БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Сборник
Футуристы. Засахаре Кры. Обложка книги
СПб: Петербургский Глашатай, 1913

Эго-футуристы: Альманах V. В издание вошли стихотворения Вадима Шершеневича, Василиска Гнедова, Павла Широкова, а также статья Ивана Игнатьева «Эго-Футуризм».

Тексты даются в современной орфографии.

СОДЕРЖАНИЕ

Засахаре Кры

Эго-Футуристы V

Редакция – И. В. Игнатьев.

Художник – Лев Зак.

Обложка – жар-птичьего цвета с лазорьим аккомпанементом.

Типография – Т-во «Свет», Невский, 136

1913

Иван Игнатьев

Эго-футуризм

Шествуя по лестнице Культуры, человек старался вытравить в себе все ему присущее, Природное.

Взамен того, чтобы идти навстречу Богу, он шел от Него в противоположную сторону.

Он не развивал своего «Я», своего Лица, своего Индивидуала, он стремился старательно «подчищать» эластичною резиночкой все признаки малейшего «Ego, Эгоизма». И этому не виделось помехи и этому помехой не считалось то, что результат подчисток был всегда один – дыра.

Человек, проповедуя альтруизм, не видел, не желал видеть, что корни альтруизма растут из эгоизма.

«Сознательный эгоизм почти равен альтруизму: он не ищет борьбы: инстинктивный эгоизм вызывает и ведет борьбу, и, только благодаря эгоизму других, может быть ограничен в своих желаниях.

Все эгоистичны, но не все одинаково понимают это, и, в большинстве случаев, эгоизм разыгрывается на началах как бы альтруистических за общие желания и интересы, но это только кажется, сущность же борьбы в эгоизме личностей, а все идеи, сопутствующие ей, служат ее подспорьем и поддержкой личного эгоизма человека.

Принимая в расчет и уважая чуждые нам эгоизмы, мы более служим альтруистическим идеям, чем эгоистично проповедуя альтруизм, которого в действительности нет.

Только, так сказать, от трения эгоизмов друг об друга создается нечто похожее на альтруизм» [1].

Закон Природы сам по себе таков, что «Я» не может быть эгоистично в отношении к самому себе, и как бы альтруистичен не был данный индивид, – его конечный альтруизм покоится на эгоизме…

Чем дальше глубь веков, тем сильнее и прочнее вытравление личности, Природы.

Ее исконный враг – Культура. Это смертоносный яд для «Я».

Противоядие яду, сражающему Нетленное, осознано давно и разносторонне.

Мы знаем Будду Гаутама, Жан Жака Руссо, Фридриха Ницше, Александра Ивановича Герцена, Максима Горького, Генрика Ибсена, Евгения Соловьева (Андреевича), Иоганна Готлиба Фихте…

Возможность достижения человеком божественности.

Сверхчеловек.

«Я» и «не-я».

Самостоятельность Личности.

Презрение условностями и освобождение от цепей общественности…

Герцен «боялся всякого подчинения», возводя на пьедестал анархию, в смысле признания высшей, верховной санкции за самим человеком, за его «Я».

Он требовал «отделения человека от официальной жизни своего народа, признания за личностью ее религиозной, нравственной и даже политической „автономии“».

На то, что «идея освобождения личности дошла до анархии и атеизма», указывал еще Евгений Соловьев.

Тот же Евгений Соловьев приходит к идеологии силы, делая, в виде компенсации, оговорку:… «силы, поддержанной и основанной непременно трудом».

Идеология силы переходит в формулу: «только сила кристаллизуется в право, а не бессилие». «Каждое право должно быть заработано: не заработанное право миф, мечта, прекраснодушие».

Соловьевский индивидуализм почерпнут из чаши Горького.

Этот индивидуализм ширился, сближаясь с общественной идеологией, пришедшей от эгового индивидуализма к индивидуализму коллектива, индивидуализму классовому, – индивидуальному самосознанию Пролетариата.

С точки зрения борьбы интересов развития Личности исходят отношения Евгения Соловьева к Ж. Ж. Руссо и Толстому.

Борьба за свободу и самостоятельность своего «Ego» у Руссо и у Толстого неразрывна от борьбы против разврата Культуры, Культуры вообще.

«Разврат это ложь. Развратно все, что лживо, все, что не отвечает истинным потребностям и влечениям человека, все, что ведет его совесть к компромиссу, все, что позволяет ему жить чужим трудом и носить чужое лицо» [2].

Следственно, первое условие индивидуализма Толстого: «жить своим трудом, за свой счет и страх, чтобы сохранить святыню своей личности».

Основанием его общественной личности будет «воздать труду должное, т. е. уничтожить эксплуатацию масс, все равно под каким бы знаменем – государственности или капитализма – ни происходила эта эксплуатация».

Ж. Ж. Руссо – «великий плебей и великий пролетарий, попавший в общество герцогов и принцев крови, которые смотрели на него, как на редкого зверя. Его всячески соблазняли, чтобы он перешел на сторону праздных и сильных. Но Руссо остался верен себе. Несмотря на все соблазны, он ни на минуту не прекращал войны с „частными людьми хорошего тона“, с приличным обществом. И тут он беспощаден. Его красноречие стихийно. Здесь ненависть веков и поколений, здесь злоба и негодование всех трудящихся и обремененных, здесь гордое и могучее „Я“, выступившее на защиту своего попираемого достоинства, ревниво оберегавшее свое одиночество и независимость против соблазнов лести, богатства, славы»…

Христианство – религия рабов, протест против римской цивилизации.

Идеи Пролетариата – религия Труда и Капитала.

Эгоизм же – религия рабов духовного крепостничества, Культуры, Города (т. е. общежития)…

Такого рода броскости от Теософии к Социализму, от Биологии к Философии, от Мистического Анархизма к Эгоцентризму, и обратно, и, наконец, к Эгофутуризму, интуитивному осознанию, интуитивному озарению, все это претерпевало такое ничтожное в своем величии и великое в своей ничтожности – человеческое «Я».

* * *

В ощущении неопровергнутого предела таится трагизм асимметричности Потребности и Возможности, Влечения и Средств к Достижению.

Фундамент трагизма – сила.

Сущность трагедии – непрестанное недовольство духа.

Смысл ее – муки и ошибки, боль и радость Искания.

Отсюда – Трагическая Красота, отсюда прогрессивность пути ее.

«Из семян, посеянных трагическим искусством, – говорит Петр Пильский, – вырастет то отдаленное, что будет называться возвышенной и прекрасной человеческой индивидуальностью».

По Максиму Горькому «в карете Прошлого далеко не уедешь», вот почему «мы и должны жить для человека Будущего».

Горький, правый совершенно в первом, не прав во втором.

Мало того, что мы – люди Настоящего, – мы сами, а не кто Иной, Последующий, – люди Будущего. Ибо наше Бытие – непрерывный ряд мгновений:

мгновенья Настоящего, мгновенья Будущего.

Цель современья в выявлении индивидуальности и отделении ее от коллектива, в непрестанном трагичном прогрессе, в непрестанном устремлении к достижению возможностей Будущего в Настоящем.

* * *

Часто при химическом опыте необходима продолжительная реакция, и только лишь после толчков, оканчивающихся нередко взрывами, удается получить искомое.

Точно такую же историю повторил собою и «Эгофутуризм».

Впервые слово это встречается в брошюре г. Игоря-Северянина «Ручьи в лилиях» (СПб., 1911), в виде подзаголовка к поэзе «Рядовые люди» («Из цикла Эгофутуризм»). Затем оно находит применение в «Прологе Эгофутуризм» того же Игоря-Северянина, в «Скрижалях Академии Эгопоэзии», в «Доктринах интуитивной школы Эгофутуризм» и в целом ряде сборников «Пб. глашатая», в одном из коих, именно в «Орлы над пропастью», – закончен обозрением «Первый год Эгофутуризма».

Доктрины г. Северянина разослались осенью, а в октябре редакции обошел листок г. Олимпова.

«Хартия интуитивной школы Вселенский Эгофутуризм – основана 13 января 1912 года – начертаны скрижали Эгопоэзии Вселенского Футуризма – Константином Олимповым (К. К. Фофановым) совместно с Игорем-Северяниным, а в октябре 1911 года образован кружок „Ego“, причем знак Ego приняли по предложению Константина Олимпова. Слово „Поэза“ создано и впервые начертано Константином Олимповым 19 мая 1911 года на траурной ленте надгробного венка своему Отцу – Поэту К. М. Фофановому – „Великому Психологу Лирической Поэзы“ с одного конца ленты, с другого эпиграф из Фофанова – „Поэзия есть зверь, пугающий людей“.

Основные (!) поэзы „Вселенского Эгофутуризма“ Константина Олимпова овсемирены: „Интерлюдия“, „Эван Эвоэ!“, „Абан“, „Шмели“, „Тройка в тройке!“. Беседы К. Олимпова о Вселенском Эгофутуризме запечатлены частью „Теосом“ в ряде статей, напечатанных истекшим летом в газете „Дачница“ (№ 2, 3, 4, 5). Идеи доктрин футуризма, изданных в сентябре 1912 года, заимствованы Игорем-Северяниным из напечатанного. Вселенский Эгофутуризм признает мнения в искусстве иностранного футуризма с некоторыми оговорками, о которых будет своевременно сообщено.

P. S. Настоящее разъяснение выходит с большим опозданием, вследствие опасной болезни Константина Олимпова, потерявшего возможность следить за последними новостями в литературе с конца июля по кот. текущего года.

Константин Олимпов

П. М. Фофанов (Теос)

Октябрь 1912 года».

Игорю-Северянину пришлось ответить «открытым письмом».

«Константин Олимпов в печати оклеветал меня. Я прощаю его: мое творчество доказательно. Теперь, когда для меня миновала надобность в доктрине: „я в будущем“, и, находя миссию моего Эгофутуризма выполненной, я желаю быть одиноким, считаю себя только поэтом, и этому я солнечно рад. Моя интуитивная школа „Вселенский Эгофутуризм“ – путь к самоутверждению (?!?). В этом смысле она бессмертна. Но моего Эгофутуризма больше нет: я себя утвердил (?!). Смелые и сильные! от вас зависит стать Эгофутуристами!

Игорь-Северянин

23 окт., 1912 года».

Оппонент не промолчал.

«Декларация К. Олимпова.

Вторично утверждаю: идеи доктрин футуризма, изданных в сентябре 1912 года, заимствованы Игорем-Северяниным из напечатанного, и о моей клевете на него – речи быть не может, также его словесный жест прощения излишен.

Опровергаю его толкование Футуризма: усматриваю софизм, позволяющий выйти ему из крайне неделикатного положения и Вечную Перчатку Бессмертия – Эгофутуризм – ометаморфозить в галантерейную.

Свидетельствую: первоначальная рукопись скрижалей Эгопоэзии, начертанных 13-го янв. 1912 года, хранится в настоящее время у Игоря-Северянина.

Уверяю: теоремы моей интутивной школы „Вселенский Эгофутуризм“ докажутся грядущими поколениями Вселенского Эгоискусства и – утверждается аксиомами.

P. S. Этой декларацией полемика об основании „Вселенского Эгофутуризма“ – прекращена.

27 октября 1912 года

Константин Олимпов (К. К. Фофанов)».

В ноябре Игорь-Северянин выпускает четверть-листовку «Эпилог Эгофутуризма», помеченную датой «24-го октября, 1912 г. Полдень». Этим крайне нетактичным изданьем Северянин порывает с Эгофутуризмом («Мой мозг прояснили дурманы, душа влечется в Примитив»), награждая попутно эпитетом Иуды бывшего соратника своего Олимпова.

Насколько ценны все предыдущие брошюры Северянина, настолько малоценен его «Эпилог». Ведь, как хотите, нельзя назвать существенным и новым самовосхвалительности («Я, гений Игорь-Северянин… повсеградно оэкранен… повсеградно утвержден!»), неопровержимыми его «заслуги» («Я покорил (?) литературу! Взорлил гремящий на престол!»), его колумбовы «откровения» («дарованье» толпе холопов значенье собственного Я).

Бесценна, с одной стороны, и вся северянинская «школа».

По собственным же словам Северянина, «школа» Эгофутуризм – это только «Я (Северянин) – в будущем», а по северянинским же «Доктринам» Эгофутуризм (опять-таки как «интуитивная школа») – «грядущее осознание жизни и искусства», базирующееся на четырех тезисах[3].

За весь период пребывания в Эгофутуризме Северянин создал и знал только слово «Эгофутуризм» («Я в Будущем»).

А что такое этот «Эгофутуризм г-на Северянина» – Северянин и сам не мог определить точно. Сегодня «Академия (Эго)поэзии», завтра – «грядущее осознание жизни искусства», послезавтра – «самоутверждение неизвестно чем и когда».

Северянин заплатил в «своем» Эгофутуризме и первом, сколько-нибудь удобном, случае он «проясненно» бросает свои «дурманы», благо находится «настоящий издатель»[4], а «патентованный» критик Д. Философов, почуяв новую ягоду, приудобивающуюся на тепленький академический кустик, торопится «признать», хотя и осторожно:

«…Весело слушать его (Северянина) пустяки, потому что у автора есть несомненный талант.

Есть надежда, что он (кто – талант или Северянин?) скинет с себя ребяческую курточку, и станет поэтом, как и все…»[5].

Проще: От души желаем Северянину воспользоваться свободным ныне лаврами, например, Дмитрия Цензора…

«Никудышность» теософии и философии г. Северянина имеют, однако, с другой стороны, гораздо большее значение, нежели его последующая поэзия. Северянин сыграл роль яблока, приведшего своим паденьем на голову Ньютона к открытию последним закона всеобщего тяготения. Как только перестала существовать северянинская «интуитивная школа Вселенский Эгофутуризм» – по инициативе директора «Пб. Глашатая» Ивана Игнатьева возникает Эгофутуризм в качестве интуитивной ассоциации, обнародовавшей «Грамоту»:

«I. Эгофутуризм – непрестанное устремление каждого эгоиста к достижению возможностей Будущего в Настоящем.

II. Эгоизм – индивидуализация, осознание, преклонение и восхваление „Я“.

III. Человек – Сущность.

Божество – Тень Человека в зеркале Вселенной.

Бог – Природа.

Природа – Гипноз.

Эгоист – Интуит.

Интуит – Медиум.

IV. Созидание Ритма и Слова.

Ареопаг:

Иван Игнатьев

Павел Широков

Василиск Гнедов

Димитрий Крючков».

Эгофутуризму суждено было пройти «Пути василисковые». Первый Путь пройден. Недолгость его искуплена жертвами.

Погиб поэт Игорь-Северянин, материальности предпочивший Идейность, рыночному спросу – Свободу.

О Поэте Северянине нельзя не опечалиться.

Тем паче что остальные «жертвы вечерние» ничтожны даже своею множественностью.

Утром о них не говорят.

И. В. ИГНАТЬЕВ

Василиск Гнедов

На возле бал

Слезетеки невеселий заплакучились на Текивой,

Борзо гагали веселям – березячьям охотеи –

Веселочьем сыпало перебродое Грохло

Голоса двоенились на двадцать кричаков –

Засолнкло на развитой листяге –

Обхвачена целовами бьетая ненасыта, –

И Вы понимаете ли в этом что-нибудь:

Слезетеки эта – плакуха – извольте – Крыса…

Кук

   Кук!

    Я.

А стрепет где?

Гнезда перепельи разбухли,

Птенцы желторотили лес…

   Кук!

    Я.

Стрепетили стрепетки уныво –

Лес желтевел белокол…

  Кукала кука:

    Кук!

Галоче станывал Бук –

  Кук его – Гук!

А где-ж стрепета?

Маршегробая

Крылобрат! Водопад! Разгули звери дно! Раскинжаль на Планеты два Сердца! Сердце в Гробу – Сонячко Сердце на гробе. Я блескаю Гробам! Столоку Виноград! Разрыдавлю Все Горы сквозь полночь… Где полосят ущелье гробое… Я и правдить хочу – и на Стон залетнуть – целовать Бирюзу – крокодилить в Гробу – проглотать Троглодит – пусть не будет Стези – я Стезя – Я свой гроб – Я и марши маршу – на плечах Я свой Гроб и себя уношу. – Я свой Гроб и Себя осклепляю в траве, разношу по кустьям – и обглодки божу… Запишу на скалах белых написей Рок: «Здесь лежит», «Здесь лежит»: «Белый Я» – «Кровь моя». Впалачу: «Сожалей» под людские Сердца… Законю на Скалой полосато Мечо: «Не ходите к Мечу» – на Горе закричу – «Положайте Сердца на Доланах!».. На Долистых Доланах кишинеть станет Мир – поставлять под Мечаку Калину… Как Калина Кровка, – Мечает Мечак… Выклоняются Горы в наклоне – Я мечи золочу над Смеянкой лечу – и мечу хохочу, крик ломчу… Две зверяные клетки висут на руках – Столокнилось ба горе счастье. Два полгоря и счастья расшиблись на клетки, клеть одья побежала в могилу, другая на выши рыдачить. Дерзачай Крапива! – Гром затворчу – усну…

Свирельга

Ги! Поэт белоснегий – раскрыленка неяроча сна,

Распоясаны Лебедь – беззадорка задорка

Крашень… Колеса расцветенная спица, – вертовертаный дно небоклон…

Переезжил на Дачу Зимую – переканчивал лес еляки…

Подводовил ГуашоЧиненки – на встрети губы локал.

Назовлял я тебя дрога-дрога – рукой еловито люблял.

Ты томнялся Синевоче Горой – не чаял – не чаял –

Передольчу к тебе ли на Дачу, – буду ласками лгать…

Переехала Кошка на Дачу – загорелся сыр-бор – пустяки,

Снопы долинато плескали – репейник поджалал камыш.

Кругопляш развинтяли колеса – в небе Белка подвышала картон…

Эва! Милостивые Государи – скажите – в котором ухе у меня звенит камертон…

Грудь верблюдкой твоя застонила.

Стоноем заводил Караван – две Пустыни сошлись в поцелуе.

Лебедовик плескался в диван…

Уверхи златопляшу полую – диван под Горою стонал.

Ты Поэт белоснежий,

Раскрывое жало у Пежи…

Стоноемно тебя целовчал…

Павел Широков

Сказка миража

Я не знаю, – близко-ль, далеко ли…

Знаю, что за волокнистым морем,

Где в лучах вонзились, словно колья,

В глуби неба шелковые зори,

Пролегали выпуклые земли…

Воздух спал, зачаровав проливы…

Воздух спал, скажите не затем-ли,

Что бы сделать души прихотливей?..

Возвышались хрупкие палаццо,

В них, казалось, жили сами боги.

Все умели весело смеяться,

Потому что не были убоги.

Не скрывали от смущенья лица,

Не дрожали, словно лист осины.

Для того, чтоб плакать и стыдиться.

Были нужны веские причины.

Защищал от гнусных покушений

Там живущих добрый царь Драконов…

Так цвела страна без злых лишений,

Без забот и даже без законов.

Но проспала опытная стража

Черных туч убийственные перья,

Разнеслися клочьями Миража

Все обрывки шелковых поверий.

Снег улегся на тропинки рая.

На кусты, на камни и на крыши,

И теперь вот нет такого края!..

Если-ж есть, то не такой, как выше.

Первая поэза о Грезэлии

Цепя и режа чувствованья, звуки

Текут порывно в жуткой глубине…

Бросают их невидимые руки.

Касаясь струн, звенящих будто вне.

И каждый звук меня ведет глубоко…

Я иногда вхожу в безстенный зал,

Где каждый – Все, но вечен одиноко,

И каждый, знаю, вечность разгадал.

Я – принц Фантаст! В Грезэлии забыто

Все внешнее, – к нему я так-же слеп.

Когда-же грудь кольнет слегка избыток,

То он ведь нем и, словно Мир, нелеп.

Я ухожу за жизненные стены,

Чтоб жить душой, чтоб не звала назад

В свой топкий круг цепь повседневной пены…

Во мне мой Мир и я им властно взят.

Февраль 1913.

Вадим Шершеневич

Коломбина сомневается

Весенние талые звуки…

Сомнение давит грудь…

Ах, облегчит-ли муки

Кто-нибудь?

Амура стрелы так тонки,

Но ядом пропитан конец…

Я жду на-днях ребенка

И не знаю: кто-же отец?

Любила двоих я сразу,

Двоим обнажила свой стан –

Тебе, Пьеро светлоглазый,

Тебе, Арлекин – Дон-Жуан.

Одному отдалась я в смехе,

И взял он меня, как тигр.

Другому-же – зная утехи

И радость любовных игр.

Один целовал мои руки,

Другой пылавшую грудь.

И вот под талые звуки

Глаза застилает муть.

Ах, облегчит-ли муки

Кто-нибудь?

Я тоже Пьеро

Сижу я, глупый, как сказка,

На талом, бледном пути…

Коломбины пахнет подвязка

Сырой фиалкой Coty.

Сижу, никому не мешаю,

Как голос совести – нем…

Видеть сны себе разрешаю

Вишь в оправе французских поэм.

В стиле Джотто на блеклой бумаге

Вывожу пируэтом «S»

И в старинной ржавой отваге

Обнимаю холодный эфес.

И всю злость своего каламбура

Посылаю Вам, Арлекин…

Отстраняюсь от стрел Амура,

Как от брызнувших грязью шин,

И в снежных опавших розах

Я – искусственный, как триолет,

О больше, чем сладостных, грезах

Мечтаю – Пьеро и поэт.

Москва.

Примечания

(1) К. М. Фофанов. Оранжевая Урна. Изд-во: Петербургский глашатай, 1912, с. 4.

(2) «Л. Н. Толстой» – Монография Андреевича.

(3) «Орлы над пропастью». Изд. «Пб. Глашатай», 1912. С. 4

(4) Один из московских эксплуататоров «модернистов для бедных»

(5) Речь. № 12. 1913

сноска