БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Большаков. Мозаика. Обложка книги
Москва, 1911

Первую книгу стихов и прозы «Мозаика» Константин Большаков издал в Москве в 1911 году. Ему тогда не было ещё и 16 лет. В книгу вошли юношеские литературные опыты автора, относящиеся к периоду 1904-1910 годов, когда Большаков учился в 7-й московской гимназии. Стихи первого сборника Большакова в значительной степени носили подражательный характер. В них явно чувствовалось влияние Константина Бальмонта. И всё же стихи начинающего поэта вызвали тёплый отклик взыскательного Николая Гумилёва.

СОДЕРЖАНИЕ

Константин Аристархович Большаков

Мозаика

Стихи и проза:

Скрипач. – Челн. – Весна. – Обряд. –

Белый круг. – Счастье. – Мираж. –

Ночь. – Миниатюры. –

Странная песня. –

1904–1910.

Москва.

1911.

Обложка и заставки работы Д. Моора.

Посвящаю эту книгу

Николаю Андреевичу Рославцу

Мне говорила сказки скрипка,

Чеканя re, и sol, и mi,

А где-то громко хохотали

И гулко хлопали дверьми.

И солнце горько перевило

Мечтаний тонких лепестки.

Я опустил на окнах шторы

И двери запер на крючки.

Чтобы вплетаясь в краски-звуки.

Чуть проникали в келью дум.

Как призрак мягкий и неясный,

И свет дневной, и дальний шум.

Скрипач

(Фантазия).
1.

Была осень. Молодой скрипач ехал в вагоне. Мглисто-желтый сумрак вечера душил вагон в своих объятиях, и пассажиры задыхались в них. Лица их были бледны, как последняя улыбка умирающего лета.

И скрипач думал о своей скрипке.

На первой станции, когда сгущались серые объятия вечера, в вагон вошла девушка с ласково-светлыми волосами и села против скрипача: ей хотелось любить его.

А он думал о своей скрипке.

На следующей станции, когда почти все пассажиры были обессилены мглистыми объятиями сгустившегося вечера, в вагон вошла вторая девушка. Волосы ее напомнили цветом железный мрак приближающейся ночи, и пламень любви в ее глазах обжигал своею яркостью. Севши рядом со скрипачом, она ярко посмотрела на него.

Но он думал о своей скрипке.

На предпоследней станции, когда все пассажиры, кроме скрипача, раздавленные черными объятиями уходящего вечера, спали на узких диванах, в вагон вошла третья девушка с змеино-зелеными волосами и желто-блестящими глазами. Не найдя в вагоне места, она села на колени скрипача.

А он думал о своей скрипке.

Эта девушка, мерцая любовью змеиной страсти, посмотрела на скрипача и обожгла его ярким пламенем любовного безумия. Молнии мысли пронизала его мозг.

Но он все же думал о своей скрипке.

Поезд подошел к последней станции. Скрипач утомленно встал, простился с девушкой и вышел из вагона. Была ночь без звезд и без света. Смутная мгла наполняла мир своей тишиной. Скрипач направился к лесу: в сердце его жила девушка.

И он не думал больше о своей скрипке.

II.

…И он играл… Публика, среди которой была и девушка-змея, жадно слушала его звуки, которые, послушные воле разъяренного смычка, то смеялись, то плакали, вонзая острия свои в сознание слушателей и рождая в них Фимиам восторга. В девушке же кипел наибольший восторг: это были ее звуки.

И он играл только для нее.

Он играл. Фимиам становился гуще и плавал по всей переполненной зале. Слушатели задыхались и болели этим Фимиамом, лица их были пьяны от скрипичных звуков, устремляемых по воле необузданного смычка, послушного девушке, царящей над скрипачом.

И он играл только для нее.

Он играл долго и необузданно. Пот покрывал его лицо, до безумия мудрое от сознания демонически-змеиной божественности и власти. Он царил над слушателями, давя и топя их в пьяном море необузданных звуков своей скрипки, но сам он был послушным рабом девушки-змеи, вливавшей в его инструмент свои звуки.

И он играл только для нее.

Вдруг артист ощутил в себе волнение. Он посмотрел в глубь залы и увидел невидимого для других демона, который, полный огня и звуковых тайн, боролся с девушкой, не замечавшей этого. Скрипач испугался… смычок в ужасе повис в его руке… звуки потухли… Но девушка влила огонь в смычок, артист возвратил себе царственно-гордую смелость, поразил смычком скрипку, и звуки, рождая новые восторги, закипели под смычком.

И он играл только для девушки-змеи.

Но демон продолжал бороться. Он подошел к скрипачу и властно заговорил с ним глазами и духом. Он высказывал артисту свой восторг и звал его за собой, говоря, что, если тот оставит девушку, то он даст ему всемогуще-громкий всемирный успех, золото, власть. Но скрипач, пламенея девушкой, не уступал и пел ее звуки.

И играл только для нее.

Но демон не уступал. Он показал скрипачу даль, которая будет принадлежать ему, если только он последует за ним, оставив девушку. Скрипач посмотрел. Его взор открыл в распростертой дали моря кипящих восторгов и Фимиамов, темнящих своею мощностью теперешние его Фимиамы, Факелы многочисленной женской любви, Красоту Всеобщности… И над всем этим царил он… И он уступил. Девушка померкла для его очей, и он мысленно протянул руку демону, который воспламенил его смычок огнем Всеобщности. И он стал играть по воле демона. Девушка увидела потерю своей власти, поняв звуки демона. Публика кипела восторгами.

И он играл только для демона.

III.

…И он получил обещанное. Демон бил верен своему слову и доставлял ему все, что мог. А мог он многое. Скрипач, сопутствуемый демоном, наполнял земной шар своими звуками, и всюду Фимиам восторженной славы венчал его ореолом величия.

И всюду были слышны звуки его скрипки.

Он давно уже забыл девушку-змею, и никогда чуткий яд воспоминания не вонзался в его восторженно-гордую душу, полную сознания царственной мощности. Он никогда долго не оставался на одном месте, и постоянно демон переносил его для новых восторгов в разные точки земного шара.

И всюду были слышны звуки его скрипки.

Он был славен, как никто, и всю эту славу ему доставил демон, вливший краски Всеобщности в его скрипку, певшую прежде только девушкой. Теперь же скрипач гремел звуками демона Всеобщности, которая извечно царит над Искусством, сливая все в Единстве Гениальности. Скрипач стал Гением.

И поэтому всюду были слышны звуки его скрипки.

Демон, когда звал за собой скрипача, не требовал награды, но решил сам взять ее. Он был кровожаден, но тускл, и в его жилах текла бледная кровь. И он стал пить кровь скрипача. Последний не замечал этого, и демон пил ее, каплю за каплей, а скрипач играл.

И всюду были слышны звуки его скрипки.

Скрипач играл в большом городе. Громадная зала была переполнена слушателями, жаждущими упиться звуками его скрипки. Души и сердца их пели от восторга. Скрипач был бледен, как холод льда, так как демон выпил почти всю его кровь, и ее оставалось лишь несколько капель в жилах артиста, но публика не замечала этого, и хотела только звуков скрипки, певшей в этот вечер, как никогда. Скрипач играл. Он становился все бледнее и бледнее, в жилах его оставалось все меньше крови: демон выпивал ее. Наконец, последняя капля выпита, последний звук скрипки прорыдал прощальным приветом. Бледность залила лицо скрипача, и он, умирая, опустился бессильно на эстраду. Скрипка, простонав при падении, тускло смотрела на него своими струнами. Последний, бескровный вздох выпал из груди артиста; он умер.

И нигде больше не было слышно звуков его скрипки.

Челн

«Ветер, тучкою плененный…»

Ветер, тучкою плененный,

Ей шептал любви признанья.

По ему сурово тучка

Гневным громом отвечала.

И зигзаги ярких молний

Пронизали всюду небо.

Так на страстные признанья

Отмечала ветру тучка.

Ветерком к тебе ласкаясь,

Я шепчу свои признаньи,

Ты ж не тучкой, а былинкой

Тем признаньям отвечаешь

Ветерочком тихим, нежным

Я ищу твоих объятий,

Ты же робкою былинкой

Уклоняешься стыдливо.

Ах, оставь, друг милый, робость.

Верь признаньям пылкой страсти

И склонись, моя былинка,

К ветру в нежные объятья.

«Мне очень жаль, что я случайно…»

Мне очень жаль, что я случайно

И лишь недолго видел нас.

Мне очень жаль… С печалью тайной

Я вспоминаю встречи час.

Кто знает, может быть, участье

Я в вас к себе бы возбудил

И грезу прежнюю о счастьи

В душе унылой оживил.

Но встречи светлой миг промчался.

Простившись с вами в час ночной

Я вновь один, один остался

С воспоминаньем и мечтой.

Сонет («Стою один в раздумьи…»)

Стою один в раздумьи. Властно море

Меня зовет в неведомую даль.

Смотрю вперед с надеждою во взоре –

Встает прибой – мне берега не жаль.

Куда ж меня, о волны, на просторе

Помчите вы? Скажите, не туда-ль,

Где счастья нет, где царствует печаль,

Иль в светлый край, где неизвестно горе?

Ответа нет? не слушая меня,

Вы вдаль несетесь, за собой маня

Своим немолчно-плещущим волненьем.

И смело я вверяю утлый челн

Стихийной власти непонятных волн,

Пускаясь в путь с надеждой и сомненьем.

«Кому скажу про скорбь души унылой…»

Кому скажу про скорбь души унылой.

Кому открою горькую печаль?

Утратил я, что дорого мне было,

И для меня мрачна немая даль.

О, кто поддержит в час мой испытании

Унылый дух участием живым.

Кто, исцелив души моей страданья,

Меня вернет к надеждам молодым?

Увы, никто. Глухая ночь безгласна.

Ответа нет в холодной тишине.

Взываю я в тоске моей напрасно:

Нет никого, кто-б отозвался мне.

А ты, мой друг, мне близкий, но далекий,

Ужель навек тебя утратил я?

Ужель мой дух утешить одинокий

Ты не придешь, желанная моя?..

«К уступам скалы каменистым…»

К уступам скалы каменистым

Волна, замирая, бежит,

И солнце блистаньем огнистым

В дробящейся влаге дрожит.

Как-будто, сияя в лазури,

Любуется радостный луч

Любовью ликующей бури

И волны встречающих круч.

Веселия бурного полны,

Дробясь набегают вялы.

Ласкают влюбленные волны

Уступы им милой скалы.

А я?.. Я ношусь одиноко.

Как моря открытого вал,

И берег желанный далеко,

Что нежно меня бы встречал.

«Какою тайной непонятной…»

Какою тайной непонятной

Полны ночные небеса,

И этот воздух ароматный

И звезд полночная краса!

Стоишь как-будто пред загадкой,

Томим неясною мечтой.

И сердцу грустно, сердцу сладко

Пред полной тайны красотой.

Весна

Сонет («Пустынный мрак равнины ледяной…»)

Пустынный мрак равнины ледяной

Прорезал луч весны давно желанной.

И солнца лик, далекий и туманные

Был отражен полярною волной.

Лишь миг сиял улыбкою обманной

Весенний луч над бедною страной,

И скрылся снова, золотом затканные.

И все одел холодный мрак ночной.

По мы ликуем: нас не обманула

Минутная победа зимней тьмы,

И не напрасно солнце нам блеснуло.

Прошла нора молчанья и зимы, –

Взойдет опять весенний свет свободные,

Рассеет тьму и сон зимы холодный.

«Я тоскуя пришел в твой веселый приют…»

Я тоскуя пришел в твой веселый приют,

Где цвети беззаботного счастья цветут.

Предо мною горел безучастно восток.,

Я душою усталою был одинок.

И, тебя увидав, полюбил я тебя.

Я был счастлив, минутною страстью любя.

Мне казалось: горит веселее восток.

Мне казалось: я не был с тобой одинок.

Но разлуки печальной настала пора.

И всю ночь я с тобою провел до утра.

Мы расстались: пылал безучастно восток.

И как прежде я был одинок.

«Я вдохнул в мои песни напевы безумья…»

Я вдохнул в мои песни напевы безумья,

Я свободу люблю и рассуды страстей.

Отгоняя холодно-немое раздумье,

Я свободен, как ветер широких степей.

Без унынья, без страха, обмана сомнений –

Я от жизни беру, что хочу получить.

В моих песнях звучит не тоска сожалений.

Но желание вольное, светлое: жить!

Пусть минутно душой овладеет раздумье.

И в тоскующей песне усталость слышна!

Но жива в моем сердце свобода безумья

И усталые думы – рассеет она.

«Не бойся, не бойся первых сомнений…»

Не бойся, не бойся первых сомнений:

Их яд не отравит смертельно тебя.

Кроясь в бореньи исканий, стремлений,

Он слабым лишь страшен, их слабость губя

Ты же сильна.

Не должна

Быть страшна

Тебе скорбь недовольств мгновенных:

Закаляясь в огне

Исканий своих дерзновенных,

И, подобно весне.

Расцветая в борьбе сил истленных

С холодом тьмы

Мертвой зимы

Думы усталой, –

    ты твердой.

Победою гордой

Выйдешь из той

Борьбы неизбежной

Души твоей нежной

На путь твой желанно-прямой.

Тройка

Веселый звон колокольцов поддужных,

И тройки бег, коней разгульно-дружных

И блеск зари румяно золотой,

И ширь полей белеющих окружных –

Все дышит негой, вольною мечтой.

Несемся мы. Взлетают комья снега

Смелей и шире кажется простор.

Опьянены мы быстротою бега,

Мечтой задорной ясен каждый взор.

Наш путь далек. Но бодры наши кони,

Заря горит сияньем красоты.

В колокольцов разгульно-бойком звоне

Звучит напев раздолья к мечты.

«Смелый путь безумным только ведом…»

Смелый путь безумным только ведом.

Тем, кто чужд всеобщей суете,

Кто не ходит общим, мертвым следом

И чужой не молится мечте.

Нет, мечтой своею светлый, гордый.

Он идет свободною тропой.

И в душе его поют аккорды

Красоты – неслышимой толпой.

Путь его толпе далек, напрасен,

Странен ей в себя влюбленный лик.

И идет вперед он – смел, прекрасен,

Одинок, безумен и велик!

«День за днем проходит тихой…»

День за днем проходит тихой, неизменной чередой,

И горят воспоминанья переменчивой звездой.

Вспыхнет ярко и погаснет многоцветная звезда.

Вот погасла: позабыл и то, что было, навсегда.

Но одно горит лишь ярко, пышно в памяти моей –

О любви воспоминанья, звезды светлых, нежных дней.

«Я хочу быть странным, странными…»

Я хочу быть странным, странными

И понятным лишь себе,

То правдивым, то обманным,

Верным ветреной судьбе.

В вечно-новой перемене

Все волью в напев стихов –

Целый мир: и свет и тени,

Правду жизни, ложность снов.

Все создам и все разрушу,

Полюблю и прокляну.

В песни, в грезы, в речи, в душу

Целый мир вдохну.

«Когда светило для в закате умирает…»

Когда светило для в закате умирает

И ночь подходит властно к небесам,

Мы знаем: свет дневной горит, смеясь, играет,

Хотя не здесь, но где-то дальше – там.

Когда веселый ветер, вспеним, чуткий, волны.

Вдруг улетит, и тишь овеет нас,

Мы знаем: далеко он гонит где-то чолны:

Не умер он: он жив и в этот час.

Но отчего же мы, увидев саван белый

И мертвенность нам милого лица,

Не озарим себя мечтой свободной смелой,

А лишь в тоске рыдаем без конца?

О люди, савану обманному не верьте:

Пусть ветер стих, померкла синева!

Зажегся где-то день и ветер, чуждый смерти.

Вдали, вдали поет, что жизнь жива!

«Я стих за стихом и мечту за мечтой…»

Я стих за стихом и мечту за мечтой

Сплетаю я рассветный узор.

И солнечной песни полни красотой

Светлеет небесный простор.

Хотя еще тени ночные кругом

Летают нестройной толпой,

Но знаю: пронизанный ярким лучом

Рассеется сумрак слепой.

То солнце взойдет, улыбнется земле,

Свободный осветит простор.

И песни свои я еще в полумгле

Сплетаю в рассветный узор.

«Если умру я, не плачь надо мной…»

Если умру я, не плачь надо мной.

Тихо, без слез пусть схоронят меня.

Светлой приди на могилу весной

В трепете майского дня.

Мне принеси на могилу букет

Ландышей – нежных и чистых как ты

Тихо шепни свой весенний приветь

Камню могильной плиты.

Голос услышу в могиле я твой.

Тьма поредеет в ней, станет светлей.

И, прошептавши могильной травой,

Ласке отвечу твоей.

У моря

Радостью нежданной сердце засмеялось.

Песня звонким эхом сердцу отозвалась.

Я сижу над морем. Говор волн прибрежных.

Море шепчет сказки, много сказок нежных.

Вдруг, назад отпрянув, водны зарыдали.

Словно чье-то горе вдаль они помчали.

Нот опять вернулись. Трепетно и нежно

Плещут с новой сказкой о песок прибрежный.

И меня лаская, словно сестры брата.

Шепчут мне: будь счастлив, горю нет возврата.

Мы его умчали с рокотом печальным

И развеял ветер на просторе дальнем.

«Я шел с тобой неустанно…»

Я шел с тобой неустанно

В тоскующем ласково сне.

И звезды горели туманно,

Дрожа в голубой вышине.

И страстно тебя призывала

Искавшая счастья душа.

Но ты как мечта ускользала

И вдаль уходила спеша.

И шел я вперед неустанно,

Мечтою сливаясь с тобой.

И звезды горели туманно.

Дрожали во мгле голубой.

«Не говори. Молчи, молчи…»

Не говори. Молчи, молчи,

Молчи. Не мало мне признанья.

Горит воздушные лучи

Счастливим сном очарованья.

О, если любишь ты. молчи.

Не разрушая очарованья.

Растают нежные лучи

В горячей музыке признанья.

Не любишь ты?І Молчи, молчи!

Твои слова вернут страданья.

Моли. Пусть сном очарованья

Сияют нежные лучи.

Обряд

«Ты пожала мне руку, шепнула…»

Ты пожала мне руку, шепнула: «до-свиданья»,

И странным взглядом простилась со мной.

И мне показалось: мы в мечте ожиданья.

И мне показалось: мы стоим нал волной.

Над волною, над бездной, над обрывом отвесным.

Там, под нами, глубоко – рокочет вода.

Мы застыли над бездной, перед чем-т безвестным.

Чего не попить никогда.

И мне хотелось в неизвестность проникнуть,

В ту бездну, что сильнее и зла, и добра.

И тебе хотел я что-то громкое крикнуть.

И шепнул чуть внятно: прощай, до утра.

С тобой

Как с тобой я встречаюсь, к мечтой расцвечаюсь,

Я зарею рассветной горю, –

Оттого что я – небо, оттого что ты – солнце

И во мне зажигаешь зарю.

Я с тобою. Я в сказке. Я в сверкающей ласке.

Ты нежна и я нежен с тобой.

Ты – горячее солнце, я – прозрачное небо.

Мы с тобою – как день голубой.

А с тобою орошаясь, до утра расставаясь,

Я закатным огнем расцвечен,

Оттого что ты – солнце, оттого что я – небо,

И тобой, лишь тобой озарен.

«В тихий вечер, что темную ночь прививал…»

В тихий вечер, что темную ночь прививал,

Мы свершили наш тайный обряд,

Мы свершили торжественный наш ритуал,

Что над всеми бессмертен и свят.

Тихий вечер померк. Ночь склонилась к земле,

И нас видел лишь месяца взгляд,

Как в полночной тиши, в голубой полумгле

Мы свершили наш тайный обряд.

«Мой день, как ночь, как смерть печален…»

Мой день, как ночь, как смерть печален.

Он умер где-то. Тишина.

Безмолвье темное развалин.

Навеки мертвая страна.

Меж глыб когда то бывших зданий,

Где похоронен мертвый день,

В часы молитв и заклинаний

Встает его нагая тень.

И призрак светел и печален.

Молчанье. Хаос мертвых дней.

Цветут цветы среди развалин,

Сплетенье светов и теней.

«Вчера мы солнце хоронили…»

Вчера мы солнце хоронили,

И в час, как к морю мы пришли,

О чем-то волны говорили

И зажигалися вдали.

Кружась в веселой легкой пляске.

Мы совершили наш обряд,

Но вдруг переменились краски,

И вечер стал печально – снять.

К земле склоняясь, ночь шепнула:

Умрите, спите. Все равно.

И солнце в море потонуло…

И стало грустно и темно.

«Возле речки на песочке чистом…»

Возле речки на песочке чистом

Разыгрались детки-малолетки.

Вечер стал прохладным и тенистым.

Смолкла птичка на зеленой ветке.

Разыгрались дети возле речки,

Как подкрался вечер, не видали.

Бог затеплил в небе звезды-свечки

И одел туманом сизым дали.

Разбежались дети. Тишь ночная.

Светят звезды. До утра далеко.

На берег русалка водяная

Тихо вышла. Плачет одиноко.

«На бучиле мельницы подгнившей…»

На бучиле мельницы подгнившей

Пробудился старый водяной.

Село солнце. Сгинул день отживший.

Месяц встал в пустыне звезд ночной.

Пробудился старый дед бучила.

Он взмахнул зеленою рукой,

И волна с волною говорила.

Стосковавшись позднею тоской.

Крикнул дед. И раз, и два. И снова –

Пересмешник влаги и ночей

Ждал как прежде отклика былого.

И плескался в серебре лучей

Но напрасно. Мельницы подгнившей

Уж давно умолкли жернова,

И навеки сгинул день отживший.

Схоронив и песни, и слова.

И лишь там, где раннею весною

Утопилась мельникова дочь,

Соловей рыдает под луною

И тоски не может превозмочь.

Торжество победителей

Свершив черед неизреченных битв.

Они сошлись у ржавого болота.

Они сошлись для песен и молитв.

Для праздника. И с ними древний кто-то.

Певцы поют победы близких, дней.

Покой и мир, к горе побежденным.

Закатный отсвет. Мертвый шум теней

Витает над болотом полусонным.

А вдалеке – неслышимо для тех –

Встает прибой и рокот непогоды,

Гремит кругом непобежденный смех

И вихри свищут песнь свободы.

«Не смейтесь над мечтой…»

Не смейтесь над мечтой! Пусть жизнь права всегда,

А миг мечтания не лжет лишь иногда!

Мы ежечасно ждем, а жизнь твердит уныло,

Что ожиданья нет и в сумраке могилы.

Мы, обманувшися, затихнем навсегда.

Но светлая мечта нам шепчет: никогда!

«Ночь придет, и сумрак будет страшен…»

Ночь придет, и сумрак будет страшен,

Звезды с бледным трепетом умрут

Упадет с безмолвно-черных башен

Звон полночных роковых минут.

Крикнет ворон. Древней темной саги

Развернутся ветхие листы.

Вольных молний красные зигзаги

Расцветут над тьмою, как цветы.

В вскрике грома, и яркости минутной.

В дымной дали встанет чья-то тень.

Прошуршат листы темно и смутно.

Скажут сагу про грядущий день.

Похоронная песнь

Где люди молились когда-то

И рыли умершим могилы.

Гам встали рядами солдаты

Чужою холодною силой.

И медленно трупы выходят

В час ночи слепой и беззвездный

И весело пляску заводят

Над черной могильною бездной.

Солдаты безжизненным строем

Знамена пред мертвыми клонят.

А мы, мы попрежнему роем:

Друга друга они похоронят.

«Из глыбы мрамора создам алтарь свой дивный…»

Из глыбы мрамора создам алтарь свой дивный

Я тонким лезвием послушного резца.

Под смутный гул толпы и говор переливный

Обряд торжественный свершу свой до конца.

Вечерний час придет, и мягко лягут тени.

Пред белым алтарем толпа склонится ниц,

А солнце с запада позолотит ступени,

Укажет темный путь к безмолвию гробниц.

Приснится быстрый сон: час радости и лени,

И пляски девушек – веселый хоровод,

Безмолвно смерть взойдет на чистые ступени

И кровь последнюю на мой алтарь прольет

Белый круг

«Дни протянулись, как строки…»

Дни протянулись, как строки

Элегии белой.

Тихие строки – намеки

Ткал я рукою несмелой.

Бледной рукой я водил по струнам моей лютни разбитой

Холод. Ненастье.

Струны сказали, что счастье

Нажито.

Моя любовь

1.

Моя любовь… Иль ты не знаешь, друг?

Моя любовь не требует награды.

Она – безмолвный белый круг

И голубые взгляды.

И в этот круг впишу я письмена.

Какие мне мечта подскажет,

Иль дальняя влюбленная луна

Укажет.

И если ты поймешь мечтанье беглых строк,

Замкнутая, – ты не уйдешь из круга.

Но я, но я… как прежде я останусь одинок

Без друга.

2.

И если, глубже заглянув, уронишь ты

Слезу-алмаз в мой круг прощаний

И претворятся письмена в цветы

Торжеств и волхвований, –

Все-ж буду знать: я одинок.

И это неизбежно

Лишь в белый круг я уроню цветок

Последний, самый нежный.

«Я в глазах твоих прочту…»

Я в глазах твоих прочту

Радость беглого свиданья,

В легкой дымке вспоминанья

Нежно-снежную черту.

Я в душе своей найду,

В сердце, милая царевна.

Нашей сказки однодневной

Непогасшую звезду.

Я вписал в мои мечты

Голубые ожиданья:

Ласку звездного свиданья

И интимной красоты.

«Светлый лепет вешних слов…»

Светлый лепет вешних слов.

Взгляд и голос – сны и сказки.

Золотой трагизм развязки –

Недосказанной мечты.

В дальний путь, мои мечты!

Рыцарь бедный сказке верен.

Путь спокоен. Он измерен

Светлой речью вешних слов.

Солнечный ветер

«Кто я? скажи мне», спросила она.

«Кто ты?» спросил ее я.

«Ты – солнечный ветер», сказала весна:

«Ты, солнечный ветер, моя».

Распустились ей розы-мгновенья.

Улыбнулась, взглянув на меня.

И солнечный ветер, весенне дразня,

Набежав, утонул в отдаленьи.

«Когда хотел влюбленный месяц…»

Когда хотел влюбленный месяц

Увидеть милое лицо.

Он в хороводы созвал звезды

И их во влаге отразил.

И лебедь, затканный туманом,

Склонился к грезящей волне,

И отразился призрак сонный

В короне месяца и звезд.

Моя мечта скользить туманно,

Я вижу милое лицо.

Мне снится: я – влюбленный лебедь,

Плыву по грезящей волне.

Ecce amor

Принц любил своей принцессы

Зачарованные очи.

Но увидел он случайно

Тело девушки-крестьянки.

Тело темное от зноя.

Оцелованное солнцем

Ecce amor. Принц отравлен

Этой знойной красотой.

Он ласкал ее, а солнце

Луг усыпало цветами.

Но comedia finita,

Как и все, что здесь – под солнцем.

В лунный час глядел он в очи

Зачарованной принцессы.

Над ее хрустальным гробом

Пели звезды Requiem.

Ave

Восклицаньем светлых Ave

Ты наполни храм Мадонны

И к ее незримой славе

Прикоснись мечтой влюбленной.

Только помни: в белом храме

Белым голосом молись ты.

Знай: уж более не с нами

Тот, чьи помыслы не чисты.

Жар-птица

Когда в мой белый храм жар-птица

Влетает, темное дразня.

На затуманенные лица

Ложится красный отсвет дня.

На белом фоне призрак красный

И отразивший солнце взгляд.

Она со мной. И вот – так ясно –

Мы совершаем наш обряд.

Обряд снятых противоречий

В том белом храме, где – как сны –

Лишь белые мерцают свечи

Благословением луны.

«Если мысль твоя богата…»

Если мысль твоя богата.

То и радость, в зло судьбе,

Словно перстень Поликрата,

Принесет волна тебе.

Уронила перстень в море –

Отуманила мечту.

Но примчит твоя перстень вскоре

Рыба чудная во рту.

Сохрани лишь самоцветной

Мысль к заветному утру,

Чтобы перстень ее ответно

Бросил новую игру.

«Я не хочу с тобой слиянья…»

Я не хочу с тобой слиянья.

Мне алый цвет свершенья незнаком.

Во власти белого сиянья

Расцвел я грезящим цветком.

Моей тоске ответного страданья

Я не ищу ни в ком.

Мое желанье:

Быть вдалеке мечтающим цветком.

«Скользя кометою случайной…»

Скользя кометою случайной

Сквозь голубую пустоту,

В твои глаза бросаю тайно

Мою далекую мечту.

Я медлю с ласковым приветом.

С улыбкой нежной над тобой.

И уплываю вновь к кометам

Своей дорогой голубой.

Счастье

(Рассказ)
I.

Двое было их – мужчин: студент Григорьев и поручик Маркевич.

Но одна была она – женщина, Мария Александровна, такая красивая, такая равнодушная.

У нее было много поклонников, но из пестрой толпы их она оказывала внимание только двум – студенту Григорьеву и поручику Маркевичу.

И оба они, Григорьев и Маркевич, знали об этом. Оба они любили ее, называли своим счастием и говорили, что она для них дороже жизни. Но они знали хорошо, что она может принадлежать только одному, – и вот почему они были соперники и враги, и вот почему ненавидели друг друга, хотя были друзьями детства. И оба желали зла друг другу.

А она равнодушно любила их ухаживание и любовь и не акала, кто из них ей больше нравится: Григорьев был умен, он говорил увлекательно и смело, а Маркевич был очень красив и прекрасно танцевал.

И чем равнодушнее и недоступнее была красавица, тем сильнее оба они, студент и офицер, хотели ее любви, и тем сильнее ненавидели друг друга и желали друг другу зла.

Другие поклонники Марии Александровны также хотели ее любви, но у них не было никакой надежды, как у тех двух, – и гордо и самоуверенно проходили среди них оба: красивый офицер и умный студент с вдумчивым взором. И вот встречались глаза их и смотрели друг на друга зло и с ненавистью, как будто хотели они уничтожить друг друга. И всегда, везде и во всем желали они друг другу зла и искали случая скомпрометировать, уронить в глазах ее друг друга, чтобы тот – побежденный был – навсегда отвергнут ею, а победитель, как трофеем победы, владел ею и ее любовью.

Так проходили дни, дни безумной любви и безумной ненависти и злобы. Так оба они искали счастья – любви Марии Александровны. И была она равнодушна и прекрасна, и все более хотели они ее любви, и все более ненавидели друг друга и желала друг другу зла.

Проходили дни. Одни поклонники уходили искать другого счастья – другой любви, и сменялись новыми, но неизменными и верными оставались те двое: студент Григорьев и офицер Маркевич.

2.

Полк, в котором служил поручик Маркевич, давал в Офицерском Собрании бал по случаю своего полкового праздника. Приглашенных было очень много, и среди них были Мария Александровна и студент Григорьев.

Мария Александровна, уставшая от танцев, сидела со своей кузиной Ливой в гостиной, оклеенной желтыми обоями, и кушала мороженое, а Григорьев и Маркевич танцевали в соседней зале.

Каждому из них казалось, что Мария Александровна весь вечер оказывала предпочтение не ему, а другому, и с ним танцовала, а на него не обращала внимания. И более, чем когда-либо они ненавидели друг друга и желали друг другу зла. И более, чем когда-либо, хотели они, каждый только для себя, счастья – любви любимой женщины, Марии Александровны. И уже злоба и любовь победили благоразумие, и с ненавистью смотрели они друг на друга и искали повода для оскорбления.

Когда Мария Александровна доела свое мороженое. Лиза, ее кузина, сказала ей:

– Отчего ты не выходишь замуж? Ведь тебе уже двадцать три года.

– За кого же? – спросила Мария Александровна и подумала о Григорьеве и Маркевиче.

– За Боброва, – сказала Лиза. – Вчера быль у нас и только о тебе и говорил. Совершенно влюблен.

Мария Александровна рассмеялась: ей было двадцать три года, ей хотелось счастья, а Бобров был старик, такой смешной, влюбленный старик!

Говорили о счастье, о том, как хорошо жить в теплом климате, на берегу моря, прекрасного моря, быть независимой и богатой, и долго, долго сохранять красоту, которую так любят мужчины. Вот счастье!

– Хочу, страстно хочу моря! – говорила Мария Александровна.

– У Боброва есть чудное имение в Крыму, на берегу моря, – шепнула Лиза.

– Да? – Мария Александровна хотела еще что-то спросить у своей кузины, но не успела: к ним поспешно подошел Сергей Ильич, офицер, брат Лизы.

– Слышали? – тихо говорил он: – дуэль. Маркевич Григорьева вызвал. Я секундантом.

– Как? За что?

Оказалось, что во время кадрили Маркевич толкнул даму Григорьева, а тот обозвал его нахалом и дал ему пощечину. Дуэль будет на пистолетах.

Трое: Мария Александровна, ее кузина Лиза и Сергей Ильич, волновались. Говорили: «неужели будут драться из-за пустяков?» хотя знали, что драться хотят из-за Марии Александровны. И уверенно смеялись:

– Пустяки, обойдется без дуэли

3.

Григорьев за всю свою жизнь стрелял только два раза и совершенно не умел обращаться с оружием, но не мог не принять вызова Маркевича, потому что ненавидел его и безумно любил Марию Александровну.

И поручик Маркевич, считавшийся первым стрелком в полку, убил на дуэли студента Григорьева.

Пока кто-то ходил в деревню, чтобы взять сани отвезти убитого в город, Маркевич смотрел в лицо побежденного врага и думал о счастии.

Ему становилось страшно, что он убил человека, но он думал, как он будет теперь счастлив, потому что он любит Марию Александровну и убил своего соперника, которого ненавидел.

Ему казалось, что она, любимая, наклоняется к нему, и оба они смеются над убитым студентом, который умел только говорить красивые слова и не умел держать в руках пистолета. Она шептала ему, что любит его – и тогда ему не было страшно, что он убил человека: он был счастлив и верил своему счастью…

…Скоро Мария Александровна вышла замуж за Боброва. На этой свадьбе всем было очень весело: было выпито много шампанского, а потом все ездили на вокзал провожать молодых.

Мираж

(Рассказ).
1.

«Григорий пишет: приедет через три дня», сказал отец, проходя через Лизину комнату.

– Гриша приедет через три дня…

Давно это было, года четыре тому назад, когда Лизе было 15 лет. Училась в Епархиальном училище. Приехал как-то летом семинарист Гриша, дальний родственник, курчавый и черный, с большими глазами. Весело пробежали две недели, которые про жил у них Гриша: бегали в горелки, читали вместе, катались на лодке.

Зимой виделись в городе раза два, а по том Лиза кончила училище и уехала в деревню.

Давно это было – четыре года скоро.

Скучно жилось это время… Вечерни, обедни… Праздники. Мужики с требами.

Скучно… Пьяный становой приедет, целует руки, любезничает… Гадко. Скучно.

Когда Лизе хотелось подумать о чем-нибудь хорошем, она вспоминала Гришу и целыми вечерами мечтала о нем.

Он был для нее олицетворением всего хорошего, и те две недели, которые она знала его, были лучшее время ее жизни…

Закатилось солнце, и в окно было видно, как вставал над прудом беловатый туман. В серовато белом влажном сумраке рождались странные призраки, грезились какие-то лица. И все эти лица были как лицо Гриши, и улыбались ласковой Гришиной улыбкой. А в саду шептались старые деревья и смутно и невнятно рассказывали о красивой и интересной жизни Гриши-студента, о том, как хороша любовь.

И сердце девушки замирало в безумной тоске.

2.

Из-за пруда вставало веселое утреннее солнце, весело гремели бубенчики, по дороге весело крутился столб пыли – ехал Гриша к дяде своему – отцу Ефиму.

Лиза, заслышав бубенцы, выбежала на крыльцо и первая встретила Гришу. Такой же он остался, как был, только ростом стал выше, да вьется над губою черный ус.

Лиза едва почувствовала, что он пожал ей руку: она была сама не своя.

Веселым криком наполнился старый поповский дом – Гриша просил есть.

Скоро кипел самовар, стояла на столе всякая снедь. Гриша, Лиза и о. Ефим пили чай и закусывали.

После чаю Гриша сказал:

– Лиза, пойдем на матушкину могилку: сродни мне была покойница.

Не было грустно над могилой матери. Немного задумчивый стоял рядом Гриша и ласково улыбался Лизе.

– Расскажите что-нибудь, Гриша.

О чем говорил он ей? Кто скажет, о чем? Кто скажет, о чем журчит ручей, лаская мягкие свои берега? Ом песенку поет им, рассказывает сказки, которые нашептали ему древние горы и седые леса, лелеявшие его детство.

Что услышала Лиза? То, что хотела, что должна была услышать. Сказки о том, чего нет – о больших городах, где люди живут красиво и умно, о книгах, которые никогда не лгут, о золотом веке, который ждет человечество, обо всем том, олицетворением чего был он для нее.

А вечером, когда встал над прудом сизый туман, они сели в лодку, и катались почти до рассвета

3.

Дня через три Григорий уже не сомневается, что Лиза любила его.

Она любила его девически-наивной любовью. Солнечно-яркий призрак стал между нею и жизнью, и она уже ничего не видела, кроме него.

Счастлив тот, кого ищет любовь, горе тому, кто страстно обнимает бестелесный мираж!

4.

– Завтра уезжает Гриша!..

…Долго катались они, долги и нежны были ее поцелуи, и, когда, наконец, Лиза, вбежав на крылечко по ветхим деревянным ступеням, прошмыгнула в свою комнатку, ей показалось, что по золотым ступеням взошла она на недосягаемую высоту и сейчас достанет рукой солнце.

Скрипнула и отворилась дверь – Гриша…

– Гриша, все, что ты хочешь…

Миллионами ослепительных искр зажглось невиданное солнце и ярким светом осветило всю ее жизнь и любовь.

Раскинулся сказочный город, высокие башни касались неба, внизу плескалось голубое, как небо, море и пело свою победную песнь.

Золотые башни, мраморные дворцы, алмазные брызги Фонтанов.

Деревья, нарядные, как молодые девушки, цветы – алые, белые, желтые, голубые – всех оттенков, ароматные, как утро.

И музыка, чудная музыка, какой никогда не слышала она, не могла представить себе.

О таинственные аккорды, кто тот несравненный музыкант, который положил вас на струны?

Вихрем пронеслись безумные мгновенья.

– Прощай, Лиза. Пора.

– Как, ты уже уходишь? Побудь еще.

– Нельзя. Уже утро скоро. Прощай.

– А утром ты едешь?

– Да. Прощай.

И уходит. Уходит и оставляет ее одну. Может быть, навсегда…

В предутреннем сумраке сидит Лиза у окна.

– Отчего ушел он?

Отчего? Какой ответ может быт на этот вопрос? Отчего падают осенью печальные, золотые листья? Отчего?

Нет и не будет ответа.

Свершив, что мог, он ушел спокойно и просто.

Но отчего так грустно, так больно душе? Отчего так печально шепчут деревья о невозвратном солнце?

Горькие слезы катятся по щекам…

Она прилегла на постель, забылась неверным сном…

5.

Лиза проснулась и подошла к окну.

Было уже утро. Из-за пруда печально вставало холодное ненастное солнце, как темные предчувствия, висели облака, как развалины сказочного города, громоздились они.

Печально звенели бубенцы, печальным столбом пилась по дороге пыль подъехала к крыльцу тележка для отъезжающего Гриши.

Как больно жить тому, кто страстно обнимает пустой, бестелесный мираж! А много-ли таких, которые не знают его?

Бедное сердце Лизы сжалось безысходной тоской.

Ночь

(Рассказ)
1.

По безлюдным улицам города скиталась блудница. Сегодня никто не взял ее, и на эту ночь не было у нее пристанища.

Долго бродила она, и вот на перекрестке двух темных улиц заметила какую-то серую фигуру, кого-то, как и она, скитающегося в темную ночь.

Она подошла поближе и узнала его: – брат! Он был вор и тихо крался по улице, идя на добычу.

Он тоже узнал ее, и они присели на скамью ближайшего бульвара. Не было разговоров, так как нечего было рассказывать, а жизнь, темная, как ночь, висела над ними. Помолчали…

– Меня никто не взял сегодня.

– А ты красива еще, очень красива.

Снова замолчали. И странно: обоим вспомнилось далекое их детство, как бегали они вместе купаться и не стыдились детской своей наготы.

Весело светит летнее солнце, нежно золотится горячий песок, и звонкие алмазные брызги и звонкие детские голоса сливаются в нежный аккорд.

Это было когда-то. О светлое детство!

Вы видели маленькие ручейки, которые с плясовой песенкой сбегают с гор? Они сбегают в долину и звонко журчат, весело щебечут о чем-то. А седые горы стоят, как всегда, безмолвно и грустно скрывают свои вершины в темных облаках.

Холодно стало. Вор и блудница прошлись раза два вдоль бульвара и опять сели. Задумались.

Печально и безнадежно рисовалась жизнь. Кто-то черным безжалостным углем чертил безумный похоронный рисунок. – Черный гроб, черной тканью перевитые, дымящие полупотухшие свечи, а в гробу человек. Нет, не человек, не тело его, а душа, его сердце, которое хочет счастья и жизни. А кругом – хор дьяволов в черных одеждах монахов – поет похоронные песни.

Высокая колокольня. Звонарь с длинным хвостом дьявола звонит к заупокойной обедне и, богохульствуя, ругается мерзкими словами. А на кресте колокольни сидит другой дьявол и весело смеется.

Жених и невеста входят в светлую церковь для венчания. Царские двери открыты, а в алтаре вместо св. престола стоит ложе разврата. На нем в священнической одежде сидит черный дьявол, болтает ногами и дразнит высунутым языком.

Тупеет и умирает душа. Безумно хочется того, чего нет…

Долго сидели они. Вдруг неожиданная мысль озарила его; он сказал:

– Тебя никто не взял сегодня. А ко мне ты пойдешь ли, красавица и сестра моя?

И подал ей руку.

2.

Комната вора была на чердаке – маленькая и низкая. Старая кровать, трехногий стол, два табурета – вот все, что в ней было: больше ничего.

Вор и блудница пили вино из старых грязных стаканов, оно жгло их и что-то давно забытое воскресало в них…

Вот она быстрая студеная речка, мелкие камушки дрожать на дне ее, золотится на берегу горячий песок.

Сбросим-же одежды, войдем по-пояс в воду и будем весело брызгаться алмазносолнечными брызгами! Девочка, твои глаза – незабудки, твои волосы, как золотой шелк, мягкий и чистый, а какая маленькая у тебя ножка!

А ты, о чем задумался, курносый мальчуган? Плыви скорей за своей сестренкой, догоняй ее, а то далеко уплывет она от тебя – на самую середину реки!..

Не будем же задумываться, сбросим одежды! Будем, как дети… Еще можно жить…

Они поспешно сбрасывают с себя все до последней нитки, и нагие, как дети, нежно прижавшись друг к другу, опять садятся рядом, снова пьют.

Теперь весело звенят их голоса. Они разговаривают обо всем, но больше о прошедшем, так как только в нем – хорошее.

Вот вспомнили молодость, надежды, первую любовь… Остановитесь, воспоминания – не нужно дальше: там черный гроб и погребальные свечи, там оскверненный алтарь к хохочущий дьявол на куполе собора.

Не нужно – пусть живет молодость, торжествует любовь!

Их тела все теснее и нежнее сближаются, и вот – с благоговением, как бы совершая великое таинство, они вступают на свое брачное ложе.

Близится утро. Первые розовые его лучи проникают сквозь грязные окна и нежно улыбаются молодым обнаженным телам, молодым просветленным душам.

– Еще можно жить. Пойдем же, сестра, – будем жит и любить друг друга. Будем свободны и счастливы. Идем.

И на рассвете выходят они за город, в широкое поле. Идут туда, где алой обещающей полосой горит заря. Где-то звонят колокола к веселой праздничной службе… нарядной зеленью убрана церковь, и священник в белой непорочной ризе открывает царские двери.

Подымается солнце и равнодушно светит и правде людей и их лжи, а черный хромой дьявол подымается по скрипящим ступеням на колокольню – и еще торжественнее, еще веселее звонят праздничные колокола.

Миниатюры

Лоскуток бумаги

Она держала в руках бумажку, маленький лоскуток, на котором были написаны какие-то слова.

Он стоял против нее и хотел прочесть написанное. Ласково смеясь, он просил: «Дай – я прочту. Что такое?» Но с упорством, которое диктовали ей страх и стыд, она отказывала ему.

Они были муж и жена и нежно, и горячо любили друг друга. На этом маленьком лоскутке бумаги написала она несколько слов. Фразу, которая никому не интересна, даже ему, кого любила она, кому отдала свою жизнь и сердце.

Это была ее маленькая незначущая вздорная тайна – ничтожные маленькие слова, которые для всех, кроме нее, могут быть только смешны и непонятны.

И ни за что на свете не могла она отдать ему этого лоскутка бумаги, на котором, задумавшись, написала она эти слова.

А ему очень хотелось знать, что написано там, на этой бумажке, и, продолжая смеяться, с нежной полунасмешкой гляди на нее, отнял он у нее лоскуток бумаги.

Быстро прочитал он написанное, и расхохотался: смешны ему были маленькие ничтожные слова, маленькая глупая фраза, и весело рассмеялся он.

Холодным, убивающим ужасом оделась ее душа и она ушла от него, ушла навсегда.

Ее душа была смертельно ранена, и в темную непроницаемую стену вырос маленький лоскуток бумаги, исписанный маленькими глупыми словами, над которыми смеялся он.

И даже Время, которое побеждает все, не разрушит эту стену.

Флакончик

На его письменном столе, рядом с чернильницей, стоял маленький пустой флакончик из-под духов, еще сохранивший внутри их слабый едва уловимый запах

Выло когда-то счастье, яркое как день. Оно было давно, очень давно, он уже не помнил, когда – от него оставалось только воспоминание – маленький пустой флакончик из-под духов.

Каждое утро он подходил к столу и вынимал из флакончика стеклянную пробочку, – нежный запах ласкал его обоняние, вспоминалась она и ее любовь – ведь это были ее любимые духи, – и казалось, что еще можно жить.

И вечером, вернувшись с работы, усталый, голодный и злой, опить подходил он к столу и опять вынимал из флакончика маленькую стеклянную пробочку – и снова нежный запах ласкал ею обоняние, он забывал усталость и голод, и всей душой отдавался воспоминаниям.

Точно в этом тонком слабом запахе, который мог чувствовать только он один была какая-то сила, дававшая радость его душе.

Он был глубоко несчастлив и одинок, но этот аромат, сохранившийся от его прошлого счастья, не давал ему отчаяться, призраком молодой и смелой любви стоял перед ним.

* * *

Как-то утром, когда он только что ушел из дома, служанка вошла в его комнату, чтобы прибрать ее.

Стирая пыль со стола, она нечаянно задела рукавом маленький флакончик. Он упал и разбился в дребезги.

А вечером он застрелился.

Бархат

– Я тонко чувствую, и хочу изысканных ощущений. – сказал Матов и пошел на бульвар.

Так много женщин. но редко встречается среди них отвечающее тебе лицо…

– Пойдем…

Дребезжат колеса извозчичьей пролетки, и под их нестройный И трескучий аккомпанимент звенит в его душе меланхолически-музыкальные мечты, ласковые ожидания.

Как нежна и чиста должна быть любовь.

Тело женщины – как нежный бархат едва пробившейся весенней травы, мягко-ласкающий зеленый бархат. В страстных объятиях вдыхаешь неуловимый аромат молодой зелено-расцветающей жизни, благоухание первых солнечных мгновений…

О, любовь, ты – свята, ты – благословение нашей темной жизни!..

Дребезжат колеса, меланхолически нежно звенят одинокие мечты…

…Не совсем чисто в номере, но это ни чего: лишь бы расцвела любовь!..

Ощущения любви должны быть изысканно-тонки и нежны: без них одинокий покой, – темно и пусто в жизни, пусто как в комнате, в которой нет никого, нет ничего – одни голые безмолвные стены…

Они пили. Пили и ели. Еще пили.

Потом…

– Ну, миленький?..

– Погоди. Есть тут бархат? Я хочу сначала погладить его рукой, и тогда… Он такой мягкий, нежный, как молодая весенняя травка. Красивое тонкое ощущение: я тонко чувствую.

– Здесь нет бархату: дешевый номер.

– Ах, нет бархату. Ну, я не могу, я не могу. Я ухожу. Я не могу без бархату.

Он ушел, грустный, точно обиженный чем-то:

– Как все пошло в жизни!..

Было темно и пусто на улице. Он шел немного пьяными, неверными шагами, и грустно умирали в его душе одинокие музыкальные мечты.

И где-то за чужими незнакомыми окнами, кто-то играл меланхолический нежно-умирающий вальс.

Он шел – слегка пошатываясь.

Бормотал.

В воскресенье вечером

– В воскресенье вечером, – сказала она ему, улыбнулась синими глазами жениху.

Он любил ее – она была его невеста.

И она поцеловала его еще, и последний раз, чтоб не забыл, пришел на радостное свидание.

– В воскресенье вечером.

Ушла.

В воскресенье вечером их свадьба. В церкви с золотыми куполами свершится веселый обряд венчания, и будут поцелуи и поздравления родных, и дядя полковник поцелует руку, скажет: «м-да, дама теперь, поздравляю».

И радость сбывшихся сладких надежд.

А после поцелуи и ласки и победное Te Deum объятий.

В воскресенье вечером умерла.

Много людей было в церкви, и священник молился над непорочной невестой.

И пел орган.

Какой обряд совершали над невестой, кто знает? Пели ли Requiem ей или венчали ее с молодым женихом?

И что вижу я: гроб ли ее и чистые лилии, или брачное ложе, увенчанное алыми розами?

Кто скажет?

Молчание.

Далеко, далеко протянулась серая дорога жизни.

Ведет куда то.

Так в воскресенье вечером умерла невеста.

Белая девушка с синими глазами.

Amen

Эго была маленькая церковь в бедном поселке из нескольких десятков рыбачьих хижин.

В церкви служил молодой аббат.

Он верил, но обидны казались его вере грязные облупившиеся стены, старая фисгармония и дребезжащий голос старика, певшего в церкви.

И часто, стоя перед алтарем, он говорил себе в страхе; «Да разве может святейшее Таинство совершиться в такой убогой обстановке?»

Скучно тянется длинная месса.

Рождается сомнение.

. . . . . . . . . .

Накануне Троицына дня к аббату приехала сестра, артистка Оперного театра.

Долго говорила с братом. Сказала:

– Завтра буду петь мессу у тебя в церкви.

. . . . . . . . . .

Солнце освещало паутину на окнах бедной церкви. Под низкими сводами лился молодой голос.

Шла месса. Девушка пела.

Расцветала белыми розами душа аббата, тонула в солнечном сиянии убогая церковь.

Торжественно в праздник совершается месса.

Близится страшный момент Евхаристии.

…una voce dicentes!..

Три раза ударил колокольчик, аббат высоко вознес над головою Жертвенную Чашу, свершая Таинство, и над жалкими звуками ветхой Фисгармонии пронесся вихрь торжествующего Sanctus.

Все утонуло в светлых волнах хрустального голоса.

Юный жрец замер в тайном экстазе.

Таинство свершилось.

Amen.

Болотный чорт

Студент приехал на лето в деревню к родным – отдохнуть.

Влюбился.

Она была молодая девушка с белокурыми волосами и наивным взглядом серых глаз.

Лет восемнадцати.

Читала немного, но всегда классиков.

Иногда пела.

Ему нравилось перебирать ее маленькие пальчики, слушать милую болтовню полуребенка.

Да, нравилось забывать, что где-то есть большой город, книги, суровая жизнь.

Она была милая девушка.

. . . . . . . . . .

Лето близилось к концу. Начали говорить о свадьбе.

Шел однажды от нее, немного пьяный от ласк и выпитого вина.

Забрел в неведомое болото.

Выскочил болотный чорт с плоским лицом, засмеялся в глаза.

– Ага, приятель, давно ходил около, наконец то пришел.

Вязли ноги. Тяжелела голова

Затянуло болотом

Ссора

Наконец, совершенно налившись, Матов ударил Никитина по ищу.

Тот ничего не ответил, лишь чуть побледнел.

И весь вечер ухаживал за ним, а после отвез его на извозчике домой.

Матов же всю дорогу площадно ругал его, пытался бить.

Никитин молчал.

Проснувшись утром, Матов вспомнил все происшедшее. Сначала показалось, что ничего не понимает.

Потом стыд.

И злоба.

В полдень пришел Никитин.

Матов со злобой посмотрел на него, сказал:

– Что вам нужно от меня, милостивый государь? Не понимаю?!

Тот вышел.

Больше они не встречались.

Странная песня

Этюд в 1 д. (3 картины).

Посвящ. Лид. А. Прозоровой.

К представлению дозволено 16 феврали 1906 г. № 1667.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ:

Андрей Иваныч Ветров, врач.

Константин, Маргарита – дети его.

Игнатий Малышев, студент, товарищ Константина.

Селина Стерн.

Маша, служанка Ветровых.

ДЕКОРАЦИИ.

Терраса дома Ветровых, выходящая в сад. Вдали видно озеро. Направо – дверь в комнату.

1-я КАРТИНА

Конец мая. Вечер. Сильный лунный свет. На террасу, где сидит с книгою у стола Константин Ветров, входит из сада Малышев.

Малышев. Здравствуй, Костя.

Константин (навстречу ему). Ба, Игнатий, здравствуй. (Целуется). А мы тебя вчера ждали, отчего не приехал?

Малышев. Задержали. Уговорили на день остаться. (После небольшой паузы). Отец твой дома? Познакомиться бы надо.

Константин. Он с сестрой на лодке катается.

Малышев. У тебя есть сестра? Что же ты раньше не говорил о пей?

Константин. Не случалось как-то. Она только что кончила гимназию. Ну, а твои экзамены? Благополучно?

Малышев. Вполне. Напрасно ты не держал: экзаменовал не Семенов, а Раич.

Константин. Ну, все равно. (Спохватившись). Ах, прости, ты вероятно, есть хочешь, забил предложить.

Малышев. Нет, спасибо. (Пауза, задумывается), Скажи, пожалуйста, кто здесь у вас поет? Сестра что-ль твоя?

Константин. Многие здесь поют. Здесь много дачников. А что? Почему ты спрашиваешь?

Малышев. Проходя мимо озера, я слышал какую-то странную песню под аккомпанемент лютни. Точно русалка какая-то пела.

Константин. Ну, загородил, поэт. Это, вероятно, Селина Стерн.

Малышев. Кто она?

Константин. Не знаю точно. Больная, лечится у отца.

Малышев. Она красива?

Константин. Не знаю, как сказать. Мне она не нравится. Действительно, похожа на русалку: какие-то зелено-голубые глаза, светлые волосы. Жизни в ней мало. Я не люблю таких.

Малышев. Интересно было бы ее посмотреть, познакомиться с ней.

Константин. Тебе конечно. Тем более, что она лунатичка.

Малышев. Вот как?

Константин. Да. (После небольшой паузы). Ну се; пойдем лучше отца встречать. (Встает, в это время входит Ветров с дочерью). А, вот и они. Папа, – мой товарищ Малышев, – моя сестра. (Знакомятся; Маргарита садится поодаль).

Ветров (сыну). Что же ты не накормишь гостя? Он проголодался, вероятно.

Малышев. Нет, спасибо. Я закусил на станции.

Ветров. Ну, чего там: закусил, сейчас ужинать будем. (Дочери). Риточка, скажи, чтоб накрывали на стол, на пять приборов: у нас сегодня будет Стерн. (Маргарита уходит).

Малышев (живо). Селина?

Ветров. А вы ее разве знаете?

Малышев. Нет. Проходя мимо озера, я слышал, кажется, ее пение. Она заинтересовала меня: какая странная песня!

Ветров. Она странная девушка. Страдает сомнамбулизмом и… вообще какая-то странная. Не от мира сего, как говорится.

(Маргарита возвращается, за ней входит Маша, накрывает на стол, потом уходит).

Константин. Мне она не нравится: в ней мало жизни.

Ветров. Да, это правда. Но мне это в ней почему то нравится. Твоя покойная мать была несколько похожа на нее. В долгие зимние вечера она любила играть на рояли. В ее музыке были все какие то странные мотивы, вот вроде песни этой Селины. Я любил слушать их. Некоторые помню и теперь. Иногда играю их, как умею, и это доставляет мне неизъяснимое удовольствие. Чувствуешь себя не здесь на земле, а где-то далеко, в каком-то неведомом мире. Потому же я люблю и песню Селины… В этой песне вся Селина – странная, нездешняя, если можно так выразиться.

Маргарита. Я как то боюсь Селины и ее песни.

(Слышны звуки лютни и песни; слова трудно разобрать).

Ветров. Это Селина.

Малышев. Эту самую песню я и слышал у озера.

Константин. Сейчас увидишь и певицу. (Небольшая пауза; пенияе замолкает и через минуту на террасу входит Спина с лютней, которую кладет у террасы).

Селина. Здравствуйте, господа.

Константин. Позвольте вам представить моего товарища Малышева. (Малышев и Селина жмут друг другу руки).

Селина. Очень рада. (Смотрит на Малышева пристально). Мне кажется, мы с вами сойдемся. (Малышев в замешательстве молчит, та отходит от него и садится близ Ветрова, говорят в полголоса. Константин идет в сад, Малышев садится рядом с Маргаритой).

Малышев (Маргарите). Странная девушка.

Маргарита. Да. Я как то боюсь ее, хотя в то же время она меня страшно интересует. Знаете: я и она полная противоположность: я люблю жизнь, весь этот мир, землю, природу, утро. Мне хочется жить, жить.

Малышев (с улыбкой). Вы молоды.

Маргарита. Да. Мне 18 лет. Ей же двадцать, она всего на два года старше меня, но ничего общего со мной. Она совершенно не интересуется жизнью, живет словно в каком то странном мире, непонятном и чуждом мне. А ее песня! Это какая то песня загробного мира. (Вздрагивая). А я не люблю смерти и боюсь ее. Потом, она – лунатик, а ведь это очень странная болезнь, не правда ли?

Малышев. Да.

Маргарита. Очень странная. Знаете: прежде я любила в лунную ночь бродить одна по саду или сидеть над озером… а теперь мне всюду чудится эта Селина, слышится ее странная песня, и я боюсь оставаться в саду одна.

Малышев (смело). А не одна?

Маргарита. Не боюсь. (Живо). Пойдемте сейчас. Вы мне расскажете про университет, про товарищей-студентов. Костя до сих пор считает меня девченкой и никогда не разговаривает со мной об этом.

Малышев. Хорошо, идемте. Только захвачу папиросы: я их оставил на столе.

Маргарита. Хорошо, я буду ждать вас.

(Сбегает с террасы).

Малышев (идет к столу). Какая милая, славная девочка. (Селина подымает голову и смотрит на него, он вздрагивает; берет портсигар, идет; остановившись оглядывается). Странная девушка.

Маргарита (нетерпеливо). Скорей, что же вы?!.

Малышев. Иду. (Быстро сходит с террасы. оба уходят).

Селина. Кто этот студент?

Ветров. Товарищ Кости. Приехал погостить. Кажется, славный малый. Очень заинтересовался вашей песней: он слышал ее у озера.

Селина. Вот как! (Задумчиво). Мне кажется, что мне суждено сыграть в его жизни некоторую роль.

Ветров. Может быть, может быть. Кто знает!.. Спойте, Селина.

Селина. Хорошо. (Идет за лютней, садится на ступени). Сядьте здесь. (Тот садится, она поет под аккомпанемент лютни. Ветров задумывается).

Селина (поет).

Там, за гранью, за пределом нам доступной высоты.

Бледноликая богиня ткет бессмертные мечты.

И в лучах ее прозрачных, бледно-грустный, но живой,

Опускается на землю призрак песни световой.

Песне странной и безмолвной, песне лунной тишины,

Опьяненный внимают дети матери-луны.

И для них горят светлее прежде бледные мечты.

И им снятся сны бессмертья. И безумны их черты.

А луна горит безмолвию в запредельной высоте;

Над землею реет призрак песни внятной лишь мечте.

Маша (входит с суповой миской, ставит на стол). Кушать подано! (Селина обрывает песню).

Ветров (вздрагивая). А, что?

Маша. Кушать подано.

Ветров. А, хорошо. (Та уходить). Где же остальные?

Селина. В сад ушли, кажется.

Ветров. Надо позвать их: ужинать подано. (Кричишь в сад). Рита, Костя, Малышев! идите ужинать!

ЗАНАВЕС.

2-я КАРТИНА.

Осень. Закат. За озером пожар. В продолжение картины настает ночь. К восходу луны пожар прекращается. Ветров, Маргарита, Селина, Малышев.

Ветров. Здорово горит.

Маргарита. Костя ушел на пожар.

Селина. Зачем?

Маргарита. Помочь чем может.

Селина. К чему? Он рискует жизнью из-за совершенно чужих ему людей. Никогда бы этого не сделала.

Малышев. Вы дорожите своей жизнью?

Селина. Нет, ни своей, ни чужой: я не люблю жизни.

Малышев. Что же вы любите?

Селина. Мою песню.

Маргарита. Вы эгоистка.

Селина. Нет, не совсем. Впрочем, вы не поймете меня, как не поймете и моей песни.

Маргарита. Нет, пойму: и вас и вашу песню.

Селина. Нет. (Начинает тихо на лютне).

Ветров. Может быть, я пойму вашу песню, Селина?

Селина. Нет. Ее понимает только тот кто поет ее. (Пауза).

Константин (быстро заходя на террасу). Папа здесь? (Увидев отца, ему). Папа, на пожаре несчастье: мужик упал с крыши, сильно обгорел и, кажется, сломал ногу. Пойдем, пожалуйста.

Ветров. Сейчас, сейчас. Только захвачу кое-какие лекарства и инструменты. Сейчас. (Быстро идет в комнаты).

Малышев. Сильно горит?

Константин. Да. Полдеревни выгорело (Селине, которая продолжает играть) Да прекратите, наконец, свою музыку!

Селина (продолжая). Надеюсь, она вам не мешает тушить пожар и помогать пострадавшим?

Константин. Э, ну вас. (Входит Ветров). Идем, папа.

Ветров. Идем.

Маргарита Я с вами, папа. Может быть, помогу чем нибудь.

Ветров. Идем, моя девочка. (Уходит с Константином),

Маргарита (берет Малышева за руку). Вы придете помочь мне? (Он утвердительно кивает головой, она уходит).

Малышев (тихо вслед ей). Милая.

Селина (после паузы). Как жалки люди.

Малышев. Почему?

Селина. Суетятся, помогают друг другу, или наоборот, делают разные гадости, и это называют жизнью.

Малышев. А вы как живете? Что вы делаете?

Селина. Пою свою песню.

Малышев (насмешливо). Немного же.

Селина. По крайней мере никому не мешаю. Пусть же и мне никто не мешает петь мою песню. (Тихо наигрывает на лютне, поет в полголоса; небольшая пауза).

Малышев. Кто вас научил этой песне?

Селина. Никто. Я ее подслушала у луны.

Малышев. У луны?

Селина. Да. Ведь вы знаете: я сомнамбула.

Малышев. Знаю.

Селина. Хотите я вам передам, как умею, одно сказание относительно сомнамбулизма?

Малышев. Пожалуйста.

Селина. Слушайте же. (Тихо наигрывает на лютне).

У бледной Луны, царицы неба, есть дети среди людей. Странны эти люди дли других.

Душа такого человека, прежде его рождения на земле, слышит от матери своей Луны, которая безмолвна для других людей, песню, странную песню неземной мечты.

И человек рождается со звуками этой песни в душе.

Это – лунатик. В светлую лунную ночь его душа, пробуждаясь от земного сна, возвращается к своей матери.

Тогда можно его видеть блуждающего по карнизам и крышам и опасно-высоким местам.

И он не падает: Луна бережет свое дитя.

Во проходит ночь, настает день, и в мелочах повседневной суеты душа лунатика тоскует о своей матери – Луне и о своей далекой родине – небе.

Так живут дети бледной Луны, царицы неба среди земных людей.

Малышев. Красиво. (Пауза),

Маша (вбегает из сада). Ужасти, как горит. Почти вся деревня выгорела.

Малышев. Наши там?

Маша. Там: барин с барышней обгорелых лечат, а Константин Андреич тушить помогает. Ужасти, как горит. (Уходит в комнаты).

Малышев. Надо пойти. (Селине). Вы, может быть, пойдете?

Селина. Нет, идите один. Я останусь.

Малышев. Не хотите дорогой скучать в моем обществе?

Селина. Нет, с вами мне не бывает скучно. (После небольшой паузы, нетерпеливо). Да идите же: она ждет вас.

Малышев. Кто она?

Селина (Смотрит ему в глаза). Маргарита.

Малышев (смутившись, останавливается, затем идет).

Селина (одна). Они будут, может быть, счастливы. Она любит его, он – ее… он любит ее… (Пауза, закрывает лицо руками)… и никогда, никогда не узнает… (Задумывается). Осень. Скоро надо ехать отсюда… Они тоже уедут: он будет ходить на свои лекции, она поступит на курсы. Они будут делать то, что считают целью своей жизни… а я… буду петь свою песню… одна, как прежде. И песню мою будут слушать только тихое озеро да безмолвная луна.

Маша (Входя). Все ушли?

Селина. Все. Я одна, Маша.

Маша. Вам скучно, барышня?

Селина. Нет, Маша. Мне никогда не бывает скучно. Я странная, Маша? Да?

Маша (Смотрит за озеро). Кончается пожар. Скоро вернутся все. Пойти котлеты разогреть к ужину.

Селина. Идите, Маша. (Та уходит).

Селина (Одна; тихо наигрывает на лютне; небольшая пауза). Осень. Надо уезжать. Зачем же медлить? Еду завтра. (Встает). Еду. Надоело мне смотреть на маленькое счастье маленьких людей (Облокотившись на решетку террасы, смотрит вдаль; пауза).

Ветров (Входя). Устал. Страшно устал, Селина.

Селина. А, это вы.

Ветров. Я. Все время был на пожаре. Ужасно. Двое сгорело совершенно, человек пять или шесть получили сильные ожоги. Мы помогали, чем могли. Спасибо Малышеву: сменил меня. (Пауза) Они, вероятно, все скоро вернутся: пожар кончается, почти вся деревня сгорела: осталось две-три избы. Ужасно. (Пауза).

Селина. Я завтра еду, доктор.

Ветров. Завтра? Почему так скоро?

Селина. Что мне тут делать? Надоело.

Ветров. Когда ж едете, в котором часу?

Селина. В двенадцать. (Пауза). До свиданья, доктор, я иду: надо еще уложить кое-что.

Ветров. Идемте. Я вас провожу. (Уходят через комнаты. Сцена некоторое время пуста. Маргарита быстро вбегает из сада, за ней Малышев).

Малышев. Маргарита, выслушайте меня, умоляю нас.

Маргарита. Нет, нет. Вы опять будете говорить, что я прекрасна, что я похожа на солнце. Нет, нет, я не люблю комплиментов.

Малышев. Умоляю вас, Маргарита… два слова… я люблю вас,

Маргарита (Бессильно опускается на скамейку). Ах…

Малышев (Упавшим голосом). Вы не любите меня, Маргарита?..

Маргарита (Слабо). Я люблю вас.

Малышев (Около нее). Дорогая… (Целует руки, обнимает ее… За сценой песня Селины; он вскакивает.) Опять эта странная песня!

3-я КАРТИНА.

Утро следующего дня. На столе самовар, чашки и проч. Маргарита в саду поливает цвети, Малышев около нее на скамье со стаканом чая.

Малышев. Мы скоро уедем отсюда, Маргарита.

Маргарита. Да.

Малышев. Тебе не жаль расставаться с отцом, с домом?

Маргарита (Задумывается, бросает лейку). Да, жаль. Но я столько жду от будущего, от жизни, что не знаю, чего у меня в душе больше; радости или грусти. (Из комнат на террасу выходит Константин).

Маргарита (Кричит). Костя. здравствуй.

Константин. А, здравствуй. (Сходит с террасы, здоровается).

Маргарита (Берет Малышева за руку). Костя, можно тебе представить моего жениха?

Константин (Удивлен). Жениха?! Вот так штука! Ну, поздравляю, поздравляю. (Целуется с Малышевым и Маргаритой). Ну, а как же курсы, а?

Маргарита (Под руку с Малышевым). Надеюсь, мой будущий муж не откажет дать мне разрешение. (Общий смех).

Константин (Ходит взад и вперед). Да, это так. Это хорошо. Будете вместе работать. Да. Совместный труд безусловно продуктивнее одиночного, безусловно. (Останавливается). А скажи, пожалуйста, Игнатий, отчего бы мне по твоему примеру не влюбиться и не жениться, а?

Маргарита (Хохоча). Прости, Костя, но я совершенно не могу представить тебя влюбленным.

Малышев. Да, это действительно… Костя Ветров, вечно занятой, погруженный в свои лекции, или возящийся с мужиками, – влюблен! (Все трое хохочут, Константин машет рукой и идет к столу, пьет чай),

Маргарита (После паузы). Селина сегодня уезжает.

Малышев. Кто тебе сказал?

Маргарита. Папа.

Малышев. Почему так экстренно?

Маргарита. Не знаю… Три дня не смотрела за цветами, и вот теперь полный беспорядок… трава какая-то выросла. (Наклонившись над клумбой, оправляет цветы, выдергивает траву).

Ветров (Из-за двери). Рита, Костя, не хотите ли помочь мне? Больных масса.

Маргарита. Сейчас. Только руки вымою.

Константин (Быстро пьет чай). Иду.

Малышев. Пойти, пожалуй, и мне?

Константин. Ну, нет, пожалуйста. Мешать только будет, знаю я тебя: голова твоя теперь не тем замята. (Уходит с Маргаритой).

Малышев. А и пожалуй. (Пауза).

Селина (Входя), Здравствуйте.

Малышев. Здравствуйте. Вы, кажется, уезжаете сегодня?

Селина Да, уезжаю. Пришла проститься.

Малышев. Да. (Пауза).

Селина. Я уезжаю, Малышев. Мы были с вами знакомы каких-нибудь три месяца, но мне хочется, чтобы вы иногда вспоминали меня.

Малышев. Я буду вспоминать вас, Селина.

Селина. Я знаю это. Я знаю, что я сыграла в вашей жизни некоторую роль. Знаете, Малышев, если бы вы не встретили Маргариту, то полюбили бы меня, а?

Малышев. Не знаю.

Селина. Полюбили бы… Но хорошо, что этого не случилось. Если бы вы связали свою жизнь с моей, то были бы… несчастны. Я не создана для жизни и сделала бы вас несчастным. Против воли, не желая вам никакого зла. Но мы расстаемся. Вы женитесь? (Малышев утвердительно кивает головой). Что же, с ней вы будете счастливы. Вся жизнь пред вами. Вы смело и радостно вступаете в нее. Вы будете работать. Маргарита будет помогать вам в вашем деле. Ваш путь еще далек. Впереди вас ждут, может быть, разочарования и печали. Когда вам будет грустно, жизнь вам покажется жалкой, ничтожной, пустой… вспомните тогда меня, вспомните мою песню. Возьмите себе мою лютню на память.

Малышев. Научите меня вашей песне, Селина.

Селина. Нет, ей нельзя научиться. Всякий поет ее, как умеет, как понимает.

Малышев. Трудна для меня будет ваша песня. Трудно ее понять, трудно ее исполнить, как следует, как вы.

Селина. Да. (Смотрит на часы). Однако мне пора. Пойду проститься с доктором. Прощайте, Малышев, вспоминайте иногда. Может быть, увидимся там, в загробном мире. (Жмет ему крепко руку, уходит из комнаты).

Малышев (Один, задумывается; после небольшой паузы). Да, если есть загробная жизнь, если возможны загробные встречи, то я желал бы встретиться там с ней… именно с ней, не с кем-нибудь другим. (Задумывается, пауза).

ЗА СЦЕНОЙ.

Ветров. Сию минуту, Селина, я провожу вас немного.

Селина. Спасибо, доктор. (Маргарите и Константину). Прощайте.

Константин, Маргарита. Прощайте.

(Селина и Ветров выходят на террасу; они не видят Малышева).

Селина. Вы не догадываетесь о действительной причине моего отъезда, доктор?

Ветров (Качаете головой). Нет.

Селина. Мне тяжело. (Смотрите ему в глаза). Разве вы ничего не замечали? А в моей песне разве не звучало что-нибудь невсегдашнее? Доктор, вы ничего не замечали?

Ветров (Обхватывает голову руками). Боже мой, Боже мой!.. Да… но я никак не мог подумать, что вы способны… полюбить.

Селина. Да, доктор. Я люблю его… и теперь, когда он стал женихом, я не могу уже более оставаться здесь. Прощайте. (Жмет ему руку и уходит, не замечая Малышева).

Ветров (Идет в комнаты).

Малышев (Один). Боже мой, Боже мой!.. (Хочет бежать за Селиной, потом возвращается). И я не знал этого… И если бы не простая случайность, то никогда бы и не узнал. Что же делать, что же делать?!. (Входит Маргарита, он порывисто хватает ее за руку). Что мы будем делать, Маргарита?

Маргарита. Мы будем жить!

Малышев. И в душе постоянно, до самой смерти будут звенеть отзвуки странной песни, которых не можешь разгадать!..

Маргарита. Жить, жить!.. Жизнь так прекрасна!..

Малышев (Слабо). Жить…

сноска