БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ
версия: 2.0 
Сергей Павлович Бобров
Бобров. Алмазные леса. Обложка книги
Москва: Центрифуга, 1917

Искусства побудительная магия опустошает ряды врагов, великая иллюзия становится очевидной, простой и будто любовной правдой. – Кругом деревца – все вырублено – его недавние враги (теперь мертвецы!), оказывается, – были и друзьями его, ибо ими было оно защищено от ярости бурь. Тут появляется листва вокруг ствола – и жизни: время расцвести…

Тексты даются в современной орфографии.

СОДЕРЖАНИЕ

Сергей Павлович Бобров

Алмазные Леса

вторая книга стихов

От автора

В начале жизни каждого из нас, в общем нежданно, наступает некоторый период внутреннего смятения, – Положение это кажется нам до такой степени верным, что мы считаем лишним подтверждать его примерами из жизни так или иначе известных людей. Это – психологическое общее место. – Внутреннее смятение это постараемся описать так: жизнь, проходящая под каким либо знаком, вернее: зачинающаяся под ним, в некоторый момент раскрывается на жизнь в неиндивидуальном смысле, как зев чудовища. Это чудовище, всегда и неизменно ополчающееся поглотить мир, всегда и неизменно оказывается слишком слабым для этого. Тогда оно пробует хитростью и настойчивостью поработить пассивного и косного победителя своего: – здесь появляется вкус к технике искусства, вкус к технике жизни искусства. Это партизанская война, тут мы схожи с бегущим волком, которого окружают тесной стеной враги и которому мыслимо только улетать от них; и это положение и приводить к тому, что здание молодой жизни двигается и неустанно построяется ввысь, в едином направлении. Ствол тянущегося вверх растения лишен листьев, лишь маленькая и хилая крона питает чуть не падающее деревцо.

Но наступает второй момент для пережившего первый. Искусства побудительная магия опустошает ряды врагов, великая иллюзия становится очевидной, простой и будто любовной правдой. – Кругом деревца – все вырублено – его недавние враги (теперь мертвецы!), оказывается, – были и друзьями его, ибо ими было оно защищено от ярости бурь. Тут появляется листва вокруг ствола – и жизни: время расцвести.

Для автора этих строк первый период – в книге «Вертоградари над Лозами», второй – в «Алмазных Лесах».

Сергей Бобров

Москва

Июль 1914

Алмазные Леса

ВЕСНА 1913

O, montagne d’asur! ó pays adoré!

(A. de Vigny.)

Алмазные Леса

Алмаз, на нас снесенный тучей,

Слезой алмазною расплавь! –

В душе свободной и могучей

Зреет спокойно солнца явь.

Ты, сердца явленное чудо! –

Жизнь, ты, как красная роса; –

А на вершинах острогрудых

Дремлют алмазные леса.

Уходишь ты к сапфирной выси

По сей возвышенной тропе,

А там, на черном кипарисе,

На граней сумрачном столпе:

Сияй, сияй, не обветшая!

Лучи из за моря летят, –

Жизнь страстная и голубая!

Тебя, приникшую, поят –

Сердцекружительных парений

Приникни к чаше на заре:

Выспрь излетающих борений

И застывающих горе.

I

Когда мы вошли в лес, то открылись глаза, и видели мы в разных местах Маслины, обвитые виноградными ветвями.

(Э. Сведенборг.)

«Благословлял земные долы…»

Благословлял земные долы,

Не веря и не зная их;

И над пустыней бился голой,

Как я, измученный мой стих.

Он благодарственной судьбою

Меня на крылья уносил –

И над рекою голубою

Я будто нежный нектар пил, –

Но жизнь спокойно обряжалась

На чуждый, мне невидный пир

И быстрым взлетом поднималась

В уклончивый и странный мир.

Так неужели ты расторгнешь

Дней недоверчивых стезю!

Обманом новым не наполнишь

Душу дрожащую мою.

21 февраля.

«Там, над восторгом дум случайных…»

Там, над восторгом дум случайных

Тропа пленительных судеб, –

Шагов неузнанных и тайных

Отдохновительный Эреб.

– Но нет печали упоенней,

Нет – золотее тайника: –

Когда моей судьбою темной

Чужая молится рука.

Беги, забудь свои стремнины,

Свои счастливые труды:

Не на твоей земле единой

Оставь тяжелые следы.

«Сияете лазурным вздохом…»

И сквозь внезапную тревогу.

(Тютчев.)

Сияете лазурным вздохом

Первины легчайших зеленей…

Неисчислим заглохший грохот,

Неуследима стрела огней.

Земля протягивает свою лампаду

На краткий звук, на ночи зов;

Если бы кто понял мою награду –

На встречу бы – грады облаков.

Летят они, поют, несутся,

Как отзвуки колоколов,

И перед ними ветви гнутся…

А я – теряю обломки слов.

Плыви же, страстное веселье,

Плыви, живучий багрянец:

Из небосвода тесной кельи

Венчанный слезами гонец.

«Не робость нежная играет…»

Не робость нежная играет

Над бедной, жалостной душой!

Не в бесконечность улетает

Взор ясный, близкий и живой,

Так кто же здесь воспламеняет

Приют разоблаченный мой!

К какому ведомому брегу

Меня прибьет моя волна,

К какому истому ночлегу,

Благословляет тишина!

И как терзанья думы смутной

Меня тревожат и разят –

Так этой радости минутной

Я сердцем молчаливым рад,

Дни, словно стансы, убегают;

Но, нет, – теперь печальный час

А ожиданья расстилают

Свиданий ласковый атлас.

По тверди чистой и жемчужной,

Взор опрокинув в выси мглу,

Звезды идут толпою дружной –

На ту – алмазную иглу.

«Горит душа; – на робкой дали…»

Горит душа; – на робкой дали

Сердце застенчиво стоит;

Душа пытает: – Не меня ли

– Огонь изменный веселит!

– Вот он играет предо мною.

Судьба свободна ли моя!

Иль только тенью неживою

Мелькаю, исчезаю я!

И сердце отвечает: – Дали:

Теперь в умершие края,

Где так прекрасно расцветали,

Где счастьем жили ты и я;

– Нет, не последнею надеждой

Проходим этот краткий путь,

Нет, нет, нам под одной одеждой

И умереть – и отдохнуть.

И робкая душа скрывает

Непостижимый свой полет;

И сердце ясно излетает

И робко странницу ведет.

«Над глубиною небосклона…»

Над глубиною небосклона

Уже не чуждая страна!

Душа – какого перезвона

Напоена, упоена.

Как виснет, тянет, отлетает

Свод невозможно голубой.

Как – обольститель! – изжигает

Он дух, стесненный сердцем мой.

Иль первых листьев золотеет

Обетование: – «опять!» –

Как улетает, холодеет

Земли пленительная гладь.

Дай сердце мне! ужель устами,

Кому восторг – тебя хвалить,

Приму ночей такое пламя,

Такую трепетную нить.

Несись, избыток жизни чудный,

Обетований глубина!

За глубиною изумрудной

Уже не чуждая страна.

«Жизнь благодарных ослеплений…»

Жизнь благодарных ослеплений

Иль непонятна, иль скупа; –

Превыше всех земных велений

Твоя стремительная тропа.

Узнал я путь – остановиться

Перед лазурным родником

И от очей своих притаиться,

И слушать струй палящий гром, –

Дыхание свое свободно

Живой глуши передавать,

Порвавши с жизнью той холодной,

Взвиваясь, в дали исчезать.

Но все – ты здесь, и все: не та ли

Тебя тревожит и целит!

Вы, злые мысли, забывали,

Но вот – души пустырь горит.

Так пей и плачь, и раздавайся

По ширям яростным окрест;

И безмятежно прикасайся

Ты к лучезарнейшей из звезд.

«Сквозь жалкий алюминий снега…»

Вокруг – иных влюбленных верный хаос.

(Б. Пастернак.)

Сквозь жалкий алюминий снега

Зияет мертвая трава;

Волна небес у дымов брега

Мои покачивает слова.

Оставь, не плачься, не печалься

Безумны сердце и душа:

Как пени уличного вальса,

Жизнь повторима и свежа.

И сердца камень многоценный,

Мне раскрывающий мой мир!

Как коршун, мраком разъяренный

На пылкий, заглушенный пир.

Мне невозможно давит очи

Моя любовь! моя весна,

Моей взывающей полночи

Лепечущая тишина.

Нет, сердце, темная обитель

Уже давно мне суждена;

Той тишины дрожащий житель,

Я жду, как ждет меня она.

Иль – утаить от мира злого

Меня приветственная волна:

Ночью подсказанное слово,

Ночью плененная тишина.

II

Est ce son souffle dont je frissonne?

(Ch. van Lerberghe).

«Как в уксус блеклую жемчужину…»

Как в уксус блеклую жемчужину,

В весну бросаю сердце я:

И мысли в круг привычный сужены,

И отмирает жизнь моя.

О, сердце милое! не тебе ли

Пропели ровные часы!

Не пред тобой ли охладели

Сказанья ровные росы!

Что жизни яростная пажить, –

Зов потревоженного дня:

Здесь легким роем звуков ляжет

Жатва немеркнущего огня.

Воспламенись в нежданный полдень

Взыграй над кручами озер!

И пусть весна плакучая помнит

Слепящий, огненный простор.

Покинь спасительную дубраву

И радостно переходи…

Так что же делать! – брошу славу,

Те руки, мысли и пути, –

И я поверю что, не иссякнет

Мне молчаливая глубина,

Я только новой каплей капнет

Моя жемчужная весна. –

Как в уксус блеклую жемчужину

Весну я в сердце уронил!

И жизни милые очи сужены

На блеск весенних паникадил.

«Вниз по весне летели птицы…»

Вниз по весне летели птицы,

Благовествуя свой полет;

И ты – не можешь не гордиться,

Когда весна тебя найдет;

Когда, клубясь холодным смрадом,

Нагрянет улиц перезвон

И сонным обуяет адом

Его постылый, бедный сон; –

Тогда бы хорошо – на крыше

Поставить ветренный шалаш.

Глядеть спокойнее и тише,

Рассматривая воздух наш;

Потом, по желобу скользнувши,

Прильнувши к жестяной трубе,

Дрожать, ослепнувши, уснувши,

Не помня о своей судьбе, –

Мне бы – заснуть, заснуть! – высоко

И мчаться воздухом иным:

Волну весеннего потока

Приветить образом живым.

«Хотелось новым языком…»

Невольно увлеченный восторгом поэзии.

(А. Пушкин).

Хотелось новым языком

Теперь поговорить с весною;

Ведь, может быть, и я влеком

К неразрешимому покою.

Предчувствуя в волненьи твердь

И говоры, и все дыханья…

Быть может – это только смерть

Ее бесшумные дыханья

И крыл ее спокойный шум,

И утомительные руки, –

Печать ее условных дум,

Ее сияющие муки.

«Как вазочка – было сердце!..»

Как вазочка – было сердце!

Как вазочка с мертвым цветком,

А звезды цвели высоко

Утешным и тонким сном,

А уста беззвучно шептали

О чем то – и все не о том!

Да, ведь больше не было силы

И рот не разверзся: – сказать,

Что в прошлом – одни могилы

Мне приходится вспоминать, –

И что же мог рассказать я,

Когда я был – один,

Когда был всегда покинут

Печалям рассказанных годин! –

Печаль – не моя, чужая

Смотрела мне в глаза,

И пристально вздохнувши,

Указывала – небеса:

Там тихо рыдала и пела,

И пела, и пела сквозь слез,

И в дальние дали глядела –

И ширился голос, и рос –

И сказывала мне (певица),

Что нужно перетерпеть,

Что теперь уж немного осталось

Грустить, беспокоиться, петь.

Но разве я узнаю

(Ах, нет – никогда!)

Зачем так горько плачет

Далекая звезда…

III

Не Я ль в день жажды напоил

Тебя пустынными струями…

(А. Пушкин.)

«Чей это голос в небе…»

Чей это голос в небе

В полдневной тишине,

Сулит желанный жребий

Печальному, мне!

И кто зовет за березы

Но луга раздольные заглянуть

Собрать кипящие слезы

На одну дорогую грудь –

И кто это хочет сказки

Рассказывать и целовать,

Травы зелены, цепки, вязки

И что мне – вспоминать!

Нет, знаю я, голос этот

Никто не узнает, как я;

Весну и резвое лето,

Как знает их жизнь моя.

«Беспокойная жизнь, помедли…»

Fleur de I’inexistence

(Ch. van Lerberghe).

Беспокойная жизнь, помедли,

Помедли у моих дверей!

Ах, в какие тонкие сети

Ты ловишь своих детей.

Но, плененный, ужели

Забуду тебя, о, мать!

Устремляясь к мерцающей цели –

Любить и изнывать.

Нет, не медли, покинь минуты,

Покинь холодную новь –

Златотканые путы

Подними, подними, любовь.

Дрожащим сердцем я знаю,

Что за сны предсказаны нам,

И с улыбкой отлетаю

К зеленым островам.

Изойди же кристальною мукой,

Очей серебряный небосвод!

Благой, исступленной жизнью

У тех заповедных вод.

На тайном лице усталость…

Душа молчит. Окрестность спит.

(А. Белый).

На тайном лице усталость

И ропоты новых мук,

Ночная теплая вялость

В изгибах любимых рук,

И миг приходить блаженный

Надежду тихо разбить;

И слабостью смиренной

Лицо мое оживить.

А я не знаю, не слышу, –

Страна небывалых вещей!

Возьми мою мертвую душу,

Об облак громовый разбей.

«Сердце жалобно клонить очи…»

Я индиец, но из страны, неведомой никому.

(Бекфорд).

Сердце жалобно клонить очи

От немощи, болести – жить.

От этой тоскующей ночи,

Которой – не забыть,

От этой усталости тонкой,

От хлада печальных уст!

И – ах! – от лазури звонкой,

Чей взор так высок, так пуст –

От земных неспокойных теней

И от жалобы, и от весны –

Но ведь это лишь пляски хвалений,

Рая метанные в небе сны.

Заблудишься в саду райском –

Но только… – нет, это все;

На этом узоре майском

Жизни белой ликующее – что.

«Слабеющими очами…»

Слабеющими очами

Обнимать этот тонкий взор,

Склониться мне над ночами,

Уплыть в таинницы гор.

Сердце! не ты ли, не ты ли

Привело на этот путь,

Как мы с тобою жили,

Чтобы раз один легко взглянуть,

Чтобы раз один голубоокой

Лазурью светилась ночь –

Чтобы краткой волною, нужной

Унесло и забыло – прочь.

«И день был изгнан в комнате таимой…»

И день был изгнан в комнате таимой,

Отяготевший, опустивший день!

Ты пеленами воздух мой одень

Под ветер, ведомый мой, мой любимый! –

Разносится он, явный и незримый

Слагая маленькую сердцу синь,

Навесами небес зеленых лень;

Склонись – и пей – к душе неизъяснимой!

Но все – не все: и мчится день темно

И мни приникнуть, пить, как шелест, трепет,

И к сердцу сердце краткий сон прилепит; –

Он точить в воздух дикое вино; –

И встану, пораженный, я не скоро

И уклонюсь полдневного простора.

«Судьбы чужой прекрасная преграда…»

Судьбы чужой прекрасная преграда

Нам яснится за дольней немотой;

Но личный мир один, один с тобой,

И им осветится блаженная награда.

Крестальною и звонкой каплей яда

Вонзится крыл порыв за гранью той! –

Но зов земли блистательной мечтой

Укажет, как поет моя отрада.

Любовь моя! все грани, жизнь и сон,

Который некогда быль озлащен,

И некогда, как фейный дар, оставлен, –

А жизнь – алмаз и синяя заря;

И будет сон, как некий червь, раздавлен,

И примут нас не-сущие моря.

Эпилог

Из той унылой Сариолы…

(Ив. Коневской).

«В неисчерпаемой святыне…»

В неисчерпаемой святыне,

Ночей на розовых крылах –

Я рад приветить облак синий

И этот возмущенный прах.

Моих скитаний одиноких

Время исчислить ли конец, –

Морей застывших и далеких

Мне будет ли сиять венец,

Но ежедневно возвращаясь

К моим старинным берегам

Не царственно ли удаляюсь,

Не ясный ли воздвигну храм,

И чтец приветит ли улыбкой

Судна таинственного винт, –

На глади ночи этот зыбкий

И неистомный лабиринт; –

И, как Тезей, сомнет ли жадно

Он хладный Минотавра ков,

Его какая Ариадна

Вернет на милый отчий зов.

сноска