знаем:

 Будет стужа – станет хуже,

 А пока тепло, светло,

 Засупонивай потуже.

 Наше дело – конь. Седло.

 Айда! Гей! Эй!

Поехали – так рразъехались!

 Не остановишь!

 Жарь! Грей коня!

Эх, широки дворянские окрестности.

Идет мужицкая гроза.

Нам довольно крест нести.

Жги. Бунтуйся.

Бей. Кромсай.

 Эй, люд!

 Бабы! Дети!

 Крепостные,

 Деревенские!

 Лесные!

Весь обиженный народ.

Собирайся в злой поход!

 Шуми! Галди!

Надо в матушку-Расеюшку

Насовать нам пугачей,

Чтоб крестьянскую затеюшку

Разуважить пошибчей!

Не жизнь – малина.

Не деньки – а пряники.

 Ешь – не хочу!

 Ишь ты.

 Будь ты.

 Да подь ты.

Чаи-сухари

Едят комары.

Комары-комарики

Господа-сударики.

 А ты дергай,

  Дергай,

   Дергай.

Арымар – хары-мар,

Перегары – бар-быр.

Шпарь-да, жги-да.

Жарь-да, жри-да.

И – эхыча да эхыча,

Приехал ча да ча.

 Запевай.

 Ой да ой-её.

 Да ты не тронь ее,

Не тронь долю жгучую.

А ты тронь того.

Кто нас мучает.

 И-эхх!

. . . . . .

1931

Иван Болотников

Фрагмент из поэмы

Стамбул

Как морем

  С горем ехали –

Гребли

  В сто двадцать спин.

Рабам

  Грести потеха ли–

Греби,

  Не жри, не спи.

А море то

  Большущее –

Лишь небо

  Да вода,

Да волны –

  Пасти щучии, –

Да жгучая

  Беда.

Молчи, Иван,

  Греби, Иван,

Да думай,

  Пленный раб:

Поднять бы

  Рабский караван,

На бунт

  Поднять пора б.

Сто двадцать

  Дуг бы

Разогнуть,

  Расправиться веслом,

Да в двести сорок

  Рук бы

Гнуть – башки

  Снести на слом.

Но вот досада:

  Русских тут

Иван да

  Пашка Волк,

И будет тут

  Им двум капут,

И бунт сгорит

  Не в толк.

Невольники

  Все разные,

Врозь

  Их языки.

Потные да грязные,

  Как в избах косяки.

А кожа их,

  Копченная

Под солнцем

  Да кнутом,

Блестит,

  От пота черная,

В молчании

  Крутом.

Гребут,

  Гребут невольники,

Секут

  Морскую степь.

Куда тут

  Свою боль ни кинь –

Кругом

  На шее цепь.

Надсмотрщики,

  Как звери, зло

Глядят

  На гребь рабов.

И тонет

  Рабское весло

В крови

  Морских гробов.

Не каждый

  Греблю вынесет,

А дохнуть

  Заодно, –

Без дружества,

  Без выноса

Ложись

  Навек на дно.

Сто двадцать спин

  Гребут, молчат, –

Сто двадцать

  Жизней мрут,

С глазами

  В западне волчат

Влачат свой

  Рабский труд.

Гребут,

  Галера не легка.

На кожах

  Пот – роса.

Играет

  Ветер в облаках,

Вздувая

  Паруса.

Гребут. Торчит

  Товаров горб –

Шелков,

  Вина, ковров.

Купец, хозяин,

  Толст и горд,

Живет

  Средн даров.

Ему. купцу,

  Как взмах гребцу, –

Кругом лишь

  Барыши.

А потому

  Лупи, рубцуй, –

Рабы ль

  Не хороши?

Гребут. Купец,

  Яхши-амбул[10]

За каждого

  Раба

Получит

  В городе Стамбул

Верблюда

  В два горба.

Сто двадцать спин

  Уйдут в карман.

И будет

  Он богат,

Когда

  Верблюжий караван

Отправит

  На Багдад.

Купец завзятый

  Хайреддин

Гребцов

  Нещадно жал –

Над сердцем

  Рабским впереди

Держал он

  Свой кинжал.

Так два врага –

  Купец и раб –

Таились,

  Зла лютей,

Чтобы росла

  Вражды гора б

Взъерошенных

  Людей.

Так два врага

  Делили дом

В борьбе

  За кровный страх,

Чтобы когда-нибудь

  Потом

Сразиться

  Насмерть, в прах.

Так два врага:

  Иван один,

Телятевский

  Холоп,

Другой –

  Богатый Хайреддин.

Брюхатый

  Остолоп,

Смотрели оба

  На простор

Своих надежд

  И дней.

Галера шла

  Через Босфор

Среди

  Вершин теней.

И каждый

  Думал про свое,

И жизнь волок,

  Как вол.

И каждый метил

  Вдаль копье.

Босфор

  Галеру вел.

Сто двадцать спин

  Хотели знать,

Зачем гребли,

  Куда,

Ведет куда их

  Новизна –

Босфорская

  Вода.

И вот

  Галера

    Вышла из ворот.

Гребцы,

  Взмахнув

    На поворот,

Открыли

  Рот, как грот:

Стамбул яхши!

  Стамбул краса!

Разлив

  Морских дорог.

Горят

  Цветные паруса

На глади гавани,

  Где Рог,

Где Золотой

  Чудесен Рог,

Среди струн мачт

  Прозрачен, строг.

– Стамбул яхши!

  Стамбул яхши! –

Кругом в ушах

  «Яхши» шуршит.

Галеры

  Тысячами в ряд

Уткнулись

  К городу носами,

Где полумесяцы

  Горят

В лесу мечетей

  Вверх усами.

Где город

  Солнцем-серебром

Раскинут

  Бархатным ковром,

В цветах

  Затейливых умов,

В узорах

  Улиц и домов.

Где в пестроте

  Людской реки

Турецких фесок

  Кровь бурлит,

Чалмы,

  Тюрбаны, башлыки.

Арабский шелк

  Муллов-улит[11].

Верблюжья шерсть

  И шерсть ослов.

Чадры. Тюки.

  Волы. Арабы.

Народов смесь.

  Гул резких слов:

– Эй, хабарда[12],

  Идут рабы!–

Яхши Стамбул!

  Блестят глаза

Купцов,

  Торгующих рабами.

Для них Стамбул –

  Сплошной базар,

Ковер, растянутый арбами.

  – Эй, хяль бурда![13]

  Скорей иди! –

Гляди: к груди

  Прижавши перстень

    с изумрудом,

Перебирая четки,

  Хайреддин

    Идет с товаром –

Рабским грузом.

  Сто двадцать тел,

Из бронзы литых,

  Отборных

    Молодых гребцов

Стали

  На рыночные плиты

На зависть

  Алчную купцов.

– Эй, хяль бурда!

  Товар яхши!

Эфенди![14]

  Сам аллах

    Их сделал –

Торгует Хайреддин.

  Сбежались торгаши,

Прикидывают:

  Сколько с тела?

Ай, рабы яхши!

  Ай, хороши!

Но вот один,

  Как Магомет,

Прекрасен

  Счастием примет:

Могуч, красив,

  Отвагой дышит

И гордо

  Голову свою

Он держит

  На плечистой крыше.

Яхши урус!

  Урус не трус:

Готов,

  Как вшей,

Давить

  Брюхатых торгашей.

Рычит

  На жирные башки:

– Не подходи,

  Не тронь!

Не то я ногтем-когтем

  Выпущу

    Султанские кишки

И тут же на базаре

  За гроши

Спущу брюшины,

  Ай, яхши!–

И Пашка,

  Рыжий Пашка тож,

Знай подтыкает

  Ивана

    В прочные бока:

– Ох, дай мне нож –

  Зарежу

    Любого торгаша-быка!

И в перву голову

  Зарезал бы падину –

Нож вместе

  С кулаком всадил я

  В брюхо Хайреддину

Да поволок на плаху

  К ихнему аллаху:

На, мол, получи

  Вонькую образину.

Аллах бы только

  Рот разинул.

Я бы и аллаха

  Раскатал –

Ишь продают нас,

  Как скота!–

Иван скосил глаза,

  Сказал:

– Сто двадцать нас

  В единой куче.

Да там запас

  Таких же рабьих рук,

Да нищих тут

  Голодный круг, –

Не знатно ль было бы

  В кровавой буче

Сорвать башки

  Купцам покруче

И на галерах бы

  Махнуть

Домой обратно

  Морем в путь.

И там поднять кабы

Холопов бы,

  Медведей, на дыбы. –

Пашка брюхо почесал –

  Не поверил в чудеса:

– С чем пойдем мы на врагов,

  Когда нет у нас рогов?

Ни рогов-рогатины,

  Лишь язык ругать иных

Да пустые кулачишки.

  А у них –

    На саблях шишки,

За поясьями ножи,

  У охраны бодажи,

Копья,

  Стрелы, бурдажи.

Вот и сунься,

  Докажи. –

А народ –

  Утиный сброд:

Где какая сторона –

  Не поймешь тут ни хрена.

Все черны

  Тут человечки,

Будто

  Вылезли из печки.

Ерепенятся, кричат

  Наподобие галчат:

  – Хяль бурда! Люля-кебаб!

  Лаваши! Кишмиш!

Долма! Нажрап![15]

  Яхши, эфенди, раб!

Кому раба за ишака?

  Яхши мой раб, шакал:

Из Палестины

  Пришагал

Без пищи, без питья араб.

  Яхши товар –

    Мой раб.

Люля-кебаб!

  Люля-кебаб!–

Торгуют. Варят.

  Пьют. Едят.

И тут же

  Продают ребят.

Яхши Стамбул!

  База в дыму:

Баранов

  Жарят на мангалах.

Шашлык кому?

  Рабов кому?

Кому вина

  В бокалах?

В кофейнях шум,

  Халатов шелк.

Кальяны

  Курят гости,

Базар от пыли,

  Дыма желт.

Купцы

  Играют в кости.

Арабы продают

  Духи – калям.

Фату отмеривают

  Персы. Локти – мера.

Дервиши

  Поют селям[16]

Стихи

  Хайям Омэра.

С жемчужными дарами

Открыв

  Слоновые ларцы,

Меняются коврами

  Венецианские купцы.

Янтари – у греков.

  Кувшины – у индусов.

У турков – перец и бобы.

  Яхши Стамбул

Восточных вкусов!

  Жесток базар,

    Где вопль – рабы.

Где боль

  Невольников густа,

Как с кровью

  Сжатые уста.

Яхши Стамбул!

  Жесток Восток,

Где рабство женщины

  За каменной чертой

Сокрыто,

  Как ее лицо чадрой.

Где Рамзиэ?

  Где Саадэт?

  Где Черибан?

Таит

  Султанская столица

Их женские

  В гаремах лица.

    Чу! Барабан.

Хан Хайреддин

  С зурной и танцами

И с бурдюком вина,

  Купцов среди,

    С венецианцами

Идет к рабам,

  Звеня султанцами.

Закончив сделку,

  Под свистелку

Хан Хайреддин –

  Базар яхши –

Подсчитывает барыши,

  Набитые с горбов

За проданных рабов.

  Яхши гребцы!

Под танцы

  Всем диваном

Любуются Иваном

  Венецианские купцы:

– Эль белло кабалеро![17]

  И живо Ване

Имя дали:

  Джиованни.

Ну, Джиованни, ладно.

  Иван просиял

    Устало,

Как будто бы ему

  От этого

    Вдруг легче стало.

Скорей бы

  В путь иной

Жизнь новизной обула,

  Скорей бы да скорей

В даль яростных морей

  На парусах

    Подальше от Стамбула.

Туда, в моря,

  В размашные просторы

Воды и крыльев лебедей,

  Где жизнь

    Вздымает волны-горы

На горе

  Или счастие людей.

Где мир открыт,

  Как новые ворота,

Для таких

  Неслыханных гребцов,

Которым

  Для холопского народа

Не жаль голов

  И золота купцов.

Туда – в моря!

  Глаза его пылают –

Поверх мечетей

  Месяцем горят.

Туда – в моря!

  Вся быль его былая –

Для пушки

  Изготовленный снаряд:

Взорваться бы,

  Раздаться громким громом,

Встрясти луга людей

  Кровавым днем.

По княжеским,

  Помещичьим хоромам

Сверкнуть бы

  Пожирающим огнем.

Туда – в моря! Там,

  В чужедальних странах,

Поди, ведь там

  Такие же рабы

Шпыняют по местам

  В обутках драных.

И много их,

  Как гречневой крупы.

Вздыбить бы всех…

  Взвивались мысли,

Когда Иван

  К галере шел,

Когда рабы

  В раздумье кисли

Под розовый

  Заката шелк.

И даже рыжий

  Пашка Волк,

Потягивая носом

  Сырость моря,

Нахмурился,

  Как вечер, смолк,

С неведомой судьбой

  Своей не споря.

Лишь думал:

  «Где это Венеция,

Заморская страна,

  И долго ли вертеться я

Буду

  На волнах?

Где эта Венеция,

  Какого рубежа?

Хотел бы

  Приглядеться я –

Нельзя ли

  Убежать.

В рабах,

  В холопах, в дураках

Не хочется

  Тужить,

А хочется

  На берегах

Оттачивать

  Ножи

На этих, кто

  Казной богат,

У кого –

  Копье.

На этих, кто

  Пирует, гад,

И кровь,

  Как брагу, пьет.

На этих…

  Ишь, они, купцы,

Под хайреддиновские

  Танцы

Идут в галеру,

  Чтоб гребцы

Орали им:

  «Венецианцы!»

На берегу

  В тряпье народ

И дервиши

  Хайям Омэра,

Открыв стамбульский

  Ржавый рот,

Кричали:

  – Ай, яхши галера! –

Рабы.

  Ковры.

    Тюки.

      Гашиш.

Вино.

  Из шелка паруса.

Купцы.

  Скот.

    Стражники.

      Паши.

Венецианская

  Краса.

Сарай-вар-бар-амбар.

  Любуйтесь,

  Потные муши[18]

За лаваши

  Сгрузившие товары

Храбрейшим рыцарям

  Креста, меча

    И рабьего бича.

Закат в Стамбуле

  Густ, широк,

Как кровь

  Шахсе-вахсе[19].

Вся гавань

  Золотой Рог

Глядит

  Ковром на всех.

В лесу мечетей,

  Мачт, снастей

Блуждает

  Ночи синь,

Из кручи туч

  На круг гостей

Глазеет

  Лунный апельсин.

Галера дрогнула.

  Все враз

Три сотни

  Спин гребцов

Взмахнули хлестко

  Под приказ

Рапировавшихся

  Купцов.

Прощай, базар,

  Турецкий берег,

Огни домов!

  Стамбул-гора,

Теперь тебе

  Рабы не верят,

Как в твой

  Изглоданный Коран.

Теперь рабы

  Иную веру

Почуяли

  В руках, в груди, –

Они бы

  Эту же галеру

Могли бы

  В праздник обратить.

Об этом думы.

  Ночь густа.

Чернее ночи

  Бродит стража.

Молчаньем

  Скованы уста.

Тьма, Бездна.

  Копоть, Сажа.

Три сотни тел

  В поту, под хрип

Гребут и море

  Рвут на части.

От стона – гул,

  От весел – скрип.

От ветра

  Хлещут снасти.

Купцы в покое –

  Спят в шатрах

Под серебром

  Морского месяца.

Лишь дикий ветер,

  Будто страх,

В шатры порывом

  Гнева метится.

Иль то не ветер,

  Дик и пьян,

Гуляет

  В будоражном споре:

Задумал думу

  Раб Иван –

Поднять рабов,

  Как бурю в море.

– Ужо взгребем, –

  Грузя весло,

Шептал холоп

  В затылок Волку, –

Чтоб жизнь

  Привольную несло,

Как в половодье

  Носит Волгу.

– Ужо взгребем! –

  Метался Пашка. –

Кишки купцов

  Развесим всласть.

Тогда лети

  На волю, пташка,

Знай подымай

  Холопью власть.

– Ужо взгребем! –

  Под ветер воем

Рычал Иван. –

  Терпеть нельзя:

Рабам осталось

  Жить разбоем,

Раз так живут

  Купцы, князья.

В Москве, в Руси,

  В орде татарской,

В стране турецкой

  Да и тут,

Как на конюшне

  На боярской,

Один под кнут –

  Капут,

Одна арба,

  Гляди: зверина-стражник

Бьет раба.

  Раб – турок.

Нет, стой, не дам!

  Раб – не окурок.

    А нам не страшно,

Нас тут – груда!

  Эй, хабарда![20]

    Пашка хрипел:

– Терпи, терпи покуда!–

  Иван орал: – Пора! Пора! –

Волк выл:

  – Терпи пока!

    Не съешь быка

      Без топора.

– Пора!

  – Нет, не пора!

Рабов зря

  В раж не кинь.

    – Эй, хабарда!–

Вбежали стаей

  Стражники

С бичами да копьем.

  Дерут, орут:

    – Убьем! Убем! –

Начальник крикнул:

  – Эй, Джиованни, горе!

Помни о смерти –

  Memento mori![21]

Греби!

  Финита![22]

    Снова тишь.

Слышь –

  Бьет за волной волна.

    Горе нищим.

Тишь. Лишь

  В облаках луна

Вытаскивает

  Нож из голенища.

Купцы в покое –

  Спят в шатрах,

Где тень,

  Как тигр, легла.

Гуляет ветер,

  Будто страх.

Кругом морская мгла.

1931–1934

1905-й

Поэма

По Горноуральской линии

Громыхает лесами поезд,

Пугая зверье, птиц.

  Собака охотничья поиск

Замедлила, ждет,

  Пока поезд не стихнет.

Пара куниц

  Залезла в дупло –

Там не опасно, тепло.

  Рябчик с поляны

Поднялся на ветвь,

  Дикий козел

Дико смотрит с горы

  На поезд. Шаром медведь

Скатился в ров,

  Забыв про бродячих коров.

Белка зажала

  Кедровую шишку

И замерла,

  Поднявшись на вышку

Кедра: белку пугает свисток.

  Перестал жевать лось:

Громыханье колес

  По таежной глуши

Гулким эхом неслось.

  Не дыши:

Цепь бегущих вагонов

  Страшнее драконов.

Даже охотник, и тот

Кисть рябины

Засунул в черемный рот

  И слушает: поезд гудит

В тишине, стучит железом,

Пробирается лесом

К станции,

  Где среди шахт-могил,

В горном дыму

  Проживает демидовский

Нижний Тагил,

  Старинный завод.

И вот

  Станция.

  Платформа в копоти,

  Пассажиры в копоти.

Поезд устал,

  Стал,

  Ал

От заката,

  От грузной запряжки

  Пыхтел недаром.

Встречают:

  Начальник в красной фуражке

И серый жандарм.

Суета.

  Беготня.

Кипяток.

Буфет.

  Толкотня.

  Свисток.

Это встречный товарный.

  Тут вообще поездов,

Паровозов, вагонов –

  Узел угарный.

Депо мастерских,

Товарная станция,

  Склады железа,

  Всякая всячь,

Какая станется, –

Словом,

  Я тут и служил

    На товарной станции

    Таксировщиком.

  Работали все

    С шести утра

    До шести вечера, –

  Двенадцать часов

  У железных весов.

Жизнь немудра –

Сказать нечего –

  Работай, не болей –

    Получай двадцатого

    Тридцать рублей

И будь благодарен,

  Парень:

У рабочих получка еще хуже

  И еще туже.

К тому же – семейные,

  А я холостой.

  Стой.

  Ой!

Я и забыл, что начал с того,

  Как лесами шел поезд,

  Как собака – ого! –

  Замедлила поиск,

Как все звери и птицы –

  Ого! –

Притаились, услышав его.

И даже охотник…

  А это был я,

Я и задумался

  Над рабством былья:

Вот, мол,

  Поезд,

  Жизнь,

  Закаты,

Всюду

  Царствует

  Богатый.

А я – бедный таксировщик – ни при чем.

  Живу очень неважно…

Как, мол, так:

  Батрак за пятак,

  А у хозяина дом двухэтажный.

Вот, мол,

  Поезд,

  Жизнь,

  Закаты,

Я же – крыса.

  В жизни:

  Такса.

  Накладные.

    Дубликаты.

Двенадцать часов

У железных весов.

  Грызу свои будни, –

    Прокляты будь они!

Даже запел я в злости приливе:

  А в награду даны

  Мне худые штаны

Да приложение к «Ниве».

Свинство:

  Вот, мол,

  Поезд,

  Жизнь,

  Закаты.

Поезд – мимо,

Мимо – жизнь.

Зрю закатов жижу.

  Как только пойду

  Из конторы домой – к чаю,

Только закаты и вижу, –

Будто за них

  Жалованье получаю.

И что за неприятные оказии

  В этом Нижнем Тагиле?

О жизни фантазии

  Были такие ли?

Нет!

Я собирался к индейцам

  На реку Миссисипи,

  Туда, к краснокожим.

Юный надеется

  Быть непохожим

  На взрослых почтенных…

Ох, ох!

Тут отчаянный вздох:

Я угодил

  Именно в Нижний Тагил.

К дубликатам,

  Закатам –

  В болоте искать

  Кулика там.

Нужда загнала

За тридцать рублей получки,

  А мне двадцать лет.

Рассчитал получше,

  Ой-ля!

За каждый мой год

По полтора рубля

И бесплатный билет

  По железным дорогам.

Кстати, юность в расцвете –

  Индейцы потом,

  Миссисипи в завете,

В чемодане –

  Майн Рида том.

Весна на груди –

Жизнь впереди.

Так и случилось:

  Первого мая 1905 года

Группа рабочих,

  Железнодорожников и девиц

Отправились в лес

Слушать весенних птиц.

  И я туда влез.

Зашумели сосны, ели,

  Птицы стройно, звонко пели:

«На бой кровавый,

Святой и правый –

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!»

  Май встречали

Раздольно речами,

В май кричали

Привольно ручьями,

  Май качали

  Крутыми плечами,

Май венчали

Кострами-свечами.

  Жили словами огней,

  Пели песни о ней –

О свободе рабочего мая:

  «А деспот пирует

  В роскошном дворце,

  Тревогу вином заливая»,

А тревога стихийной

  Волны

Раскатилась с японской

  Войны.

Тревога росла:

  Ощетинились классы,

Взбудоражились Маем

  Рабочие массы,

Тайга неуемно орала,

Подымая

  Для мая

Дубину Урала:

  «Эй, дубинушка, ухнем».

Волосатый марксист

  С красным платком

  Влез на пень;

Марксист голосист,

  Бурлит кипятком,

Не задень:

  «Пролетарии всех стран,

  Соединяйтесь».

Да живет майский день.

  Каждый чуял – Май мой,

  Каждый взял

  И унес Май домой.

Стала шире с друзьями квартира,

Веселее заводский дымок:

  «Отречемся от старого мира,

  Отряхнем его прах с наших ног».

С этого дня

Будто кто-то великий

Обнял меня,

  Посадил на коня…

Это – юность,

  Майский день,

Это – песня,

  Зелень,

  Встречи,

Это – вихря взбубетень,

  Сокрушительные речи,

Это – борьба –

  Победа – нас много,

Это –

  «Смело, товарищи, в ногу…»,

Это – все верно стократно.

И таксировщику

  Совершенно понятно.

Отныне –

  Не крыса я,

А гражданин

Будущей нашей свободы.

Зреют сроки.

  Пусть знает лысая

Голова начальника дороги,

Что я – бедный таксировщик –

  Именно при чем.

Проще:

  К плечу плечом,

  И так до свободы.

Пусть моей юности

  Бурные годы

  Сразятся с царем-палачом.

Так и решил

  И при этом

Решил стать

  Гражданским поэтом.

Крыльями взмытой стихии

Подхвачен поэт:

Напролетные ночи стихи я

  Чеканил,

В восторги одет.

Настала пора

  Для пера –

Счастье бывает на свете:

В екатеринбургской газете

  «Урал»

Стали

  Печатать

    Мои

      Стихи.

Ура!

Первые строки:

  «Стучи, наш молот,

  Бей сильней.

  Короче рукава.

  Железо пламени красней –

  Пора его ковать!»

Пора,

  Ура, Урал!

Я штурмом радость брал:

  Станционный начальник

Не гуляет так важно

  В красной фуражке,

Как разгуливал я

По платформе

  В красной рубашке.

Есть чему удивиться:

  Подходили ко мне

Сослуживцы, девицы,

  Деповские рабочие

  И всякие прочие.

И говорили:

  – Ну, Вася, да ты, брат, поэт

  Свой, тагильский.

  Вот тебе и таксировщик,

  Не ожидали и… –

    Так далее.

А девицы особенно нежно

В закоулке любом:

  – Васенька,

  Напиши в мой альбом. –

А главное – юность,

  Резвость,

  Смелость,

  Жизнь – огонь.

Бьет копытом

  Искры конь.

Не тронь.

Я и горел,

  И, признаться, любил,

  И печатал стихи.

И с неизменной сноровкой

Занимался новой таксировкой.

  А по ночам,

  Под зарево домен,

Когда черный завод

Молчалив и огромен, –

Слетались на сход

  Под завод –

  По рабочим квартирам.

Напряженно и хмуро

  Мы читали

Нелегальную литературу.

  Первомайский марксист,

  Как всегда – голосист.

Отвечал на живые вопросы:

  Шмидт…

    «Потемкин»…

      Матросы…

Движенье растет…

  Брожение шире…

– Есть правда,

  Товарищи, в мире…

Рабочая правда борьбы.

  Готовьтесь к борьбе.

  Капитала рабы.–

И мы расходились –

  Кто плавить чугун,

Кто добывать руду.

  Но были все начеку.

Пели песни

  Свободе, труду,

Жили жизнью своей –

  Ожиданием жили.

А Нижний Тагил

  По-своему жил:

Торговали купцы-старожилы,

  Церкви звонили,

  Обедни служили.

Религия – уральский гранит,

  Святая опора

  И вообще забота:

  «Боже, царя храни».

А особенно, боже, храни

  Управителя

  Демидовского завода –

Обер-эксплуататора,

  Диктатора известного.

Дай ему бог

  Царства небесного.

А пока что

  Нижний Тагил

Только и говорил:

  Управитель проснулся,

Управитель не в духе,

Управитель в уборной.

Разные слухи,

Разные ахи.

Ах, управитель

  Едет на паре.

    Пара в ударе,

Уж он на базаре,

  Базар в восторге:

    Вот это – барин.

Ах! Управительский дом!

  Только б купцам с дочерьми

  Ходить хороводом кругом

  Да вздыхать вечерами:

Управитель насчет дочек –

  Много точек…

Ах, не надо,

Не болтайте зря:

  Если становой – губернатор.

  Управитель не хуже паря.

Так и есть.

  Управителя светлая честь

  Сегодня справляет бал.

Около дома толпа.

  Смотрят – кто попал?

Ба!

  Первым пригнал рысисто

  Попов – становой пристав,

За ним:

  Ротмистр жандармский,

  Судья, прокурор, протоиерей,

  Полковник, врач, адвокат.

Сморкаются у дверей –

Кто чем богат.

  А дальше: купцы, инженеры

  («Как хороши манеры!»),

  Барышни, дамы,

  Папы и мамы.

Весь тагильский букет

Попал

  На ликующий бал,

    На банкет.

Электричеством

  Дрогнули рамы.

Гости

  Собой любовалися.

Барышни,

  Пышные дамы

Понеслись

  В упоительном вальсе.

Он ли

  Банкетов не видывал –

Крикнул:

  – Первый бокал за царя.

  Второй – за Демидова. –

Ура! Ура! Ура!

  И вдруг –

  Караул! Тарарам.

Тревога. Гул.

  Темно.

Гром по горам.

  Кирпич в окно.

Вдребезги стекла.

  Кровью башка

Управителя смокла.

  Негодяи! Кто?

Неизвестно,

  Никак не поймешь

Не гроза ли?

  На заводе галдеж.

Э-ей, на вокзале

  Нещадно орут:

– Наш управитель –

  Труд.

Мастерские,

  Завод –

    Наша квартира.

«Отречемся от старого мира!»

Э-ей, первомайские.

Май приказал:

Иди с «Марсельезой»

  На митинг – вокзал.

Рабочих-то

  На улицах

    Черным-черно.

Гудящая лава.

«Ненавистен нам царский чертог».

Слава труду! Слава!

  Уррррррр-а!

Вот это ура –

  Землетрясение.

Говорящий чугун завода,

  Домны жара.

Да здравствует свобода!

  Уррррррр-а!

Вот это свобода

  Семицветная,

  Радуги бровь.

И над массой живой

  Флагов плещущих кровь.

Вот это кровь массы –

  Циклон, души вой:

  «Братство, союз и свобода –

  Вот наш девиз боевой».

Слава коммуне.

  Грудь дышит мехами.

Я – огнем на трибуне.

Речь говорю

  И кончаю своими стихами:

    «Пока железо горячо –

    Раздайся, молодцы,

    Во весь размах,

    Во все плечо

    Работай, кузнецы!»

Кончил. Сказал.

  Рукоплещет вокзал

За юность мою,

  За первую речь.

Эту ли память

  Мне не сберечь.

С первого слова

Так и пошло.

  И вот

Революция-мать

  Утвердила меня

Делегатом.

  Ого!

Я сейчас же с рабочим отрядом

  В полицию,

  К становому – врагу.

Скольцевали окружие.

Свой револьвер

  Про запас берегу.

Прямо к приставу:

  – Выдать оружье! –

Становой побледнел:

  – Кто вы?

– Я – делегат революции. –

  Скорчился пристав!

– Пожалуйста. –

  Выдал.

Я подумал:

  Хватить бы его

  Изо всей своей мочи.

Но, увы –

  Для становой головы

  Не было полномочий.

Арестовать бы мошенника.

  Но и для этого

  Не было разрешения –

  Раз он выдал оружие.

А вот арестовать

  Управителя – было.

Мы – к нему.

Думал:

  Уж на него наору же я,

  На душегуба рабочих.

А рабочий отряд

  Рад.

Говорят: «Между прочим,

  Насыплем ему наград».

Шагаем.

  Ночь. Ветер лют.

На улицах кучками люд.

  В массе лезу.

Где-то поют

  «Марсельезу».

Только буянит

  Окраина Тальянка –

  Шальная полянка –

  С гармоньями свищет,

  Горланит Тальянка,

  Гуляет Тальянка.

  Тальянка с ножами

  Идет на врага.

  Ага.

  Вот управителя дом.

Ххо-хо. Та-та.

Что случилось?

  Кругом

    Темнота.

Окна черны,

  Окна малы.

Где же гости?

  Хозяин? Балы?

Куда же девалися

  Барышни в вальсе?

Где кавалеры,

  Прически, манеры?

Где же свет?

  Разве нельзя его?

Почему же гостей

  Не встречают хозяева?

Отказать не хотите ль?

  Темнота,

  Пустота.

Скрылся хозяин –

  Сбежал управитель.

В жаркую пору

  Шагаем мы к ротмистру,

  К прокурору.

Скрылись и те

  В мышиную нору.

  Дожили вот

  До счастливого года:

Без жандарма завод,

У рабочих – свобода.

  Остались одни только

    Ваньки да Кольки,

  Маруси да Митьки

А вокруг –

  Митинги, митинги, митинги,

Жизнь марсельезная.

Забастовала

  Дорога железная,

Красным флагом

Была разодета.

И я уж теперь –

  Верь не верь –

Председатель

Революционно-забастовочного комитета.

  Жизнь – колесо.

Я получил большинство голосов.

  Комитетчики –

  С большими бородами, сами,

А я – юноша из товарной конторы.

  Судите сами,

Таксировщик, который,

  Проклиная закаты,

  Строчил дубликаты,

Теперь, нате –

  Стал председатель.

Шутя иль серьезно мне

  Масса орала:

– Ты, Вася, наш

  Президент Урала

Ого! Это надо, друзья, понимать –

  Что натура сноровья.

Вот куда выперла

  Революция-мать,

На крутое здоровье.

Великая маять.

Великая честь –

  Красное знамя

  Юноше несть.

И я с гордостью вез

  Свой воинственный воз.

Не легко в моей шкуре

  Председателем быть.

Дни и ночи дежурил

На телеграфе. За ходом борьбы

Следил. Манифесту не верил.

  Задыхаясь, читал телеграммы,

  Инструкции.

  Мне ли забыть их, –

  Верно ль идем по горам мы

  Всероссийских событий?

И вдруг из Перми депеши –

Я так и опешил.

  Будто впились

  В меня зубы собачьи:

В Перми белый террор –

  Революцию душат

  Отряды казачьи.

Вот тебе раз!

Я по станциям

  Отдал приказ

И послал с делегатами:

  Не пускать

  Поездов

  С солдатами.

Исполнить точь-в-точь,

  Но было поздно помочь.

В эту же ночь

  Схватили меня,

Посадили в тюрьму.

И за мной – комитет.

  Просидели три дня.

На четвертый с утра

  Слышим крики рабочих:

  «Ура!»

Затрещали тюремные двери.

Мы счастью не верим:

Рабочая масса

Штурмом взяла

И нас понесла на руках

  По квартирам.

«Отречемся от старого мира…»

Ревели в восторге, как дети,

  Но даром:

На рассвете

  Снова схватили жандармы

  И доставили к приставу

  На двор полицейский.

Эх, досада…

  Снег…

    Леса…

Ветер носит голоса:

  – Кто виноват? Проиграли

  Всюду кругом

    И у нас, на Урале.

Много верст.

  Звон колокольчиков

Разливался под дугой.

  Развозили нас, молодчиков,

По острогам на покой.

  В одиночке много месяцев

Юность билась взаперти:

  За решеткой звезды весятся,

Жизнь сияла впереди.

  В одиночке

  Ночки долги,

Надзиратели как волки…

  Впрочем, черт с ними!

  Все равно –

  И голубь синий.

Мы и там, как на привале,

Свои песни распевали.

  Юность – птица.

  Что случится –

  Будет так,

  Как надо нам.

  Верхотурская темница –

  Лишь этап

  Навстречу дням.

1931

Юность Маяковского

Поэма

Я знал его юность, –

  Она горячо

Изливалась из горла-вулкана.

  А страсть его к жизни –

Крутое плечо –

  Силой была великана.

Ему бы ворочать

  Устои основ

Буржуазного старого мира,

  Сваи вбивать

Кулачищами слов,

  Жестом борца-командира.

Ему бы впрягать

  Табун дней в колесницу

И гнать эти дни

  На великий пролом,

Туда, где раздолье

  Победами спится,

Где воля его

  Взмывает орлом.

Таким и родился

  В хребтах на Кавказе –

Жгучий, как солнце,

  И остр, как кинжал.

С кровью, бурлящей

  Рионом в экстазе,

Будто с вершин

  Ураганом сбежал.

Таким его встретил –

  Не верилось даже –

Бунтующим юношей

  Былой кутерьмы,

С большевистским зарядом,

  В стремительном раже

Вырванным вихрем

  Из Бутырской тюрьмы.

Это и сблизило:

  В бунте искристом

Каждый из нас

  Был напорно ретив,

И вот Маяковский

  Рванулся на приступ –

Драться за новую

  Жизнь впереди.

Станет по-нашему –

  Молодость с нами:

Армия юности

  Бурных друзей

За алую новь, –

  Революция – знамя! –

Политехнический

  Взяли музей.

Взяли! И там –

  С барабана эстрады

Грянули глотки

  Лихих бунтарей,

Сами своим

  Выступлениям рады,

Бросили лапы

  Борьбы якорей.

Шум.

  Крик.

    Свист.

      Смех.

Кто – против.

  Кто – за

Но для нас

  Этот свист –

    Успех.

Взбудораженный гам –

  Бирюза.

Драться – так драться!

  Оратор таковский,

Здоровенный

  Кулак подымая,

Тигром рявкал:

  – Я – Маяковский,

«Люблю грозу

  В начале мая».–

Так и пошло

  По весенним лужкам

Бродить

  Половодье, бушуя.

Кистени зазвенели

  По дряблым башкам

Мещанина,

  Эстета,

    Буржуя.

Так и пошло!

  Восемнадцатилетним –

Гениальная сила

  Стихийно рвалась –

Он, презирая

  Газетные сплетни,

Беспощадно громил

  Буржуазную мразь.

– Погромщик!

  – Апаш!

    – Сумасшедший!

    – Верзила! –

Вот что от криков

  Слышал поэт.

Но его мощь

  Эту погань разила

Поэмами-глыбами,

  Грудью в ответ.

В каждой строке его.

  Кровью омытой,

Билось великое

  Сердце борьбой

За новую жизнь.

  А мы-то

В восторгах сгорали

  Ватажной гурьбой:

Мы видели рост его –

  Рост исполина,

Мы слышали голос –

  Сигнал трубача.

Мы вместе шагали

  Цветущей долиной,

Жили, трудились,

  Боролись, рыча.

Друг и товарищ –

  Володя Маяк, –

Он был

  Зажигающий парень.

Широкий затейщик,

  Словесный вояк, –

Всегда

  В баррикадном ударе.

Верстно шагал он

  По времени улицам,

Гулко отмеривал

  Поступь свою.

Бился усиленным

  Трепетным пульсом,

Жарко сгорал

  В непрерывном бою.

Юность бурлила,

  Юность взывала,

Юность швыряла

  Его по углам.

Он в ожиданье

  Девятого вала

Рвался низвергнуть

  Воинственный хлам.

В годы войны,

  Когда жизнь онемела,

Когда кровью безумства

  Пропахло кругом,

Поэт объявил себя

  Честно и смело

Этой войны

  Беспредельным врагом.

Юноша вырос

  Гражданским поэтом

Первой своей

  Большевистской поры,

И теперь он орудовал

  Зорким приветом –

Предвидел чутьем

  Революции взрыв.

Вихрем встречал –

  Жизнетрепетным ловом –

Надвигавшийся

  Ленинский шквал,

Чтобы раз навсегда

  Призывающим словом

Возвысить девятый

  Решительный вал.

С этих дней

  И потом до конца,

Когда шторм

  Октября прозвучал,

Жизнь не знала

  Певца-кузнеца

Такого, как он,

  Силача.

Гигантом вошел он

  В открытые двери

Пролетарского мира

  Во славу побед.

И каждый, кто видел, –

  Почуял, поверил,

Что Маяковский –

  Бессмертный поэт.

Такие приходят

  Однажды в эпоху

И, засучив рукава,

  Начинают свой труд:

Могучего творчества

  Каждую кроху

Глыба за глыбой

  На здание прут.

Прут и прут,

  Пока не вольются

В здание цели

  Торжественным разом.

Строят упорно

  Они революцию,

Культуру, мысль –

  Коллективный разум.

Такие приходят

  Под звон перезвонца

Усталых сердец,

  Чтобы бодрость поднять.

Такие приходят

  С глазищами солнца

Для света энергии,

  Для вечного дня.

Таким и пришел

  Маяковский Владимир

С фабрикой слов

  И давай наседать,

Чтобы мы, как в поэмах,

  Цвели молодыми

И молодыми остались бы

  Жить навсегда.

1931

Поэма о Каме

Еще в далеком детстве

Полюбил я Каму,

Полюбил крутые лесные берега.

И с тех пор в лугах приветствий

Мой привет –

Тебе, красавица река.

  Не знаю, сколько лет

  На свете мне прожить дано,

  Но не забуду я одно –

  Давно хочу признаться в этом –

Кама, Кама, Камушка,

Не знаю, право, сам уж как,

  Сделала меня поэтом.

  От буксирной пристани –

  До буксирной истины,

  От черных баржей –

  До плотов, до кряжей.

И вообще:

Мосты, этапы, звенья,

Перелеты, корабли

И прочее.

  Жизнь-орбита – краток круг.

  Карта бита – берег крут.

Камой течет отчет.

Мудрость осталась.

Воля горит звездой,

Юная усталость

Из песен свила гнездо.

  Стоп.

  Жизнь пришла от щедрой Камы

  С вешним буйным половодьем,

  И теперь, резвясь, слегка мы

  По теченью поплывем.

Пожалуйста, садитесь ко мне в лодку,

Я сам на веслах

И сам буду петь.

  Мою луженую забористую глотку

  Хранит бывалая в боях словесных медь

  Ну, братцы, начинайте чуть,

  Станем браться

  За веселый путь.

Ну, сестрицы, подтягивайте гоже,

Кама серебрится,

Мы серебримся тоже.

Эй, чайки снежнокрылые,

На лодках рыбаки,

Друзья, матросы милые

Раздольницы реки.

  Гулять, кататься велено,

  Кто молодостью сыт.

  Кругом под небом зелено

  От солнечной красы.

Мать Кама синеокая,

Как вороная сталь,

Блестит, зовет широкая

На пароходы вдаль.

  И я, послушный сын реки,

  Призывностью горя,

  Изведал с легкой той руки

  Все суши и моря.

И вот вернулся снова я,

Скитаньями обвит,

А Кама та же новая –

Дороженька любви.

  Те же чайки снежные,

  Та же в волнах взмыль,

  Лишь моя мятежная

  Затихла в бурях быль.

Но не затихли песни ярости,

Рожденные на Каме,

Не будет, знаю, старости

На лодках с рыбаками.

  Костер, как меч,

  Огнист, остер,

  Костром я жизнь простер,

  И мой огонь, и мой шатер –

  Мой мир и мой простор.

А у шатра сетей набор –

Рыбацкое шитье.

Топор,

  Собака,

    И ружье –

Охотничье житье.

  Эх, Кама, Кама, Камушка,

  Крутые берега,

  Спасибо тебе, мамушка,

  Сердечная река.

Не ты ли в путь заряженным

Отправила в раздоль,

Чтоб я навек снаряженным

Остался верным столь.

  И я остался, быстр, текуч

  И полноводен в зной,

  Как твой размах, велик, бегуч

  Гремучею весной.

Вижу: Кама в половодье

Поднялась из берегов,

Эта радость – новогодье

Жизни трепетных лугов.

  Лодочка-качалочка,

  Лодочка-причалочка,

  Лодочка – волнующий приют.

Сверху, снизу, издали,

Издали все пристани

Пароходов ждут.

  Эй, вы, пароходы,

  Свистите соловьями,

  Сверкайте лебединой белизной.

  Камушка, гордись

  Лихими сыновьями –

Матросами, рабочими

Страны, реки лесной.

  Ты посмотри на загорелость,

  На обветренные лбы,

  На золото кудрей,

  Ты оцени любовь и смелость,

  Насыщенность хвальбы

  И мускулы чугунных якорей.

И ты скажи по чистой совести:

Камского разлива вверх и вниз

Мы ли не достойны колесо вести

Штурвала парохода «Коммунист»?

А если так – дороженькой зеркальной,

  Ты, Кама, приведи пристать туда,

  Где пристань новая

  Красуется сверкально –

  Где торжество труда.

О, мы горды настойчивостью дружной,

Напором строящих великих масс,

И ничто на свете

Рати всеоружной

Не собьет с пути

Собратий нас.

  Эх ты, Камушка, Камушка-мать,

  Синеокая наша красавица,

  Помоги нам здоровье вздымать,

  Кого наша затея касается.

Суди сама, слушай.

Как же не быть поэтом,

Когда я пермяк – соленые уши –

Разливаюсь закамским приветом.

  Песню свою голубым разолью навсегда.

  Песню свою

  Не хочу соловьям отдать.

Каждая пристань – по-флотски

Мне сродни по канатам,

Каждый свисток пароходский

Мне приходится братом

  Я родился и вырос на Каме

  И желал быть матросом,

  Но…

  Как видите –

  Стал боевым стихоносом.

Чтоб работа моя

По широким рекам

Приставала к крутым берегам,

  Я бы хотел бы

  К труду рабочих блуз

  Прибавить свою песню –

  Радостный свой груз.

Я знаю, что Кама,

Что Волга – наш почет,

Я знаю, что река наша

Без песен не течет.

Ну, так лети, моя лодка,

На веслах лет – стрела,

Броско да ходко,

Проворно-весела.

Мне бы в пути бы

  Жизнь мою нести,

  Я бы не знал бы

  Пределов юности.

Плыл бы, летел бы,

  Серебряным крылом

Водникам-строителям

  Светил бы напролом.

Поэтому поэту

Не кончить своих слов,

Что нет конца привету,

Пока в руках весло.

<1934>

Ночь лесная

Серебряным лебедем

  Солнце всплывало

По глубокому озеру

  Синих небес.

Утро, туманное

  Сняв покрывало,

Шло гулять на поля

  И в проснувшийся лес,

    В зелень – блеск.

А в лесу птичий свист

  Переливно-лучист.

И в алмазах росы

  Блестит трепетный лист

Изумрудной

  Прозрачной красы.

Утро любит своей

  Тишины полосу.

Хорошо в эту пору

  В лесу:

Зачарован покой

  Хвойных

    Плавных гирлянд.

Глянь – повис голубой

На цветке бриллиант.

Слухом душу

  Наполни, согрей –

    Звуки тайны несут:

Много птиц и зверей

На Урале в лесу.

Там, где тень,

  Сядь на пень

И тихонько вникай –

  Что сулит

    Обещающий день.

Жуй малину свою.

  Наблюдай и вдыхай

Ароматов струю

  И будь мудр –

    Пей с любовью красу.

Думай: много ли

  Солнечных утр

    Ты увидишь в лесу?

А ведь тут

  Звуки жизни

    Симфонию ткут.

Пей с наслаждением

  День по глотку.

Только лишь

  Тишь –

    Слышь:

Мышка лазит в норе

  У самых ног,

    Где мох.

Жук ползет по коре

  У самых глаз.

    Будто для ласк.

Муравьи –

  На игольной горе.

Кто им помог?

  Бабочки –

    В летной игре.

Рыжая белка,

  Как свечка, зажглась

    На сосновом суку.

Вздумалось власть

  Проявить барсуку:

Заботливо роет

  Зверюга лесной

    Ход запасной.

Ястреб летит

  По-над лесом,

    Планирует бесом, –

Птички в тревоге:

  Враг на дороге.

Эй, берегись!

  Тишь.

    Слышь:

Клест кривоклювый

  Поет, будто

    Трель мандолины.

Где-то дятел

  Стучит

    И кричит из долины

Где-то рябчик

  Вспорхнул

    У пунцовой малины.

Где-то заяц,

  Ушастый красавец,

Сучок обломил.

  Заяц серенький мил:

Видно, бродит лисица

  (А серый боится),

И за нею следит

  Осторожная птица.

Подает другим весть –

  Кто-то страшный тут есть.

Снова только лишь

  Тишь.

    Слышь:

Где-то хрустко

  Мнет ветвь

Иль куница,

  Иль медведь,

Или рысь. Чуй.

  Или лось.

Много звуков,

  Тайных стуков

    В тишине лилось.

День-деньской

  Так до зари,

Когда смолкнут

  На осинах глухари.

Когда вяхирь

  Перед сном

Проворкует

  О лесном

Закате дня,

  Ко сну маня,

Ночь под синей

  Шалью мглы

В лес войдет

  Во все углы.

Тихо.

  Только пробежит

    Прохладный ветер.

Чуть раскинет

  Листьев веер,

Чуть потреплет

  Сон гирлянд.

И теперь

  Уже на небе

    Заиграет бриллиант

И еще другой…

  Кругом краса.

И теперь уж

  Россыпь звезд –

    Самоцветная роса.

Или будто

  Блесткий зуд –

Светлячки

  Небес ползут.

Снова тишь.

  Летает мышь.

Будто тихо.

  Нет, не верь –

Где-то рыщет,

  Ищет пищу

    Лютый зверь –

Коварный волк

  Или медведица –

Ой, в кого-то

  Нюхом метится.

Все возможно.

  Ночь лесная

На Урале –

  Это сказка-быль тайги:

Там, где мышки

  Днем играли –

    Ночью шкуру береги.

Там, где утром

  Пели птицы –

Филин перья

  Рвет синицы.

Там,

  Где бегали зайчата –

Землю роет

  Лапа чья-то.

И опять – чу,

  Треск сухой:

Кто-то

  Крадется лихой.

Но не страшно.

  Ночь пестра.

Хорошо спать

  У костра,

В котелке

  Чаек варить,

С другом нежно

  Говорить

И под чарочку винца

  Хрумкать

    Сочность огурца.

<1939>

Выходные данные

Текст печатается по изданию:

Василий Каменский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. М.-Л., «Советский писатель», 1966.

БИБЛИОТЕКА СОВЕТСКОЙ ПОЭЗИИ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

М. К. Луконин, С. С. Наровчатов, Л. Н. Новиченко, В. О. Перцов

Редактор З. Батурина

Художественный редактор Ю. Боярский

Технический редактор Т. Таржанова

Корректор Т. Левина

ИБ № 520

Сдано в набор 26/V 1976 г. Подписано в печать 20/XII 1976 г.

А12815 Бумага типогр. № 1. Формат 84 x 108 1/64.

4,25 печ. л. 7,14 усл. печ. л. 8,156+1 вкл. = 8,198 уч. – изд. л.

Заказ 1826. Тираж 25 000 экз. Цена 94 коп.

Издательство «Художественная литература»

Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19

Московская типография № 5 Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

Москва, Мало-Московская, 21

Примечания

(1) А. В. Луначарский. В. В. Каменский. К 25-летию литературной деятельности. – «Известия», 1933, № 81, 26 марта.

(2) А. В. Луначарский. В. В. Каменский. К 25-летию литературной деятельности. – «Известия», 1933, № 81, 26 марта.

(3) Славоросов Харитон Никандрович – один из первых русских авиаторов.

(4) Печатается с исправлениями В. Каменского, обнаруженными в его архиве.

(5) Амбалы – грузчики.

(6) Я здесь (турецк.).

(7) Собственное имя (перс.).

(8) Здравствуй (тюркск.).

(9) Возлюбленный (перс.).

(10) Будь также хорошим (татарск.).

(11) Святых мулл (араб.).

(12) Сторонись (тюркск.).

(13) Иди сюда! (тюркск.).

(14) Начальник (турецк.).

(15) Перечень восточных яств и продуктов питания.

(16) Приветствие (тюркск.).

(17) Молодец парень (итал.).

(18) Грузчики, носильщики (турецк.).

(19) Религиозная мусульманская церемония у шиитов.

(20) Сторонись! (тюркск.)

(21) Помни о смерти! (лат.)

(22) Кончено! (итал.)

сноска