БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Тихон Васильевич Чурилин
Чурилин. Весна после смерти. Обложка книги
Москва: Альциона, 1915

Тихон Чурилин дебютировал в литературе в 1908 году, но первую книгу – «Весна после смерти» – смог выпустить лишь в 1915-ом, после двух лет, проведенных в психиатрической лечебнице. Стихотворения иллюстрированы автолитографиями Наталии Гончаровой.

Тексты даются в современной орфографии.

СОДЕРЖАНИЕ

Тихон Васильевич Чурилин

Весна после смерти

Весна после смерти

стихи
АВТОЛИТОГРАФИИ
Наталии Гончаровой
Чурилин, иллюстрация

КНИГА ОТПЕЧАТАНА ИЗДАТЕЛЬСТВОМ «АЛЬЦИОНА»

В ТИПОГРАФИИ РУССКОГО ТОВАРИЩЕСТВА В МОСКВ,

В КОЛИЧЕСТВ ДВУХСОТ СОРОКА НУМЕРОВАННЫХ

ЭКЗЕМПЛЯРОВ, ИЗ НИХ СОРОК НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ.

Предисловие

Храня целость своей книги – не собрания стихов, а книги – я должен был снять посвящения живым: – моим друзьям, моим учителям в поэзии и знакомым моим. Да и кого может иметь из таковых очнувшийся – воскресший! – весной после смерти, возвратившийся вновь нежданно, негаданно, (нежеланно)?

Я оставляю посвящения мертвым – моей матери и двум, тоже мертвым, теперь близким мне. Оставлены также посвящения образам, символам, которые уже не личны, а, следовательно здесь возможны.

Оставшиеся в рукописях посвящения будут сохранены мною, как мемуары, летописи моего участия в жизни.

Март 1914 г.

Москва.

Памяти моей матери.

Не смейтесь над мертвым поэтом.

Андрей Белый.

И слышится начало песни, но напрасно,

Конца ее никто не допоет.

Лермонтов.

Старые стиxи

Памяти Н. П Львовой.

Чурилин, иллюстрация

Догадка

Здесь кто-то уходил от солнца, от тепла,

К ветвям берез, поближе к тени близкой.

По травяной тропе, примятой низко-низко,

Здесь кто-то шел. А может быть и шла.

Шла медленно, не думая, устало,

К ветвям берез – хотела видеть тень,

Хотела позабыть про раскалённый день,

И слабою рукой цветы в пути теряла.

1908. Новое Зыково.

Старинная мелодия

В горнице столь милой печечкою белой,

В сумерках чуть виден кто-то за клавиром.

От углов, уж черных, и от печи белой

Веет отошедшим, да, прошедшим миром.

Старый мир струится тихо под перстами,

Старый мир являет внове прелесть звука.

Кто-то за клавиром оживил перстами

Дорогие думы Кавалера Глука.

1909. Крюково.

Чурилин, иллюстрация

Васильки

Васильки! – Но в плену – сердце ёкнуло.

Выкуп дан – выкуп взят, вот и около.

Город зол: к василькам небо ластится,

Ворожит дымом труб – пусть ненастится.

От вражды дымных труб скрою в горницу,

Обручу василькам грусть-затворницу.

Стены тихо тогда отодвинутся.

И поля, всё поля, в очи кинутся!

1908.

Троица

Прошла бы Троица, ушла бы невидимкой,

Да ветви вовремя поставили у входа.

Видна ли Троица под серенькою дымкой?

– Прождали б, жданную, до будущего года.

Березу в комнату теперь и я поставлю,

К столу, над милыми цветами неживыми.

Там все засохшие. Ее одну оставлю

Живой, в честь Троицы прозеленеть над ними.

1909.

Послушница

Вся в черном – легкая на снеговом на белом,

Идет и черным не пугает белизны.

Идет, послушная, за тихим малым делом,

Идет, не смотрит: явно видит сны.

И тишина с ней, тихой, неотлучно

Идет и бережно отсчитывает миг.

А, рядом, тянется и тянется, докучно,

Железок звяк, ключей или вериг.

Чурилин, иллюстрация

Больная девушка

Первая.

Вся нежная, вся слабая – закутана в меха,

Закутана в огромные, смешные вороха.

И в них, уродах, лёжа, былинкою видна.

Такая неответная: как будто бы одна.

И когда веки сомкнуты, и когда взгляд открыт,

То никому не ведомо – очнулась, или спит.

Лишь видны неотлучные, и те не велики,

Дыхания неслышного туманные дымки.

1908.

Вторая.

Одна бредет. В сторонке ото всех,

Среди берез чернеется укором.

Среди берез, украдкой – (словно грех)

Чего-то ищет робким-робким взором.

Так целый день – кому наперекор? –

В саду ли, в горнице – всё в особицу

Часами долгими мытарит робкий взор,

Похожая на пойманную птицу.

1909.

Иней

Сад – белый. Был черный – только вчера в ночь побелел:

Приходил ночью белый и всё в такое, как сам, одел.

Трудно, когда весь в черном, теперь по саду итти, –

Мерещится: белый упорно, стоя, ждет на пути.

Остановиться, не итти дальше, так тут и окаменеть.

А утром уже не будет трудно, будет легко – белеть.

И утром, будто обычно, сюда много – искать – придёт.

Остановятся – и один скажет, указывая, строгое: вот.

1909. Девичье.

Чурилин, иллюстрация

Часть первая

Памяти Н. И. Лютынского.

Некоторые считали его сумасшедшим. Его приближенные достоверно знали что это не так.

Э. По. Маска красной смерти.

Лепет

Праздник зимний

Большой.

Сад – разубранный в иней.

С неба нежные гимны,

На земле ветра вой.

Я любуюсь цветами,

Их касаюсь устами.

Фиалки-весталки

Какими то снами темнеют…

О, веют как Вами… как жалки!

А вчера была елка!

Вот с елки иголка –

Подарок, вся в ржавой пыли.

Кукле в сердце вколи.

Нет у меня куклы, есть друг дорогой.

Ой…

Вкололась иголка,

Последняя елка.

1913.

Елка в больнице

1. Веселые дни.

Под лай веселый балалайки,

Под вой ветра в желобах,

Летают розовые стайки,

Улыбки в девичьих губах.

Ах, в белом доме жизнь – веселье:

Вкруг темной ели все поют.

Пусть наша кровь – отравно зелье

И эти губы отцветут.

1913.

2. Пляска.

– Тра-ла-ла, Тра-ла

Ла!!.

Смерть тенями зацвела.

Шум и топот ног.

А в божнице Бог,

Седой,

Молодой,

Кротко смотрит – пляшут, видит.

 Явь обидит,

 Смерть покоит. –

Разве жить теперь не стоит?

– Тра-ла-ла, Тра-ла

Ла!..

Смерть зеленым расцвела.

1913.

3. Покой.

Да и шум, да и пляски печальные там.

Но покой по теням там, по хвои цветам,

Какой!

И на лицах и черных старух и девиц молодых,

Седых,

Тени, тени покоя,

Положила зеленая хвоя.

Смерть? Да, да, да – долго, в долг,

Бог дает жизни муки.

Только вдруг – и холодные руки,

Только вдруг – и колеблются силы,

  И, милый,

  Покой, о какой!

1913.

Без болезни, без стыда, мирно…

Придет мой день – положат в ящик голым.

И вот больничный, белый, бледный конь.

Отправят прах, расплывшийся дебёло,

В часовню, в тишь, где холод, мрак, и вонь.

И желтый гроб с неплотно легшей крышкой,

Другой одёр – огромный конь везет.

И, вслед, безумный, видя, кличет: с Тишкой?

Покончил, сволочь, скверный свой живот!

И находящимся в гробах дарована жизнь

Белая-бледная-больничная лошадь везет тихо невзрачный, черного цвета ящик. В ящике мышь грызет, грызет угол – добыть света, поэту лежащему в ящике. Света… Кто же это сказал слово – слышали? Голый поэт недвижим, мертв. И уже проехали окна больничного большого зала, уже пора – сейчас…. Сходи же.

Как-то ты голый, весною, пойдешь,

Мимо английского сада и парка,

Желтый, небритый, колючий как, ёж.

Солнце-то светит, как ярко!..

Как ярко…

Кто это шепчет? И мышь испугал.

Мерзлый мертвец скажет ли слово?

Шумный ворон и галок кагал

Новость несет, привычную крову.

Эх, как свалил сторож безбровый…

Солнце все светит, как ярко…

Света…

Вноси же.

1913. Преображ. больн.

Часть вторая

О, кто мне скажет, что в моей крови?

И. Каневской.

Волос черный, жаркий –

Жгучая печать то

Пламени плотского.

И. Каневский.

Здесь человек лишь снится сам себе.

Песня

(Из повести: Последнее посещение)

 О нежном лице

   Ея,

 О камне в кольце

   Ея,

 О низком крыльце

   Ея,

 Песня моя.

О пепле волос твоих,

Об инее роз твоих,

О капельках слез твоих

 Мой стих.

 Желто лицо

   Мое.

 Без камня кольцо

   Мое.

 Пустынно крыльцо

   Мое.

 Но вдвоем,

 Ты и я,

 Товий и Лейя.

Наша песня печальна, как родина наша.

Наша чаша полна и отравлена чаша.

 Прикоснемся устами,

 И сожжем в ней уста мы,

  Ты и я,

  Товий – Лейя.

Но печальна не песня, а радость в глазах.

Но светлеет не радость – то снег в волосах.

Но пестреет не луг наш – могила в цветах

   Лицо ея.

   Кольцо ея.

   Крыльцо ея.

   Счастлив я.

1912.

Летаргия

Погиб – и дан ему покой

Лермонтов.

1. Свидание.

Пришла в последний раз, бледна,

Но рада как! – в движеньях скрытых.

Стоит – зачем? – почти одна,

Коснуться губ, волос небритых?

Кривится рот, усмешкой той.

Усмешкой! – будто он не мертвый.

Скользнул кинжал (иль нож простой)…

Какой здесь воздух тяжко спертый.

Нет… наклонилась, замерла,

И смотрит, смотрит. Да, недвижим.

Все ждут парения орла,

А он, он, ворон черный, – ближе.

О, крик… неясною чертой

Пришло и умерло движенье.

О, кто ты? каторжник? святой?

Ты жив, ответь? Ты – Воскресенье?

Ушла. Желтеет странный лик,

Чернеют волосы сурово.

Он мертв ли, жив, – он был велик,

Лишен и обречен, как ново!

1912.

2. Проводы.

Льет солнце лучи. Ворчливо ключи

Открыли часовню насилу.

Стучи не стучи, не пустят, молчи,

Лежи – еще рано в могилу.

Гнусавит дьячок – дадут пустячок,

И то еще слава те Боже.

Из гроба торчок: чернеет клочок.

Не прядь, а клочок, от того же!

Закрыли лицо и сняли кольцо,

И синего нету сапфира.

Разбито яйцо – и смертно лицо,

И черная сня́та порфира.

Но веки его дрожат отчего?

Рука шевельнулася влево…

Не надо всего… Берите его.

Прощайся, ты, бледная Ева!

Посыпан песком большой белый ком.

Недвижимый, длинный, весь белый.

Ну был дураком, летал мотыльком,

Кому теперь дело до тела?

Кладите, готов. Хорош новый кров?

Ну, двигайте в черную печку.

Потише, покров… Приятных вам снов!

Эй, барышня, га́сьте же свечку!

Чурилин, иллюстрация

Весна после смерти

(Из повести: Последнее посещение.)

Здравствуй радостно, Ра. Ладан-Слава плывет

Облаками, и солнца лик светит, пресветлый.

Надо мной молодой попик песню поёт

Неразборчиво громко, от ризы весь светлый.

Только май начался. В деревнях деревца

Не цветут, а, сквозные, со светом струятся.

Надо мной хорошо. От тебя ни словца…

Позже быстрые речи твои заструятся.

Капли капнули: дождь. Панихида прошла,

Ты ушла – воздух ладанный легкий все пахнет

Час назад по тропе ты, потупясь, прошла

Всё не зная, что тело в земле мое чахнет.

1913.

Осенняя детская

Перед смертью комнату на солнце

Для меня найдут, перевезут меня.

Как святого – в белом бледном солнце

Будут видеть, проходя, меня.

Стану умирать я в прежней, чьей-то, детской,

В бедном зареве голандки горе греть.

И конец начнется. В окнах детской

Три огня зажгут – три дня гореть.

Мой траур

Иду – цветной веселый сквер

Уж издали благоухает.

И вот – гусарский офицер

Седой, нарядный, – отдыхает.

На лавочке сижу в тени

У плещущего вниз фонтана.

Шумит вода и чуть звенит…

Да, песенки про Калибана.

Вот возле звонко смех вскипел.

Бурлит, бежит ко мне задорно.

Веселье… Если б я умел,

Я веселился б так же: вздорно.

Но странный средь цветных фигур,

В руках держу я точно гробик,

Обернутый мной в креп Гонкур

Изящный и печальный томик.

1913.

Часть третья

Чурилин, иллюстрация

Ночь

Нет масла в лампе – тушить огонь.

Сейчас подхватит нас черный конь…

Мрачнее пламя – и чадный дух…

Дыханьем душным тушу я вдруг.

Ах, конь нас черный куда-то мчит…

Копытом в сердце стучит, стучит!

1912.

Руина

Красный дом – красный дом – красный дом.

Это флюгер скрипит ржаво-рыжий.

И в ответ, да, в ответ – о, с трудом –

Вторит арфа Эола на крыше:

Красный дом… красный дом, красный дом.

Ведь весна! Да, весна, здесь весна –

Ручейки разлилися как речки,

И трава разноцветно росна.

Блеют – где? – по утрам две овечки:

Да, весна… да, весна, да, весна…

Красный дом. Красный дом. Красный дом.

Это дятел долбит по деревьям.

Флюгер с арфою вторят, с трудом.

И несется к весенним кочевьям:

Красный дом, красный дом, красный дом!

1912.

Слабые сарказмы

1. Сестра.

Их двое. Темный повечерья час.

Горит, чадя чуть, голубая лампа.

Пробил последний – примиренье – час,

Горит нежнее и яснее лампа.

И вот краснеет пепельный фитиль…

И вдруг, краснея, вспыхивают стены.

Клубится красным у постели пыль,

И накаляет голубые стены.

И над постелью – огненный дракон.

А там портрет пастельный был недавно…

Какой стал странный брат, ужели он?..

И я сестрой ему была недавно…

1912.

2. Конец героя.

В один карман карминовые розы,

Крестильный крестик и коробки спичек.

В плаще – подобие маркиза Позы.

Но – горе! – льнут столь ласковые слезы,

Как миллионы из тумана личик.

А свет прекрасный светлой ночью – краше…

Но под ногою гнется мокрый мостик.

Скорее… Ближе надо к черной чаше.

Русалка – слышу приглашенье Ваше.

И оклик мамы: это ты, мой Костик…

1913.

3. Конец клерка.

Перо мое пиши, пиши.

Скрипи, скрипи, в глухой тиши.

Ты, ветер осени, суши

Соль слез моих – дыши, дыши.

Перо мое скрипи, скрипи.

Ты, сердце, силы все скрепи.

Скрепись, скрепись. Скрипи, скрипи,

Перо мое – мне вещь купи.

Веселый час и мой придет –

Уйду на верх, кромешный крот,

И золотой, о злой я мот,

Отдам – и продавец возьмет.

Возьму и я ту вещь, возьму,

Прижму я к сердцу своему.

Тихонько, тихо, спуск сожму,

И обрету покой и тьму.

1913.

Пьяное утро

Слабый свет – и колокола гул.

Грустный звон – и вновь громадный гул.

  – Воскресенье.

  Неудавшееся бденье,

  Неудавшийся разгул, –

  Крови злой и шумный гул.

  Я – как страшный царь Саул,

  – Привиденье…

  Сухарева башня – как пряник…

  И я, как погибший Титаник,

   Иду на дно.

   Пора, давно… – и легко.

   Кикапу! Рококо…

1913.

Ночной разговор

…- Я – ребенок?…

Куда, куда, куда, куда.

  …Да – денется ребенок

  Из саванных пеленок?.

  Куда тогда. Куда тогда.

    – Пьянчужка!

    Да это колотушка…

1913. Крюково, ночь.

На Лигикур'е

Я лежу, как лапландец укутанный.

Ветер воет синодик свой спутанный.

Я разбужен им, убаюканный.

  Снег – снег – снег.

  Залепляет пэнснэ… эх!

  Ветер лист отвернул, повернул,

  В книге моей «Весы».

  Я дерзнул, я дерзнул

  Ветру молвить: merci –

  Вслух – voci!

Крюково, в Чеховской ком.

Вы со мною в вагон

Осиливает тяжкий сон,

Но лечь не хочется – пред Вами.

И перелистываю Аполлон

Отяжелевшими перстами.

Вы в стороне, читая роль,

С опущенным сидите взглядом.

Я маленьким вдруг стал, как тролль…

(Кусаю стклянку с ярким ядом).

…Очнувшися, я вижу след

Дождя на сумрачных двух стеклах.

И старомодный Ваш браслет

Украшенным – в фиалках блёклых.

Но так же, как и час назад,

Вы заняты своею ролью.

Опять, опять – под землю, в ад,

Проваливаюсь, Тролль с фиолью.

Из Москвы.

Похороны в пол

Новой Фостэн.

По снегу, по снегу… – по брегу какого-то мертвого моря,

Поэт и Фостэн, мы идем и поём менуэт.

По снегу, по снегу! Не скоро нас слабостью сморят

Полей берега, прочерневшие тысячу лет.

Смотри – как дороги далекой отсюда Бретани,

Аллеи, аллеи седых благородных дерев.

И ветер свистит, то напев напевая литаний,

То свист Соловья – тот старинный рыкающий рев.

Вдруг грузно и грустно по снегу замыкались дровни.

Поэт и Фостэн – мы стоим: – мы молчим и глядим.

Кого-то везут из старинной червонной часовни…

Накрыто ташой, и недвижим лежит нелюдим.

По снегу, по снегу… По брегу замерзшего поля,

В пустынный полдень, провожая кого-то, идем,

Поэт и Фостэн, – и кривляется карлица Доля,

И огромный, пустой, опрокинут вверху водоем.

1913. Крюково.

Один

В форточку, в форточку,

Покажи свою мордочку.

Нет – надень прежде кофточку…

Или, нет, брось в форточку марочку…

  Нет, карточку –

Где в кофточке, ты у форточки, как на жердочке.

  Карточку!

  Нету марочки?

  Сел на корточки.

Нету мордочки. Пусто в форточке.

Только попугайчик на жердочке

   Прыг, прыг. Сиг, сиг.

Ах, эта рубашка тяжелее вериг

  Прежних моих!

1913.

Предпраздничная ночь

Окно распахнула – суета, суета…

И яркие, огнистые, предпраздников цвета!..

А у меня в комнате черная зима!

– Копоть, копоть, копоть…

То-то будут бесы хлопать,

Да, в ладоши, – стуком ночью донимать.

Ах, неровно буду ночью я дышать – словно темный тать…

  Оперлась на локоть.

  Как черна моя кровать,

  Душно, душно спать…

1913.

Полночь на святках

Пламя лампы ласковой потухает: полночь.

В каске, в маске, с плясками подступает полночь.

Тихо-тихо-тихонько шла бы полночь, полночь.

Прямо пряно-пьяною приступаешь, полночь.

Вьюгой – ффьюю ты! – вьюгою попеваешь, полночь.

Среброструнной домрою донимаешь, полночь.

Балалайкой, лайкою, лаешь, лаешь полночь.

– И ушла на кладбище – с пляской, в каске, полночь.

Утро. Струны добрые домры – где ты полночь?

Солнце светит, вечное, – где ты, где ты, полночь?

Мёты взмёт, метельные, – засыпают полночь.

О, могила милая, – где ты? где ты, полночь.

1913.

Былое

Правнуку Мазаракия.

Былое, как дым..

А. Белый.

Как Геры гром пророкотал пергамент.

Как тронный зал открылся аппартамент.

Еще раскат – и пыльный департамент.

Былое, быль – скелет музейный – мамонт.

И стало сказкой, величавой вракой:

                – Премьйер-майор бунчужный Мазаракий…

А внук его, финальный, – ффьютть! во фраке,

Исчез во тьму, пропал, пропал во мраке!

В фотоцинкографии

1
Съемка с портрета

Светлый свет

Ярко брызнул на бледный

Мой портрет.

Вот теперь я, поэт,

 – Победный!

Краски гордо горят.

Маски мертво парят

Вокруг, в темном пару́.

Я, как царь на пиру –

Желтый, синий, красный – как солнце!

Стук-стук в оконце:

 Пора – угорите в пару́.

Хлоп – захлопнули ларь.

 – Потух царь.

1913

2
Проявление

Маленькая мёртвая каморка

  Темная, как ад.

  Смотрим оба зорко:

В кюветке – яд, туда наш взгляд.

  Вот…

На черном радостном фоне – белый урод.

  Это я…

  – Жалит змея меня.

  Это ты.

  – Кряхтят в норе кроты.

Как странно… как странно ново.

  – Слово:

  Ну, всё, – готово.

Ах – угорели? Во тьме – нездорово.

<1915>

Часть четвертая

Во мнения

Урод, о урод!

Сказал – прошептал, прокричал мне народ.

Любила вчера.

– Краснея призналась Ра.

Ты нас убил!

– Прорыдали – кого я любил.

Идиот!

Изрек диагноз готтентот.

Ну так я –

– Я!

Я счастье народа.

Я горе народа.

Я – гений убитого рода,

Убитый, убитый!

Всмотрись ты –

В лице Урода

Мерцает, мерцает, Тот, вечный лик.

Мой клик.

– Кикапу!

На свою, на свою я повел бы тропу.

Не бойтесь, не бойтесь – любуйтесь мной

– Моя смерть за спиной.

1914.

Последний путь

Мой дядя самых честных правил…

Пушкин

Степь, снег, свет

Дневной.

Весь в коре ледяной,

Едет в кибитке поэт

Больной,

Путь последний свершает.

Бледный, бледный,

Безумец наследный.

Кибитку качает…

Свищет, ищет песню свою –

Фффьюю…

Степь, свет, снег белеет.

В небе облак злой зреет

– Буран.

– Кучер пьян, Боже!

Тоже свищет, свищет песню свою:

Фффью, ффью.

– Мой отец богатый выкрест.

Страшный я сынок – антихрист!

– Поэт поет – пьян?

Веет, воет, бьет буран.

На конях, в буран, безумец, едешь ты к отцу,

К своему концу.

Ефремов. 1913.

Конец Кикапу

Побрили Кикапу – в последний раз.

Помыли Кикапу – в последний раз.

 С кровавою водою таз

 И волосы, его.

  Куда-с?

 Ведь Вы сестра?

 Побудьте с ним хоть до утра.

  А где же Ра?

 Побудьте с ним хоть до утра

  Вы, обе,

 Пока он не в гробе.

Но их уж нет и стерли след прохожие у двери.

Да, да, да, да, – их нет, поэт, – Елены, Ра, и Мери.

 Скривился Кикапу: в последний раз

 Смеется Кикапу – в последний раз.

  Возьмите же кровавый таз

  – Ведь настежь обе двери.

1914.

Пьяный

Бывшим друзьям

Средь ночи, во тьме, я плачу.

    Руки в крови…

  Волосы, платье – в ёлочных блёстках.

  Я болен, я болен – я плачу.

    Как много любви!

Как жёстко, холодно, в ёлочных блестках

    Шее, телу…

    Окно побледнело.

Свет, скажи им – ведь руки в крови –

    – Я убил от любви.

Ах – гудок в мозг, в слух мне врезался.

    Я пошутил – я обрезался.

Ночью

На ночь масла в лампе не хватило.

Заблагоухало розой, – розой – мыло.

  Кровь моя застыла –

  Забелелось белым по стене

    Привиденье…

  Захотелось, захотелось мне

    Кончить бденье.

    – Схватил

    Полотенце.

  Вспомнил про младенца, рядом – (забыл

    Про младенца)

    Все равно – руки пустил.

Кивнул, полетел, захрипел – застыл.

Заблагоухало ладаном ясно мыло.

  Темно – масла не хватило.

Новый год

Елочный огарок горит

  В моей комнате.

Любезно лар говорит:

  Укромно те?

Лар, лар – сиди, молчи.

О чем говорить в ночи

  Даже с тобой.

  Да. Да. – Бой

Часов пропел два

  Раза.

Открылись оба глаза –

И лар

Вновь немой самовар,

А от огарка в комнате – яркий пожар.

В больнице

1. Случай

В палатах, в халатах, больные безумные.

 Думают лбы –

  – Гробы.

Душные души, бесструнные,

 Бурумные.

 Вот ночь.

Вскачь, вскочь, пошли прочь

К койкам-кроватям своим.

 Мир им,

 Братьям моим.

  Спят.

 Тихо струится яд,

В жилах их – кровь течет вспять,

 От смерти, опять.

 Снятся им черти, ад.

  Ааааа!!..

– Ды беги, кликни, что ежали…

– Жарежали, жарежали, жарежали!!

 Игумнова!..

 Полоумнова!..

Пошел, посмотрел, побледнел,

 Лоб ороснел:

 – Весь пол покраснел.

2. На ночь защита

В подушку-теплушку кладу игрушку – из мыла грушку.

 Образ Нины святой…

 Мамы портрет, дорогой…

  Другой…

  Ой –

 Артюхин лежит – глаза все видят.

 Ночью меня обидят.

  Подойдет.

  Тихо.

 Ножик в живот воткнет.

  Спи, Тихон.

  Не хочу!

 Не хочу – кричу палачу

  – Искариот!

Ах – мама другая, рыгая, ругая, в белом халате, несет подушку.

 Ногой мне в живот

  – Вот!

1914.

В провинции

  В чужом красном доме,

   В пустом,

  Лежу на кровати в поту и в истоме,

   Вдвоем.

Привез извозчик девушку, легла со мной на одр.

Бодрила и шутила ты, а я совсем не бодр.

   Пили вино

   – Портвейн.

   – Все холодно́.

Катятся реки: Дон, Висла, Рейн.

Портвейн разлился, тягучий и сладкий,

   Липкий.

   – Кошмар, кошмар гадкий.

   Съесть бы рыбки,

    Кваску…

 Пьяна ты, пьяна и своими словами нагнала тоску.

 Уснула – и платье свалилось со стула.

 О – смерть мне на ухо шепнула,

   Кивнула,

 И свечку задула.

Из Вязьмы.

М. 1914.

Жар

Красные огни.

Плывут от вывески гарни,

Светящейся – как угли ада:

  Отрада.

Вспомнилось гаданье мне,

Вспомнилось – тоскливо мне:

 Туз – десятка пик!

  Жар велик,

  Жар во мне,

  – Весь в огне.

Сестра сон вспоминала – … выпал крепкий зуб.

Сестра все мне сказала трепетанием губ.

 Плакала…

 Рядом нищая заквакала:

  Ква, ква…

 Разболелась голова, раскололась голова

  – Два меня.

  Плачу, стеня.

 А-ааа, а-ааа, аа.

 Качай, качай, качай – а то в сердце боль.

  Стук – солонка… просыпалась соль.

 Подожди… подожди, подожди – сам умру, не неволь.

1914.

Встречная свадьба

Яркосветлая внутри карета

Едет позади других в кортеже.

Из-за траурного своего берета

Я гляжу – пустая… два счастливых где же?

Карета пуста, пустая,

Едет светом сверкая.

Впереди провожатых жирная стая –

Едут в открытых колясках зевая, крестясь, икая.

Но где же, где же.

Двое счастливых в блестящем кортеже?.

Не знаю, не знаю – берсёз я пою.

Ветер воет за мною: баю.

   Хорошо там, в раю.

1914.

Бездомный

Мои залы – ночные бульвары.

Мои гости – ночные нечаянно пары.

 Люблю чаять черные чары

   Ночи.

 Люблю злые звезд очи

   – Блестят.

Метлы, как шлейфы ведьм, шелестят.

 Хожу как мэр древней столицы.

 На небе – Дева, на небе лица

   Из звезд.

Кричат – голоса верещат, трещат – начался разъезд.

 Скорей, бегом в бест!

1914.

Вальс у костра

Возле древней реки

Догорает ночной костер.

Вкруг поют, поют, поют мужики.

 И растет странный хор:

 – Подошел музыкант бродячий с мандолой.

Подошел горький пьяница голый.

Подошел мещанинишка кволый.

Из кафе – vis-a-vis – перешел стройный сноб с виолой.

 Запела виола. Затрещала сладко мандола.

Хор разлился вослед грустным вальсом: хей – холла…

Завертелись вокруг мещанинишка с пьяницей голым.

– Темп помчался, помчался, помчался.

  Закачался

Пьяный пламень во древней реке.

  Закачался

Огонечек со спичкой в дрожащей руке.

В вальсе, в вальсе огонь закачался.

Во реке, при руке – здесь и там, в фонарях вдалеке,

  – Вдалеке.

1913. м.

Смерть часового

У гауптвахты,

Гау, гау, гау – уввв… – ах ты… –

Собака воет глухо, как из шахты.

    – Враг ты!

Часовой молодой слушает вой.

    Молодой –

    Скоро ему домой.

    К жене.

А по стене… а по стене… а по стене

Ползет, ползет, как тень ползет во сне,

    – Враг.

    Б – бабах

– Выстрел – веселый вылетел пламень.

    Бах –

    Ответ,

    Глухой.

    Ой –

    Светы…

Гаснет, гаснет светлый мой пламень.

Сердце твердо, как камень.

Пламень мой… пламень…

    Потух, темно.

Снег скрипит… коня провели – к мертвым

          Ноо! но…

1914.

Стиховна

Семь стихотворений.

Стиховна – псалма, которую поют за вечерней.

Словарь.
1.

Монахиню молодую,

Матушку Перепетую,

Оспрашиваю, любопытствую – насчет службы:

 Скажи-ка из дружбы,

  Матушка,

  Касатушка,

– Чтой-то, что это такое – стиховна?

  Ах, братец,

  Ах дружок –

Из келий черных, средь берез белых платьиц,

  На лесной наш лужок,

Собираемся, собираемся (озираемся) мы, несчастные,

  – Бесстрастные,

  Безприкрасные,

Староверки старухи, староверочки молодые,

 Льняные, вороные, гнедые,

  – Петь.

 Куда ж нас без прав древних деть?

Вечером вешним, – в вечерню, в вечерню – поем мы стиховну,

  Псалму духовну…

  – Пса-лмааа?

 Эх, милая, не знаешь сама!

  Говорю я гневно.

  – Стиховна – это царевна!

2.

За вечерней повечерие читает звонким голосом

  У клироса

  Монахиня.

Ох-ах меня, ахти меня, меня – меня,

  – Монахиня

  У клироса.

 Борода-то моя выросла,

 Сам пою-то сладким голосом,

  Только не духовное

  – Греховное.

  А тут – стиховна.

 Пора – пять, ровно.

 Пять… пять… пять, пять, пять…

 – Колокола пошли причитать.

 Ах, как смотрит любовно…

  – Жаль, кровно,

 Монахиню, ох-ах меня, у клироса –

  Как луна безкровна!

3.

 В черных ризах

Черноризцы, чернорясцы седовласы.

 Поп-то высох.

Поп весь высох; дьякон гласом,

 Гласом – басом,

Свечи, темные огни их, тушит разом.

 Греховодник,

 Хороводник,

– Знаем мы, ты чей угодник!

А на клиросе монашки поют,

Светлым голосом стиховну поют.

 Стиховна…

Стих, стих, стих словно,

 Ветер благовонный,

  Вешний.

Ах, я в окна смотрю – ах, погиб я, грешный,

 Крот кромешный.

4.

 Черная, черная, черная вечерня.

 – В подчерни, в подчерни,

  Червонь золотая заката.

  – В черной подчерни.

   Ризы богаты,

   Черные – бархат богатый,

    – С утратой.

  А в окно-то твердь

    Голубая.

  Чья-то страшная смерть.

    Мировая.

    Страшная,

    Безрубашная.

  И по правилу стиховну поют,

  Да, по правилу духовному поют.

Стиховна светлая, стиховна тихая, благодатная.

Перервали – ах, прервалась тишина ароматная:

    – Захныкали,

    Захихикали.

  Эх, монашки – и за дело тут одну умыкали!

5.

В красной комнате, в красном причудливом доме,

  Греческой церкви,

  В грозе, в громе,

  Вечер меркнет.

В церковке, в греческой, бим-бом-дон.

В комнате в красной умирает он,

  Выкреста зоон.

  Дон… доонн.

  Вечер меркнет.

  В церкви

  Поют стиховну,

  Псалму духовну.

  В окна слышит.

   Слышит…

  Вечер духом пышит.

   Тяжелым.

  Умирай-ка пугалом голым.

  Гроза, гром,

  От тела – тлением.

Красный дом… Дон-бим-бом.

  Наслаждайся пением

Стиховны – царевны, царевны.

Безкровны, бесстрашны, безгневные.

   Губы.

  Белые, белые, древние.

   Зубы.

А в окна – стиховна, стиховна (царевна, царевна)

  Слышна, как древне.

6.

 Во лесах, во лесах!

 – Хорошо как во лесах,

 – Как в небесах.

 Тихо, темно в лесах.

  Ах –

  Скит стоит.

  Дым дымит,

  – Ладан, ладан!

И пускай здесь гром гремит,

И пускай тут град градит –

Схимник старый всех спасет нас от ада.

  Он – кадит.

Схимник светлую стиховну поёт.

Топит, топит – растопляет древний лёд.

  И живёт,

И живей живёт живой кругом живот.

– Вот волчица воем тихим подвывает,

  Подпевает,

  – Лад-то знает.

  И поют, и поют

Схимник светленький с волчицей – ах, живут

  Ярко тут!

7.

Пост, пост

Четырнадцатого года.

Раскинула комета хвост.

В звезде ее – лицо урода,

 Сына выкреста,

 Антихриста.

И единственной опорой,

И единственным всем утешением,

 – Старец хворый

 Творящий воскрешения.

 Бдение, бдение

 Вечернее, вечерня:

 Старца светлое пение,

Жаркий шепот чудес ждущей черни.

Засветит нежно так псалма

 Стиховной древнею.

И встанет и пойдет – сама! –

 Калека – ах, царевною…

 Бдение, бдение,

Вечерня, старца светлое пение.

– И сверху – темное тяжкое тление.

«Сквозь сеть вьюги…»

1.

Сквозь сеть вьюги,

Сквозь свод дуги,

– Красные, красные в небе круги.

  В поле один

  Желтый вагон.

  Динь, дин, динь

    – Динь.

    Тихий звон

    О тебе, паладин.

2.

В узком переулке

Старый небоскреб.

Плиты здесь как гулки…

– Переулок гулок.

Гулок, гулок, гулок

Словно склеп, где гроб.

И слепая дама

Ищет двери храма –

Входит в небоскреб.

А из двери храма

– И не видит дама –

Тащат темный гроб.

1914.

С сестрой

Панихиду отпой

  По мне.

Тихо мальчик слепой

  По намокшей стене

   Доберется ко мне,

  На скамью на мою… на кутью.

   Смерти сердце мое

      Отдаю.

  Странно резвой, нетрезвой, рукой

   Остановит сердце мое

    Перебой.

    Ой…

   Слышим: глуше прибой.

      Пой –

    Упокой душу раба.

    Ты ко мне? Ты слаба…

       – Аааа!

1913. Крюково.

Старинная мелодия

  Белый зал наш золотой был,

  Когда жили-были я и ты.

  Мир нас забыл,

  Завитки завились кругом темноты.

И на красном клавире никто не играл больше,

  Никто в мире.

  Горше, больше

  Нет счастья в мире,

  В мире мира, пустом,

 И теперь, при свете, мы снова с тобой вдвоем.

   Ты – только одна рука.

   Только свеча сияет пока.

 И, вот – кавалер Глук – только одна рука –

  Опять с тобой, с нами – мы втроем.

   Ог-ро-о-омный дом!

  Огромный наш, золотой, наш, дом –

     Мы втроем в нем

И на красном клавире, на котором никто не играл больше, –

     Никто в мире –

Горит солнце… Золотой зал горит, один в мире.

     Один в мире!

Я упал… Я плачу – в темноте я не могу больше.

Чурилин, иллюстрация

Смерть в лифте

Подымается, подымается лифт

 На четвертый этаж.

  Я счастлив!

 Тебе, к тебе! – счастливый раж

  Уже третий этаж.

   Вдруг – стоп!

   – Остановился

    Лифт.

    Покрылся

     Лоб

 Холодным потом., я счастлив..

   В лифте один

     Я.

   Динь, динь – дин…

   – Погребут меня

   Среди бела дня.

    А теперь

     Я один. –

 Остановился… – закрыта дверь. –

   Задыхаюсь теперь…

   Откро-ойте дверь!..

    Умираю…

   Баю, баю.

   Динь, динь – дин…

   Мертвый в лифте один.

1914.

В день радости

Я смотрю в витрину антиквария

– Там турецкий старый странный пистолет.

Рядом шелк, дощечки для гербария,

И чайничек, которому сто лет.

Да – я думаю – в день радости Прекраснейшей,

– Хорошо взять в руки этот старый пистолет.

И во тьме, на дне, на дне ужаснейшем,

Радостно смертельно побледнеть.

Зазвонят звонками телефонными

Прибегут, поднимут прежде странный пистолет.

Запечатают печатями коронными.

И останется один поэт.

1914.

Вторая весна

  Прощай, Ра!

    – Солнцу.

  Прощай, Ра!

    – Рахили.

Потемнело крошка-оконце

  – Щель в могиле.

   Стемнело..

А солнце… о, солнце!.. а жизнь оживела

  – В весеннем пуху.

  Весна наверху.

    Весна…

Я чую: немеет, немеет десная.

  Прощайте, Надежда –

    Надежде,

    (как прежде)

Урод умирающий, нежный невежда,

 У которого сгнила вся одежда.

сноска