📚   БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ   📚

здесь можно бесплатно скачать книги в удобном формате для чтения в оффлайне и на мобильных устройствах

Борис Юлианович Поплавский

Сочинения

Борис Юлианович Поплавский. Сочинения. Обложка книги

Санкт-Петербург, Журнал «Нева», Летний сад, 1999

В сборник произведений известного литератора – эмигранта «первой волны» Б.Ю. Поплавского включены все стихотворения, а также черновые поэтические наброски. Ряд материалов публикуется впервые. Издание сопровождается подробными литературоведческими комментариями. Все тексты Б.Ю. Поплавского печатаются с соблюдением авторской орфографии. Для широкого круга читателей.

Оглавление

Время Поплавского

Флаги

«Я помню лаковые крылья экипажа…»

Превращение в камень

«Как холодны общественные воды…»

Отвращение

В венке из воска

Неподвижность

Волшебный фонарь

Двоецарствие

Покушение с негодными средствами

В борьбе со снегом

Армейские стансы

Дождь

Сентиментальная демонология

Ангелы Ада

Борьба со сном

Подражание Жуковскому

Весна в аду

Дон-Кихот

«Отрицательный полюс молчит и сияет…»

Астральный мир

Paysage d'Enfer

Звёздный ад

Артуру Рембо

Черная Мадонна

Diaboloque

Последний парад

На заре

Жалость

«Розовый час проплывал над светающим миром…»

Dolorosa

Роза смерти

«Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков…»

Лунный дирижабль

Рукопись, найденная в бутылке

Гамлет

Флаги

Мистическое рондо

Римское утро

Мистическое рондо II

Богиня жизни

Смерть детей

Детство Гамлета

«Девочка возвратилась, ангел запел наугад…»

Черный заяц

Hommage A Pablo Picasso

Мальчик и ангел

В духов день

Под землю

Звёздный яд

Саломея I

Саломея II

Розы Грааля

Успение

Жалость к Европе

Angelique

Зима

Вспомнить – воскреснуть

Остров смерти

Дух воздуха

Lumiere Astrale

Мистическое рондо III

Морелла I

Серафита I

Серафита II

Стоицизм

«Целый день в холодном, грязном саване…»

«Мир был темен, холоден, прозрачен…»

«Солнце нисходит, еще так жарко…»

Снежный час

«Снег идет над голой эспланадой…»

«В зимний день на небе неподвижном…»

«В горах вода шумит; под желтыми листами…»

«Вечер блестит над землею…»

«Трава рождается, теплом дорога дышит…»

«Во мгле лежит печаль полей…»

«Лунный диск исчез за виадуком…»

«Сумеречный месяц, сумеречный день…»

«Полуночное светило…»

«Над пустой рекой за поворотом…»

«Город тихо шумит. Осень смотрится в белое небо…»

«Не смотри на небо, глубоко…»

«Поля без возврата. Большая дорога…»

«Еле дышит слабость белых дней…»

«Как страшно уставать…»

«Ранний вечер блестит над дорогой…»

«В молчаньи души лампы зажигают…»

«Как холодно. Молчит душа пустая…»

«В кафе стучат шары. Над мокрой мостовою…»

«Шары стучали на зеленом поле…»

«Шумел в ногах холодный гравий сада…»

«В серый день лоснится мокрый город…»

«Прежде за снежной пургою…»

«Был высокий огонь облаков…»

«За рекою огонь полыхает…»

«Лошади стучали по асфальту…»

Il Neige Sur La Ville

Снова в венке из воска

«На подъеме блестит мостовая…»

«Ты устал, отдохни…»

«В час, когда писать глаза устанут…»

«Все спокойно раннею весною…»

«Опять в полях, туманясь бесконечно…»

«Слабый вереск на границе смерти…»

«В зимний день все кажется далеким…»

«Я видел сон, в огне взошла заря…»

«Люди несут огонь…»

«Друг природы, ангел нелюдимый…»

«В сумерках ложились золотые тени…»

«Всматриваясь в гибель летних дней…»

«На желтом небе аккуратной тушью…»

«Вечер сияет. Прошли дожди…»

«Дали спали. Без сандалий…»

Флаги спускаются

«Зимний просек тих и полон снега…»

«Тень Гамлета. Прохожий без пальто…»

«Рождество расцветает. Река наводняет предместья…»

Над солнечною музыкой воды

В венке из воска

«Как замутняет воду молоко…»

«Над бедностью земли расшитое узором…»

«Вскипает в полдень молоко небес…»

«Утром город труба разбудила…»

«Неудачи за неудачами…»

«Друзья мои, природа хочет…»

«Печаль зимы сжимает сердце мне…»

«На фронте радости затишие и скука…»

«Твоя душа, как здание сената…»

«Сияет осень и невероятно…»

«Мы победители вошли в горящий город…»

«Ты говорила: гибель мне грозит…»

«Возлетает бесчувственный снег…»

«Померкнет день; устанет ветр реветь…»

«На мраморе среди зеленых вод…»

«Стояли мы, как в сажени дрова…»

«Распухает печалью душа…»

«Лицо судьбы доподлинно светло…»

«Идет Твой день на мягких лапах…»

«Я люблю, когда коченеет…»

«Ты в полночь солнечный удар…»

«Жизнь наполняется и тонет…»

«Священная луна в душе…»

«Я шаг не ускоряю сквозь года…»

Юный доброволец

«Синий, синий рассвет восходящий…»

«Пылал закат над сумасшедшим домом…»

Зеленый ужас

«Томился Тютчев в темноте ночной…»

«Свет из желтого окна…»

Дополнение к «Флагам»

Дирижабль неизвестного направления

Стихотворения, не вошедшие в книги

«Скоро выйдет солнце голубое…»

«Мы ручей спросили чей ты…»

Покушение с негодными средствами

«Перечисляю буквы я до ша…»

«Я вам пишу из голубого Симферополя…»

«Копает землю остроносый год…»

Простая весна

Караваны гашиша

«Вот прошло, навсегда я уехал на юг…»

Стихи под гашишем

Ода на смерть Государя Императора

Мои стихи о водосвятии

О большевиках

Вечерний благовест

«И снова осенью тоскую о столице…»

Герберту Уэллсу

«Не тонущая жизнь ay ay…»

Земба

Новогодние визиты

«Мы молока не знаем молокане…»

«Тэнэбрум марэ – море темноты…»

Морской змей

«Глубокий холод окружает нас…»

«Я отрезаю голову тебе…»

«Рассматривали вы когда друзья…»

Посвящение

«В зерцале дых еще живет живет…»

A La Mémore De Catulle Mendès

Реминисценция третья

Петя Пан

«На белые перчатки мелких дней…»

«Прекрасно сочиняешь Александр…»

«Бело напудрив красные глаза…»

«Ворота ворота визжат как петел…»

«Как в ветер рвется шляпа с головы…»

«Мальчик думает а я остался…»

«Я звал Тебя весна слегка мычала…»

«Не неврастении зеленая змея…»

«Садится дева на весы…»

«Лесничий лестницы небесной Ты не без…»

«Фонарь прохожему мигнул…»

«В серейший день в сереющий в засёрый…»

«Не буффонаду и не оперетку…»

«Бездушно и страшно воздушно…»

«Блестит зима. На выгоне публичном…»

«Я Вас люблю. Любовь она берется…»

«Отъездом пахнет здесь, смердит отъезд…»

«Летящий снег, ледящий детский тальк…»

«На! Каждому из призраков по морде…»

«Невидный пляс, безмерный невпопад…»

Песня первая

Песня вторая

П<есня> трет<ья>

Песня четверт<ая>

Дадафония

«Закончено отмщение; лови…»

Человекоубийство

Télégraphie Sans Fil

«Как медаль на шее у поэта…»

«Розовело небо, холодело…»

«В осенний день когда над плоским миром…»

«Напрасным истреблением страстей…»

Бардак на весу

Письмо швейцара

Любовь к испанцам

Dionisus Au Pôle Sud

«Вино и смерть, два ястреба судьбы…»

«Шасть тысячу шагов проходит жизнь…»

«Ничего не может быть прелестней…»

«Я желаю но ты не жалеешь…»

«Запыленные снегом поля…»

«На ярком солнце зажигаю спичку…»

«Я равнодушно вышел и ушел…»

«Существующий мир поминутно подвластен печали…»

«За углом в пустынном мюзик-холле…»

«Я Шиллера читать задумал перед сном…»

Dei Irai

«Гроза прошла, и небо стало розовым…»

«Ты устал, приляжем у дороги…»

«На песке, в счастливый час прибоя…»

«Отцветает земля. Над деревнею солнце заходит…»

Ars poétique

Через сто тысяч лет

Классическая музыка

Комар летал вокруг свечи

Ярмарка

«Мой бедный друг, живи на четверть жизни…»

«Александр строил города в пустыне…»

«Никогда поэты не поймут…»

«Парис и Фауст, Менелай, Тезей…»

«Поэзия, ты разве развлеченье…»

«На железном плацдарме крыш…»

«Я прохожу. Тщеславен я и сир…»

«И каждый раз, и каждый раз, и каждый…»

«Убивец бивень нечасовый бой…»

Из еврейских мелодий

Art poétique

«Шикарное безделие живет…»

«Божественный огонь строптивый конь…»

«Черепаха уходит под череп…»

«Есть в этом мире специальный шик…»

«Мне ль реабилитировать себя…»

«Акробат одиноко взобрался на вышку…»

«Луна часов усами повела…»

«В Америку ехали воробьи…»

«Я пред мясной где мертвые лежат…»

Снежная пудра бульвара

Бред

«В полдневный час белеет синева…»

Ветер мирозданья

Звездный водопад

«Золотая луна всплыла на пруде…»

«Отцы об стенку ударялись лбами…»

«Луна богов луна богиня смерти…»

«Качались мы, увы, но не встречались…»

«Смирение парит над головой…»

Открытое письмо

«Лишь я дотронулся до рога…»

«Зима и тишина глядели…»

Орфей в аду

Le chant d'Albinos

«На иконе в золотых кустах…»

Комментарии

 

Время Поплавского

[текст отсутствует]

Флаги

«Я помню лаковые крылья экипажа…»

Я помню лаковые крылья экипажа,

Молчание и ложь. Лети, закат, лети.

Так Христофор Колумб скрывал от экипажа

Величину пройденного пути.

Была кривая кучера спина

Окружена оранжевою славой.

Вилась под твердой шляпой седина

А сзади мы, как бы орел двуглавый.

Смотрю, глаза от солнца увернув;

Оно в них все ж еще летает множась

Напудренный и равнодушный клюв

Грозит прохожим, что моргают ежась.

Ты мне грозила восемнадцать дней,

На девятнадцатый смягчилась и поблекла.

Закат оставил наигравшись стекла,

И стало вдруг заметно холодней.

Осенний дым взошел над экипажем,

Где наше счастье медлило сойти,

Но капитан скрывал от экипажа

Величину пройденного пути.

1923

Превращение в камень

Мы вышли. Но весы невольно опускались.

О, сумерков холодные весы,

Скользили мимо снежные часы

Кружились на камнях и исчезали.

На острове не двигались дома,

И холод плыл торжественно над валом.

Была зима. Неверящий Фома

Персты держал в ее закате алом.

Вы на снегу следы от каблука

Проткнули зонтиком, как лезвием кинжала

Моя ж лиловая и твердая рука,

Как каменная, на скамье лежала.

Зима плыла над городом туда

Где мы ее, увы, еще не ждали,

Как небо, многие вмещая города

Неудержимо далее и дале.

«Как холодны общественные воды…»

«Как холодны общественные воды»,–

Сказали Вы, и посмотрели вниз.

Летел туман за каменный карниз

Где грохотали мерзлые подводы.

Над крышами синел четвертый час,

Спустились мы на мостовой морены,

Казалось мне: я закричу сейчас

Как эти пароходные сирены.

Но дальше шел и веселил Тебя,

Так осужденные смеются с палачами,

И замолкал спокойно за плечами

Трамвая конь, что подлетал трубя.

Мы расставались; ведь не вечно нам

Стыдиться близости уже давно прошедшей,

Как осени по набережной шедшей

Не возвратиться по своим следам.

Отвращение

Душа в приюте для глухонемых

Воспитывалась, но порок излечен;

Она идет прощаясь с каждым встречным

Среди больничных корпусов прямых.

Сурово к незнакомому ребенку

Мать повернула черные глаза

Когда усевшись на углу на конку

Они поехали с вещами на вокзал;

И сколько раз она с тех пор хотела

Вновь онеметь или оглохнуть вновь,

Когда стрела смертельная летела

Ей слишком хорошо понятных слов.

Или хотя бы поступить на службу

В сей вышеупомянутый приют,

Чтоб слов не слышать непристойных дружбы

И слов любви столь говорливой тут.

1923

В венке из воска

Александру Браславскому

Мы бережем свой ласковый досуг

И от надежды прячемся бесспорно.

Поют деревья голые в лесу

И город как огромная валторна.

Как сладостно шутить перед концом

Об этом знает первый и последний.

Ведь исчезает человек бесследней,

Чем лицедей с божественным лицом.

Прозрачный ветер неумело вторит

Словам твоим. А вот и снег. Умри.

Кто смеет с вечером бесславным спорить,

Остерегать безмолвие зари.

Кружит октябрь, как белесый ястреб

На небе перья серые его.

Но высеченная из алебастра

Овца души не видит ничего.

Холодный праздник убывает вяло.

Туман идет на гору и с горы.

Я помню, смерть мне в младости певала:

Не дожидайся роковой поры.

1924

Неподвижность

День ветреный посредственно высок,

Посредственно безлюден и воздушен.

Я вижу в зеркале наследственный висок

С кружалом вены и пиджак тщедушный.

Смертельны мне сердечные болезни,

Шум крови повышающийся – смерть.

Но им сопротивляться бесполезней

Чем заграждать ползучий сей четверг.

Покачиваясь, воздух надо мной

Стекает без определенной цели,

Под видимою среди дня луной

У беспощадной скуки на прицеле.

И ветер опускается в камин,

Как водолаз в затопленное судно

В нем видя, что утопленник один

В пустую воду смотрит безрассудно.

Волшебный фонарь

Колечки дней пускает злой курильщик,

Свисает дым бессильно с потолка:

Он может быть кутила иль могильщик

Или солдат заезжего полка.

Искусство безрассудное пленяет

Мой ленный ум, и я давай курить,

Но вдруг он в воздухе густом линяет.

И ан на кресле трубка лишь горит.

Плывет, плывет табачная страна

Под солнцем небольшого абажура.

Я счастлив без конца по временам,

По временам кряхтя себя пожурю.

Приятно строить дымовую твердь.

Бесславное завоеванье это.

Весна плывет, весна сползает в лето.

Жизнь пятится неосторожно в смерть.

Двоецарствие

Юрию Рогале-Левицкому

Сабля смерти свистит во мгле,

Рубит головы наши и души.

Рубит пар на зеркальном стекле,

Наше прошлое и наше грядущее.

И едят копошащийся мозг

Воробьи озорных сновидений.

И от солнечного привиденья

Он стекает на землю как воск.

Кровью черной и кровью белой

Истекает ущербный сосуд.

И на двух катафалках везут

Половины неравные тела.

И на кладбищах двух погребен

Ухожу я под землю и в небо.

И свершают две разные требы

Две богини в кого я влюблен.

1924

Покушение с негодными средствами

Илье Зданевичу

Венок сонетов мне поможет жить,

Тотчас пишу, но не верна подмога,

Как быстро оползает берег лога.

От локтя дрожь на писчий лист бежит.

Пуста души медвежая берлога

Бутылка в ней, газетный лист лежит.

В зверинце городском, как вечный жид

Хозяин ходит у прутов острога.

Так наша жизнь, на потешенье века,

Могуществом превыше человека,

Погружена в узилище судьбы.

Лишь пять шагов оставлено для бега,

Пять ямбов, слов мучительная нега

Не забывал свободу зверь дабы.

1925

В борьбе со снегом

Над белым домом белый снег едва,

Едва шуршит иль кажется что белый.

Я приходил в два, два, и два, и два

Не заставал. Но застывал. Что делать!

Се слов игра могла сломать осла,

Но я осел железный, я желе

Жалел всегда, желел, но ан ослаб

Но ах еще! Пожалуй пожалей!

Не помню. О припомни! Нет умру.

Растает снег. Дом канет бесполезно.

Подъемная машина рвется в бездну

Ночь мчится к утру. Гибель поутру.

Но снова я звоню в парадный ход.

Меня встречают. Вера, чаю! чаю

Что кончится мой ледяной поход,

Но Ты мертва. Давно мертва!.. Скучаю

Армейские стансы

Александру Гингеру

Как в зеркало при воротах казармы

Где исходящий смотрится солдат,

Свои мы в Боге обозрели бармы

И повернули медленно назад.

Добротолюбье – полевой устав

Известен нам. Но в караульной службе

Стояли мы, и ан легли, устав.

Нас выдало врагам безумье дружбы.

Проходим мы, парад проходит пленных,

Подошвою бия о твердый снег.

По широтам и долготам вселенной

Мы маршируем; может быть во сне.

Но вот стучат орудия вдали,

Трясутся санитарные повозки,

И на дороге, как на мягком воске,

Видны таинственные колеи.

Вздыхает дождь, как ломовая лошадь.

На небесах блестят ее бока.

Чьи это слезы? Мы идем в калошах.

Прощай запас, уходим мы. Пока.

Идут нам в след не в ногу облака.

Так хорошо! Уже не будет плоше.

1925

Дождь

Владимиру Свешников

Вздувался тент, как полосатый парус.

Из церкви выходил сонливый люд,

Невесть почто входил вдруг ветер в ярость

И затихал. Он самодур и плут.

Вокруг же нас, как в неземном саду,

Раскачивались лавры в круглых кадках,

И громко, но необъяснимо сладко

Пел граммофон, как бы Орфей в аду.

«Мой бедный друг, живи на четверть жизни.

Достаточно и четверти надежд.

За преступленье четверть укоризны

И четверть страха пред закрытьем вежд.

Я так хочу, я произвольно счастлив,

Я произвольно черный свет во мгле,

Отказываюсь от всякого участья

Отказываюсь жить на сей земле».

Уже был вечер в глубине трактира,

Где чахли мы, подобные цветам.

Лучи всходили на вершину мира

И улыбаясь умирали там.

По временам, казалось, дождь проходит.

Не помню, кто из нас безмолвно встал

И долго слушал, как звонок у входа

В кинематограф первый стрекотал.

1925–1929

Сентиментальная демонология

Михаилу Ларионову

Снижался день, он бесконечно чах,

И перст дождя вертел прозрачный глобус.

Бог звал меня, но я не отвечал.

Стеснялись мы и проклинали робость.

Раскланялись. Расстались. А раз так,

Я в клуб иду: чертей ищи где карты.

Нашел, знакомлюсь чопорно, простак,

А он в ответ: Я знаю Вас от парты.

Вы помните, когда в холодный день

Ходили вы за городом на лыжах,

Рассказывал какую дребедень

Я, гувернер курчавый из Парижа.

Когда ж в трамвай садились вы во сне,

Прижав к груди тетрадь без промокашки,

Кондуктор, я не требовал билет,

Злорадствуя под синею фуражкой.

Когда же в парке, с девою один,

Молчали вы и медленно краснели,

Садился рядом щуплый господин

В застегнутой чиновничьей шинели.

Иль в мертвый час, когда ни пьян, ни трезв,

Сквозь холод утра едет полуночник,

К вам с грохотом летел наперерез

С невозмутимым седоком извозчик.

Иль в бесконечной улице, где стук

Шагов барахтался на вилке лунной,

Я шел навстречу тихо, как в лесу,

И рядом шел и шел кругом бесшумно.

И в миг, когда катящийся вагон

Вдруг ускорял перед лицом движенье,

С любимой рядом сквозь стекло окон

Лицо без всякого глядело выраженья.

Лицом к лицу и вновь к лицу лицом,

До самой смерти и до смерти самой.

Подлец встречается повсюду с подлецом

В халат одетым или даже дамой.

Пока на грудь, и холодно и душно,

Не ляжет смерть, как женщина

В пальто, И не раздавит розовым авто

Шофер-архангел гада равнодушно.

Ангелы Ада

Алексею Арапову

Мне все равно, я вам скажу: я счастлив.

Вздыхает ветер надо мной; подлец.

И солнце безо всякого участья

Обильно поливает светом лес.

Киты играют с кораблями в прятки.

А в глубине таится змей морской.

Трамваи на гору взлетают без оглядки

И дверь стучит, как мертвецы доской.

А дни идут как бубны арестантов,

Туда где кладбище трефовое лежит.

Сидят цари как толстые педанты

Валеты держат палки и ножи.

А дамы: как красивы эти дамы,

Одна с платком, соседняя с цветком,

А третья с яблоком протянутым Адаму,

Застрявшим в глотке – нашим кадыком

Они шурша приходят в дом колоды,

Они кивают с веера в руке.

Они приносят роковые моды

Обман и яд в оранжевом чулке.

Шумят билетов шелковые юбки –

И золото звенит как поцелуй.

Во мгле горят сигары, очи, трубки.

Вдруг выстрел! как танцмейстер на балу.

Стул опрокинут. Черви уползают,

Преступник схвачен в ореоле пик,

А банкомет под лампой продолжает

Сдавать на мир зеленый цвет и пыль.

1926

Борьба со сном

Ан по небу летает корова

И собачки на крылышках легких.

Мы явились в половине второго

И вздохнули всей емкостью легких.

Ой, как велосипедисты, быстро

Под окном пробегают дни –

Лишь мы оба, что знаки регистра

Бдим случайности во вне одни.

Понижаясь и повышаясь

Пальцы нот шевелятся достать нас: о крючья!

Ты скрипичная выше, рогатка кривая,

Ниже я круглый басовый ключ.

Ноты разны, как ноты разны государств,

Но судьба утомилась сидеть за роялью.

Вот тетрадка захлопнулась: бац! без вреда.

В темноте мы заснули в ночи борсальной.

Электрической лампы полуночное солнце

Лишь скользит вдоль страницы, белесой как снег.

Вижу сон: мы пюпитр покинули, сон!

Мы оделись как люди. Вот мы вышли. Нас нет.

Только пара шагов меж скрипичным и басовым,

Но линейка бежит в ресторан, Ан стена.

Что ж, как дачны соседи, поболтаем через изгородь, ба!

Недоступны и близки на ощупь как истина.

Подражание Жуковскому

Обнаженная дева приходит и тонет,

Невозможное древо вздыхает в хитоне.

Он сошел в голубую долину стакана

Огнедышащий поезд, под ледник и канул.

Синий мир водяной неопасно ползет,

Тихий вол ледяной удила не грызет.

Безвозмездно летает опаснейший сон.

Восхищен, фиолетов и сладостен он.

Подходи, приходи, неестественный враг

Безвозвратный и сонный товарищ мой рак.

Раздавайся далекий, но явственный шум,

Под который нежнейший медведь я пляшу.

Отступает поспешно большая стена

И подобно змее уползает она.

Но сей мир все ж, как палец в огромном кольце

Иль как круглая шляпа на подлеце.

Иль как дева что медленно входит и тонет,

Там где дерево горько вздыхает в хитоне.

Весна в аду

Георгу фон Гуку

Это было в тот вечер, в тот вечер.

Дома закипали как чайники.

Из окон рвалось клокотанье любви.

И «любовь не картошка»

И «твои обнаженные плечи»

Кружились в паническом вальсе,

Летали и пели как львы.

Но вот грохнул подъезд и залаял звонок.

Весна подымалась по лестнице молча.

И каждый вдруг вспомнил что он одинок.

Кричал, одинок! задыхаясь от желчи.

И в пении ночи и в реве утра,

В глухом клокотании вечера в парке,

Вставали умершие годы с одра

И одр несли как почтовые марки.

Качалась, как море асфальта, река.

Взлетали и падали лодки моторов,

Акулы трамваев завидев врага

Пускали фонтаны в ноздрю коридоров.

И было не страшно поднявшись на гребень

Нестись без оглядки на волнах толпы

И чувствовать гибель в малиновом небе

И сладкую слабость и слабости пыл.

В тот вечер, в тот вечер описанный в книгах

Нам было не страшно галдеть на ветру.

Строенья склонялись и полные краков

Валились, как свежеподкошенный труп

И полные счастья, хотя без науки.

Бил крыльями воздух в молочном окне

Туда, где простерши бессмертные руки

Кружилась весна как танцор на огне.

Дон-Кихот

Сергею Шаршуну

Надо мечтать! Восхищаться надо!

Надо сдаваться! Не надо жить!

Потому что блестит на луне колоннада,

Поют африканцы и пропеллер жужжит.

Подлетает к подъезду одер Дон-Кихота

И надушенный Санчо на красном осле.

И в ночи возникает, как стих, как икота:

Беспредметные скачки, парад и балет

Аплодируют руки оборванных мельниц

И торговки кричат голосами Мадонн,

И над крышами банков гарцует бездельник,

Пляшет вежливый Фауст, святой Купидон.

И опять на сутулом горбу лошадином

В лунной опере ночи он плачет, он спит.

А ко спящему тянутся руки Ундины,

Льются сине-сиреневых пальцев снопы.

На воздушных качелях, на реях, на нитках

Поднимается всадник, толстяк и лошак,

И бесстыдные сыплются с неба открытки

(А поэты кривятся во сне натощак).

Но чернильным ножом, косарем лиловатым,

Острый облак луне отрубает персты.

И сорвавшись, как клочья отравленной ваты

Скоморохи валятся через ложный пустырь.

И с размаху о лед ударяют копыта.

Останавливаются клячи дрожа.

Спит сиреневый полюс, волшебник открытый,

Лед бессмертный, блестящий как белый пиджак.

В отвратительной неге прозрачные скалы

Фиолетово тают под ложным лучом,

А во льду спят замерзшие девы акулы,

Шелковисто сияя покатым плечом.

И остряк путешественник, в позе не гибкой,

С неподвижным секстантом в руке голубой,

Сузив мертвый зрачок, смотрит в небо с улыбкой

Будто Северный Крест он увидел впервой.

И на белом снегу, как на мягком диване,

Лег герой приключений, расселся денщик,

И казалось ему, что он в мраморной ванне

А кругом орхидеи и Африки шик.

А над спящим все небо гудело и выло,

Загорались огни, полз прожектора сноп,

Там летел дирижабль, чье блестящее рыло

Равнодушно вертел чисто выбритый сноб.

И смотрели прекрасные дамы сквозь окна

Как бежит по равнине овальная тень,

Хохотали моторы, грохотали монокли,

И вставал над пустыней промышленный день.

1926

«Отрицательный полюс молчит и сияет…»

Григорию Решоткину

Отрицательный полюс молчит и сияет.

Он ни с кем не тягается, он океан.

Спит мертвец в восхитительном синем покое,

Возвращенный судьбой в абсолютную ночь.

С головой опрокинутой к черному небу,

С неподвижным оскалом размытых зубов.

Он уже не мечтает о странах где не был,

В неподвижном стекле абсолютно паря.

На такой глубине умирает теченье

И слова заглухают от нее вдалеке.

На такой глубине мы кончаем ученье,

Боевую повинность и матросскую жизнь.

Запевает машина в электрической башне

И огромным снопом вылетает огонь

И с огромными ртами, оглохшие люди

Наклоняются к счастью совместно с судном.

И прожектор ложится на плоскую воду

И еще полминуты горит под водой.

Металлический дом, точно колокол духов,

Опускается тихо звонит в синеве.

И айсберг проплывает над местом крушенья

Как Венера Милосская в белом трико.

Астральный мир

Ольге Коган

Очищается счастье от всякой надежды,

Черепичными крыльями машет наш дом

И по-птичьему ходит. Удивляйтесь, невежды,

Приходите к нам в гости, когда мы уйдем.

На высоком балконе, над прошлым и будущим

Мы сидим без жилетов и молча жуем.

Возникает меж звезд пассажирское чудище,

Подлетает. И мы улетаем вдвоем.

Воздух свистнул. Молчит безвоздушный прогон

Вот земля провалилась в чернильную лузу,

Застегните, механик, воздушную блузу.

Вот Венера, и мы покидаем вагон.

Бестолков этот мир четырех величин.

Мы идем, мы ползем, мы взлетаем, мы дремлем;

Мы встречаем скучающих дам и мужчин,

Мы живем и хотим возвратиться на землю.

Но таинственный мир, как вода из-под крана,

Нас толкает, и ан, исчезает сквозь пальцы.

Я бросаюсь к Тебе, но шикарное зальце

Освещается, и я перед белым экраном,

Перед синей водою, где круглые рыбы,

Перед воздухом: вертится воздух, как шар.

И над нами как черные айсбергов глыбы

Ходят духи. Там будет и Ваша душа.

Опускаются с неба большие леса.

И со свистом растут исполинские травы.

Водопадом ужасным катится роса

И кузнечик грохочет, как поезд. Вы правы.

Нам пора. Мы вздыхаем, страшимся и машем.

Мы кружимся как стрелка, как белка в часах.

Мы идем в ресторан, где стоит на часах

Злой лакей, недовольный одеждою нашей.

И как светлую и прекрасную розу

Мы закуриваем папиросу.

Paysage d'Enfer

Георгию Шторму

Вода клубилась и вздыхала глухо,

Вода летала надо мной во мгле,

Душа молчала на границе звука.

Как снег упасть решившийся к земле.

А в синем море, где ныряют птицы,

Где я плыву утопленник, готов,

Купался долго вечер краснолицый

Средь водорослей городских садов.

Переливались раковины крыши,

Сгибался поезд, как морской червяк.

А выше, то есть дальше, ближе, ниже,

Как рыба рыскал дирижабль чудак.

Светились чуть медузы облаков,

Оспариваемые торопливой смертью,

Я важно шел походкой моряков

К другому борту корабля над твердью.

И было все на малой глубине,

Куда еще доходит яркий свет.

Вот тонем мы, вот мы стоим на дне.

Нам медный граммофон поет привет.

На глубине летающего моря

Утопленники встретились друзья.

И медленно струясь по плоскогорью

Уж новых мертвецов несет заря.

Вода вздыхает и клубится тихо,

Как жизнь, что Бога кроткая мечта.

И ветра шар несется полем лихо,

Чтоб в лузу пасть, как письма на почтамт.

1926

Звёздный ад

Чу! подражая соловью поет

Безумная звезда над садом сонным.

Из дирижабля ангелы на лед

Сойдя молчат с улыбкой благосклонной.

В тропическую ночь, над кораблем,

Она огнем зеленым загорелась.

И побледнел стоящий за рулем,

А пассажирка в небо засмотрелась.

Блуждая в звуках над горой зажглась,

Где спал стеклянный мальчик в платье снежном,

Заплакал он не раскрывая глаз,

И на заре растаял дымом нежным.

Казалось ей; она цветет в аду.

Она кружится на ночном балу.

Бумажною звездою на полу,

Она лежит среди разбитых душ.

И вдруг проснулась; холод плыл в кустах,

Она сияла на руке Христа.

1926

Артуру Рембо

Никто не знает

Который час

И не желает

Во сне молчать.

Вагон левеет.

Поет свисток.

И розовеет

Пустой восток.

0! Приснодева

Простите мне

Я встретил Еву

В чужой стране.

Слепил прохожих

Зеленый газ.

Была похожа

Она на Вас.

Галдел без толку

Кафе – шантан,

И без умолку

Шипел фонтан.

Был полон Лондон

Толпой шутов

И ехать в Конго

Рембо готов.

Средь сальных фраков

И кутерьмы

У блюда раков

Сидели мы.

Блестит колено

Его штанов

А у Верлена

Был красный нос.

И вдруг по сцене

По головам,

Подняв колени,

Въезжает к нам

Богиня Анна,

Добро во зле

Души желанный

Бог на осле.

О день забытый…

С посудой битой

Людей родня,

Осел копытом

Лягнул меня.

Но знак удара

Мне не стереть

И от удава

Не улететь.

О дева, юный

Погиб твой лик.

Твой полнолунный

Взошел двойник.

Небес богиня,

Ты разве быль

Я даже имя

Твое забыл.

Иду у крупа

В ночи белесой

С улыбкой трупа

И папиросой.

1926–1927

Черная Мадонна

Вадиму Андрееву

Синевели дни, сиреневели,

Темные, прекрасные, пустые.

На трамваях люди соловели.

Наклоняли головы святые,

Головой счастливою качали.

Спал асфальт, где полдень наследил.

И казалось, в воздухе, в печали,

Поминутно поезд отходил.

Загалдит народное гулянье,

Фонари грошовые на нитках,

И на бедной, выбитой поляне

Умирать начнут кларнет и скрипка.

И еще раз, перед самым гробом,

Издадут, родят волшебный звук.

И заплачут музыканты в оба

Черным пивом из вспотевших рук.

И тогда проедет безучастно.

Разопрев и празднику не рада,

Кавалерия, в мундирах красных.

Артиллерия назад с парада.

И к пыли, к одеколону, к поту,

К шуму вольтовой дуги над головой

Присоединится запах рвоты,

Фейерверка дым пороховой.

И услышит вдруг юнец надменный

С необъятным клешем на штанах

Счастья краткий выстрел, лет мгновенный,

Лета красный месяц на волнах.

Вдруг возникнет на устах тромбона

Визг шаров, крутящихся во мгле.

Дико вскрикнет черная Мадонна

Руки разметав в смертельном сне.

И сквозь жар, ночной, священный, адный.

Сквозь лиловый дым. где пел кларнет,

Запорхает белый, беспощадный

Снег, идущий миллионы лет.

1927

Diaboloque

Виктору Мамченко

Хохотали люди у колонны,

Где луна стояла в позе странной.

Вечер остро пах одеколоном,

Танцовщицами и рестораном.

Осень вкралась в середину лета.

Над мостом листы оранжевели

И возили на возках скелеты

Оранжады и оранжереи.

И в прекрасной нисходящей гамме

Жар храпел на мостовой, на брюхе,

Наблюдал за женскими ногами,

Мазал пылью франтовские брюки.

Злились люди, и не загорая

Отдавались медленно удушью.

К вечеру пришла жара вторая.

Третью к ночи ожидали души.

Но желанный сумрак лиловатый

Отомкнул умы, разнял уста;

Засвистал юнец щеголеватый

Деве без рогов и без хвоста.

И в лиловой ауре ауре,

Навсегда прелестна и ужасна

Вышла в небо Лаура Лаура

И за ней певец в кальсонах красных.

Глухо били черные литавры,

Хор эриний в бездне отвечал,

А июль как Фауст на кентавре,

Мертвый жар во мраке расточал.

Но внезапное смятенье духов,

Ветер сад склоняет на колена.

Тихий смех рождается под ухом,

Над вокзалом возникает глухо:

Королева ужасов Елена.

А за нею Аполлоны Трои,

С золотыми птицами в руках,

Вознеслись багровым ореолом,

Темным следом крови в облаках.

А луна поет о снежном рае.

Колыхался туч чернильных вал

И последней фразою, играя,

Гром упал на черный арсенал.

И в внезапном пламени летящем,

Как на раковине розовой, она

Показалась нам спокойно спящей

Пеною на золотых волнах.

Последний парад

Лилии Харлампиевне Пумпянской

Летний день был полон шумом счастья,

Молния сверкала синей птицей.

Выезжали из пожарной части

Фантастические колесницы.

А сквозь город под эскортом детским,

Под бравурный рев помятых труб,

Проходила в позах молодецких

Лучшая из мюзик-холльных трупп.

На широких спинах коней пегих

Балерины белые дремали.

И пустые гири на телеге

Силачи с улыбкой подымали,

Солнце грело вытертые плюши,

А в тени пивных смотрели рожи,

Их большие розовые души

Улыбались музыке прохожей.

Был в толпе красивый шелест яркий.

Блеск весенних праздничных костюмов,

Пьяные кричали с белой арки.

Улыбался сад, цвести раздумав.

Ночь пришла, и клоуны явились.

Счастье жизни хохотало труппе.

Музыканты-лошади кружились

С золотою стрекозой на крупе.

Но потом огонь блеснул в проходе,

Львы взревели поднимаясь дыбом,

Как на океанском пароходе

Люди дрались в океане дыма.

И со всех сторон огнем объятый,

Молодой американец нежный

На кривой трубе сыграл бесплатно

Похоронный вальс, и безмятежный.

А потом упал и задохнулся.

А костер огромный разрастаясь

Облаков тычинками коснулся

И потом в рассветной мгле растаял.

А на утро в ореоле зноя

Над театром отошедшим в вечность,

Сад раскрылся розовой стеною

В небесах пустых и безупречных.

1927

На заре

Валериану Дряхлову

Розовеющий призрак зари

Возникал над высоким строеньем.

Гасли в мокром саду фонари,

Я молился любви… Озари!

Безмятежным своим озареньем.

По горбатому мосту во тьме

Проходили высокие люди.

И вдогонку ушедшей весне,

Безвозмездно летел на коне

Жесткий свист соловьиных прелюдий.

А в лесу на траве непримятой,

Умирала весна в темноте.

Пахло сыростью, мохом и мятой.

И отшельник в шубенке косматой

Умывался в холодной воде.

1927

Жалость

Солнечный свет, я к тебе прикоснулся, но ты не заметил,

Ты не проснулся, но лишь улыбнулся во сне.

Странно молчали последние сны на рассвете

В воздухе реял таинственный розовый снег.

Ангелы прочь отлетали от лона земного

Им натрудившимся за ночь пора было спать.

Целую ночь они пели у мира иного,

Спящие же не спешили и пятились вспять.

Раннее утро сияет прохладой

Спящие лица румянцем марая

Моют и чистят преддверие ада

И ворота закрывают у рая.

Юноша нежной женою взлелеян,

Гладим прозрачной девичьей рукой.

Друг мой, Ты верен жестокой? Я верен!

В вере в нее Ты обрящещь покой.

Розовый ветер зари запоздалой

Ласково гладит меня по руке.

Мир мой последний, вечер мой алый

Чувствую твой поцелуй на щеке.

Тихо иду одеянный цветами

С самого детства готов умереть.

Не занимайтесь моими следами

Ветру я их поручаю стереть.

«Розовый час проплывал над светающим миром…»

Розовый час проплывал над светающим миром.

Души из рая назад возвращались в тела.

Ты отходила в твоем сверхъестественном мире.

Солнце вставало, и гасла свеча у стола.

Розовый снег опадал в высоте безмятежной.

Вдруг Ты проснулась еще раз; но Ты никого не узнала,

Странный Твой взгляд проскользил удивленный и нежный

И утонул в полумраке высокого зала.

А за окном, незабвенно блистая росою,

Лето цвело и сады опускались к реке.

А по дороге, на солнце блистая косою,

Смерть уходила и черт убегал налегке.

Мир незабвенно сиял очарованный летом.

Белыми клубами в небо всходили пары.

И, поднимая античные руки, атлеты

Камень ломали и спали в объятьях жары.

Солнце сияло в бессмертном своем обаянье.

Флаги всходили, толпа начинала кричать.

Что-то ужасное пряталось в этом сиянье.

Броситься наземь хотелось, забыть, замолчать.

Dolorosa

На балконе плакала заря

В ярко-красном платье маскарадном

И над нею наклонился зря

Тонкий вечер в сюртуке парадном.

А потом над кружевом решетки

Поднялась она к нему, и вдруг,

Он издав трамвайный стон короткий

Сбросил вниз позеленевший труп.

И тогда на улицу, на площадь,

Под прозрачный бой часов с угла,

Выбежала голубая лошадь,

Синяя карета из стекла.

Громко хлопнув музыкальной дверцей,

Соскочила осень на ходу,

И прижав рукой больное сердце

Закричала, как кричат в аду.

А в ответ из воздуха, из мрака

Полетели сонмы белых роз,

И зима, под странным знаком рака,

Вышла в небо расточать мороз.

И танцуя под фонарным шаром,

Опадая в тишине бездонной,

Смерть запела совершенно даром

Над лежащей на земле Мадонной.

1926–1927

Роза смерти

Г. Иванову

В черном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок.

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюбленных за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью

И зеленый снег идет на ветви.

Темный воздух осыпает звезды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зеленым морем.

Полыхает газ туберкулезный.

Корабли отходят в небе звездном,

На мосту платками машут духи,

И сверкая через темный воздух

Паровоз поет на виадуке.

Темный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы

И солдаты покидая город

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко-низко, задевая души,

Лунный шар плывет над балаганом.

А с бульвара под орган тщедушный,

Машет карусель руками дамам.

И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает темно-синий веер

С надписью отчетливою: смерть.

«Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков…»

Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков,

Голубая луна проплывала высоко звуча.

В полутьме Ты ко мне протянула бессмертную руку.

Незабвенную руку что сонно спадала с плеча.

Этот вечер был чудно тяжел и таинственно душен,

Отступая заря оставляла огни в вышине,

И большие цветы разлагаясь на грядках как души

Умирая светились и тяжко дышали во сне.

Ты меня обвела восхитительно медленным взглядом,

И заснула откинувшись навзничь, вернулась во сны.

Видел я как в таинственной позе любуется адом

Путешественник ангел в измятом костюме весны.

И весна умерла и луна возвратилась на солнце.

Солнце встало и темный румянец взошел.

Над загаженным парком святое виденье пропало.

Мир воскрес и заплакал и розовым снегом отцвел.

1928

Лунный дирижабль

Я хочу Тебя погубить,

Я хочу погибающим быть,

О прекрасной гибели душ

Я Тебе расскажу в аду.

Строит ангел дворец на луне,

Дирижабль отходит во сне.

Запевают кресты винтов,

Опадают листы цветов.

Синий звук рассекает эфир,

Приближается мертвый мир.

Открывается лунный порт,

Улыбается юный черт.

И огромная в темноте

Колоннада сходит к воде

В синих-синих луны лучах

Колоннады во тьме звучат.

В изумрудной ночной воде.

Спят прекрасные лица дев,

А в тени голубых колонн

Дремлет каменный Аполлон.

Зацветают в огне сады.

Замки белые всходят как дым,

И сквозь темно-синий лесок,

Ярко темный горит песок.

Напевают цветы в саду.

Оживают статуи душ.

И как бабочки из огня

Достигают слова меня.

Верь мне, ангел, луна высока,

Музыкальные облака

Окружают ее, огни

Там звучат и сияют дни.

Синий ангел влюбился в весну.

Черный свет отойди ко сну.

Прозябание полюби.

Погибание пригуби.

Тихо смотрит череп в окно.

В этой комнате совсем темно,

Только молча на самом дне.

Тень кривая спит на стене.

1928

Рукопись, найденная в бутылке

Мыс Доброй Надежды. Мы с доброй надеждой тебя покидали,

Но море чернело, и красный закат холодов

Стоял над кормою, где пассажирки рыдали,

И призрак Титаника нас провожал среди льдов.

В сумраке ахнул протяжный обеденный гонг.

В зале оркестр запел о любви невозвратной.

Вспыхнул на мачте блуждающий Эльмов огонь.

Перекрестились матросы внизу троекратно.

Мы погибали в таинственных южных морях,

Волны хлестали, смывая шезлонги и лодки.

Мы целовались, корабль опускался во мрак.

В трюме кричал арестант, сотрясая колодки.

С лодкою за борт, кривясь, исчезал рулевой,

Хлопали выстрелы, визги рвались на удары

Мы целовались, и над Твоей головой

Гасли ракеты, взвиваясь прекрасно и даром.

Мы на пустом корабле оставались вдвоем,

Мы погружались, но мы погружались в веселье.

Розовым утром безбрежный расцвел водоем,

Мы со слезами встречали свое новоселье.

Солнце взошло над курчавой Твоей головой,

Ты просыпалась и пошевелила рукою.

В трюме, ныряя, я встретился с мертвой ногой.

Милый мертвец, мы неделю питались тобою.

Милая, мы умираем, прижмись же ко мне.

Небо нас угнетает, нас душит синяя твердь.

Милая, мы просыпаемся, это во сне.

Милая, это не правда. Милая, это смерть.

Тихо восходит на щеки последний румянец.

Невыразимо счастливыми души вернутся ко снам.

Рукопись эту в бутылке, прочти, иностранец,

И позавидуй с богами и звездами нам.

Гамлет

«Гамлет, Ты уезжаешь, останься со мной,

Мы прикоснемся к земле и, рыдая, заснем от печали

Мы насладимся до слез униженьем печали земной,

Мы закричим от печали, как раньше до нас не кричали.

Гамлет. Ты знаешь, любовь согревает снега,

Ты прикоснешься к земле и прошепчешь: „забудь обо всем!“

Высунет месяц свои золотые рога,

Порозовеет денница над домом, где мы заснем».

Гамлет ей отвечает: – забудь обо мне,

Там надо мной отплывают огромные птицы,

Тихо большие цветы расцветают, в огне

Их улыбаются незабвенные лица.

Синие души вращаются в снах голубых,

Розовой мост проплывает над морем лиловым.

Ангелы тихо с него окликают живых

К жизни прекрасной, необъяснимой и новой.

Там на большой высоте расцветает мороз,

Юноша спит на вершине горы розоватой,

Сад проплывает в малиновом зареве роз,

Воздух светает, и полюс блестит синеватый.

Молча снежинка спускается бабочкой алой.

Тихо стекают на здания струйки огня,

Но растворяясь в сиреневом небе Валгаллы,

Гамлет пропал до наступления дня.

«Гамлет, Ты уезжаешь, останься со мной!»

Пела безумная девушка под луной.

Флаги

В летний день над белым тротуаром

Фонари висели из бумаги.

Трубный голос шамкал над бульваром,

На больших шестах мечтали флаги.

Им казалось море близко где-то,

И по ним волна жары бежала,

Воздух спал, не видя снов как Лета,

Всех нас флагов осеняла жалость.

Им являлся остов корабельный,

Черный дым что отлетает нежно,

И молитва над волной безбрежной

Корабельной музыки в сочельник.

Быстрый взлет на мачту в океане,

Шум салютов, крик матросов черных,

И огромный спуск над якорями

В час паденья тела в ткани скорбной.

Первым блещет флаг над горизонтом

И под вспышки пушек бодро вьется

И последним тонет средь обломков

И еще крылом о воду бьется.

Как душа. что покидает тело,

Как любовь моя к Тебе. Ответь!

Сколько раз Ты в летний день хотела

Завернуться в флаг и умереть.

Мистическое рондо

Татьяне Шапиро

Белый домик, я тебя увидел

  Из окна.

Может быть в тебе живет Овидий

  И весна.

В полдень тихо сходит с белой башни

  Сон людской.

Франт проходит в розовой рубашке

  Городской.

Шелк песка шумит и затихает.

  Дышат смолы.

Отдаленный выстрел долетает

  Точно голубь.

Руки спят, едва меня касаясь,

  Голос сонный,

С отдаленной башни долетая,

  Славит солнце.

«Спят на солнце золотые души

  Тех кто верят.

Тихо сердцу шепчут о грядущем

  Из-за двери.

О, Тристан, иди столетий мимо

  И внемли,

Я люблю тебя необъяснимо

  Вне земли.

Ты с луны мне говоришь о счастье.

  Счастье – смерть.

Я тебя на солнце буду ждать,

  Будь тверд».

Жарко дышат смолы. Все проходит.

  Спит рука. На башне ангел спит.

Меж деревьев белый пароходик

  Колесом раскрашенным шумит.

Римское утро

Поет весна. Летит синица в горы.

На ипподроме лошади бегут.

Легионер грустит у входа в город.

Раб Эпиктет молчит в своем углу.

Род зеленью акаций низкорослых

Спешит вода в отверстия клоак,

А в синеву глядя, где блещут звезды,

Болтают духи о своих делах.

По вековой дороге бледно-серой

Автомобиль сенатора скользит.

Блестит сирень, кричит матрос с галеры.

Христос на аэроплане вдаль летит.

Богиня всходит в сумерки на башню.

С огромной башни тихо вьется флаг.

Христос, постлав газеты лист вчерашний,

Спит в воздухе с звездою в волосах.

А в храме мраморном собаки лают

И статуи играют на рояле.

Века из бани выйти не желают,

Рука луны блестит на одеяле.

А Эпиктет поет. Моя судьба

Стирает Рим, как утро облака.

Мистическое рондо II

Было жарко. Флаги молча вились,

  Пели трубы.

На руке часы остановились

  У Гекубы.

По веревке ночь спустилась с башни

  К нам на двор.

Слышен был на расстоянье страшном

  Разговор.

На гранитном виадуке

  Говорили,

Что внизу в аду тела не в духе,

  Где забыли.

На высокой ярко-красной башне

  Ангел пел,

А в зеленом небе, детям страшном,

  Черный дирижабль летел.

Тихо солнце ехало по рельсам

  Раскаленным.

С башни ангел пел о мертвой Эльзе

  Голосом отдаленным…

О прекрасной смерти в час победы,

  В час венчанья,

О венчанье с солнцем мертвой Эды,

  О молчанье

И насквозь был виден замок снежный

  В сердце лета

И огромный пляж на побережье

  Леты…

1928

Богиня жизни

Плыл лунный шар над крепостною крышей,

Спала на солнце неземная площадь,

Цветы сияли, были черны ниши.

В тени мечтала золотая лошадь.

А далеко внизу сходили важно

Каких-то лестниц голубые плиты.

Богиня жизни на вершине башни

Смотрела вдаль с улыбкой Гераклита.

А там цвела сирень, клонясь на мрамор,

И было звездно в синеве весенней.

Там дни слонялись, как цыганский табор,

Там был рассвет, и парк, и воскресенье,

Где корабли тонули в снежном дыме.

На палубе играли трубы хором,

Сквозь сон листвы танцоры проходили.

Кончалась ночь, и голубели горы.

Над остановкой облако алело,

Автомобиль скользил, трубя устало, труба мечтала

И танцевать пытался неумело

Румяный ангел на исходе бала.

Когда горел, дымя, фонарь бумажный

И соловей в соседнем парке охал.

Но в розах плыл рассветный холод влажный,

Оркестры гасли, возвращаясь к Богу, трубя тревогу.

Уж начинался новый день вне власти

Ночной, весенней, неземной метели.

Был летний праздник полон шумом счастья.

В лиловом небе дирижабли пели.

Стреляли пушки в море белой пыли.

В шуршащих кортах девушки потели,

А в балаганах дети пиво пили

И маленькой рукой махать хотели.

А вдалеке, где замок красных плит,

Мечтала смерть, курчавый Гераклит.

Смерть детей

Моисею Блюму

Розовеет закат над заснеженным миром.

Возникает сиреневый голос луны.

Над трамваем, в рогах электрической лиры

Искра прыгает в воздухе темном зимы.

Высоко над домами, над башнями окон,

Пролетает во сне серевеющий снег

И пролив в переулок сиреневый локон

Спит зима и во сне уступает весне.

Расцветает молчанья свинцовая роза –

Сон людей и бессмысленный шепот богов,

Но над каменным сводом ночного мороза

Слышен девичий шепот легчайших шагов.

По небесному своду на розовых пятках

Деловитые ангелы ходят в тиши,

С ними дети играют в полуночи в прятки

Или вешают звезды на елку души.

На хвосте у медведицы звездочка скачет.

Дети сели на зайцев, за нею спешат,

А проснувшись наутро безудержно плачут,

На игрушки земные смотреть не хотят.

Рождество расцветает над лоном печали.

Праздник, праздник, ты чей? – Я надзвездный, чужой

Хором свечи в столовой в ответ зазвучали,

Удивленная девочка стала большой.

А когда над окном, над потушенной елкой,

Зазвучал фиолетовый голос луны.

Дети сами открыли окошко светелки

С подоконника медленно бросились в сны.

1927

Детство Гамлета

Ирине Одоевцевой

Много детей собралось в эту ночь на мосту.

Синие звезды надели лимонные шляпы.

Спрятала когти медведица в мягкую лапу.

Мальчик надел свой новый матросский костюм.

Мост этот тихо качался меж жизнью и смертью,

Там на одной стороне, был холодный рассвет.

Черный фонарщик нес голову ночи на жерди,

Нехотя загорался под крышами газовый свет.

Зимнее утро чесалось под снежной периной.

А на другой стороне был отвесный лиловый лес.

Сверху курлыкал невидимый блеск соловьиный.

Яркие лодки спускались сквозь листья с небес.

В воздухе города желтые крыши горели.

Странное синее небо темнело вдали.

Люди на всех этажах улыбались, блестели.

Только внизу было вовсе не видно земли.

Поезд красивых вагонов сквозь сон подымался.

Странные люди из окон махали платками.

В глетчере синем оркестр наигрывал вальсы

Кто-то с воздушных шаров говорил с облаками.

Каждый был тих и красив и умен беспредельно.

Светлый дракон их о Боге учил на горе,

В городе ж снежном и сонном был понедельник.

Нужно в гимназию было идти на заре.

Кто-то из воздуха детям шептал над мостами.

Дети молчали, они от огней отвернулись.

Странный кондуктор им роздал билеты с крестами.

Радостно лаял будильник на тех, кто вернулись.

1929

«Девочка возвратилась, ангел запел наугад…»

Михаилу Осиповичу Цетлину

Девочка возвратилась, ангел запел наугад.

На деревянных инструментах дождик забарабанил

Девочка возвратилась в снова зацветший ад,

Розы ей улыбались розовыми губами.

Папочка, видишь, там киска, милая киска.

Нет, дорогая, это сфинкс заснул на лугу,

Папочка, ты видишь белого трубочиста?

Девочка, я не вижу, девочка, я не могу.

Тихо проходят над городом синие звезды

Желтые дымные братья внизу – фонари.

Звезды зовут их на небо; там игры и отдых.

Только они не хотят уходить до зари.

Кротко в лесу спят под корнями белые зайцы,

Елка звенит в тишине золотыми лучами.

Сонно вдали отвечают друзья эдельвейсы,

Тихо ей лапками машут над ледниками.

Ночь оплывает и горы слегка розовеют.

Ангелы молча стоят на рассветном снегу.

Ангел, спаси ее елку. – Я не умею,

Пусть догорит, я помочь ей погибнуть могу.

Белое небо в снегу распустилось, как время,

Пепельный день заменил бледно-алый рассвет.

Мертвая елка упала в лесу на колени

Снежную душу срубил молодой дровосек.

Мертвая елка уехала. Сани скрипели

Гладя дорогу зелеными космами рук,

В небе был праздник, там яркое дерево пело,

Ангелы, за руки взявшись, смеялись вокруг.

Черный заяц

Николаю Оцупу

Гаснет пламя елки, тихо в зале.

В темной детской спит герой умаясь.

А с карниза красными глазами

Неподвижно смотрит снежный заяц.

Снег летит с небес сплошной стеною,

Фонари гуляют в белых шапках.

В поле, с керосиновой луною,

Паровоз бежит на красных лапках.

Горы-волны ходят в океане.

С островов гудят сирены грозно.

И большой корабль затертый льдами

Накренясь лежит под флагом звездным.

Там в каюте граммофон играет.

И друзья танцуют в полумраке.

Путаясь в ногах собаки лают.

К кораблю летит скелет во фраке.

У него в руке луна и роза,

А в другой письмо где желтый локон,

Сквозь узоры звездного мороза

Ангелы за ним следят из окон.

Никому войдя мешать не станет.

Вежливо рукой танцоров тронет,

А когда ночное солнце встанет

Лед растает и корабль утонет.

Только звездный флаг на белой льдине

В южном море с палубы узнают.

И фуражки офицеры снимут.

Краткий выстрел в море отпылает.

Страшный заяц с красными глазами

За двойным стеклом, замысловатым,

Хитро смотрит: гаснет елка в зале.

Мертвый лысый мальчик спит в кровати

Hommage A Pablo Picasso

Привиденье зари появилось над островом черным.

Одинокий в тумане шептал голубые слова,

Пел гудок у мостов с фиолетовой барки моторной,

А в садах умирала рассветных часов синева.

На огромных канатах в бассейне заржавленный крейсер

Умолял: «Отпустите меня умереть в океане».

Но речной пароходик, в дыму и пару, точно гейзер

Насмехался над ним и шаланды тащил на аркане.

А у серой палатки, в вагоне на желтых колесах

Акробат и танцовщица спали обнявшись на сене.

Их отец великан в полосатой фуфайке матроса

Мылся прямо на площади чистой, пустой и весенней.

Утром в городе новом гуляли красивые дети,

Одинокий за ними следил улыбаясь в тумане.

Будет цирк наш во флагах, и самый огромный на свете,

Будет ездить качаясь в зеленом вагон-ресторане.

И еще говорили, а звезды за ними следили,

Так хотелось им с ними играть в акробатов в пыли

И грядущие годы к порогу зари подходили,

И во сне улыбались грядущие зори земли.

Только вечер пришел. Одинокий заснул от печали,

А огромный закат был предчувствием вечности полон

На бульваре красивые трубы в огнях зазвучали.

И у серой палатки запел размалеванный клоун.

Высоко над ареной на тонкой стальной бечеве

Шла танцовщица девочка с нежным своим акробатом

Вдруг народ приподнялся и звук оборвался в трубе

Акробат и танцовщица в зори ушли без возврата.

Высоко над домами летел дирижабль зари,

Угасал и хладел синевеющий вечера воздух.

В лучезарном трико облака голубые цари

Безмятежно качались на тонких трапециях звездных

Одинокий шептал: «Завтра снова весна на земле

Будет снова мгновенно легко засыпать на рассвете.

Завтра вечность поет: Не забудь умереть на заре,

Из рассвета в закат перейти как небесные дети».

Мальчик и ангел

Юрию Фельзену

Солнце было низко, низко в небе

В черном мире между черных туч.

В золотом своем великолепье

Возвращался в горы мертвый луч.

Под сиренью в грязном переулке

Синеглазый ангел умирал.

И над ним, идя домой с прогулки,

Нежный, пьяный мальчик хохотал.

Что вас носит, ангельские дети,

Меж сиреней плакать на земле,

Нужно было рано на рассвете

Улететь на маленьком крыле.

Помню, звал сквозь розовые ветки

Голос часто слышанный во сне:

«Поздно, поздно возвращайся, детка,

День идет с небес, как синий снег».

Застывают в зеркале над парком

Отраженья звезд – цветы во льду.

Улыбаясь, разбивает парка

Это зеркало весной в аду.

Розовые звезды равнодушья,

Что вас носит в небе в белый день.

Только ангел мальчика не слушал,

Он смотрел как падает сирень.

Каждый крестик мимо пролетая,

Пел ему: «Возьми меня с собой».

А потом он точно снег растаял.

Черт же мальчика унес в кафе домой.

В духов день

Борису 3аковичу

Карлики и гномы на скамьях собора

Слушали музыку с лицами царей.

Пели и молились еле слышным хором

О том, чтобы солнце взошло из морей.

Только ночь была глубока, как годы,

Где столько звезд зашло и не встанет;

Черные лица смотрели в сводах,

Черные дьяконы шли с цветами.

Солнышко, солнце, мы так устали

Маленькие руки к небу подымать.

Черные бури в море перестали,

Розовый голос Твой все ж не слыхать.

Солнце, взойди! Наши души остынут,

Мы станем большими, мы забудем свой сон.

Ложное солнце плывет из пустыни,

Солнце восходит со всех сторон.

И к земле наклонялись. А духи смеялись,

Черные лица в колоннах пряча.

Серое зарево в небе появлялось,

К бойне тащилась первая кляча.

А когда наутро служитель в скуфейке

Пришел подметать холодный собор,

Он был удивлен, что на всех скамейках

Мертвые розы лежали, как сор.

Тихо собрал восковыми руками,

В маленький гроб на дворе положил,

И пошел, уменьшаясь меж облаками,

В сад золотой, где он летом жил.

Под землю

Сергею Кузнецову

Маленький священник играл на рояле

В церкви заколоченной, в снежную ночь.

Клавиши тихо шумели и врали

Им было с метелью бороться невмочь.

Она сотрясала иконостасы,

Гасила лампады и плакала в трубах.

Тихо склонясь к земле ипостаси

Кутались в жесткие, желтые шубы.

А в глубоком снегу засыпал проходимец

В белой рубашке с черным крестом.

Он в маленьком свертке нес в церковь гостинец,

И заснул заблудившись под тощим кустом.

А белые зайцы смотрели из норок,

О чем-то шептались – хотели помочь.

А волки царапались в двери собора

Но лапками разве чугун превозмочь.

И карлики, ангелы белых снежинок,

Его покрывали своими лучами

Там, где уснувши в тепле пелеринок

Елки сияли звездами-свечами.

И все было глухо и тягостно в чаще.

Над всем были снежные толщи и годы,

Лишь музыка тихо сияла из Чаши

Неслышным и розовым светом свободы.

И плакали волки. А мертвый был кроток

Исполнив заветы Святого Грааля

И только жалел что оставил кого-то

В подземной часовне за черным роялем.

Звёздный яд

Иде Григорьевне Карской

В гробовом таинственном театре

Неземные на столах лежали.

Их лечил профессор Мориатри

От желанья жить и от печали.

В классе был один самоубийца.

Он любил с ним говорить о розах,

А другой боящийся разбиться

Углублялся с ним в свои неврозы.

А Ник Картер утром приходил.

Он смотрел сквозь лупу в очи мертвых

Размышлял: Профессор здесь вредил.

Он разведал адрес самых гордых.

Каждой ночью в бездну прилетая,

С золотой звездой в кармане фрака

Здесь смеясь, грустя и сострадая

Он поил их звездным ядом мрака.

Синие смотрели в океаны,

Черные на башне звали ночь.

Белые спускались за туманы,

Алые в зарю летели прочь.

А Ник Картер под дождем рыдал:

Ведь не усмотрел, а как старался,

Но профессор вдруг покинул даль,

И к нему со скрипкою подкрался.

Бедный сыщик тихо вытер слезы.

Прямо в сердце револьвер приставил.

И случилась с ним метаморфоза

Ангелом он этот лик оставил.

Саломея I

Тихо ангел гасил фонари.

Вот еще один там погас.

Синий, белый в лучах зари

Проскакал надо мной Пегас.

Странный призрак в бледном огне

Отдалился он и исчез.

Кто-то страшно крикнул в окне

При паденье последних звезд.

Город спал на больших якорях

На канале, что пуст и мал.

Далеко в рассветных морях

Утонувший кораблик спал.

Это детство мое отошло

В океан голубой без предела.

Свесив ноги в черном трико

Смерть махала на мачте белой.

На корме был прекрасный флаг

Бледно-алый с звездой золотой

Но высоко почти в облаках

Смерть лежала черной фатой.

Саломея! Бушует рок,

Развевает флаги судьба.

У твоих остроносых ног

Умирает в песке звезда.

Голубой и смешной матрос

Отравился вином из роз,

А высокий его пароход

Мимо мола ушел в поход.

Он напрасно бежит по земле,

Все пытаясь кричать, свистеть.

Смерть играет в саду на трубе,

Звон сиреней несется с аллей.

Пожалей, его пожалей!

Помоги ему умереть.

Саломея II

Розовеет осенний лес.

На холмах, я плачу, я жду,

Саломея, Тебе с небес

Посылает детство звезду.

Ты живешь на лесистой горе,

Где над замком флаги грустят,

Дремлют карлы в высокой траве

Над стенами стрижи свистят.

Дальний берег окутан мглою,

Душный вечер горит, горит.

Там, где море слилось с рекою,

Уж маяк неземной царит.

Голубой и смешной матрос

Нагружает свой пароход

Миллионами белых роз,

И уходит с зарей в поход.

Саломея! Слышишь, трубит

Пароход у земных маяков?

Нынче ночью в бурю судьбы

Он уходит без моряков.

Будет детство свое искать,

Никогда его не найдет.

В океане, где спит тоска,

Разобьется о вечный лед.

Буря рока шумит в сиренях.

Голос с моря: «Я жду, я жду!»

Саломея на зов сирены

Вознесла над землей звезду.

На огромной башне железной,

Вся в раздумье, смотрит в туман;

Брось ее в голубую бездну,

Отпусти корабль в океан.

Безвозвратно плаванье юных,

Голубых и смешных сердец.

Волны всходят по лестнице лунной,

Голос с моря: «Конец! конец!»

Все мгновенно, все бесконечно;

Ветер встречный, прощай, прощай.

Напевая в сиренях млечных

Буря смерти несется в рай.

1929

Розы Грааля

Ольге Николаевне Гардениной

Спала вечность в розовом гробу.

А кругом все было тихо странно.

В синюю стеклянную трубу,

Ангелы трубили про судьбу

В изумрудном небе утром ранним.

В темном доме призрак спал на стуле,

На рабочий стол облокотясь.

А в большом окне огни июля

Молча гасли, медленно тонули,

На огромной глубине светясь.

Высока заря над Ронсевалем,

Неподвижен вечер, кончен путь.

За стенами рыцари Грааля

Розу белую в снегу сорвали

И кого-то улыбаясь ждут.

Осветил закат святые своды.

Высоко на башнях спят цари.

А над ними в ясную погоду

Корабли весны идут как годы

С них играет музыка зари.

Колокол отбил часы разлуки.

Высоко в горах сияет осень.

Подойдет к дверям, забудет муку,

И в землей испачканную руку

Вложит розу золотой оруженосец.

Тихо скажет лето миновало.

Повернулся золоченый шар.

Посмотри как все возликовало!

Лишь цари прочли в закате алом,

Что вернулась к нам Твоя душа.

Успение

Софии Григорьевне Сталинской

В черном мире, где души враждебны,

Где закаты погибнуть зовут,

Тихо яблони в платье свадебном

Из предместья в поле идут.

В ярко-желтое дымное море

Легче им на заре отлететь,

Чем в пыли отцветать у дороги.

Ах, как дети хотят умереть.

Только редко над их ореолом

Раскрываются в небе глаза,

И с прекрасным журчаньем веселым

Прилетает из рая гроза.

А наутро выходит приезжий

В мокрый сад погрустить в гамаке.

Видит – яблоня в белых созвездиях

Умирает на мокром песке.

И вступая в тяжелое лето,

Сестры нежно завидуют ей,

Отошедшей в закат средь рассвета

В бледно-розовом дыме ветвей.

1930

Жалость к Европе

Марку Слониму

Европа, Европа как медленно в трауре юном

Огромные флаги твои развеваются в воздухе лунном.

Безногие люди смеясь говорят про войну,

А в парке ученый готовит снаряд на луну.

Высокие здания яркие флаги подняли

Удастся ли опыт? На башне мечтают часы.

А в море закатном огромными летними днями

Уходит корабль в конце дымовой полосы.

А дождик осенний летит на асфальт лиловатый

Звенит синема, и подросток билет покупает.

А в небе дождливом таинственный гений крылатый

В верху небоскреба о будущем счастье мечтает.

Европа, Европа сады твои полны народу.

Читает газету Офелия в белом такси.

А Гамлет в трамвае мечтает уйти на свободу

Упав под колеса с улыбкою смертной тоски.

А солнце огромное клонится в желтом тумане,

Далеко-далеко в предместиях газ запылал.

 Европа, Европа корабль утопал в океане,

А в зале оркестр молитву на трубах играл.

И все вспоминали трамваи, деревья и осень.

И все опускались грустя в голубую пучину.

Вам страшно, скажите? Мне страшно ль? Не очень!

Ведь я европеец! смеялся во фраке мужчина.

Ведь я англичанин, мне льды по газетам знакомы.

Привык подчиняться, проигрывать с гордым челом,

А в Лондоне нежные леди приходят к знакомым.

И розы в магазинах вянут за толстым стеклом.

А гений на башне мечтал про грядущие годы.

Стеклянные синие здания видел вдали,

Где ангелы люди носились на крыльях свободы,

Грустить улетали на солнце с холодной земли.

Там снова закаты сияли над крышами башен,

Где пели влюбленные в небо о вечной весне.

И плакали – люди наутро от жалости страшной

Прошедшие годы увидев случайно во сне.

Пустые бульвары, где дождик упав и уставши

Прилег под забором в холодной осенней истоме.

Где умерли мы для себя ничего не дождавшись

Больные рабочие слишком высокого дома.

Под белыми камнями в желтом холодном рассвете,

Спокойны как годы, как тонущий герцог во фраке,

Как старый профессор летящий в железной ракете

К убийственным звездам и тихо поющий во мраке.

1930

Дух музыки

Над балом музыки сияли облака,

Горела зелень яркая у входа,

Там жизнь была, а в десяти шагах

Синела ночь и плыли в вечность годы.

Мы танцевали нашу жизнь под шум

Огромных труб, где рокотало время,

Смеялся пьяный видя столько лун

Уснувших в розах и объятых тленьем.

На зовы труб, над пропастью авгурной,

С крылами ярких флагов на плечах,

Прошли танцоры поступью бравурной,

Как блеск ракет блуждающих в ночах.

Они смеялись, плакали, грустили.

Бросали розы к отраженьям звезд,

Таинственные книги возносили,

Вдали смолкали перейдя за мост.

Все исчезало, гасло, обрывалось,

А музыка кричала «Хор вперед»,

Ломала руки в переулке жалость

И музыку убить звала народ.

Но ангелы играли безмятежно.

Их слушали: трава, цветы и дети,

Кружась, танцоры целовались нежно

И просыпались на другой планете.

Казалось им они цвели в аду,

А далеко внизу был воздух синий.

Дух музыки мечтал в ночном саду

С энигматической улыбкой соловьиной.

Там бал погас. Там был рассвет, покой

Лишь тонкою железною рукой

Наигрывала смерть за упокой

Вставало тихо солнце за рекой.

1930

Angelique

Солнце гладит прозрачные льды.

Спит лицо восходящей зимы.

Солнце греет пустые цветы,

Что растут за стеной темноты.

Нежный мир пребывает во льду.

Спит с полярной звездою на лбу.

Но совсем на другой стороне

Сам себя видит отрок во сне.

На ките, на плешивой луне,

Дом любви видит призрак в стекле,

Металлических птиц в хрустале,

Пароход на зеленой скале,

Аполлона что спит в земле.

Но поет граммофон под землей,

Дева ходит в реке ледяной,

И над крышами дворцов и дач

Пролетает футбольный мяч.

Этот мир, фиолетовый блеск.

Страшный рев отлетающих звезд.

Дикий шик опереточных див.

Возвращающийся мотив.

И проходит процессия душ

Под мечтательный уличный душ,

И у каждой печаль и вопрос,

Отрицательный адский нос.

А над ними на хорах в тюрьме,

Ряд иной проплывает во тьме,

Удивительных спящих лиц,

Не глядевших, не павших ниц.

Но меж ними волшебство и дождь,

Слой безумный, там адова дочь,

Отвратительный прекрасный цирк

Где танцовщицы и мертвецы.

1926–1930

В отдалении

Было тихо в мире, было поздно.

Грязный ангел забывал свой голод

И ложился спать под флагом звездным

Постепенно покрывавшим город.

А над черным веером курзала.

Где сгорел закат костер печали,

Тихо небо растворяло залы.

Ночь на башне призраки встречали.

Голоса их были безмятежны.

Все что было спало перед ними

На святой равнине белоснежной.

Все что будет плыло еле зримо.

На краю небес, на грани ночи

Просыпались звезды, снились очи.

Далеко внизу луна всходила.

И ночная птица тихо выла.

С башни пело время, гасла башня

И луна кралась в одной рубашке.

Грязный ангел спал в лучах рассвета.

И к нему с небес плыла комета.

1928

Зима

Абраму Минчину

Розовый свет опускается к белой долине,

Солнце встает, занимается небо души.

Ангел танцует в лучах золотой мандолины,

В парке замерзших деревьев блестят камыши.

Утро зимы начинается заревом снега.

Падает вечность бесшумно на теплую руку,

Чистая вечность спускается к телу, как нежность.

И исчезает припав к воплощенному духу.

Мертвое солнце на розовом айсберге дремлет,

Тихо играет в темнице оркестр заключенных.

Черные души с огнями спустились под землю.

В небо поднялись священные тени влюбленных.

Снег мироздания падает в воздухе черном.

Дева рассвета блуждает среди экипажей;

Тихо за ней наклоняясь процессией скорбной

Шествуют сонные, желтые призраки газы.

Все засыпает, на башнях молчат великаны.

Все изменяется к утренним странным часам,

Серое небо белесым большим тараканом

В черное сердце вползает нагим мертвецам.

1930

Вспомнить – воскреснуть

В безысходном кривом переулке

Черный, страшный фургон проезжал,

На камнях ежедневной прогулки

Карлик солнце раздавлен лежал.

Мы спустились под землю по трапу,

Мы искали центральный огонь,

По огромному черному скату

Мы скользнули в безмолвье и сон.

В бесконечных кривых коридорах

Мы спускались все ниже и ниже.

Чьих-то странных ночных разговоров

Отдаленное пение слышим.

«Кто там ходит?» – «Погибшая память».

 – «Где любовь?» – «Возвратилась к царю»

Снег покрыл, точно алое знамя,

Мертвецов, отошедших в зарю.

Им не надо ни счастья, ни веры,

Им милей абсолютная ночь,

Кто достиг ледяного барьера

Хочет только года превозмочь.

И свернувшись в кровати, как дети

Великанов ночных обмануть,

В мир зари отойти на рассвете,

Отошедшую память вернуть.

Остров смерти

Дине Григорьевне Шрайбман

Сонно алые трубы пропели мою неудачу,

Мне закрылись века, покрывается снегом река,

Я на острове смерти лежу неподвижно и плачу.

И цветут надо мной безмятежно огни облака.

Там весна золотая и странное долгое лето,

И какие-то белые башни, где сонная музыка

Тихо к ним подлетает из темного неба комета,

Но играющий в башне священной не спит и не слышит.

Там на большой высоте повторяется голос пропевший.

Все встречаются снова смеясь на большом расстоянье.

Точно зимнее солнце больное сквозь лес облетевший

В отдалении видит покинутый сон мирозданья.

Я забыл имена, я уснул посредине дороги,

Молча желтую шляпу снял древний каштан надо мною,

Солнце долго прощаясь стояло на синем пороге

И ушло, показавшись над холодом красной луною.

На траве излучается иней. Как в будущем мире,

Сквозь туман отдаленные трубы поют на вокзале.

Я давно Тебя видел уснувшей в зеленом эфире,

Было много народу и звезды горели в курзале.

Плыл на розовом небе таинственный флаг охлажденья,

Отдаленная музыка в гладкое море вливалась,

Где-то в воздухе чистом (казалось то плакал младенец).

Отдаленное пенье пустого трамвая рождалось.

Я тогда уже понял, что мало мне вечности будет

Чтоб обдумать, какой был над морем таинственный вечер,

В ожидании снега смеялись и морщились люди,

И газетчик о смерти кричал у подъезда аптеки.

Дух воздуха

Анне Присмановой

Дева осень вышла из рая.

Небо сине до самого края.

Тихо в вышних морях светлооких

Тонет белый корабль одиноких.

Под березою в желтом лесу

Спит прекрасный лесной Иисус.

Кроткий заяц стоит над ним

Греет лапу о желтый нимб.

Дева осень ты хороша,

Как погибшая моя душа.

Ты тиха, как рассветная мгла

В которой она от земли ушла.

Боже Господи, как легко,

Как глубоко, как от земли далеко.

В темном доме она жила.

Никому не сделала зла.

Много плакала, много спала.

Как хорошо что она умерла.

Если Бога и рая нет,

Будет сладко ей спать во тьме.

Слаще, чем лежать в золотом раю

Куда я за ней никогда не приду.

1927–1930

Lumiere Astrale

Тише. Тайно – в этом мире

Меркнет свет.

Дым ползет и мрак ложится

Дышит снег.

Возникает смех и гаснет

Смерть царей,

И поет красив и ясен

Граммофон.

В небе реет кроткий орлик

В золотом венке;

Спит с иглой железной в горле

Жизнь в мешке.

А на солнце тихо тает

Ледяной дворец,

Где о будущем мечтает

Боль сердец.

Духи ночи щурят очи

И молчат,

И блеснув огнями в ночи

Дышит ад.

1926–1930

Мистическое рондо III

Кошкам холодно. Они зевают

Да. Да.

А над башней мира тихо пролетают

Бабочки года.

Ангелы кирпич таскают белый

Строят дом,

А другие спят в лесу без дела

Золотом.

Дева осень их околдовала

Синевой

В нежный детский лоб поцеловала

Под горой.

Кто там ходит в бездне напевая?

Спать пора.

В синеве песок переливают

Два царя.

Царь дневной тщедушен хил и нежен

Смотрит он,

Как песок спадает белоснежный

На балкон.

Ищет в книге он святые звуки

Книга спит.

Белые сложив страницы руки

На груди.

А ночной король на солнце ходит

С мертвой головой,

Бабочек он тонкой сеткой ловит

Голубой.

И тогда стекает время жизни

Как вода,

Что несет Офелию к отчизне.

Навсегда.

Морелла I

Фонари отцветали и ночь на рояле играла,

Привиденье рассвета уже появилось в кустах.

С неподвижной улыбкой Ты молча зарю озирала,

И она отражаясь синела на сжатых устах.

Утро маской медузы уже появлялось над миром,

Где со светом боролись мечты соловьев в камыше.

Твой таинственный взгляд, провожая созвездие Лиры,

Соколиный, спокойный, не видел меня на земле.

Ты орлиною лапой разорванный жемчуг катала,

Ты как будто считала мои краткосрочные годы.

Почему я Тебя потерял? Ты как ночь мирозданьем играла,

Почему я упал и орла отпустил на свободу?

Ты, как черный орел. развевалась на желтых закатах,

Ты, как гордый, немой ореол, осеняла судьбу.

Ты вошла не спросясь и отдернула с зеркала скатерть

И увидела нежную девочку – вечность в гробу.

Ты, как нежная вечность, расправила черные перья,

Ты на желтых закатах влюбилась в сиянье отчизны.

О, Морелла, усни, как ужасны огромные жизни,

Будь, как черные дети, забудь свою родину – Пэри!

Ты, как маска медузы, на белое время смотрела,

Соловьи догорали и фабрики выли вдали,

Только утренний поезд пронесся, грустя, за пределы

Там где мертвая вечность покинула чары земли.

О, Морелла, вернись, все когда-нибудь будет иначе,

Свет смеется над нами, закрой снеговые глаза.

Твой орленок страдает, Морелла, он плачет, он плачет,

И как краска ресниц, мироздание тает в слезах.

Морелла II

Тихо голос Мореллы замолк на ином берегу,

Как серебряный сокол луна пролетела на север.

Спало мертвое время в открытом железном гробу,

Тихо бабочки снега садились вокруг на деревья.

Фиолетовый отблеск все медлил над снежною степью,

Как небесная доблесть, в Твоих неподвижных глазах

Там, где солнце приковано страшною черною цепью,

Чтоб ходило по кругу, и ангел стоит на часах.

Пойте доблесть Мореллы, герои ушедшие в море,

Эта девочка вечность расправила крылья орла.

Но метели врывались и звезды носились в соборе,

Звезды звали Мореллу, не зная, что Ты умерла.

Молча в лунную бурю мы с замка на море смотрели,

Снизу черные волны шумели про доблесть Твою,

Ветер рвался из жизни и лунные выли свирели,

Ты, как черный штандарт, развевалась на самом краю.

Ты, как жизнь возвращалась, как свет улетающий в бездну

Ты вступила на воздух и тихо сквозь воздух ушла,

А навстречу слетали огромные снежные звезды,

Окружали Тебя, целовали Тебя без числа.

Где Ты, светлая, где? О, в каком снеговом одеянье

Нас застанет с Тобой Воскресения мертвых труба?

На дворе Рождество. Спит усталая жизнь над гаданьем,

И из зеркала в мир чернокрылая сходит судьба.

Серафита I

Электрических скрипок взыванье рождалось во мраке,

На огромном экране корабль опускался ко дну,

Дождь шумел на асфальте. Трещала рулетка в бараке.

На пороге свободы Ты вспоминаешь ли эту весну?

Ты глаза закрывала и в страшную даль уходила.

В граммофоне Тангейзер напрасно о смерти кричал.

Ты была далеко, Ты быть может на небо всходила,

Мир сиял пред тобою как утренний снег и молчал.

Разрывались созвездья и в розах рождались миры,

Но средь пения жизни я пал у невидимой двери.

О! Мария, там в бездне Ты имя мое помяни,

Я быть может услышу, я может быть вспомню тот берег.

Так был сон Твой глубок, что могла незаметно разбиться

Золотистая нить. И уже Ты казалось не дышишь.

Я из грохота жизни Тебя умолял опуститься.

Умолял и надеялся может быть Ты не услышишь.

Только голос родился. Ах, я не понял сначала,

Он в таком утомленье рождался, так долго летел,

Точно птица, что вечность крылами над морем качала.

Он себе удивлялся и сам себя слушать хотел.

«Я с Тобой навсегда. Я на небе Тебя не теряю.

Это темное имя я в круги зари унесла.

Засыпаю, теряюсь, слабею, лечу, умираю.

Ангел белое имя со мною над хаосом зла».

Только свет точно желтое лезвие вышел из мрака.

Представленье кончалось, дождливая гасла весна.

Быстро время проходит, но сердце не ведает страха.

Сердце слышит как молятся в круге зари имена.

Серафита II

Ночь подвигалась вперед. Все само от себя отличалось,

Все превращалось в ином. Было время Тебе появиться.

В подземелье мы пели и девушка в карты играла,

Только я выходил и молчал и пытался молиться.

И к вину возвращался. О, если бы Ты не пришла!

Мы со всею любовью, со щедростью, с братской печалью,

Все же сделали б то что хотели сияния зла,

Потому что никто ничего о рассвете не знали.

Все казалось иным. Было время Тебе снизойти.

Было что-то в заре, что уже не хотело проснуться.

Солнце в бездне молилось, ему не хотелось взойти,

А заплакать, погаснуть и в саван лучей завернуться.

А гитара кричала: Мы лучшего были достойны,

Но они отвернулись, они позабыли о нас.

Только в худшей судьбе, лишь во тьме и в грязи непристойной,

Наша звездная участь безумной печалью слышна.

Пейте черные звезды! Но вспыхнуло вдруг мирозданье.

Ты вошла не спросясь. Даже руку поднять не успели.

Мы не ждали Тебя. Ты сквозь бездну пришла на свиданье

Глубоко под землей мы играли, мы врали и пели.

И была Ты тиха, как рассвет над фабричным кварталом,

Хороша точно пыльная ветка в пустых городах.

Ты у грязной стены прислонившись как пьяный стояла,

И в глазах Твоих слезы сияли как птицы в лесах.

Ты смотрела на лица, на пепел, на сданные карты

И молчала, готовая тысячу раз умереть.

Мы из тьмы исступленья, в смятенье и в дыме азарта

Созерцали готовую тысячу раз умереть.

И петух закричал точно ангел над миром позора.

Ты простерла ладони и тихо сказала что – «Скоро».

Стоицизм

В теплый час над потемневшим миром,

Желтоносый месяц родился,

И тотчас же выстиранный с мылом,

Вдруг почувствовал: осень, сад.

Целый день жара трубила с башни,

Был предсмертный сон в глазах людей.

Только поздно улыбнулся влажно

Темно-алый вечер чародей.

Под зеленым сумраком каштанов

Высыхал гранит темно-лиловый.

Хохотали дети у фонтана,

Рисовали мелом город новый.

Утром птицы мылись в акведуке,

Спал на голых досках император.

И уже средь мрамора и скуки

Ад дышал полуденный с Евфрата.

А над замком под смертельным небом,

Распростерши золотые крылья,

Улыбалась мертвая победа

И солдат дремал под слоем пыли.

Было душно. В неуютной бане

Воровали вещи, нищих брили.

Шевеля медлительно губами

Мы в воде о сферах говорили.

И о том, как отшумев прекрасно

Мир сгорит, о том, что в Риме вечер,

И о чудной гибели напрасной

Мудрецов детей широкоплечих.

Насмехались мокрые атлеты,

Разгоралась желтая луна

Но Христос склонившийся над Летой

В отдаленье страшном слушал нас.

В море ночи распускались звезды,

И цветы спасались от жары,

Но уже проснувшись шли над бездной

В Вифлеем индусские цари.

И слуга у спящего Пилата

Воду тихо в чашу наливал,

Центурион дежурный чистил латы

И Иосиф хмуро крест стругал.

1930

«Целый день в холодном, грязном саване…»

Целый день в холодном, грязном саване

Спал мечтатель позабыв о мире,

Утром было состязанье в плаванье

Трубачи играли на буксире.

Потные гребцы кричали с лодок,

Шумно люди хлопали с мостов,

И в порыве ветра на свободу

Флаги рвались с окон и шестов.

Ветер в воду уносил журналы,

В синеву с бульвара пыль летела.

И воздушный шарик у вокзала

Вился в ветках липы облетелой.

Все, что летом прочь не уезжали,

Желтый лист возили на бульваре,

И на небе щурясь разбирали

Объявленье на воздушном шаре,

Все они бодрились, улыбались

И грустить друг другу не давали,

Будто никогда не ошибались.

Будто ничего не ожидали.

И устав от пестроты и лени

Возвратились по домам без ног,

В час, когда в больном оцепененье

Встал мечтатель и раскрыл окно.

«Мир был темен, холоден, прозрачен…»

Мир был темен, холоден, прозрачен

Исподволь давно к зиме готов.

Близок к тем, кто одинок и мрачен,

Прям, суров и пробужден от снов.

Думал он: Смиряйся, будь суровым,

Все несчастны, все молчат, все ждут,

Все смеясь работают и снова

Дремлют книгу уронив на грудь.

Скоро будут ночи бесконечны,

Низко лампы склонятся к столу.

На крутой скамье библиотечной

Будет нищий прятаться в углу.

Станет ясно, что шутя, скрывая

Все ж умеем Богу боль прощать.

Жить. Молиться двери закрывая.

В бездне книги черные читать.

На пустых бульварах замерзая

Говорить о правде до рассвета.

Умирать живых благословляя

И писать до смерти без ответа.

«Солнце нисходит, еще так жарко…»

Георгию Адамовичу

Солнце нисходит, еще так жарко,

Но в воздухе осень и парк поредел.

Там ярко горят лимонады в хибарке

И желтые листья газет на воде.

Еще мы так молоды. Дождь лил все лето,

Но лодки качались за мокрым стеклом.

Трещали в зеленом саду пистолеты.

Как быстро, как неожиданно лето прошло.

Так поздно в стекле синева отражалась,

И месяц вставал над фабричной трубой.

Душа мирозданья – Надежда на жалость,–

Быть может мы летом простились с Тобой.

Так тише и чище. Молчит в амбразуре

Высокой тюрьмы арестант на закате,

И в ярком сиянье осенней лазури

Свистит паровоз на кривой эстакаде.

Вагоны качаясь уходят на запад.

С бульвара доносится шум карусели.

Он смотрит в сиянье; не хочется плакать.

Как пыльно и кратко отъездов веселье.

Над башней проносятся поздние птицы.

Как быстро о солнце листва забывает.

Рука открывает святые страницы.

Глаза закрываются. Боль убывает.

1930

Снежный час

«Снег идет над голой эспланадой…»

Снег идет над голой эспланадой;

Как деревьям холодно нагим,

Им должно быть ничего не надо,

Только бы заснуть хотелось им.

Скоро вечер. День прошел бесследно

Говорил; измучился; замолк,

Женщина в окне рукою бледной

Лампу ставит желтую на стол.

Что же Ты, на улице, не дома,

Не за книгой, слабый человек?

Полон странной снежною истомой

Смотришь без конца на первый снег.

Все вокруг Teбе давно знакомо.

Ты простил, но Ты не в силах жить.

Скоро ли уже Ты будешь дома?

Скоро ли Ты перестанешь быть?

Декабрь 1931

«В зимний день на небе неподвижном…»

В зимний день на небе неподвижном

Рано отблеск голубой погас.

Скрылись лампы. Гаснет шорох жизни

В тишине родился снежный час.

Медленно спускаясь к балагану

Снег лежит на полосатой ткани,

Пусто в роще, грязно у шлагбаума,

Статуи покрылись башлыками.

Расцвело над вымершим бульваром

Царство снега заметя следы.

Из домов, где люди дышат паром,

Страшно выйти в белые сады.

Там все стало высоко и сине.

Беднякам бездомным снежный ад,

Где в витринах черных магазинов

Мертвецы веселые стоять.

Спать. Лежать, покрывшись одеялом,

Точно в теплый гроб сойти в кровать.

Слушать звон трамваев запоздалых,

Не обедать, свет не зажигать.

Видеть сны о дальнем, о грядущем.

Не будите нас, мы слишком слабы.

Задувает в поле наши души

Холод счастья, снежный ветер славы.

И никто навыки не узнает

Кто о чем писал, и что читал,

А наутро грязный снег растает

И трамвай уйдет в сияньи в даль.

27 декабря 1931

«В горах вода шумит; под желтыми листами…»

1

В горах вода шумит; под желтыми листами,

От самых облаков сбегая в темный лог

Разубрана осенними красами

Природа спить, и сон ее глубок.

На высотах загадочно и нежно

Чуть видных облаков недвижна череда;

И все-таки близка и неизбежна

Холодная пора, как в прошлые года.

Все успокоено, ни счастия, ни страха;

И только Ты, не смог судьбе простить,

И с тем восстал из низменного праха

Чтоб естества бояться и хулить.

2

Осенью горы уже отдыхают,

Желтая хвоя тепла меж камней.

Тихо осеняя птица вздыхает

В чистой лазури уж ей холодней.

Пышно готовится к смерти природа

В пурпур леса разрядив.

Ты же не хочешь уйти на свободу,

Счастье и страх победив.

Значить, что счастье Тебе не откроется

В мирной и чистой судьбе.

Значить не время еще успокоиться

Нужно вернуться к борьбе.

3

Все также мир высок и прекрасен,

Ярок и предан своей судьбе.

Все также напрасен подвиг, напрасен,

Все также больно Teбе.

Будь же спокоен и верен боли,

Как и она верна.

Птица тоскует над скошенным полем

В чистой лазури без дна.

Черною точкой высоко, высоко

Ястреб кружит над болотной осокой.

Яркие тают огни на воде,

Сумрачно птица поет о беде.

4

Ветер гонит тучи,

Мчится прах летучий,

Годы не важны,

Люди не страшны.

Серый день холодный,

Яркая листва,

Тягостный, свободный

Праздник естества.

Как темна природа

Дикая, пуста

И смешна свобода

Мертвого листа.

Ветер гонит тучи

Мчится прах плакучий

Хлопает окно,

Сердцу все равно.

5

Ты уснешь и все забудешь

Подожди еще в пыли,

Все что Ты на свете любишь

Спит уже вдали.

Слишком долго жил на свете

Ненаглядное забыл

Превратился в хладный  ветер

Превратился в пыль.

Смотрит сердце ледяное,

В небо синее, больное

Ты напрасно пережил

Все, чем в жизни дорожил.

Птицы носятся над садом,

Тихо начал газ рябить

Ничего Тебе не надо

Только все забыть.

1931–1935

«Вечер блестит над землею…»

Вечер блестит над землею,

Дождь прекратился на время,

Солнце сменилось луною,

Лета истаяло бремя.

Низкое солнце садится

Серое небо в огне;

Быстрые, черные птицы

Носятся стаей в окне.

Так бы касаться, кружиться,

В бездну стремглав заглянуть,

Но на земле не ужиться,

В серое небо скользнуть.

Фабрика гаснет высоко,

Яркие, зимние дни.

Клонится низко осока

К бегу холодной волны.

Черные, быстрые воды

Им бы заснуть подо льдом.

Сумрачный праздник свободы

Ласточки в сердце пустом.

1931

«Трава рождается, теплом дорога дышит…»

Трава рождается, теплом дорога дышит,

Любуются рекою острова.

Душа молчит, она себя не слышит,

Она живет во всем, она мертва.

Встает весна. От постоянной боли

Душа утомлена, тиха, пуста.

Болезнею, которою я болен,

Был болен мир, от первых дней греха.

Под белым солнцем травы оживают,

Теплеет свет, работа далека.

Спокойно над рекою долетает

До белых облаков Твоя рука.

Ты говоришь, сама не понимая,

Сама от слова слишком далека

И просыпается к словам река немая,

Становятся словами облака.

На бронзовой дороге над водою

Мы говорим, рожденные в аду,

Спасенные ущербом и судьбою,

Мы взвешиваем в небе пепел душ.

Теряется река за островами,

Купальня млеет солнечным пятном,

Скрывается Сибилла за  словами.

Жизнь повторяется. И снова не о том.

Спокойно, отдаленно, неподвижно

С камней моста Ты щуришься на свет,

А там, вдали, стирая наши жизни

Проходит облако и снова счастья нет.

1931

«Во мгле лежит печаль полей…»

1

Во мгле лежит печаль полей,

Чуть видно солнце золотое

Играет в толстом хрустале,

Где пламя теплится святое.

В холодной церкви тишина,

Все чисто вымыто руками,

Лишь в алтари вознесена

Лампада теплится веками.

И камень жив святой водой,

Все спит, но сон церковный светел,

Легко священник молодой

Возносить чашу на рассвете.

Неспешно, ровно повторив

Слова звучавшие веками,

Когда еще зари горит

Нездешний свет за облаками,

И колокол в туманный час

Неспешно голос посылает,

От смертных снов не будит нас,

Не судит, но благословляет.

2

Тихо светится солнце в тумане,

Дым восходит недвижным столбом,

Уж телега стучит меж домами,

Просыпается жизнь в голубом.

Легкий иней растаял на крышах

Колокольный язык замолчал,

Все по прежнему было, а выше

Появился просвет и пропал.

Я сегодня так рано проснулся

Долго спал, но не помнятся сны,

Бело-серому дню улыбнулся,

Все простил и не вспомнил вины.

А потом замрачнел в ожиданьи,

Потемнел, погрузился во мрак,

Вышел к людям – не рады свиданью,

Глянул в сердце – сомненье и страх.

А потом под водой ледяною

В эту церковь пустую зашел,

Где лампада парит над землею,

Не смущаясь ни горя, ни зол.

Долго думал, но боль не смирилась

Лишь потом потемнела она,

Слезы брызнули, сердце раскрылось

Возвратилась моя тишина.

Тихо новый собор озарился,

Безмятежный священник пришел,

Я услышал орган и забылся,

Отрешился от горя и зол.

3

На холодном желтеющем небе,

Над канавой, где мчится вода,

Непрестанно, как мысли о хлебе,

В зимнем небе дымят города.

Тяжкий поезд мосты сотрясает,

Появляется надпись: «Табак»

Загорается газ, погасает,

Отворяются двери в кабак.

Слез кондуктор и будочник свистнул,

Потащились вагоны в снегу.

Я с утра оторвался от жизни,

Все иду, уж идти не могу.

Первый снег мне былое напомнил

О судьбе, о земле, о Тебе,

Я оделся и вышел из комнат

Успокаивать горе в ходьбе.

Но напрасно вдоль белых чертогов

Шум скользит, как река в берегах.

Все такая же боль на дорогах,

Все такое же горе в снегах.

Нет, не надо во мраке опоры;

Даль нужней, высота, чистота,

Отрешенья высокие горы,

Занесенные крыши скита.

Долго будет метел бездорожить

Ночь пройдет, успокоится снег,

Тихо стукнет калитка, прохожий

Обретет долгожданный ночлег.

Свет лампады негромко, немудро

Означает покой здесь, ложись,

Завтра встанешь, как снежное утро,

Безмятежно вмешаешься в жизнь.

Только где же твой скит горожанин?

Дома низко склоняюсь к трудам.

Только где же твой дом каторжанин?

Слышишь церковь звонит? это там.

1931

«Лунный диск исчез за виадуком…»

Лунный диск исчез за виадуком,

Лед скрипит под мокрым башмаком.

Друг бездомный с бесконечной мукой,

С бесконечной скукой этой я знаком.

В этой жизни слабым не ужиться,

Петь? К чему им сердце разрывать.

И не время думать и молиться,

Время – спать, страдать и умирать.

1931

«Сумеречный месяц, сумеречный день…»

Сумеречный месяц, сумеречный день,

Теплую одежду юноша надень.

В сердце всякой жизни скрытый страх живет

Ветви неподвижны. Небо снега ждет.

Птицы улетели. Молодость, смирись,

Ты еще не знаешь, как ужасна жизнь

Рано закрывают голые сады,

Тонкий лед скрывает глубину воды.

Птицы улетели. Холод недвижим.

Мы не долго пели и уже молчим.

Значить так и надо, молодость, смирись,

Затепли лампаду, думай и молись.

Скоро все узнаешь, скоро все поймешь

Ветер подметает и уносит ложь.

Все, как прежде, в мире, сердце горя ждет,

Слишком тихо в сердце, слишком светел год.

1931

«Полуночное светило…»

Полуночное светило

Озарило небосвод,

И уже душа забыла

Все, чем днем она живет.

Вдалеке не слышно лая,

Дивно улица светла,

Так бы вечно жил, гуляя,

Если б вечно ночь была.

Вдоль по рельсам из неволи,

Их железный блеск следя,

Выйду я в пустое поле,

Наконец найду Тебя.

Небо синее, ночное

В первозданной простоте;

Сердце мертвое, больное

Возвращу навек Тебе.

1931

«Над пустой рекой за поворотом…»

Д.Ш.

1

Над пустой рекой за поворотом

Снег лежит и задувает газ,

Замело железные ворота

И предместье занесло до глаз.

Только ближе к утру станет тише,

Звездный мир взойдет из пустоты,

Я проснусь тогда и вдруг услышу

Голос Твой, как будто рядом Ты.

Милый друг, я складываю руки,

За Тебя, за счастье не борюсь,

Слушаю, как уличные звуки

Заглушают снег, и спать ложусь.

Сон идет и над землей смеется

Краткий час, уж минувший навек.

Счастлив тот, кто к жизни не вернется

Как мгновенной славой счастлив снег.

Гаснет в печке голубое пламя,

На стене растет кривая тень;

Сон и смерть, молчание и память

Возвращают к жизни мертвый день.

Знаю, знаю, только где забыла

Всем живым воскреснуть суждено.

Там расскажешь Ты, о том что было

Без меня и было ли оно.

Ночь темна, но утро неизбежно.

Спит душа и слабый свет потух,

Странно, кратко над пустыней снежной

Прокричал и замолчал петух.

2

Ты шла навстречу мне пустынной зимней ночью,

Обледенелый мир лоснился при луне,

Как голый путь судьбы, но не было короче

И снова издали Ты шла навстречу мне.

Там снова, за широкими плечами,

Была зима без цели, без следа.

Ты шла вперед громадными очами

Смотря на мир, готовый для суда.

Вся строгость Ты, вся сумерки, вся жалость,

Ты молча шла, Ты не могла помочь.

А сзади шла, как снег, как время, как усталость

Все та же первая и основная ночь.

Декабрь, 1931

«Город тихо шумит. Осень смотрится в белое небо…»

Город тихо шумит. Осень смотрится в белое небо,

Скоро в сумерках снег упадет, будет желто и тихо.

Газ зажжется в пустых переулках, где много спокойного снега,

Там останутся наши шаги под зеленым сиянием газа.

Будут мертвы каналы, бесконечно пустынны холодные доки,

Только солнце, огромное, зимнее солнце, совсем без лучей

Будет тихо смотреть и молчать, все закроют глаза,

Будут кроткие вздохи,

Все заснет в изумрудном молчании газа ночей,

Будет так хорошо опуститься на снег,

Или, вдруг обернувшись, вернуться, следы оставляя.

Высоко над заводом вороны во тьме полетят на ночлег,

Будет холодно, мокро в ногах.

Будет не о чем думать, гуляя,

Боже мой, как все было, какие огромные горы вдали,

Повернуться смотреть, бесконечно молчать и обдумать

Тихо белые шапки наденут ночные цари фонари,

Все будет царственно хрупко и так смертно, что страшно и думать.

«Не смотри на небо, глубоко…»

1

Не смотри на небо, глубоко

Гаснет желтый свет.

Умирать легко и жить легко –

Жизни вовсе нет.

Жизнь прошла за страхами и снами,

Погасают дальние края.

Нищета заката над домами

Участь новая моя.

Ты не жил, а ждал и восхищался,

Слушал голос дальний и глухой,

Долго зимней ночью возвращался.

Если нет награды, есть покой.

2

Позднею порою грохот утихает,

Где-то мчится ветер, хлопая доской.

Снег покрыл дорогу, падает и тает.

Вечер городской полнится тоской.

Холодно зимою возвращаться,

Снова дня пустого не вернуть,

Хочется в углу ко тьме прижаться,

Как-нибудь согреться и уснуть.

Не тоскуй, до дома хватит силы,

Чем темнее в жизни, тем родней;

Темнота постели и могилы,

Холод – утешение царей.

1931

«Поля без возврата. Большая дорога…»

Поля без возврата. Большая дорога,

Недвижные желтые нивы.

О, как Ты спокойна, душа-недотрога,

Довольна, легка, молчалива.

Ручей еле слышен, и время как море,

Что значат здесь все разговоры?

Неси свое дело, люби свое горе,

Спокойно неси свое горе.

Душа обреченность свою оценила,

Растения строгую долю,

Взойти и, цветами качая лениво,

Осыпаться осенью в поле.

Таким как ходилось, такимъ как хотело,

Каким полюбила Тебя,

Ждала, целовала тяжелое тело

Знакомая радость – судьба.

1931–1934

«Еле дышит слабость белых дней…»

Еле дышит слабость белых дней,

Чуть заметно птицы напевают,

За туманным паром холодней

Смотрит солнце, землю забывая.

Вечером спускается туман,

Все живое чувствует обман,

С глубиной своею говорить,

Пламя жизни медленно горит.

Трудно, трудно в шуме говорить,

Рано утром просыпаться жить,

Поздно ночью возвращаться в пустоте,

Оставаться на какой-то высоте.

Долгою зимою дождь не перестанет,

Редко снег пойдет,

Станет очень тихо над мостами,

Поздно ночью скрипнет лед.

Может быть, что мы поговорим

Все о том, что скоро догорим.

Нет не надо, голос возгласил,

Улыбаясь из последних сил.

Вечером спускается туман,

Дым бессильно клонится к домам,

В комнате темно и света нет –

Вечером душа теряет свет.

1931

«Как страшно уставать…»

Как страшно уставать.

Вся жизнь течет навстречу,

А ты не в силах жить

Вернись в закуток свой.

Таись, учись скрывать,

И слушай там весь вечер,

Как мелкий лист дрожит

Под каплей дождевой.

В окне спокойный свет,

Едва трепещут листья,

Темнеет длинный день,

Слабеет улиц шум,

Чего-то в мире нет,

Ни в блеске гордых истин,

Все это тени тень,

И ты устал от дум.

Сквозь сумрак голубой

Спешат больные люди,

За тьмой насущных дел

Не видя лучших лет.

Молчи и слушай дождь.

Не в истине, не в чуде

А в жалости Твой Бог,

Все остальное ложь.

Ты им не нравишься,

Ты одинок и беден,

Зато она с Тобой,

Что счастье без нее.

А с ней, к чему покой

И даже сон о небе,

Дождливым вечером

Закатные края.

1931

«Ранний вечер блестит над дорогой…»

Ранний вечер блестит над дорогой,

Просветлело и дождь перестал,

Еле видимый месяц двурогий

Над болотною ручкою встал.

Неприветлива чаща сплошная,

Где-то стрелочник тронул свирель.

Осыпает ворона ночная

С облетающих кленов капель.

Слышен лай отдаленный собаки,

У ворот в темноте голоса.

Все потеряно где-то во мраке.

Все в овраге лишилось лица.

Ночь. Бездонная ночь над пустыней

Исполинов сверкающих мать,

В тишине, Ты не плачешь над ними,

Не устанешь их блеску внимать.

Буду в ярком сиянии ночи

Также холодно ярок над всем.

Если я на земле одиноче

Дальних звезд, если так же я нем,

Выпью сердцем прозрачную твердость

Обнаженных, бесстрашных равнин,

Обреченную, чистую гордость

Тех, кто в Боге остались одни.

1931–1934

«В молчаньи души лампы зажигают…»

В молчаньи души лампы зажигают,

Снимают шляпы мокрые с дороги,

Темнеет снег, поет труба в остроге,

Гудки машин судьбу остерегают.

Бегут рабы, спасаясь от беды,

В поношенных своих одеждах модных

И вспыхивают белые ряды

Холодных фонарей домов голодных.

Не говори, зажги огонь в печи,

Укройся, ляг, испей вина плохого,

Пусть в полусне гитара прозвучит,

Пускай поют, пускай свистят немного.

«Как холодно. Молчит душа пустая…»

Как холодно. Молчит душа пустая,

Над городом сегодня снег родился,

Он быстро с неба прилетал и таял

Все было тихо. Мир остановился.

Зажгите свет, так рано потемнело,

С домов исчезли яркие плакаты.

Ночь на мосту, где, прячась в дыме белом

В снежки играли мокрые солдаты.

Блестит земля. Ползут нагие ветви,

Бульвар покрыть холодною слюдою,

В таинственном, немом великолепьи

Темнеет небо полное водою.

Читали мы под снегом и дождем

Свои стихи озлобленным прохожим.

Усталый друг, смиряйся, подождем.

Нам спать пора, мы ждать уже не можем.

Как холодно. Душа пощады просить.

Смирись, усни. Пощады слабым нет.

Молчит январь и каждый день уносить

Последний жар души, последний свет.

Закрой глаза, пусть кто-нибудь играет,

Ложись в пальто. Укутайся, молчи.

Роняя снег в саду, ворона грает.

Однообразный шум гудит в печи.

Испей вина, прочтем стихи друг другу,

Забудем мир. Мне мир невыносим –

Он только слабость, солнечная вьюга

В сияньи роковом нездешних зим.

Огни горят, исчезли пешеходы.

Века летят во мрак немых неволь.

Все только вьюга золотой свободы

Лучам зари приснившаяся боль.

Январь, 1932

«В кафе стучат шары. Над мокрой мостовою…»

В кафе стучат шары. Над мокрой мостовою

Едва живое дерево блестит,

Забудь свои миры, я остаюсь с Тобою

Спокойно слушать здесь, как дождь шумит.

Нет, молод я. Так сумрачно, так долго

Все только слушать жизнь, грустить, гадать…

Я жить хочу, бессмысленно и горько,

Разбиться и исчезнуть, но не ждать.

Мне нравится над голыми горами

Потоков спор; средь молний и дождя,

Средь странных слов свидание с орлами

И ангелов падение сюда.

Огонь луны в недопитом бокале,

Расцвет в цветах, отгрохотавший бал,

И состязанье лодок на канале,

И шум толпы, и пушечный сигнал.

Над городом на проволоках медных

Свист кратких бурь, и долгий синий день,

Паровика в горах гудок бесследный,

И треск стрекоз ритмирующих лень.

На острове беспутная, смешная

Матросов жизнь, уход морских солдат,

Напев цепей, дорога жестяная

И каторжной жары недвижный взгляд.

Не верю в свет, заботу ненавижу,

Слез не хочу и памяти не жду,

Паду к земле быстрее всех и ниже,

Всех обниму отверженных в аду.

«Шары стучали на зеленом поле…»

Шары стучали на зеленом поле,

На стеклах голубел вечерний свет,

А я читал, опять лишившись воли,

Журналы, что лежат за много лет.

Как мы измучены и хорошо бывает,

Забыв дела, бессмысленно читать

И слушать как в углу часы играют,

Потом с пустою головой ложиться спать.

Зачем наполнил Ты пустое время,

Часы идут, спешат ряды карет,

По толстому стеклу ползут растенья,

На листьях отражен вечерний свет.

Покинув жизнь, я возвратился в счастье

Играть и спать, судьбы не замечать –

Так разлюбить бывает в нашей власти,

Но мы не в силах снова жить начать.

1932

«Шумел в ногах холодный гравий сада…»

Шумел в ногах холодный гравий сада,

На летней сцене паяцов играли,

Кривясь лакеи, как виденья ада

В дверях игорной залы исчезали.

Там газ горел, и шар о шар стучал

Пронзительно из голубого грота

Кричал паяц, но офицер скучал

И подведенный ангел ждал кого-то.

А над горами лето умирало,

В лиловом дыме тихо птицы пели

И подле рельс у самого вокзала

В степи костры оранжево горели.

Сиял курзал. О, сколько вечеров

Я счастья ждал на городском бульваре,

Под белой тканью солнечных шатров

С извозчиком во тьме смеялись пары.

Визжали девушки, острили офицеры

И месяц желто возникал в пыли,

Где сердце молодого Агасфера

Боролось с притяжением земли.

Кружася и себя не узнавая

Оно к девицам ластилось, как вор,

Но, грязным платьем небо задевая,

Смеялось время наглое в упор.

1932–1934

«В серый день лоснится мокрый город…»

В серый день лоснится мокрый город,

Лошади дымятся на подъеме,

Затихают наши разговоры,

Рано меркнет свет в огромном доме.

В серый день темнеет разговор.

Сердце мира полнится дождем,

Ночь души спускается на двор,

Все молчит и молится с трудом.

Ночь пришла и вспыхнул дальний газ,

А потом опять огонь погас,

Снег пошел и скоро перестал,

Новый день декабрьский настал.

1931

«Прежде за снежной пургою…»

Прежде за снежной пургою,

Там, где красное солнце молчит

Мне казалось, что жизнью другою

Я смогу незаметно прожить.

Слушать дальнего снега рожденье

Над землей, в тишине белизны

И следить за снежинок паденьем

Неподвижно сквозь воздух зимы.

Почему я склонился над миром,

Позабыл о холодных царях?

Или музыка мне изменила,

Или сердце почуяло страх?

Нет, но ангелы – вечные дети

Не поймут и не любят земли,

Я теперь самый бедный на свете

Загорелый бродяга в пыли,

Славлю лист, золотеющий в пол

Запах пота, сиянье волны,

И глубокую в сумраке боли

Радость жизни развеявшей сны,

Соглашение камня и неба,

Крепость плоти, целующей свет,

Вкус горячего, желтого хлеба,

Голос грома и бездны ответ.

1932

«Был высокий огонь облаков…»

Был высокий огонь облаков

Обращен к отраженью цветов.

Шум реки убывал под мостом.

Вечер встал за церковным крестом.

Лес в вечерней заре розовел.

Там молчало сиянье веков.

Тихо падало золото стрел

В золотую печаль родников.

Уж темнело. Над мраком реки

Чуть светились еще ледники.

Гнили листья. Ползли пауки.

Отражали огни родники.

Монастырь на высокой скале

Потухал в золотом хрустале,

А внизу в придорожном селе

Дым, рождаясь, скользил по земле.

Только выше, где холод и снег

Инок бедный,  немой дровосек

У порога святых облаков

Бьет секирой в подножье веков.

Страшно в чаще. Он слаб, он устал.

Притупилась горячая сталь.

Ломит голову, сердце горит.

Кто-то в ветках ему говорит:

«Гордый инок! Оставь свой топор,

Будет тише таинственный бор.

Кто несет свой огонь в высоту,

Чтобы жить в этом новом скиту?

Возвратись, в подземелье сойди,

Бедный старец там тихо живет,

Спить в гробу с образком на груди,

Он не ждет ничего впереди.

Пусть вверху у открытых ворот

Тихо праздничный колокол бьет.

Ночь прийдет. Ты молчи без конца,

Спрятав руки в пыланье лица.

Говорить не пытайся – молчи,

Слушай кроткое пламя свечи.

Понимать не старайся – молись,

Сам железною цепью свяжись.»

Ночь сходила. Лесной великан

Замолкал с головой в облаках.

Все казалось погасшим во зле,

Завернувшись, уснул на земле.

«За рекою огонь полыхает…»

За рекою огонь полыхает,

Где-то в поле горит, не горит,

Кто-то слушает ночь и вздыхает,

Не сумевши судьбу покорить.

Кто там пасынок грустного света

Размышляет в холодном огне,

Не найдет он до утра ответа,

Лишь утихнет в беспамятном сне.

Разгорится еще на мгновенье,

Полыхнет и навыки погас –

Так и сам неживым вдохновеньем

Загоришься тревожно на час.

И опять за широкой рекою

Будут звезды гореть на весу

Точно ветка, что тронул рукою

Запоздалый прохожий в лесу;

И с нее облетело сиянье.

Все спокойно и тьма холодна.

Ветка смотрится в ночь мирозданья

В мировое молчанье без дна.

1931

«Лошади стучали по асфальту…»

Лошади стучали по асфальту,

Шли дожди и падали до вечера.

В маленькой квартире мы читали,

В сумерках откладывали книги.

А потом готовили обедать

В желтом, странном отблеске заката,

В полутьме молились, спать ложились,

Просыпались ночью говорить.

Поезда свистели у заставы,

Газовые отблески молчали.

Тихо в бездну звуки обрывались,

Будущие годы открывались.

А потом в слезах мы засыпали,

Падали в колодцы золотые,

Может быть соединялись с Богом,

Проходили миллионы лет.

Утро заставало нас в грядущем,

Возвращаться было слишком поздно,

Оставляя в небе наши души,

Просыпались с мертвыми глазами.

Вновь казался странным и подземным

Белый мир, где снова дождик шел.

Колокол звонил в тумане бледном,

И совсем напротив садик цвел.

Il Neige Sur La Ville

Страшно в бездне. Снег идет над миром

От нездешней боли все молчит.

Быстро, тайно к мирозданью Лиры

Солнце зимнее спешит.

Тишина сошла на снежный город,

Фонари горят едва заметно.

Где-то долгий паровозный голос

Над пустыней мчится безответно.

Скрыться в снег. Спастись от грубых взглядов.

Жизнь во мраке скоротать, в углу.

Отдохнуть от ледяного ада

Страшных глаз, прикованных ко злу.

Там за домом городской заставы,

Где сады на кладбище похожи,

Улицы полны больных, усталых,

Разодетых к празднику прохожих.

Снег идет. Закрыться одеялом,

Рано лампу тусклую зажечь,

Что-нибудь перечитать устало,

Что-нибудь во тьме поесть и лечь.

Спать. Уснуть. Как страшно одиноким.

Я не в силах. Отхожу во сны.

Оставляю этот мир жестоким,

Ярким, жадным, грубым, остальным.

Мы же здесь наплачемся, устанем,

Отойдем ко сну, а там во сне

Может быть иное солнце встанет,

Может быть иного солнца нет.

Друг, снесемте лампы в подземелье,

Перед сном внизу поговорим.

Там над нами страшное веселье,

Мертвые огни, войска и Рим.

Мы ж, как хлеб под мерзлою землею,

В полусне печали подождем,

Ласточку, что черною стрелою

Пролетит под проливным дождем.

1931

Снова в венке из воска

В казарме день встает. Меж голыми стенами

Труба поет фальшивя на снегу,

Восходит солнца призрак за домами,

А может быть я больше не могу.

Зачем вставать? Я думать не умею.

Встречать друзей? О чем нам говорить?

Среди теней поломанных скамеек

Еще фонарь оставленный горит.

До вечера шары стучат в трактире,

Смотрю на них, часы назад идут.

Я не участвую, не существую в мире,

Живу в кафе, как пьяницы живут.

Темнеет день, зажегся газ над сквером.

Часы стоят. Не трогайте меня,

Над лицеистом ищущим Венеру

Темнеет, голубея, призрак дня.

Я опоздал, я слышу кто-то где-то

Меня зовет, но победивши страх,

Под фонарем вечернюю газету

Душа читает в мокрых башмаках.

1931–1934

«На подъеме блестит мостовая…»

На подъеме блестит мостовая,

Пахнет дымом. Темно под мостом

Бледно палевый номер трамвая

Выделяется в небе пустом.

Осень. Нищие спят у шлагбаума,

Низкой фабрики дышит труба,

С дымом белым, спокойным и плавным

Отдаляется мира судьба.

Все так ясно. Над речкой тифозной

Рыболов уплывает на месте,

Затихающий шум паровозный

Возвращается к пыльным предместьям.

Солнце греет пустые вагоны,

Между рельсами чахнут цветы,

Небо шепчет: забудь о погоне,

Ляг у насыпи низкой, в кусты.

Восхищающий низкие души,

Скоро вечер взойдет к небесам,

Отдаляйся. Молчи о грядущем,

Стань лазурью и временем сам.

Так спокойно в безбрежную воду

Ключ стекает холодной струей,

Исчезает, уйдя на свободу,

Обретает священный покой.

Все молчит. Высота зеленеет,

Просыпаются ежась цари.

И, как мертвые, яркие змеи,

Загораясь, ползут фонари.

«Ты устал, отдохни…»

Ты устал, отдохни.

Прочитай сновидений страницу

Иль в окно посмотри,

Провожая на запад века.

Над пустою дорогой

Помедли в сияньи денницы

И уйди, улыбаясь, как тают в пруду облака,

В синеве утонув,

Над водою склоняются травы.

Бесконечно глядясь

Не увидят себя камыши.

Подражая осоке безмолвной и горькой, мы правы –

Кто нас может заметить

На солнце всемирной души?

Мы слишком малы.

Мы слишком слабы.

Птица упала.

Не упасть не могла бы,

Жить не смогла на весу.

Поезд проходит в лесу…

1931

«В час, когда писать глаза устанут…»

В час, когда писать глаза устанут

И ни с кем нельзя поговорить,

Там в саду над черными кустами

Поздно ночью млечный путь горит.

Полно, полно. Ничего не надо.

Нечего за счастье упрекать,

Лучше в темноте над черным садом

Так молчать, скрываться и сиять.

Там внизу, привыкшие к отчаянью,

Люди спят, от счастья и труда,

Только нищий слушает молчание

И идет неведомо куда.

Одиноко на скамейке в парке

Смотрит ввысь, закованный зимой,

Думая, там столько звезд, так ярко

Освещен ужасный жребий мой.

Вдруг забывши горе на мгновенье,

Но опять вокруг голо, темно

И, прокляв свое стихотворенье

Ты закроешь медленно окно.

1931

«Все спокойно раннею весною…»

Все спокойно раннею весною.

Высоко вдали труба дымить.

На мосту, над ручкою больною

Поезд убегающий шумит.

Пустыри молчат под солнцем бледным

Обогнув забор, трамвай уходит.

В высоте, блестя мотором медным,

В синеву аэроплан восходит.

Выйди в поле бедный горожанин.

Посиди в кафе у низкой дачи.

Насладись, как беглый каторжанин,

Нищетой своей и неудачей.

Пусть над домом ласточки несутся.

Слушай тишину, смежи ресницы.

Значит только нищие спасутся.

Значит только нищие и птицы.

Все как прежде. Чахнет воскресенье

Семафор качнулся на мосту.

В бледно-сером сумраке весеннем

Спит закат, поднявшись в чистоту.

Тише…  скоро фонари зажгутся.

Дождь пойдет на темные дома.

И во тьме, где девушки смеются,

Жалобно зазвонит синема.

Все как прежде. Над пожарной частью

Всходят звезды в саване веков.

Спи душа, Тебе приснилось счастье,

Страшно жить проснувшимся от снов.

«Опять в полях, туманясь бесконечно…»

Опять в полях, туманясь бесконечно,

Коричневое море разлилось.

Трава желтеет на холмах заречных,

Как быстро в небе лето пронеслось.

Ползут высоко полосы  белея.

Там долго солнце белое молчит.

Тоскуют птицы. Вечер ждет в аллее.

Товарный поезд медленно стучит.

Молчит в закате белом все живое.

Все томится, все щурится на свет,

Спит, улыбаясь, небо голубое

Спокойным обещаньем слез и бед.

Над белой болью неба без возврата

Смолкает шум мучений городских,

Несется пыль, темнеет страх заката

И мелкий океан сосут пески.

1931–1934

«Слабый вереск на границе смерти…»

Слабый вереск на границе смерти.

Все опять готовится цвести.

С каждою весной нежнее сердце

И уже не в силах мир снести.

Теплый дождь шумел весь вечер в лужах

В них звездами отразилась ночь

В них веками отразился ужас

И нельзя простить, нельзя помочь.

Ночь блестит. Огни горят в бараке.

Может быть природе счастье лгать,

Может быть, что счастье жить во мраке,

Может быть, что счастье погибать.

Все мы знаем и уже не скроем

Отчего так страшен звездный час

Потому что именно весною,

Именно весной не станет нас.

Ложь и правда здесь одно и тоже.

Может быть, что правда это грех,

Может быть, что тлен души дороже,

Может быть, что все лишь звездный смех.

Тихой песней сердце успокойте,

Пощадите розы на кусте,

Притупите дух, огни укройте,

Растопчите пепел в темноте.

«В зимний день все кажется далеким…»

В зимний день все кажется далеким,

Все молчит, все кажется глухим.

Тише так и легче одиноким,

Непонятным, слабым и плохим.

Только тает белое виденье.

О далеком лете грезит тополь.

И сирень стоит как привиденье,

Звездной ночью, над забором теплым.

Грезить сад предутренними снами.

Скоро жить ему, цвести в неволе

Мчится время, уж весна над нами,

А и так уж в мире много боли.

В душном мраке распустились листья,

Утром нас сверкание измучит.

Это лето будет долго длиться,

До конца утешит и наскучить.

Жаркий день взойдет над неудачей.

Все смолчит под тяжестью судьбы.

Ты еще надеешься и плачешь.

Ты еще не понял синевы.

На высоких стеблях розы дремлют.

Пыльный воздух над землей дрожит.

Может быть, весной упасть на землю

Замолчать и отказаться жить?

Может быть, весной совсем невольно

В пеньи птиц, в сияньи звездной тьмы?

Нет, мой друг, еще совсем не больно,

Что еще нас ждет в снегах зимы!

Будь же душной ночью, ночью звездной,

Грустным оком светлого суда,

Безупречной жертвой, неизбежной,

Всех вещей, что минуть без следа.

Спи, усни, не в силах мира вынесть.

Иль поверь, что есть иной исход.

Все прими и в поле встретить выйди

Рано утром солнечный восход.

«Я видел сон, в огне взошла заря…»

Я видел сон, в огне взошла заря

Кричать над домом мертвого царя.

Он из окошка вниз на улицу смотрел,

Закрыв лицо рукой от желтых стрел.

Там через улицу худая кошка шла,

А в доме девочка читала у стола.

А время тихо проходило вдалеке

По желтому мосту над речкой горной,

Показывая каждый раз в руке

Таинственный предмет в коробке черной.

И делало какой-то странный знак,

Крутились дальше мельницы колеса,

А на горе коричневый монах

В грудь ударял булыжником белесым.

А дальше в странном небе бледно-синем

Стоял раздетый человек с крестом,

Его закаты в небо возносили,

Но он все вниз указывал перстом,

Где черти, подбоченившись, стояли

И даже ручкой делали во след,

Из ада тихо грешники  кричали,

Но в домике рояль терзал скелет.

Все было тихо, солнце заходило,

Хотелось все запомнить, не дыша,

У воинов внизу в глазах рябило

И пробужденье чуяла душа.

1930–1934

«Люди несут огонь…»

Люди несут огонь.

Ветер дует, огонь задувая.

Люди огонь прижимают к груди.

Огонь потух.

Страшно смотреть из окон:

Спит под снегом земля неживая

Кратко вдали, впереди

Вскрикнул петух.

Страшно во тьме без окон!..

Вечер спускается.

Кружится снег на порфире.

Кашляют тише и тише.

Скрывают свет.

Пир прекращается.

Званные плачут на пире.

Падает время из ниши –

Никого нет.

Звезды… Сиянье судьбы.

Почему мы огонь потушили?

Почему мы играли с огнем,

Шутя со смертью.

Пали во тьму без борьбы.

Почему Вы погибнуть спешили,

Разве Вам лучше в аду ледяном

Кричу: ответьте…

Нет, только холод и страх.

«Друг природы, ангел нелюдимый…»

Друг природы, ангел нелюдимый,

Все прости, обиды позабудь,

Выйди в поле, где в туманном дыме

Над землей сияет млечный путь.

Темный лес безмолвен у дороги,

Где-то слышен отдаленный лай.

Спи, больное сердце недотроги,

От надежд и счастья отдыхай.

В тишине как будто едет кто-то,

Нет, то шум спадающих листов,

За рекой над скошенным болотом

Встал луны холодный ободок.

Скоро, скоро ляжет на дорогу

Желтый лист и просветлеет бор,

Охладеет солнце понемногу

И в лесу замолкнет птичий хор.

Тихо блеск таинственный ложится,

Спит природа, кроткая всегда,

Только Ты тоскуешь и боишься,

Все жалеешь прошлые года.

Все кругом готовится к разлуке,

Все смолчит обиду зимних бурь,

А потом весной забудет муки,

Возвратится листьями в лазурь.

Так и Ты, во мраке неизбежном

В звездный мир взгляни и наглядись,

А потом усни и к жизни прежней

С новой силой поутру вернись.

1931

«В сумерках ложились золотые тени…»

Д.Ш.

В  сумерках ложились золотые тени,

Рыболов был тихо освещен.

Видели должно быть сны растенья.

Нищий спал, опершись о мешок.

Загорались лампы в магазинах

И лежал на теплой мостовой

Высоты померкший отблеск синий.

Ласточки прощались с синевой.

Скоро будем в сумерках обедать,

Слушать стекол сумрачную дробь,

Может быть неловко напоследок

Перекрестим лоб.

Что ж никто не знает, кто как жил

Кто читал. Кто ждал освобожденья,

Тихо руки на груди сложил,

Превратился сам в свое виденье.

Высоко у имени Господня

Дух часов хранит его судьбу,

Звон раздастся в черной преисподней,

Утро вздрогнет в ледяном гробу.

Медленно спадает вечер. Ниже небо,

Дым блестит. В сияньи паровоз.

В холоде отчетливо кричит.

Кто там в поле?

Поздней осенью темнеет рано,

Загораются на станции огни,

Ничего не видно за туманом,

Запотели стекла. Мы одни.

«Всматриваясь в гибель летних дней…»

Всматриваясь в гибель летних дней,

В пыльный, яркий мир, лишенный счастья,

Гамлет, солнце в царствие теней,

Тихо сходит, утомясь от власти.

Меж деревьев яркий газ горит,

Там вдали на желтом, пыльном шаре тленном,

Еле слышный голос говорит

О высоком, странном и священном.

Солнечный герой, создавший мир,

Слушай бездну, вот твоя награда.

Проклят будь, смутивший лоно тьмы,

Архитектор солнечного ада.

«Как Ты смел», былинка говорит,

«Как Ты мог», волна шумит из мрака

«Нас вдали от сада Гесперид

Вызвать быть для гибели и мрака.»

«На желтом небе аккуратной тушью…»

На желтом небе аккуратной тушью

Рукой холодной нарисован город.

Иди в дожде. Молчи и слушай души,

Но не утешишься и не обманешь голод.

Душа темна, как зимняя вода,

Что отражает все, всегда пустая.

Она в ручье стекает навсегда,

В огнях рекламы сумрачно блистает.

Как смеешь Ты меня не уважать?

Я сух – Ты говоришь, я бел, прекрасно.

Так знай: так сух платок от слез отжат,

И бел, от прачки возвратясь напрасно.

Я научился говорить «всегда»

И «никогда» и «некогда». Я вижу,

Как подымается по лестнице судьба,

Толчется малость и стекает ниже.

Не верю я себе, Тебе, но знаю,

Но вижу, как бесправны я и Ты

И как река сползает ледяная,

Неся с собою камни с высоты.

Как бесконечно беззащитен вечер,

Когда клубится в нем туманный стих

И как пальто надетое на плечи

Тебя покой декабрьский настиг.

«Вечер сияет. Прошли дожди…»

Вечер сияет. Прошли дожди.

Голос мечтает… Молчи и жди.

Над миром пены шутить стихами

И постепенно, устав, стихает.

Черная птица! Полно носиться,

Уж поздний вечер, а дом далече.

Темнеют своды. Последний луч

Ложится в воду, из темных туч.

Певец Мореллы! бойся воды,

Скользит в ней белый венец луны.

Ты не заметишь, как упадешь,

Невесту встретишь, царевну-ложь.

К земле стекает астральный свет.

Грустит: не знаю, вернусь иль нет.

Лежит в могиле каменный гость,

Поет Вергилий, цветет погост

Над степью мчится мгновенный век,

Осока снится сиянью рек.

Трава ложится, клонясь внезапно.

Высоко птица летит на запад.

Цветок мечтает. Молчат гробы

Никто не знает своей судьбы.

Август 1931

«Дали спали. Без сандалий…»

Дали спали. Без сандалий

Крался нищий в вечный город.

В башнях матери рыдали,

Часового жалил холод.

В храмах на ночь запирали

Отражения планет.

Руки жесткие стирали

Лица дивные монет.

Чу! вдали сверчок стрекочет

У подземных берегов.

Там Христос купался ночью

В море, полном рыбаков.

И душа легионера,

Поднимаясь к высотам,

Mиро льющую Венеру

Видела, к Его ногам.

Тихо бронзовые волки

Смотрят пристально на звезды,

В караульном помещеньи

Угли тлеют в камельке.

А в огромном отдаленьи

К Вифлеему, втихомолку,

Поднимается на воздух

Утро в  розовом венке.

Флаги спускаются

Над рядами серых саркофагов,

Где уже горел огонь слепой,

Под дождем промокший, ангел флагов

Продолжал склоняться над толпой.

Улица блестит, огни горят, а выше

Ранний мрак смешался с дымом труб,

Человек под тонкой черной крышей

Медленно идет во тьму к утру.

Дождь летит у фонарей трамвая

Тонкою прозрачною стеной,

Из витрины дева восковая

Дико смотрит в холод неземной.

Все темно, спокойно и жестоко,

Высоко на Небе в яркой ризе

Ты сиял, теперь сойди с флагштока,

Возвратись к обыкновенной жизни.

Спи. Забудь. Все было так прекрасно

Скоро, скоро над Твоим ночлегом

Новый ангел сине-бело-красный

Радостно взлетит к лазури неба.

Потому что вечный праздник длится,

Тают птицы, трубы отлетают,

Гаснет время. Снова утро снится

И про адский пламень воск мечтает.

Солнце всходить золотым штандартом,

Гибнут мысли. Небо розовеет.

Гаснет вечер. Солнце рвется в завтра

И таить рассвета ночь не смеет.

Что ж пади. Ты озарял темницу,

Ты сиял, приняв лазурный ужас.

Спи. Усни. Любовь нам только снится,

Ты, как счастье, никому не нужен.

«Зимний просек тих и полон снега…»

Зимний просек тих и полон снега,

В темноте шумит пустой трамвай.

Вороны летят ища ночлега.

Со скамьи не хочется вставать.

Парк велик, до города далеко,

Цепенеет сердце, снег синеет.

Что Ты, друг мой, иль Тебе так плохо,

Что домой вернуться Ты не смеешь?

Нет, мне просто хорошо и глухо.

Как темно сейчас среди дерев,

Дальний грай доносится до слуха,

Гаснет свет, за лесом догорев.

Кто там ходит позднею порою?

Дева память, спи свидетель мой.

Кто поет во мраке со звездою,

Что Христос рождается зимой?

В нищете, в хлеву, покрытом снегом

Вол и ослик выдыхают пар.

Кто кричит над снеговым ночлегом?

Это память мне мешает спать.

Спит Иосиф, в темноте белея,

Пролетает поезд над пещерой.

Над недвижной снеговой аллеей

Пастухи встают в тумане сером.

Глубоко в снегу не надо друга.

Далеко от жизни и обид.

Встанет месяц в середину круга,

Белый лес недвижно озарить.

Ярко, ярко средь узорных веток

Синие лучи зажгут снега,

Будет утро медлить. До рассвета

Все сравняет белая пурга.

Скоро утро, шепчет Магдалина,

Гостю ночи, отстраняя полог.

Ветви пыльных пальм Иерусалима

Сквозь дремоту ждут петуший голос.

1931–1933.

«Тень Гамлета. Прохожий без пальто…»

Тень Гамлета. Прохожий без пальто.

Вороны спят в садах голубоватых.

И отдаленный слышится свисток,

Вороны с веток отряхают вату.

Пойти гулять. Погладить снег рукой.

Уехать на трамвае с остальными.

Заснуть в кафе. В вине найти покой.

В кинематографе уйти в миры иные.

Но каково бродягам в этот час?

Христос, конечно, в Армии Спасения.

Снижался день, он бесконечно чах,

Все было тихо в ночь на воскресенье.

По непорочной белизне следы

Бегут вперед и вдруг назад навстречу.

Куда он шел, спасаясь от беды?

И вдруг решил, что поздно и далече.

Вот отпечаток рук. Вот снегу ком.

Все сгинули. Все ветер заметает,

Все заперто. Молчит господский дом

Там в роскоши, всю ночь больной читает.

Все спуталось и утомляет шрифт.

Как медленно ползут часы и сроки.

Однообразно поднимаясь, лифт

Поет, скуля. Как скучно одиноким.

Звенит трамвай. Никто не замечает.

Все исчезало, таяло, кружилось,

Лицо людей с улыбкой снег встречает –

Как им легко и тихо становилось.

А смерть его сидит напротив в кресле,

И улыбаясь, стены озирает.

Уж ей давно известны эти песни;

Она газету смятую читает.

Известно ей, лишь только жар спадет

Забудет все, и вдруг удар из мрака

Снег в комнату и посиневший рот,

Как мне понять? – Тебе довольно страха.

Когда спадает жар и день встает,

Прощай пока. На утро снег растает,

С письмом веселый почтальон придет.

Как быстро боль воскресший забывает.

Не ведая живет и вдруг врасплох…

Погаснет лампа, распахнутся окна.

– Дай мне подумать, я устал, я плох.

– Не время думать. Время забывает.

А бедный нищий постоянно видит

Перед собою снег и мокрый камень

Он фонари в тумане ненавидит.

Его, мой друг, не обмануть стихами.

Он песенку поет под барабан.

В мундире синем. – Господи помилуй!

Ты дал мне боль Своих ужасных ран.

Ты мне понятен. Ты мне близок, милый,

Я ем Твой хлеб, Ты пьешь мой чай в углу

В печи поет огонь. Смежая очи,

Осел и вол на каменном полу

Читают книгу на исходе ночи.

1931

«Рождество расцветает. Река наводняет предместья…»

Рождество расцветает. Река наводняет предместья.

Там, где падает снег, паровозы идут по воде.

Крыши ярко лоснятся. Высокий декабрьский месяц

Ровной, синею нотой звучит на замерзшем пруде.

Четко слышится шаг, вдалеке без конца повторяясь,

Приближается кто-то и долго стоит у стены,

А за низкой стеной задыхаются псы, надрываясь,

Скаля белые зубы в холодный огонь вышины.

Рождество, Рождество! Отчего же такое молчанье,

Отчего все темно и очерчено четко везде?

За стеной Новый Год. Запоздалых трамваев звучанье

Затихает вдали, поднимаясь к Полярной звезде.

Как все чисто и пусто. Как все безучастно на свете.

Все застыло как лед. Все к луне обратилось давно.

Тихо колокол звякнул. На брошенной кем-то газете,

Нарисована елка. Как страшно смотреть на нее.

Тихо в черном саду, диск луны отражается в лейке.

Есть ли елка в аду? Как встречают в тюрьме Рождество?

Далеко за луной и высоко над жесткой скамейкой

Безмятежно нездешнее млечное звезд торжество.

Все как будто ждало, и что спугнута птица шагами

Лишь затем, чтоб напомнить, что призраки жизни страшны,

Осыпая сиянья, как долго мы были врагами

Тишины и природы, и все ж мы теперь прощены.

1930–1931

Над солнечною музыкой воды

Посв. Наталии Столяровой

«Не говори мне о молчаньи снега…»

Не говори мне о молчаньи снега.

Я долго спал и не был молодым,

И вдруг очнулся здесь, когда с разбега

Остановился поезд у воды.

Смерть глубока, но глубже воскресенье

Прозрачных листьев и горячих трав.

Я понял вдруг, что может быть весенний,

Прекрасный мир и радостен и прав.

И все, о чем мы говорили в поле,

На мокрый хлеб поваленный глядя,

Все было где-то на границе боли

И счастья долгожданного дождя.

Еще в горах, туманной полосою

Гроза скрывает небо за собой,

Но рядом за песчаною косою,

Уж ярко солнце встретилось с водой.

Мгновенно отозвавшись счастьем новым

Забыв о том, чем мучила зима,

Она довольна голубой обновой,

До края неба гребнями шумя.

Сияет жизнь, она близка к награде,

Свой зимний труд исполнивши любя,

И все вокруг одна и та же радость,

Что слушает во всем и ждет себя,

С ленивою улыбкой молчаливой,

В кустах, где птицы говорят с Тобой,

Читая так, Ты кажешься счастливой,

И радостью Твоей блестит прибой.

И в ней бродячим кажется цветком

Мороженщик под зонтиком линялым,

И парусник за низким маяком

Уходит, уменьшаясь в небе талом.

1932

«Богу родиться в земном, человеку родиться…»

Николаю Татищеву

Богу родиться в земном, человеку родиться в небесном.

Дивный Меркурий зовет одновременно мать и жена.

Падает пламя. Огонь подымается к звездам,

Вечной весною цветет в глубине вышина.

Июнь 1932 г.

«В ярком дыме июньского дня…»

В ярком дыме июньского дня,

Там, где улица к морю ведет,

Просыпается утро от сна,

Сад цветет и шарманщик поет.

Огибая скалистый мысок,

Пароход попрощался с Тобой.

Темно-желтый дорожек песок

Свеже полить водой голубой.

В ресторане под тентами штор

Отраженья ручной глубины,

И газета летит на простор

В шум морской и воздушной волны.

Посмотри! все полно голосов,

Ярких платьев, карет дорогих,

И в горячий уходят песок

Руки смуглые женщин нагих.

Вдалеке, средь молочных паров

Солнце скрыло хрустальной дугой

Грань воздушных и водных миров,

И один превратился в другой.

А за молом, где свищет Эол,

И спускаясь пылит экипаж

Сквозь сады, в сновидении пчел,

Гордый дух возвратился на пляж.

Значит рано молитвы творить,

Слишком летняя боль глубока –

Так, впадая, на солнце горит

И, теряясь, сияет река.

«Там, где тонкою нитью звеня…»

Д.Ш.

Там, где тонкою нитью звеня

Ветер боли и вольности рад,

Ярким дымом июльского дня

Наполняется сердце с утра.

Набегая на тёплый песок,

Меж деревьев сияет вода

И, вскипев у горячих досок,

Возвращается вспять без следа.

Отражая часы и часы,

Облаков белоснежный парад,

Мясника золотые весы,

Под опущенной шторой горят.

У платформы, где в блеске стрекоз

Обрывается путь в камышах,

Паровоз, что нам письма привёз,

Отдыхает, чуть слышно дыша.

А за ним на горячем песке

Выгорают палаток цветы

И, загаром лоснясь налегке,

Возвращаешься к берегу Ты.

И навстречу ревущей волне

Раскрывается небо вполне,

Будто всё превратилось, любя,

В голубой ореол для Тебя.

Но чем ярче хрустальная даль,

Где волна, рассыпаясь, бежит,

Тем острее прошедшего жаль

И яснее, что счастьем не жить.

1932

«Под глубокою сенью аллеи…»

Под глубокою сенью аллеи

Дождь дорожку омыл добела.

Утомилась рука водолея,

В белом небе сирень расцвела.

Все как прежде и только цветы,

Нежным запахом в холод дыша,

Оживили кусты. Дни пусты,

Но очнулась и внемлет душа.

Фиолетовый гребень в дожде

Мимолетного грохота ждет,

Пар ползет на пруду и везде

Что-то медлит, но снова живет.

В тонкой заводи прядает гладь,

Отраженье зари зарябив.

Но охотник не хочет стрелять,

Смотрит в небо, ружье зарядив.

Средь капели, где луч на весу

Повторяется тысячи раз,

Начинается лето в лесу,

Раскрывается множество глаз.

Я не вижу Тебя, но Ты здесь,

Я не слышу Тебя, но Ты есть.

Где-то птица поет. Это весть,

Что лесам невозможно не цвесть,

Что заре невозможно не быть

Ярким дымом на белых домах,

И что сердцу нельзя не любить

Это утро Твое на холмах.

Октябрь 1932

«Ветер легкие тучи развеял…»

Ветер легкие тучи развеял

Ширь воды лучезарно легка,

Даль омытая влагой новее

И моложе земля на века.

Желтый сумрак проходить горами

Вот и солнце, зажмурился сад.

У стены, водяными мирами

Дружно вспыхнули листья посад.

Вешний ветер сегодня в удаче,

Лес склоняется в шумной мольбе.

И на камнях, под новою дачей,

Пена белая рвется к Тебе.

Так устав от покоя до боли,

Вечно новые, с каждой весной,

Души рвутся из зимней неволи

К страшной, радостной жизни земной.

Раздувается парус над лодкой.

Брызги холодом свежим летят.

Берег тонкий, зеленой обводкой

Уменьшаясь уходить назад.

И не страшно? Скажи без утайки.

Страшно, радостно мне и легко.

Там за мысом, где борются чайки

Нас подбросит волна высоко.

Хлопнет парус на синих качелях.

Так бы думать и петь налегке,

Без надежды, без слов и без цели.

Возвратившись, заснуть на песке.

Хорошо сквозь прикрытые веки

Видеть солнце палящим пятном.

Кровяные, горячие реки

Окружают его в золотом.

Шум воды голоса заглушает

Наклоняется небо к воде,

Затихает душа, замирает,

Забывает сама о себе.

«Стекло блестит огнем…»

Стекло блестит огнем.

Маячит утро в доме.

Все свежестью полно,

Что в лес пришло с воды.

Там будет жарко днем,

И в солнечной истоме,

Повиснут над волной

Стрекозы и сады.

Еще так сумрачно, так радостно смеется

Проснувшаяся к свежести душа,

И слушает, как жизнь воды из крана рвется

И моется, и дышит, не спеша.

Ей в лес идти, вести грибное дело,

Что скрыла от гостей поваленная ель.

Над ней кусты цветут и греются без дела,

А облако в ручье скользит на мель.

Все, кажется, понять необходимо,

Идти и вспоминать, иль на реку грести,

Купаться и, домой вернувшись невредимым,

В ушах с собою воду принести.

Еще пол дня счастливый сон заметен.

За чайным хаосом, читая у стола,

Еще душа могла тогда ответить,

Как радуга, зачем она пришла.

Не опуская глаз, не притворяясь,

С серьезностью идя на грубый смех…

Окно раскрылось, зеркалом качаясь,

И сад вошел в сосновый дом для всех.

И снова долгим днем,

В саду, в сияньи листьев,

Где шляется пчела

Над лестницей, в пыли

Вода горит огнем,

И в бездне летних истин,

Навек душа тепла

Верна судьба земли.

«Над солнечною музыкой воды…»

Над солнечною музыкой воды,

Там, где с горы сорвался берег в море

Цветут леса и тает белый дым

Весенних туч на утреннем дозоре.

Я снова встал душой из зимней тьмы

И здесь в горах за серою агавой,

Который раз мне здесь раскрылся мир

Мучительной и солнечной забавой.

В молчаньи на оранжевую землю

Течет смола. Чуть слышный шум вдали

Напоминает мне, что море внемлет

Неспешно покрывая край земли.

Молчит весна. Все ясно мне без слова,

Как больно мне, как мне легко дышать,

Я снова здесь. Мне в мире больно снова,

Я ничему не в силах помешать.

Шумит прибой на телеграфной сети

И пена бьет, на улицу спеша,

И дивно молод первозданный ветер –

Не помнить ни о чем его душа.

Покрылось небо темной синевою,

Клубясь, на солнце облако нашло

И, окружась полоской огневою,

Скользнуло прочь в небесное стекло.

В необъяснимом золотом движеньи,

С смиреньем дивным поручась судьбе,

Себя не видя в легком отраженьи,

В уничижении, не плача о себе,

Ложусь на теплый вереск, забывая

О том, как долго мучился любя.

Глаза, на солнце греясь, закрываю

И снова навсегда люблю Тебя.

1934

«Разметавшись широко у моря…»

Разметавшись широко у моря,

Спит возвышенность каменным сном.

День недвижен. У низкого мола

Яхта клонится в воду крылом.

Над обрывом на горной дороге

Мир прозрачен, как жидкий хрусталь –

Там, устав от ходьбы, недотроги

В белом кружеве смотрятся вдаль.

На лугу под звенящей косою

Травы падают в омут небес.

Пароход, дымовой полосою

Горизонт опечалив, исчез.

А под кручей на тысячу блесок

Распадается солнце в воде

И сквозь пыль у соснового леса

Мчится гонщик навстречу судьбе.

В теплой лодке пишу без ответа,

Свесив руку, гляжусь в глубину,

Закрываясь рукою от света

У безбрежного моря в плену,

Где в немолчном своем разговоре

Блеск волны догоняет волну

И, теряясь, шумит на просторе,

Незаметно склоняя ко сну.

Чуть курлычет вода за кормою

В непрестанном движеньи своем,

Призрак лодки с уснувшей душою

Неподвижно висит в голубом.

И на ней, как весы в равновесьи,

Равнодушен к добру и ко злу,

Полон солнечной радостью весь я,

Свесив теплую руку к веслу.

«Сегодня сердце доверху полно…»

Сегодня сердце доверху полно

Переливающимся шумом волн беспечных,

Я снова пред тобой сияющее дно

Земной судьбы, играющее вечно.

Вся жизнь души в глазах, вся жизнь природы в море,

И с каждою зарей рождается на нем

Другая красота, не знающая горя,

А вечером оно красивее чем днем.

Высокомерного мученья глубину

Я с младости познал, но не нашедши мира,

Теперь я верую и слушаю волну,

Поющую о том, что радость глубже мира.

Непомраченный день своим теплом

Наполнил лес и заблудился в чаще.

Покоем счастья полон низкий дом,

Весь озаренный облаком светящим.

Здесь, где глядя на мир сквозь хвойный лес,

Душа живет в счастливом одичаньи,

Свою стрелу октябрьский Стрелец

Еще не отослал в осеннее молчанье.

Уже желтеет горный лес вдали,

Где с кратким криком ласточки носились,

Укрощена усталостью земли,

Молчит душа, внемля осенней силе.

Уставшая внимать полдневной влаге,

О сне подземном думает она,

О том, что снова будет жить в овраге,

Где в ягоды свои оделась бузина.

Под именем другим, но с тем же восхищеньем

Сияющей судьбой воздушных превращений,

И тем, о чем средь полевой межи,

Несущиеся прочь поют стрижи.

Все тот же свет горит во всех мирах,

И все века шумят одним напевом,

И в них и я бессмертен, как в горах

Бессмертен день, всегда как будто первый.

Узнай себя в вечерней теплоте.

Святая радость всюду жизнь рождает.

Она в тебе, она вокруг, везде.

Она всегда любовь сопровождает.

1933

«Летний вечер темен и тяжел…»

В. Варшавскому

Летний вечер темен и тяжел,

Душный ветер шелестит бумагой,

Окружает желтый ореол

Диск луны, всходящий над оврагом.

Над вершиной исполинских лип

Яркий свет родился и погиб.

Сотряслась окрестность черным громом,

Стук дождя послышался над домом.

На дворе, теснясь среди сараев,

Покачнулись пыльные кусты

И, курлыча у крыльцовых сваев,

Заблестел ручей из темноты.

В чаще птицы согнаны с ночлега,

Пыль воды влетает в окна дома,

Но чем ярче дождь несется с неба,

Тем скорей его затихнет гомон.

Молкнет черный лес, еще шумящий

Мокрой хвоей за столбом качелей

И сосновым запахом щемящим

Дышит сад в сиянии капели.

Растворив окно высокой дачи,

Отойдя на миг от слов и дум,

Неподвижно слушал неудачник

Утихающий счастливый шум.

Думал он о том, что мир моложе

Безупречных франтов городских,

Но его душа принять не может

Темных и надменных слез людских.

Что земля и радость глубже боли,

Потому что смерть нужна лесам,

Чтоб весной трава рвалась на волю,

Дождь к земле и птицы к небесам.

Что темнее лжи печаль без веры,

А больная жалость горше зла.

Медленно в спокойной дымке серой

День вставал, что иволга звала.

На умытых соснах дивно яркий

Первый луч прошел на высотах

И спокойный долгий день и жаркий

Начался вознею птиц в кустах.

1932–1933

«Чудо жизни в радостном движеньи…»

Н.П.

Чудо жизни в радостном движеньи

Грозовых осенних облаков.

Быстро тает в уличном смятеньи

Шум дождя под цоканье подков.

И совсем растерянный от света,

От сиянья воздуха, от теплоты,

Возвращается ноябрь в лето,

Полный беспокойной красоты.

Сердце билось у часов неверных.

Слишком рано, погоди дружить,

Приходи попозже и мгновенно,

Слишком поздно станет, может быть.

Свежестью левкоев и осоки,

Холодом дождливых дней лесных

Незаметно прикасались щеки,

Мчались дни рождения весны.

Рвался ветер обгонять трамваи

Тентами в дожде озорничать,

То земля была едва живая,

Радости не в силах отвечать.

Сквозь молочный дым в оцепененьи

Солнце согревало лес пустой,

В голубом недвижном озареньи

Думал он о жизни прожитой.

Каждый куст свое сиянье листьев

Нехотя, по разному терял,

Будто множество осенних истин

Перед сном с улыбкой понимал.

Ты, как будто щурясь, вспоминала

Прошлое мое, а я Твое.

Тихо лодка весла подымала,

Белый дым еще скрывал ее.

Ноябрь 1933

Домой с небес

Н. Постниковой

Судьба души не ведома словам.

В лучах дождя мы снова здесь в неволе,

Весенний ветер дышит к островам

И грязь блестит на слабом солнце в поле.

В лесу земля, услышав слабый плеск,

Ресницами дождя пошевелила,

Она спала среди сосновых звезд,

Как будто бы дышать и жить забыла.

В свинцовом небе реет на лугу

Малиновая сень еще пустая.

Как тихо, слушай, милый, это тают

Коричневые льды на берегу.

Смотри, похожа на мою любовь

Пустая нежность поля без работы,

В лучах дождя оно проснулось вновь,

Но жить не начало и вспоминает что-то.

В пыли лучей – иссохшие поля.

Прошедшим летом в золотой неволе

Под ярким небом мучилась земля,

Дождя ждала и трескалась от боли.

В дыму грозы сиял закат в пыли,

И цвет страниц от молнии менялся,

Но только осенью сожженный лес вдали

Покоя долгожданного дождался.

Покой весны, кто знает о тебе,

Тот никогда земли не покидает.

В холодном небе в радостной мольбе

Несутся ласточки, дорогу узнавая.

Домой с небес в чуть слышный шорох трав

Издалека к оползням косогоров,

Так близко к солнцу жить не пожелав,

Они летят, они вернутся скоро.

В свинцовом небе призраком весны

Малиновая сень берез недвижна.

Во тьме могил напрасно видеть сны–

Не угадать покоя вешней жизни.

Как незаметно радость расцвела.

Вот низкий дом и мы с Тобой у цели.

Весенний дождь шумел в тени ствола.

Мы долго слушали и говорить не смели.

1934

«Холодное, румяное от сна…»

Холодное, румяное от сна,

Лицо зари склонилось над землею.

Ты снова здесь, весна моя, весна,

В рассветной тишине одна со мною.

В пустом лесу чуть слышный гам возник,

Там мертвый лист живую землю греет,

И отражает сумрачный родник

Свет облака, что над березой реет.

Хрустальными ресницами блестит

Роса высот на буераке мшистом.

И сердце ждет, оно давно не спит,

Чтоб встретить яркий свет на ветвях чистых.

Как за ночь успокоилась вода,

И далеко слыхать, как рыба плещет.

Идут круги и тают без следа.

Все ближе жизнь, все ярче небо блещет.

Весенний лес вдруг вспыхнул солнцем весь

Согретый лучезарною рекою.

Внезапно с солнцем встретившись, как здесь

Мы встретились с Тобою и покоем.

Смотрю на мир, где новые века

Вступают в жизнь, о небе забывая.

Весна красавица пришла издалека,

И мир пустой недвижно озирает.

Еще вдали не тают небеса,

Свинцовые, над мокрым черноземом,

В овраге птиц не слышны голоса

И грязный снег лежит в лесу зеленом.

Лишь слабый гром чуть слышно ворожит,

В сияньи туч, тяжелой влагой полных.

Ты, кажется, душа собралась жить,

И смотришь, родину стараясь вспомнить.

Под тяжкими ресницами глаза

Устремлены в предел знакомой боли,

Где вдалеке обречена гроза

Блеснуть и шумно вылиться над полем.

Все радостней, все крепче мир любя,

Смеясь и узы грусти разрывая,

Я здесь живу, я встретил здесь Тебя,

Я шум дождя Тобою называю.

1934

«Жарко дышит степной океан…»

Жарко дышит степной океан.

Шорох птицы на скошенном хлебе.

Облаков ослепительный стан

Безмятежно раскинулся в небе.

Снова не было долго дождя.

Пыль рисует шоссе в отдаленьи,

Долгий день, в синеве проходя,

Треск кузнечиков слушал все время.

Телеграфный трезвон над землею

Не смолкает, недвижно певуч

И горячей лоснится водою

Желтый омут меж глиняных круч.

Над рубашкой Твоей голубою

Кудри вьются в лазури небес.

Эту книгу, что носишь с собою

Ты читаешь? – Нет, слушаю лес.

Удивляюсь векам, не читая,

В поле, там, где теряется след,

Приникаю к траве, не считая

Невозвратного горя, ни лет.

Боль весла привыкает к ладони,

Но бросаю и счастье молчит,

Лишь курлычет вода в плоскодоньи

И оса неподвижно звенит.

Все наполнено солнечным знаньем,

Полногласием жизни и сном.

На горячей скамье, без сознанья

Ты жуешь стебелек в голубом.

Кто покой Твой не знает, тот не был

За пределом судьбы и беды.

Там Тебя окружают два неба,

Сон лазури и отблеск воды.

Без упрека, без дна, без ответа

Ослепительно в треске цикад

От земли отдаляется лето,

В желтой славе клонясь на закат.

Тщетно, словно грустя о просторе,

Ты пыталась волне подражать,

Только Ты человек, а не море –

Потому что Ты можешь скучать.

1934

«Мать без края: быть или не быть…»

Мать без края: «быть или не быть»,

Может быть послушать голос нежный

Погасить лучи и все забыть,

Возвратить им сумрак ночи снежной.

Мать святая, вечная судьба.

Млечный путь едва блестит. Все длится.

Где-то в бездне черная труба

Страшного суда не шевелится.

Тихо дышат звездные хоры.

Отвечает мать больному сыну:

Я – любовь, создавшая миры,

Я всему страданию причина.

Состраданье – гибель всех существ.

Я – жестокость. Я – немая жалость.

Я – предвечный сумрак всех естеств,

Всех богов священная усталость.

Спи, цари, Я – рок любви земной,

Я – почин священных повторений,

Я – вдали под низкою луной

Голос вопрошающий в сомненьи.

О, герой, лети святым путем,

Минет час, ты рок богов узнаешь.

Я же с первым утренним лучом

В комнате проснусь, что ты не знаешь.

Улыбнусь. Рукой тетрадь открою,

Вспомню сон святой хотя б немного

И спокойно, грязною рукою

Напишу, что я прощаю Бога.

Сон о счастьи. Газ в пыли бульвара,

Запах листьев, голоса друзей.

Это все, что встанет от пожара

Солнечной судьбы. Смирись, ничей.

1935

В венке из воска

«Как замутняет воду молоко…»

Как замутняет воду молоко,

Печаль любви тотчас же изменяет.

Как мы ушли с тобою далеко

От тех часов когда не изменяют.

Туман растекся в воздухе пустом.

Бессилен гнев. как отсыревший порох.

Мы это море переплыли скоро,

Душа лежит на гравии пластом.

Приехал к великанам Гулливер,

И вот пред ним огромный вечер вырос,

Непобедимый и немой, как сырость.

Печальный, как закрытый на ночь сквер.

И вновь луна, как неживой пастух,

Пасет стада над побежденным миром,

И я иду, судьбой отпущен с миром,

Ее оставив на своем посту.

«Над бедностью земли расшитое узором…»

Над бедностью земли расшитое узором

Повисло небо, блеск его камней

Смущает нас, когда усталым взором

Мы смотрим вдаль меж быстринами дней

И так всю жизнь павлином из павлинов

Сопровождает нас небесный свод,

Что так сиял над каждым властелином

И каждый на смерть провожал народ.

Торжественно обожествлен когда-то

Вещал ему через своих жрецов.

И уходили на войну солдаты,

В песках терялись на глазах отцов.

Но конь летит, могучий конь столетий

И варвары спокойною рукой

Разрушили сооруженья эти,

Что миру угрожали над рекой.

И новый день увиден на вершинах

Людьми и сталью покоренных гор,

Обсерватории спокойные машины,

Глядящие на небеса в упор,

Где, медленно считая превращенья,

Как чудища, играющие праздно,

Вращаются огромные каменья,

Мучительно и холодно – напрасно.

1922

«Вскипает в полдень молоко небес…»

Вскипает в полдень молоко небес,

Сползает пенка облачная, ежась,

Готов обед мечтательных повес,

Как римляне, они вкушают лежа.

Как хорошо у окружных дорог

Дремать, задравши голову и ноги.

Как вкусен непитательный пирог

Далеких крыш и черный хлеб дороги.

Как невесомо сердце бедняка,

Его вздымает незаметный воздух,

До странного доводит столбняка

Богатыми неоцененный отдых.

Коль нет своей, чужая жизнь мила,

Как ревность, зависть родственна любови.

Еще сочится на бревне смола,

От мертвеца же не исторгнешь крови.

Так беззаботно размышляю я,

Разнежившись в божественной молочной,

Как жаль, что в мать, а не в горшок цветочный

Сошел я жить. Но прихоть в том Твоя.

«Утром город труба разбудила…»

Утром город труба разбудила,

Полилась на замерзший лиман.

Кавалерия уходила

В разлетающийся туман.

Собирался за всадником всадник

И здоровались на холоду,

Выбегали бабы в палисадник,

Поправляя платки на ходу.

Проезжали обозы по городу,

Догоняя зарядные ящики,

И невольно смеялись в бороду

Коммерсанты и их приказчики.

Утром город труба разбудила,

Полилась на замерзший лиман.

Кавалерия уходила

В разлетающийся туман.

1923

«Неудачи за неудачами…»

Неудачи за неудачами,

В сентябре непогоде чета.

Мы идем под забытыми дачами,

Где сидит на верандах тщета.

Искривленные веники веток

Подметают пустырь небес.

Смерть сквозь солнце зовет однолеток

И качает блестящий лес.

Друг природы, больной соглядатай,

Сердце сковано хладной неволей,

Там, где голых деревьев солдаты

Рассыпаются цепью по полю.

Но к чему этих сосен фаланга?

В тишине Ты смеешься светло,

Как предатель, пришедшая с фланга

На судьбы моей Ватерлоо.

«Друзья мои, природа хочет…»

Друзья мои, природа хочет,

Нас не касаясь, жить и цвесть.

Сияет гром, раскат грохочет,

Он не угроза и не весть.

Сам по себе цветет терновник

На недоступных высотах.

Всему причина и виновник

Бессмысленная красота.

Белеет парус на просторе,

А в гавани зажгли огни,

Но на любой земле над морем

С Тобой, подруга, мы одни.

В ночном покое летней дружбы,

В горах над миром дальних мук,

Сплети венок из теплых рук

Природе безупречно чуждой.

«Печаль зимы сжимает сердце мне…»

Печаль зимы сжимает сердце мне

Оно молчит в смирительной рубашке

Сегодня я от мира в стороне,

Стою с весами и смотрю на чашки.

Во тьме грехи проснулись до зари,

Метель шумит, склоняя жизнь налево,

Смешные и промокшие цари

Смеются, не имея сил для гнева.

Не долог день. Блестит церквей венец,

И молча смотрит боль без сожаленья

На возмущенье жалкое сердец,

На их невыносимое смиренье.

Который час? Смотрите, ночь несут

На веках души, счастье забывая.

Звенит трамвай, таится Страшный Суд,

И ад галдит, судьбу перебивая.

«На фронте радости затишие и скука…»

На фронте радости затишие и скука,

Но длится безоружная война.

Душа с словами возится, как сука

С щенятами, живых всего двойня.

Любовь, конечно, первое, дебелый

И черный дрыхнет на припеке зверь.

Второй щенок кусает мать в траве,

Счастливый сон играет лапой белой.

Я наклоняюсь над семейством вяло.

Мать польщена, хотя слегка рычит.

Сегодня солнце целый день стояло,

Как баба, что подсолнухи лущит.

За крепостью широко и спокойно

Блестел поток изгибом полных рук,

И курица, взойдя на подоконник,

В полдневный час раздумывала вслух.

Все кажется, как сено лезет в сени,

Счастливый хаос теплоты весенней,

Где лает недокраденный щенок

И тычет морду в солнечный венок.

«Твоя душа, как здание сената…»

О.К.

Твоя душа, как здание сената,

Нас устрашает с возвышенья. но

Для веселящегося мецената

Оно забавно и едва важно.

Над входом лань, над входом страшный лев

Но нам известно: под зверинцем этим

Печаль и слабость поздних королев.

Мы льву улыбкою едва ответим.

Как теплый дождь паду на вымпел Твой,

И он намокнет и в тоске поникнет

И угрожающе напрасно крикнет

Мне у ворот солдат сторожевой.

Твоя душа, как здание сената,

Нас устрашает с возвышенья, ах!

Для веселящегося мецената

Оно еще прекрасней в ста шагах.

«Сияет осень и невероятно…»

Сияет осень и невероятно,

Невероятно тонет день в тиши.

Счастливый дом наполнился бесплатно

Водою золотой моей души.

Сереют строчки, точно краткой мухи

Танцующие ножки набекрень.

Душа, едва опомнившись от муки

Бестрепетно вдыхает теплый день.

Не удержать печаль в ее паденьи.

Эшеров синий и ползучий дом.

Пронзителен восторг осенних бдений,

Пронзителен присест в совсем простом

«Мы победители вошли в горящий город…»

Мы победители вошли в горящий город

И на землю легли. Заснули мертвым сном

Взошла луна на снеговые горы,

Открыл окно сутулый астроном.

Огромный дым алел над местом брани,

А на горах был дивный холод ночи.

Солдаты пели, засыпая с бранью,

Лишь астрономы не смыкали очи.

И мир прошел, и лед сошел и холод.

Скелет взглянул в огромную трубу.

Другой скелет сидел на камнях голый,

А третий на шелках лежал в гробу.

Запела жизнь в иных мирах счастливых,

Где голубой огонь звучал в саду.

Горели звуки на устах красивых,

В садах красивых и счастливых душ.

Так астроном убил дракона ночи

А воин сосчитал на небе очи.

«Ты говорила: гибель мне грозит…»

Ты говорила: гибель мне грозит,

Зеленая рука в зеленом небе.

Но вот она на стуле лебезит,

Спит в варварском своем великолепьи.

Она пришла, я сам ее пустил,

Так вспрыскивает морфий храбрый клоун,

Когда летя по воздуху без сил,

Он равнодушья неземного полон.

Так воздухом питается пловец,

Подпрыгивая кратко над пучиной,

Так девушкой становится подлец,

Пытаясь на мгновенье стать мужчиной.

Так в нищенском своем великолепьи

Поэзия цветет, как мокрый куст,

Сиреневого галстука нелепей,

Прекрасней улыбающихся уст.

«Возлетает бесчувственный снег…»

Возлетает бесчувственный снег

К полосатому зимнему небу.

Грохотание поздних телег

Мило всякому Человеку.

Осень невесть откуда пришла,

Или невесть куда уходила,

Мы окончили наши дела,

Свет загасили, чтобы радостно было.

За двойным, нешироким окном

Зажигаются окна другие.

Ох, быть может мы все об одном

В вечера размышляем такие.

Всем нам ясен неложный закон,

Недоверье жестокое наше.

И стаканы между окон

Гефсиманскою кажутся Чашей

«Померкнет день; устанет ветр реветь…»

Померкнет день; устанет ветр реветь,

Нагое сердце перестанет верить,

Река начнет у берегов мелеть,

Я стану жизнь рассчитывать и мерить.

Они прошли, безумные года,

Как отошла весенняя вода,

В которой отражалось поднебесье.

Ах, отошел и уничтожен весь я.

Свистит над домом остроносый дрозд,

Чернила пахнут вишнею и морем,

Души въезжает шарабан на мост.

Ах, мы ль себе раскаяться позволим?

Себя ли позовем из темноты,

Себе ль снесем на кладбище цветы,

Себя ль разыщем, фонарем махая?

Себе ль напишем, в прошлое съезжая?

Устал и воздух надо мной синеть.

Я, защищаясь, руку поднимаю,

Но не успев на небе прогреметь,

Нас валит смех, как молния прямая.

«На мраморе среди зеленых вод…»

На мраморе среди зеленых вод

Ты спишь, душа, готовая проснуться,

Твой мерно дышит розовый живот

И чистый рот, готовый улыбнуться.

Сошло в надир созвездие живых,

Судьба молчит, смеясь железным ликом

На бронзовую шляпу снег летит,

На черный лоб садится птица с криком.

Она прошла, возлюбленная жизнь,

Наполнив своды запахом фиалок.

Издали двери незабвенный визг,

И снег пошел на черный край фиала

Крадется ночь, как ледяная рысь,

По улицам, где в камне стынут воды.

И зорко смотрит птица сверху вниз,

Куда укрыться ей от непогоды.

«Стояли мы, как в сажени дрова…»

Стояли мы, как в сажени дрова,

Готовые сгореть в огне печали.

Мы высохли и вновь сыреть почали:

То были наши старые права.

Была ты, осень, медля, не права.

Нам небеса сияньем отвечали,

Как в лета безыскусственном начале,

Когда растет бездумье, как трава.

Но медленно отверстие печи,

Являя огневые кирпичи,

Пред нами отворилось и закрылось.

Раздался голос: «Топливо мечи!»

К нам руки протянулись, как мечи,

Мы прокляли тогда свою бескрылость.

«Распухает печалью душа…»

Распухает печалью душа.

Как дубовая пробка в бочонке.

Молоток иль эфес бердыша

Здесь под стать, а не зонтик девчонки

Черный сок покрепчает от лет,

 Для болезного сердца отрава.

Опьянеет и выронит славу

В малом цирке неловкий атлет.

В малом цирке, где лошади белые

По арене пригоже кружат,

И где смотрят поэты дрожа,

То, что люди бестрепетно делают.

Где под куполом лампы и тросы

И качели для храбрецов,

Где сидим мы, как дети матросов,

Провожающие отцов.

«Лицо судьбы доподлинно светло…»

Лицо судьбы доподлинно светло,

Покрытое веснушками печали,

Как розовое тонкое стекло,

Иль кружевное отраженье шали.

Так в пруд летит ленивая луна,

Она купается в холодной мыльной пене,

То несказаемо удивлена,

То правдой обеспечена, как пенье.

Бормочет совесть, шевелясь во сне,

Но день трубит своим ослиным гласом,

И зайчики вращаются в тюрьме,

Испытанные очи ловеласов.

Так бедствует луна в моем мешке,

Так голодает дева в снежной яме,

Как сноб, что спит на оживленной драме,

Иль черт, что внемлет на ночном горшке.

«Идет Твой день на мягких лапах…»

Вячеславу Иванову

Идет Твой день на мягких лапах,

Но я не ведаю, смеюсь.

Как тихий звук, как странный запах,

Вокруг меня витает жуть.

О, мстительница! Долго, долго

Ты ждешь наивно и молчишь.

Так спит в снегу капкан для волка

И тихо вьется сеть для рыб.

Поет зима. как соловей,

Как канарейка, свищет вьюга.

Луна восходит, а правей

Медведица подходит с юга

И сытый мир счастливый Твой

Не знает, что уже натянут

Прозрачный лук над головой,

Где волосы еще не вянут.

Иль, может быть, через эфир,

Как песня быстрая о смерти,

Уже стрела кривую чертит

По кругу, где стоит цифирь.

«Я люблю, когда коченеет…»

Я люблю, когда коченеет

И разжаться готова рука,

И холодное небо бледнеет

За сутулой спиной игрока.

Вечер, вечер, как радостна вечность,

Немота проигравших сердец,

Потрясающая беспечность

Голосов, говорящих: конец.

Поразительной тленностью полны

Розовеют святые тела,

Сквозь холодные, быстрые волны

Отвращенья, забвенья и зла.

Где они, эти лунные братья,

Что когда – то гуляли по ней?

Но над ними сомкнулись объятья

Золотых привидений и фей.

Улыбается тело тщедушно,

И на козырь надеется смерд.

Но уносит свой выигрыш душу

Передернуть сумевшая смерть.

«Ты в полночь солнечный удар…»

Ты в полночь солнечный удар,

Но без вреда.

Ты в море серая вода,

Ты не вода.

Ты в доме непонятный шум,

И я пляшу.

Невероятно тяжкий сон.

Ты колесо:

Оно стучит по камням крыш,

Жужжит, как мышь,

И медленно в огне кружит,

Во льду дрожит,

В безмолвии на дне воды

Проходишь Ты,

И в вышине, во все сады,

На все лады.

И этому леченья нет.

Во сне, во сне

Течет сиреневый скелет,

И на луне

Танцует он под тихий шум

 Смертельных вод.

И под руку я с ним пляшу,

И смерть, и черт.

«Жизнь наполняется и тонет…»

Жизнь наполняется и тонет

  На дно, на дно,

И входит белый смех в хитоне,

  Мертвец в окно.

Там ложно зеркало светает

  В земной тюрьме,

И лето в гости прилетает

  К нагой зиме.

Стоит недвижно над закатом

  Скелет весов,

Молчит со звездами на платье

  Душа часов.

Кто может знать, когда луна

  Рукою белой,

Как прокаженная жена,

  Коснется тела.

В саду проснется хор цветов

  Ключ заблестит.

И соловей для темных слов

  Во тьму слетит.

Огонь спускается на льдину

  Лица жены.

Добро и зло в звезде единой

  Сопряжены.

Вокруг нее сияют годы,

  Цветы и снег,

И ночь вращается к восходу,

  А солнце к тьме.

Как непорочная комета

  Среди огня

Цари, невеста Бафомета,

  Забудь меня.

«Священная луна в душе…»

Георгию Адамовичу

Священная луна в душе

Взойдет, взойдет.

Зеленая жена в воде

Пройдет, пройдет.

И будет на пустом морозе

Кровь кипеть,

На тяжкой деревянной розе

Птица петь.

Внизу вращается зима

Вокруг оси.

Срезает с головы сама

Сирень власы.

А с неба льется черный жар,

Мертвец сопит,

И падает на нос ножа

Актер, и спит.

А наверху кочует лед,

И в нем огонь

И шелест золотых колод

Рукой не тронь!

Прозрачный, нежный стук костей,

Там игроки.

Скелеты с лицами гостей,

Там дно реки.

Утопленники там висят

На потолке,

Ногами кверху входят в сад

И налегке.

А выше черный странный свет

И ранний час.

Входящий медленно рассвет

Из-за плеча.

И совершенно новый день

Забвенье снов,

Как будто и не пела тень,

Бренча без нот.

«Я шаг не ускоряю сквозь года…»

Я шаг не ускоряю сквозь года,

Я пребываю тем же, то есть сильным

Хотя в душе большие холода,

Охальник ветер, соловей могильный.

Так спит душа, как лошадь у столба,

Не отгоняя мух, не слыша речи.

Ей снится черноглазая судьба,

Простоволосая и молодая вечность.

Так посредине линии в лесу

На солнце спят трамвайные вагоны.

Коль станции – большому колесу

Не хочется вертеться в час прогона.

Течет судьба по душам проводов,

Но вот прорыв, она блестит в канаве,

Где мальчики, не ведая годов.

По ней корабль пускают из бумаги.

Я складываю лист – труба и ванты.

Еще раз складываю – борт и киль.

Плыви, мой стих, фарватер вот реки,

Отходную играйте, музыканты.

Прощай, эпическая жизнь,

Ночь салютует неизвестным флагом

И в пальцах неудачника дрожит

Газета мира с траурным аншлагом.

Юный доброволец

Путешественник хочет влюбиться,

Мореплаватель хочет напиться,

Иностранец мечтает о счастье,

Англичанин его не хотел.

Это было в стране синеглазой,

Где танцуют священные крабы,

И где первый, первейший из первых,

Дремлет в розовых нежных носках.

Это было в беспочвенный праздник,

В отрицательный, високосный,

День, когда говорят о наборе,

В день. когда новобранцы поют.

И махают своими руками,

Ударяют своими ногами,

Неотесанно голос повыся,

Неестественно рот приоткрыв.

Потому что над серою башней

Закружил алюминьевый птенчик,

И над кладбищем старых вагонов

Полыхнул розовеющий дым.

Потому что военная доля

Бесконечно прекраснее жизни.

Потому что мечтали о смерти

Души братьев на крыше тайком.

А теперь они едут к невесте

В красной кофте, с большими руками,

В ярко-желтых прекрасных ботинках

С интересным трехцветным флажком.

Хоть известно, что мир сепаратный

Заключили министры с улыбкой,

Хоть известно, что мирное время

Уж навеки вернулось сюда.

И прекрасно женат иностранец,

И навеки заснул англичанин,

Путешественник не вернется,

Мореплаватель мертв давно.

«Синий, синий рассвет восходящий…»

А.С. Гингеру

Синий, синий рассвет восходящий,

Беспричинный отрывистый сон,

Абсолютный декабрь, настоящий,

В зимнем небе возмездье за все.

Белый мир поминутно прекрасен,

Многолюдно пустынен и нем,

Безупречно туманен и ясен,

Всем понятен и гибелен всем.

Точно море, где нежатся рыбы

Под нагретыми камнями скал,

И уходит кораблик счастливый,

С непонятным названьем «Тоска».

Неподвижно зияет пространство,

Над камнями змеится жара,

И нашейный платок иностранца

Спит, сияя, как пурпур царя.

Опускается счастье, и вечно

Ждет судьбы, как дневная луна.

А в тепле глубоко и беспечно

Трубы спят на поверхности дня.

«Пылал закат над сумасшедшим домом…»

А. Минчину

Пылал закат над сумасшедшим домом,

Там на деревьях спали души нищих,

За солнцем ночи, тлением влекомы,

Мы шли вослед, ища свое жилище.

Была судьба, как белый дом отвесный,

Вся заперта, и стража у дверей,

Где страшным голосом на ветке лист древесный

Кричал о близкой гибели своей.

Была зима во мне и я в зиме.

Кто может спорить с этим морем алым,

Когда душа повесилась в тюрьме

И черный мир родился над вокзалом.

А под землей играл оркестр смертей,

Высовывались звуки из отдушин,

Там вверх ногами на балу чертей

Без остановки танцевали души.

Цветы бежали вниз по коридорам,

Их ждал огонь, за ними гнался свет.

Но вздох шагов казался птичьим вздором. В

се засыпали. Сзади крался снег.

Он город затоплял зарею алой

И пел прекрасно на трубе зимы

И был неслышен страшный крик фиалок,

Которым вдруг являлся черный мир.

Зеленый ужас

На город пал зеленых листьев снег,

И летняя метель ползет, как пламя.

Смотри, мы гибель видели во сне,

Всего вчера, и вот она над нами.

На лед асфальта, твердый навсегда,

 Ложится день, невыразимо счастлив.

И медленно, как долгие года,

Проходят дни, солдаты синей власти.

Днесь наступила жаркая весна

На сердце мне до нестерпимой боли,

А я лежал водою полон сна,

Как хладный труп; раздавлен я, я болен.

Смотри, сияет кровообращенье

Меж облаков, по венам голубым,

И я вхожу в высокое общенье

С небесной жизнью, легкою, как дым.

Но мир в жару, учащен пульс мгновений,

И все часы болезненно спешат.

Мы сели только что в трамвай без направленья,

И вот уже конец, застава, ад.

Шипит апрельской флоры наважденье,

И пена бьет из горлышка стволов.

Весь мир раскрыт в весеннем нетерпеньи,

Как алые уста нагих цветов.

И каждый камень шевелится глухо,

На мостовой, как головы толпы,

И каждый лист полураскрыт, как ухо,

Чтоб взять последний наш словесный пыл.

Темнеет день, весна кипит в закате,

И музыкой больной зевает сад.

Там женщина на розовом плакате,

Смеясь, рукой указывает ад.

Восходит ночь, зеленый ужас счастья

Разлит во всем, и лунный яд кипит.

И мы уже, у музыки во власти

У грязного фонтана просим пить.

«Томился Тютчев в темноте ночной…»

Томился Тютчев в темноте ночной,

И Блок впотьмах вздыхал под одеялом

И только я, под яркою луной,

Жду. улыбаясь, деву из подвала.

Откуда счастье юное ко мне,

Нелепое, ненужное, простое,

Шлет поцелуи городской луне,

Смеется над усердием святого.

В оранжевых и розовых чулках

Скелет и Гамлет, Делия в цилиндре.

Оно танцует у меня в ногах,

На голове и на тетради чинно.

О, муза, счастье ты меня не знаешь

Я. может быть, хотел бы быть святым

Растрачиваешь жизнь и напеваешь

Прозрачным зимним вечером пустым.

Я, может быть. хотел понять несчастных,

Немых, как камень, мелких, как вода,

Как небо, белых, низких и прекрасных К

Как девушка, печальных навсегда.

Но счастие не слушалось поэта,

Оно в Париже проводило лето.

«Свет из желтого окна…»

Свет из желтого окна

Падает на твердый лед,

Там душа лежит больна.

Кто там по снегу идет?

Скрип да скрип, ах, страшно, страшно

Это доктор? Нет, чужой.

Тот, кто днем стоял на башне,

Думал с чашей золотой,

Пропадает в темноте.

Вновь метель с прохожим шутит

Как разбойник на Кресте,

Головой фонарь покрутит.

И исчезнет, пробегая,

Странный свет в глазах, больной,

Черный, тихий ожидает

На диване ледяной.

А она в бреду смеется,

Руку в бездну протянув,

То молчит, то дико бьется,

Рвется в звездную страну.

Дико взвизгнул в отдаленьи

Черный гробовой петух.

Опускайтесь на колени.

Голубой ночник потух.

Дополнение к «Флагам»

Посвящается Татьяне Шапиро

«В холодных душах свет зари…»

Георгию Иванову

В холодных душах свет зари,

Пустые вечера.

А на бульварах газ горит,

Весна с садами говорит.

Был снег вчера.

Поет сирень за камнем стен,

Весна горит.

А вдалеке призыв сирен,

Там, пролетая сквозь сирень,

Автомобиль грустит.

Застава в розовом огне

Над теплою рекой.

Деревня вся еще во сне,

Сияет церковь на холме,

Подать рукой.

Душа, тебе навек блуждать

Средь вешних вьюг.

В пустом предместьи утра ждать,

Где в розовом огне года

Плывут на юг.

Там соловей в саду поет,

Клонит ко сну.

Душа, тебя весна зовет,

Смеясь, ступи на тонкий лед,

Пойди ко дну.

Сирени выпал легкий снег

В прекрасный час.

Огромный ангел на холме,

В холодном розовом огне

Устал, погас.

«Древняя история полна…»

Древняя история полна

Голубых и розовых звезд,

Башен, с которых заря видна,

Бабочек, сонно летящих на мост.

Тихо над Римом утро встает,

Ежась, солдат идет,

Блещет в море полярный лед,

Высоко над землей соловей поет.

Так высоко, так глубоко, так от земли далеко,

Медленно в траурном небе белый корабль плывет.

Мертвое солнце на нем живет,

Призрак с него поет:

«Воздуха лед потеплел,

Это весна пришла.

Радуйся тот, кто сегодня умрет на земле,

Кто не увидит, что в парке сирень расцвела».

Так далеко, так глубоко, так от земли далеко,

Черные трубы поют на мосту,

Белые флаги подняв в высоту,

Римское войско идет.

Бабочки тихо летят над ним,

А над каждым железный нимб.

Тихо над статуей солнце встает.

Будут новые дни

– «Слава тому. кто не ждет весны,

Роза тому. кто не хочет жить»,

Змей – соловей в одеяньи луны

В розовом парке свистит.

– «Спите и ждите, дети – цари,

Полночь, отыди, утро, прийди.

Все будет так, как снилось в море,

Все будет так, как хотелось в горе»

Вечность поет на заре.

В розах молчит Назарет.

«Луна моя, Ты можешь снова сниться…»

Т.А.Ш.

Луна моя, Ты можешь снова сниться.

Весна пройдет.

Во сне на солнце возвратится птица,

Разбивши лед.

Над белым домом сон морей весенних,

Свет облаков,

И нежный блеск светло-зеленой сени,

Огни веков.

Детей проворный бег навстречу снегу,

Их страшный рост,

Паденье роз в лоснящуюся реку,

Скольженье звезд.

Блеск соловья в темно-лиловой ночи,

Звучанье рук.

Река откроет голубые очи,

Рассвет вокруг.

И алый ветер над пустым забором,

Любовь, любовь.

И краткий выстрел, пробудивший горы,

Рожденье слов.

Паденье дома белого в ущелье,

Отлив войны.

В кафе игра пустой виолончели

В лучах луны.

Смотри, как быстро синий луч мороза

Ползет вослед.

На цыпочках крадется в грезы

Ночной скелет.

И как олень по снегу тундры млечной,

Бежит любовь,

Но все ж на дне реки светает вечность,

А в жилах кровь.

Хоть сто смертей грозят святому зверю,

Святой весне,

И важно ходит за стеклянной дверью

Палач во сне.

Хотя во тьме склоняется секира

К моей руке,

И тень лежит огромная от мира

На потолке.

«Голубая душа луча…»

Голубая душа луча

Научила меня молчать.

Слышу сонный напев ключа,

Спит мой садик, в лучах шепча.

Замолчал я, в песок ушел,

Лег на травку, как мягкий вол,

Надо мной жасмин расцвел,

Золотое успенье пчел.

Я спокоен, я сплю в веках,

Призрак мысли, что был в бегах,

Днесь лежит у меня в ногах,

Глажу я своего врага.

Я покорен, я пуст, я прост,

Я лучи отстраняю звезд,

Надо мною качанье роз,

Отдаленное пенье гроз.

Все прошло, все вернулось вновь,

Сплю в святом, в золотом, в пустом.

Боже мой! Пронеси любовь,

Над жасминным моим кустом.

Пусть минуют меня огни,

Пусть мой ангел в слезах заснет.

Все простилось за детства дни

Мне на целую жизнь вперед.

«Мальчик смотрит, белый пароходик…»

Мальчик смотрит, белый пароходик

Уплывает вдоль по горизонту,

Несмотря на ясную погоду,

Раскрывая дыма черный зонтик.

Мальчик думает: а я остался,

Снова не увижу дальних стран.

Почему меня не догадался

Взять с собою в море капитан?

Мальчик плачет. Солнце смотрит с высей

И прекрасно видимо ему:

На корабль голубые крысы

Принесли из Африки чуму.

Умерли матросы в белом морге,

Пар уснул в коробочке стальной,

И столкнулся пароходик в море

С ледяною синею стеной.

А на башне размышляет ангел,

Неподвижно бел в плетеном кресле.

Знает он, что капитан из Англии

Не вернется никогда к невесте.

Что навек покинув наше лето,

Корабли ушли в миры заката,

Где грустят о севере атлеты,

Моряки в фуфайках полосатых.

Юнга тянет, улыбаясь, жребий,

Тот же самый, что и твой, мой Друг.

Капитан, где Геспериды? – В небе.

Снова север, далее на юг.

Музыка поет в курзале белом.

Со звездой на шляпе в ресторан

Ты вошла, мой друг, грустить без дела

О последней из далеких стран,

Где уснул погибший пароходик

И куда цветы несет река.

И моя душа смеясь, уходит

По песку в костюме моряка.

«За стеною жизни ходит осень…»

За стеною жизни ходит осень

И поет с закрытыми глазами.

Посещают сад слепые осы,

Провалилось лето на экзамене.

Все проходит, улыбаясь мило,

Оставаться жить легко и страшно.

Осень в небо руки заломила

И поет на золоченой башне.

Размышляют трубы в час вечерний,

Возникают звезды, снятся годы,

А святой монах звонит к вечерне,

Медленно летят удары в горы.

Отдыхает жизнь в мирах осенних

В синеве морей, небес в зените

Спит она под теплой хвойной сенью

У подножья замков из гранита.

А над ними в золотой пустыне

Кажется бескраен синий путь.

Тихо реют листья золотые

К каменному ангелу на грудь.

«Нездешний рыцарь на коне…»

A Paul Fort

Нездешний рыцарь на коне

Проходит в полной тишине,

Над заколдованным мечом,

Он думает о чем, о чем?

Отшельник спит в глухой норе,

Спит дерево в своей коре,

Луна на плоской крыше спит,

Волшебник в сладком сне сопит.

Недвижны лодки на пруде,

Пустынник спит, согрев песок,

 Мерлэн проходит по воде,

Не шелохнув ночных цветов.

Мерлэн, сладчайший Иисус,

Встречает девять муз в лесу.

Мадонны, девять нежных Дев,

С ним отражаются в воде.

Он начинает тихо петь,

Гадюки слушают в траве.

Серебряные рыбы в сеть

Плывут, покорствуя судьбе.

Ночной Орфей, спаситель сна,

Поет чуть слышно в камыше.

Ущербная его луна

Сияет медленно в душе.

Проклятый мир, ты близок мне,

Я там родился, где во тьме

Русалка слушает певца

Откинув волосы с лица.

Но в темно-синем хрустале

Петух пропел, еще во сне.

Мерлэн-пустынник встал с колен,

Настало утро на земле.

«Темен воздух. В небе розы реют…»

Темен воздух. В небе розы реют,

Скоро время уличных огней,

Тихо душный город вечереет.

Медленно становится темней.

Желтый дым под низкою луною

Поздний час, необъяснимый свет.

Боже мой! Как тяжело весною

И нельзя уснуть и счастья нет.

Ясно слышно, как трещит в бараке

Колесо фортуны в свете газа.

Запах листьев. Голоса во мраке,

А в окне горят все звезды сразу.

Боже мой, зачем опять вернулись

Эти листья в небе ярких дней,

Эта яркость платьев, шумность улиц,

Вечер – хаос счастья и огней.

Выставки у городской заставы,

На ветру плакаты над мостами

И в пыли, измученный, усталый,

Взгляд людей, вернувшихся с цветами.

Вечером в сиянии весеннем,

Мостовых граниты лиловей.

Город тих и пусть по воскресеньям,

Вечером сияет соловей.

В поздний час среди бульваров звездных

Не ищи, не плачь, не говори,

Слушай дивный голос бесполезный,

К темной, страшной правде припади?

Мир ужасен. Солнце дышит смертью,

Слава губит, и сирени душат.

Все жалейте, никому не верьте,

Сладостно губите ваши души1

Смейся, плачь, целуй больные руки,

Превращайся в камень, лги, кради.

Все здесь только соловьи разлуки,

И всему погибель впереди.

Все здесь только алая усталость,

Темный сон сирени над водой.

В синем небе только пыль и жалость,

Страшный блеск метели неземной.

«Вращалась ночь вокруг трубы оркестра…»

Вращалась ночь вокруг трубы оркестра,

Последний час тонул на мелком месте.

Я обнимал Тебя рукой Ореста,

Последний раз мы танцевали вместе.

Последний раз труба играла зорю.

Танцуя, мы о гибели мечтали,

Но розовел курзал над гладким морем,

В сосновом парке птицы щебетали.

Горели окна на высокой даче,

Оранжевый песок скрипел, сырой,

Душа спала, привыкнув к неудачам,

Уже ей веял розов мир иной.

Казалось ей, что розам что-то снится.

Они шептали мне, закрыв глаза,

Прощались франты. Голубые лица

Развратных дев смотрели в небеса.

Озарена грядущими веками,

Ты с ними шла, как к жертвеннику Авель.

Ты вдалеке смешалась с облаками,

А я взошел на траурный корабль.

Дирижабль неизвестного направления

Уход из Ялты

Всю ночь шел дождь. У входа в мокрый лес

На сорванных петлях калитка билась.

Темнея и кружась, река небес

Неслась на юг. Уж месяц буря длилась.

Был на реку похож шоссейный путь.

Шумел плакат над мокрым павильоном.

Прохожий низко голову на грудь

Склонял в аллее, все еще зеленой.

Там над высоким молом белый пар

Взлетал, клубясь, и падал в океане,

Где над скалой на башне черный шар

Предупреждал суда об урагане.

Над падалью, крича, носились галки,

Борясь с погодой предвещали зиму.

Волна с разбега от прибрежной гальки

Влетала пылью в окна магазинов.

Все было заперто, скамейки пустовали,

Пронзительно газетчик возглашал.

На холоде высоко трубы врали

И дальний выстрел горы оглашал.

Все было сном. Рассвет не далеко.

Пей, милый друг, и разобьем бокалы

Мы заведем прекрасный грамофон

будем вместе вторить как попало.

Мы поняли, мы победили зло,

Мы все исполнили, что в холоде сверкало,

Мы все отринули, нас снегом замело,

Пей верный друг и разобьем бокалы.

России нет! Не плачь, не плачь, мой друг,

Когда на елке потухают свечи,

Приходит сон, погасли свечи вдруг

Над елкой мрак, над елкой звезды, вечность.

Всю ночь солдаты пели до рассвета.

Им стало холодно, они молчат понуро.

Все выпито, они дождались света,

День в вечном ветре возникает хмуро

Не тратить сил! Там глубоко во сне,

Таинственная родина светает.

Без нас зима. Года, как белый снег.

Растут, растут сугробы чтоб растаять.

И только ты один расскажешь младшим

О том, как пели, плача, до рассвета,

И только ты споешь про жалость к падшим,

Про вечную любовь и без ответа.

В последний раз священник на горе

Служил обедню. Утро восходило.

В соседнем небольшом монастыре

Душа больная в вечность уходила.

Борт парохода был высок, суров.

Кто там смотрел, в шинель засунув руки?

Как медленно краснел ночной восток!

Кто думать мог, что столько лет разлуки…

Кто знал тогда… Не то ли умереть?

Старик спокойно возносил причастье…

Что ж, будем верить, плакать и гореть,

Но никогда не говорить о счастьи.

Белое сияние

В серый день у железной дороги

Низкорослые ветви висят.

Души мертвых стоят на пороге,

Время медленно падает в сад.

Где-то слышен на низкой плотине

Шум минут разлетевшихся в прах

Солнце низко купается в тине,

Жизнь деревьев грустит на горах.

Осень. В белом сиянии неба

Все молчит, все устало, все ждет.

Только птица вздыхает без дела

В синих ветках с туманных высот.

Шум воды голоса заглушает,

Наклоняется берег к воде.

Замирает душа, отдыхает,

Забывает сама о себе.

Здесь привольнее думать уроду

Здесь не видят, в мученьях, его.

Возвращается сердце в природу

И не хочет судить никого.

Ектенья

Про девушку которую мы любим,

Но все ж не в силах слабую спасти,

Про ангела которого мы губим,

Но от себя не в силах отпустить.

За этот мир который мы жалеем,

Которому не в силах мы помочь,

За всех кому на свете веселее,

За всех которым на земле невмочь.

О тех кому темно и одиноко,

За их давно растаявшие сны.

О небесах спокойно и жестоко

Сияющих предчувствием весны.

Над нами ночь. Прощай заря востока!

Нас музыка, как грозная вода

Несет, ввергая на порогах рока

В подводный мир Гекаты навсегда.

Память

В лесу был шум спадающих одежд

Священная душа в больной воде

Вся обнаженная в росе купалась осень

Вся отраженная смежала тихо очи

В лесу был шум немыслимый в воде

Душа была в лазури и нигде.

В лесу

Как тяжело катить стеклянный шар:

В нем жизнь прошла наедине с собою.

Осенним ярким солнцем освещен,

Он кажется пустым и золотым.

Горит трава, в кустах издохли змеи,

На красный камень бабочка садится,

Несется поезд, скор на повороте,

Но нет, не может здесь остановиться.

В пещере льется чистая вода.

Глухонемые души слышат звуки.

А выше снег прекрасный навсегда.

Чего ж ты ждешь? умой больные руки

Звезда Пилата поцелует их.

Как сон, спокоен лес. Как сон затих.

Напрасная музыка

Вечером ярким в осеннем парке

Музыка пела: «Вернусь, вернусь».

Вечером дивно прекрасным и кратким

Сердце не в силах забыть свою грусть.

Белое лето дождем отшумело,

Boт уж лазоревый август расцвел.

Сердце к туману привыкнуть успело,

К близости долгих метелей и зол.

Слишком прекрасно лазурное небо.

«Больно мне, больно и я не вернусь».

Музыка тихо вздыхает без дела,

Сердце не в силах забыть свою грусть.

Бескорыстье

Серый день смеркается, все гаснет,

Медленно идет дождливый год.

Все теперь напрасно и все ясно,

Будь спокоен, больше ничего.

Значит, будет так, как обещала

Страшная вечерняя заря,

Только не поверил ты сначала,

Позабыл свой первый детских страх.

Все казалось: столько жизней бьется,

В снежном ветре падает на лед,

Но тебя все это не коснется,

Кто-нибудь полюбит и поймет.

Нет, мой друг. Знакомой уж дорогой

Так же страшно, так же тонок лед,

И никто не слышит кроме Бога,

Как грядущий день в снегах поет.

Серый сад закрыт и непригляден,

Снег летит над тощею травой,

Будь же сердцем тверд и непонятен,

Жди спокойно ранний вечер свой.

Романс

Изумрудное небо сияет,

Темен город, таинственен сквер.

Саломея – душа забывает

Как похож был твой голос на смерть

Помню я, Ты пришла из заката

С черной чашею в тонких руках.

Вечер в пении белых акаций

Отходил за рекой в облака.

Все казалось бесцельным и странным

Черный рыцарь глаза закрывал.

Над болотом оркестр ресторанный

В бесконечной дали проплывал.

Спящий призрак, ведь я не умею

Разбудить Тебя, я Твой сон.

Пела, низко склонясь, Саломея

Над болотной водой в унисон.

Минет время, исчезнет вчерашний

Чернокрылый призрак земли.

Буду ждать Тебя в замке на башне,

Где звезда напевает вдали.

Золотая, иная, живая

Неразлучна с тобою в веках.

Спи мой рыцарь, над Ронсевалем

Так прекрасны огни в облаках.

Чтобы ты не увидел горя,

Прожил счастливо этот год,

Брошу черную чашу в море,

Отойду в сиянье болот.

На горах розовеют годы,

Все прошедшее близко к весне,

Где под яркой звездою свободы

Память спит, улыбаясь во сне.

1929.

Молитва

Ночь устала. И месяц заходит.

Где-то утренний поезд пропел.

Страшно думать как время проходит

Ты ж ни думать, ни жить не успел.

Вечно ищем забыть и забыться,

Ходим, шутим и карты сдаем.

На таинственный суд ли явиться?

Отрешиться ль от страха в пустом?

А потом, на исходе дурмана,

Видеть бледную, страшную ночь

Точно смерть из окна ресторана,

И никто уж не в силах помочь.

Нет, уж лучше при лунном сияньи

Буду в поле судьбу вспоминать,

Слушать лай отдаленный в тумане,

О содеянном зле горевать.

Лучше сердце раскрою, увижу

Маловерье и тщетную тьму.

Осужу себя сам и унижу,

Обращусь беззащитно к Нему.

Поэзия

Китайский вечер безразлично тих.

Он, как стихи, пробормотал и стих.

Он трогает тебя едва касаясь,

Так путешественника лапой трогал заяц.

Дымится мир над переулком снова

Она витает, дымная вода

На мокрых камнях шелково блистает,

Как молоко сбегает навсегда.

Не верю я Тебе, себе, но знаю,

Но вижу как непрочны я и Ты,

И как река сползает ледяная,

Неся с собою души с высоты.

Как бесконечно трогателен вечер,

Когда клубится в нем неяркий стих,

И, как пальто надетое на плечи,

Тебя покой убийственный настиг.

1925

Дни потопа

1

Шум приближался, огонь полыхал за туманом.

Что-то мелькало и снова молчали в столовой.

Лег не раздевшись и руки засунул в карманы,

В свежесть подушек ушел отрицатель суровый

Спит и не думает больше, не хочет, не знает.

Тихо смеркается лампа и вот темнота.

Жизнь в подземелье огромную книгу читает.

Книга сияет и плачет, она высока и пуста.

2

Где ты, энигматическое сердце?

Я высоко, я за границей света,

Где ничего уже вам не поможет,

Дойти не сможет.

Кто знает вас, тот будет горько плакать,

Потом уснет в усталости ужасной.

Уйдет в напрасный

Звездный сумрак.

3

Время шумит,

Счастье молчит.

Белое пламя бумаги

Гаснет в ночном саркофаге.

Кто еще знает о счастье

Скажи скорей.

А небо молчит,

Там время течет до заката,

Падая к белым бортам корабля Гесперид

С надписью странной:

Расплата.

Сумрак сошел долгожданный.

Медленный, странный

Родился страх.

Авиатор

От счетоводства пятен много,

Пятнист безмерно счетовод,

Душа же вьется как минога,

Несется как водопровод.

Она играет на ковре,

В садах, как на клавиатуре,

Она гуляет на горе,

Не расположена к халтуре.

Иль в слишком синей синеве

Она вздыхает, издыхает.

Проспясь, идет на голове

И с лестницы друзей порхает.

Так жизнь ее слегка трудна,

Слегка прекрасна, и довольно.

Смотри, она идет одна

По крыше – ей легко и больно.

Как вертел нож-громоотвод

Ее пронзил, она кружится,

Указывая: север вот –

Восток, а нам на юг разжиться.

Бесшумно рукавами бьет

Живой геликоптер-пропеллер.

Качнулся дом на огород,

Навстречу к моему веселью.

Я осязаю облака,

Они мокры и непрозрачны,

Как чай где мало молока,

Как сон иль человек невзрачный.

Но вдруг хрустальный звон и треск,

Пропеллер лопнул как попало:

В него летя наперерез

Земная стрекоза попала.

Рембрандт

Голоса цветов кричали на лужайке,

Тихо мельницу вертело время.

Воин книгу за столом читал.

А на дне реки прозрачной стайкой

Уплывали на восток все время

Облака.

Было жарко, рыбы не резвились,

Фабрики внизу остановились,

Золотые летние часы

С тихим звоном шли над мертвым морем:

Это воин все читает в книге.

Буквы в книге плачут и поют.

А часы вселенной отстают.

Воин, расскажи полдневным душам,

Что ты там читаешь о грядущем.

Воин обернулся и смеется.

Голоса цветов смолкают в поле.

И со дна вселенной тихо льется

Звон первоначальной вечной боли.

Весна в аду

1

Отдаленные звуки неба

И страшные звуки жизни

Я сегодня совсем не слышал

Я сегодня не ел и не пил

Я сегодня почувствовал жесткий

Удар посредине сердца

Я сегодня спустился к черным

Безмятежным краям пустынь

2

Шум  автомобиля

Белый низкий свод

Вкус тончайшей пыли

Тишина

Летом жизнь священна

Летом счастье бренно

Летом вся  вселенная

Насквозь видна

Звезды и кометы

Золотое лето

Слабость отстраненье

Похороны пенье

Снежная весна

Комната во дворце Далай-Ламы

Святым не надо бессмертия

Они не хотят награды

Они не ждут не боятся

Они презирают печаль

Но оставьте их отвернитесь

Все легко что касается тления

Нет награды и нет наказания

Бескорыстно все безвозвратно

Все летит в серебре пустынь

На восток от Кавказа

Сон анемоны был темен, был неподвижен.

Что ей снится, быть может себя она видит во сне?

Спящим спокойно, быть может то прошлые жизни

Спали и видели мы эти жизни в себе.

Прошлое так безвозвратно, так тихо, так непорочно

Как все понятно, как все убаюкано бременем…

Спит анемона, ей снится – все ждет, все непрочно,

Все возвращается, отяжелевшее временем.

Окна уже запотели, как холодно,

Кажется все достигает покоя.

Кажется все наконец возвращается к Богу.

Армейские стансы

Ты слышишь, колокол гудет, гудет,

Солдаты пришли домой.

Прав кто воюет, кто ест и пьет,

Бравый, послушный, немой.

Прав кто оправился, вышел и пал

Под терновой проволокой сильно дыша,

А после – в госпиталь светлый попал,

В толстые руки врача.

В толстые руки – на белый стол,

В синие руки – под белый плащ.

Сладкую маску не снять, хоть плачь,

Хоть издай человек последний свисток.

Лежат  солдаты  в  сырой земле,

Но в атаку идти – из землянки долой.

Идут солдаты в отпуск, как в бой,

Возвращаются навеселе.

С легоньким треском кончают вшей,

С громким стуком Господь их ловит и давит.

А потом, поевши холодных щей,

Ложатся спать – не спать не заставишь.

Или по линии прямой –

Равняясь, стоят вдоль своей казармы.

Но время. Прощай, действительная армия,

Солдаты пришли домой. Солдаты пришли в рай.

Летит солдат на белых крылах,

Хвостиком помахивает,

А внизу сидят старики в домах,

Им черт твердит: скорей помирай,

И трясет за плечо прозрачной рукой,

Будто пьяного, милицейский какой.

Сумраке

В сумраке сирены капитанов

Огибали темно-синий мыс,

А на башне, в шорохе каштанов,

Астроном смотрел в астральный мир

Важно шли по циферблату числа –

Маленькие, с синими глазами,

Тихо пели, пролетая, листья,

А внизу бежал трамвай с огнями.

Спрашивали карлики на крыше:

«Ну, а звезды, вечно хороши?»

Улыбался астроном из ниши,

А в машине тикали часы.

Числа знали, – звезды умирают,

И, осиротев, огонь лучей

Все ж летит по направленью рая,

В детские глаза летит ничей.

Странно звездам, страшно звездам синим,

Им, летящим в холоде веков,

Никогда не встретиться с другими,

Изойти сиянием стихов.

Только в темном уголке творенья

Розы осени в садах цветут,

Соловьи грустят в ночных сиренях,

В синагоге канторы поют.

На высоких голубых карнизах

Карлики мечтают о весне.

Астрономы плачут в лунных ризах

И к звездам летит больной во сне.

А у пляжа, где деревья дремлют,

На скамьях влюбленные мечтают

И смеются, что покинуть землю

Их над морем трубы призывают.

Ночлег

Ах, чаянье живет, но мало веры.

Есть нежность, но немыслима любовь.

Садятся птицы на деревья сквера

И скоро улетают в небо вновь.

Вода реки похожа на морскую,

Душа людей – на ветер или сад,

Но не покроет улиц, негодуя,

И не развеет тучи или град.

Мечты вздымают голову, как парус,

Но море наше – ох, как далеко!

Мне умереть? Но если медлит старость,

Живу, во смерть безудержно влеком.

Так, всюду видя на земле препоны,

А в небе стражу, что не побороть,

Я покрываюсь облаков попоной

И спать ложусь, как кобель у ворот.

Отступление

Мы бережем свой ласковый досуг

И от надежды прячемся бесспорно.

Поют деревья в городском лесу

И город – как огромная валторна.

Как сладостно шутить перед концом,

Об этом знает первый и последний.

Ведь исчезает человек бесследней,

Чем лицедей с божественным лицом.

Прозрачный ветер неумело вторит

Словам твоим. А вот и снег. Умри.

Кто смеет с вечером бесславным спорить,

Остерегать безмолвие зари?

Кружит октябрь, как тот белесый ястреб,

На небе перья серые его.

Но высеченная из алебастра

Овца души не видит ничего.

Холодный праздник убывает вяло.

Туман идет на гору и с горы.

Я помню, смерть мне в младости певала:

Не дожидайся роковой поры.

Снежный час

Отблеск рая спал на снежном поле,

А кругом зима уж длилась годы.

Иногда лишь, как пугливый кролик,

Пробегала в нем мечта свободы.

Было много снегу в этом мире,

Золотых дерев под пеленою.

Глубоко в таинственном эфире

 Проплывало лето стороною.

Высоко в ночи закат пылал,

Там на лыжах ангел пробегал.

Он увидел сонный призрак рая

И заснул, в его лучах играя.

Бедный ангел, от любви очнись,

Ты на долгий белый путь вернись.

Сон тебя не знает, он жесток,

В нем глубоко спит ночной восток.

Я встаю, ответил ангел сонно,

Я посланец девы отдаленной.

Я летал по небу без усилья,

Как же холод заковал мне крылья?

Долго ангел медлил умирая,

А над ним горела роза рая.

Вечерняя прогулка

Над статуей ружье на перевес

Держал закат. Я наблюдал с бульвара

Навстречу шла, раскланиваясь, пара:

Душа поэта и, должно быть, бес.

Они втекли через окно в кафе.

Луна за ними, и расселась рядом.

На острове, как гласные в строфе,

Толпились люди, увлекшись парадом.

Луна присела, как солдат в нужде,

Но вот заречье уж поднялось к небу.

И радуясь, как и всегда беде,

Сейсмографы решили новый ребус.

Упала молния, зажглась в дыму реклама,

Безумно закричала чья-то дочь,

Рванулась тень на волю из чулана

И началась двенадцатая ночь.

Автоматический рояль души

Всегда готов разлиться звуком жестким.

Сановная компания, пляши,

В подземном склепе осыпай известку!

Поэт из Монтевидео

Жюлю Сюпервиелю

Он на землю свалился, оземь пал,

Как этого хотел весенний вечер,

Как в это верил царь Сарданапал.

Как смел он, как решился, человече!

Как смел он верить в голубой пиджак,

В оранжевые нежные ботинки

И в синий-синий галстук парижан,

В рубашку розовую и в штаны с картинки!

Цвело небес двуполое пальто,

Сиреневые фалды молча млели,

И кувыркалось на траве аллеи

Шикарное двухместное авто.

И, кажется, минуты все минули

Качнулся день, как выпивший холуй,

И стало что-то видно, будто в дуле,

В самоубийстве или на балу.

Качнулся день и вылетел – и вышел

Я к дому своему, как кот по крыше.

Кладбище под Парижем

Как человек в объятиях судьбы,

Не могущий ни вырваться, ни сдаться,

Душа находит: комнаты грубы,

Гробы – великолепные палаццо.

Вертается умерший на бочок

Мня: тесновато. Вдруг в уме скачек

Удар о крышку головою сонной

И крик (так рвутся новые кальсоны).

Другой мертвец проснуться не желал

И вдруг, извольте: заживо схоронен!

Он бьет о доску нежною ладонью

И затихает. Он смиреет. Тонет.

И вот отравный дух – втекает сон,

Ширеет гробик, уплывает камень.

Его несет поток, как пылесос,

Крутят его, как повара, руками.

И вот сиянье – то небесный град,

Лучи дрожат, текут и радужатся.

Сквозь их снопы – сто световых преград –

Плывет лежащий, чтоб под звуки сжаться,

А вверх и вниз, навстречу и кругом

Скользят аляповато кирасиры,

Какие-то плащи, венцы, огонь,

А сам он тоже ангел, но в мундире.

Эпитафия

Извержен был, от музыки отвержен

Он хмуро ел различные супы,

Он спал, лицом в холодный мох повержен,

Средь мелких звезд различной красоты.

1931

Лета

Белое небо. Телеги шумят.

День раскаленный смеркается глухо.

Ласточки низко и быстро летят,

Души измучены летнею мукой.

Тише, мой друг, не суди о грядущем.

Может быть, Бог о судьбе позабыл,

Пылью наполнив священные души.

Смейся: никто никого не любил.

Близится утро, но еще не ночь

1

Я отравился, я плыву средь пены,

Я вверх своей нечистотой несом,

И подо мною гаснет постепенно

Зловещий уголек – мой адский дом.

И в красном кубе фабрики над лужей

Поет фальшиво дева средь колес

О трудности найти по сердцу мужа,

О раннем выпадении волос.

А над ручьем, где мертвецы и залы,

Рычит гудка неистовый тромбон,

Пока штандарт заката бледно алый

С мороза неба просится в альбом.

И в сумерках октябрьского лета

Из ядовитой и густой воды

Ползет костяк огромного скелета,

Перерастая чахлые сады.

1925

2

Не смотри в небеса

Упадешь в фиолетовый омут

Будешь жить средь живых

Как больной позабывший свой дом

Как звезда на весах

Там с улыбкою гибнут и тонут

Ты же гибнуть привык

Образуйся и спой о другом

Нет мой друг нас огромные звезды сильнее

Что мы вызвали к жизни

Больные волхвы темноты

Все будет светлее пустее святей и больнее

К священной отчизне

Уже приложившим персты

1928

Путешествие в неизвестном направлении

1

Ласточки горят в кафе шумят газеты

В облаках проходят президенты

Спички гаснут отцветает лето

Дождь шумит над полосатым тентом

Город снова мой.

Сколько лет душа грустит в притоне

Слушая чеканный стук шаров Бедная душа иных миров

Иди домой.

Нет я слаба

Я здесь в истоме

Я здесь раба

Говорите громче ярче звуки

Я свои рассказываю муки

Падаю на дно пустых зеркал.

2

Слишком рано на яркие звезды

Горы смотрят и гаснут готовясь к отъезду.

Возвращаются звезды в тела

Раскрываются синие бездны

Там где только что пена цвела.

1928

Раскаяние

Как черный цвет, как красота руки,

Как тихое поскребыванье страха,

Твои слова мне были велики

Я растерял их, молодой неряха.

Не поднимайте их, они лежат

На грязном снеге, на воде страницы,

Слегка блестят на лезвие ножа,

В кинематографе сидят, чтоб веселиться

А здесь, внизу, столпотворенье зол,

Деревьев стон и перекресток водный,

Где ядовитый носится озон,

Опасный дух, прекрасный и холодный.

Горбясь в дожде, в паноптикум иду,

Пишу стихи и оставляю дома,

Как автомат, гадающий судьбу –

Автоматический рояль незаведенный.

Возвращение в ад

(Лотреамону)

Еще валился беззащитный дождь,

Как падает убитый из окна.

Со мной шла  радость,  вод воздушных дочь,

Меня пыталась обогнать она.

Мы пересекли город, площадь, мост,

И вот вдали стеклянный дом несчастья.

Ее ловлю я за цветистый хвост

И говорю: давайте, друг, прощаться.

Я подхожу к хрустальному подъезду,

Мне открывает ангел с галуном,

Дает отчет с дня моего отъезда.

Поспешно слуги прибирают дом.

Встряхают эльфы в воздухе гардины,

Толкутся  саламандры у печей,

В прозрачной ванной плещутся ундины,

И гномы в погреб лезут без ключей.

А вот и вечер, приезжают гости.

У всех мужчин под фалдами хвосты.

Как мягко блещут черепа и кости!

У женщин рыбьей чешуи пласты.

Кошачьи, птичьи пожимаю лапы,

На нежный отвечаю писк и рев.

Со мной беседует продолговатый гроб

И виселица с ртом открытым трапа.

Любезничают в смокингах кинжалы,

Танцуют яды, к женщинам склонясь.

Болезни странствуют из залы в залу,

А вот и алкоголь – светлейший князь.

Он старый друг и завсегдатай дома.

Жена-душа, быть может, с ним близка.

Вот кокаин: зрачки – два пузырька.

Весь ад в гостиной у меня, как дома.

Что ж, подавайте музыкантам знак,

Пусть кубистические запоют гитары,

И саксофон, как хобот у слона,

За галстук схватит молодых и старых.

Пусть барабан трещит, как телефон:

Подходит каждый, слышит смерти пищик.

Но медленно спускается плафон

И глухо стены движутся жилища.

Все уже зал, все гуще смех и смрад,

Похожи двери на  глазные щели.

Зажатый, в них кричит какой-то франт,

Как девушка под чертом на постели.

Стеклянный дом, раздавленный клешней

Кромешной радости, чернильной брызжет кровью.

Трещит стекло в безмолвии ночном

И Вий невольно опускает брови.

И красный зрак пылает дочки вод,

Как месяц над железной катастрофой,

А я, держась от смеха за живот,

Ей на ухо нашептываю строфы.

Танец Индры

В полдневном небе золото горело,

Уже стрела часов летела в мрак.

Все было тихо. Только иностранец

Опять возобновил свой странный танец,

Смеясь, таясь и побеждая страх.

К какому-то пределу рвался он,

Где будет все понятно и ничтожно,

И пел Орфей, сладчайший граммофон.

Старик писал таинственную книгу,

Там ласточки с бульвара рвались вдаль,

А даль рвалась к танцующему мигу:

Он выражал собой ее печаль.

По ту сторону Млечного Пути

Я слушаю так далеко не слышно

Так много снегу за ночь прибывает

Кто там кричит за ледяной рекой

Там в снежном замке солнце умирает

Благословляя желтою рукой

Как холодно здесь осенью бывает

Какой покой

Как далеко один здесь от другого

Кричи маши так только снег пойдет

Железная дорога понемногу

Сползает к морю в бездну на покой

Вы умерли Прощайте недотроги

Махнуло солнце жалкою рукой

Спокойно угадав свою дорогу

Сойдет в покой

Здесь холодно бывает слава Богу

Черный и белый

Сабля смерти шипит во мгле,

Рубит головы наши и души,

Рубит пар на зеркальном стекле,

Наше прошлое и наше грядущее.

И едят копошащийся мозг

Воробьи озорных сновидений,

А от солнечного привиденья

Он стекает, как на землю воск.

Кровью черной и кровью белой

Истекает ущербный сосуд,

И на двух колесницах везут

Половины неравные тела.

Я на кладбищах двух погребен,

Ухожу я под землю и в небо,

И свершают две разные требы

Две колдуньи, в кого я влюблен.

1924

На границе

Скучаю я и мало ли что чаю.

Смотрю на горы, горы примечаю.

Как стражник пограничный я живу.

Разбойники мне снятся наяву.

Светлеют пограничные леса,

Оно к весне – а к вечеру темнеют,

И черные деревьев волоса

Расчесывает ветер, рвать не смея.

Бежит медведь: я вижу из окна.

Идет контрабандист: я примечаю.

Постреливаю я по ним, скучая.

Одним ли меньше? Пропасть их одна!

Так чрез границу, под моим окном

Товары никотинные клубятся.

А наши – все бывалые ребятца –

Бегут поймать их, прямо иль кругом.

И я нескучной отдаваясь лени,

Торговли незаконной сей не враг,

Жду меж страной гористою добра

И зла страной, гористою не мене.

Невероятный случай

Увы, любовь не делают. Что делать?

Необходимо для большой ходьбы

Любить вольно. Но ведь любовь не дело,

Мы в жизни как поганые грибы.

Мы  встретились  случайно в  кузовке.

Автомобиль скакнул, дрожа всем телом,

И прочь побег, как будто налегке.

А мы внутри своим занялись делом.

Смотрела Ты направо. Я туда ж.

Смотрел направо я и Ты за мною.

Медведь ковра к нам вполз, вошедши в раж,

Я за руку его. Ты за руку рукою.

Но мы потом расстались навсегда,

Условившись встречаться ежедневно.

Грибы поганые, нас выбросили гневно

Обратно в жизнь, не сделавши вреда.

Жизнеописание писаря

Таинственно занятие писца,

Бездельничает он невероятно.

От счастья блеет – хитрая овца,

Надеется без устали бесплатно.

Он терпеливо предается сну

(С предателями он приятель первый),

Он спит и видит: черт унес весну

И заложил, подействовав на нервы.

Потом встает и как луна идет,

Идет по городу распутными ногами,

Купается в ручье как идиот,

Сидит в трамвае окружен врагами

И тихо, тихо шевелит рукой –

Клешнею розовою в синих пятнах,

Пока под колесом, мостом, ногой

Течет река беспечно и бесплатно.

И снова нагло плачет. Как он смел

Существовать, обиднейший из раков?

И медленно жуя воздушный мел

Слегка шуршать с солидностью дензнака.

А он жужжит и жадно верезжит,

Танцует, как холеная собака,

Пока кругом, с вопросом на руках

Сидят враги в ужасных колпаках.

Музыкант ничего не понимал

Скучающие голоса летали

Как снег летает как летает свет

Невидный собеседник был согласен

(За ширмами сидели мудрецы)

А музыкант не нажимал педали

Он сдержанно убийственно ответил

Когда его спросили о погоде

В беспечных сверхъестественных мирах

Как поживают там его знакомства

Протекции и разные курорты

И как (система мелких одолжений)

Приходит вдохновение к нему

А за роялью жались и ревели

Затравленные в угол духи звука

Они чихали от ужасной стужи

Валящей в белый холодильник дня

Они летали пели соловели

Они кидались точно обезьяны

Застигнутые облаками снега

Залитые свинцовою водой

И медленно валились без изъяна

В оскаленные челюсти рояля

Затравлены рвались не разрываясь

В блестящих деснах лаково лились

Вились впотьмах струились из фиала

И боком пробегали точно рак.

Другая планета

(Жюлю Лафоргу)

С моноклем, с бахромою на штанах,

С пороком сердца и с порочным сердцем,

Ехидно мним: планеты и луна

Оставлены Лафоргом нам в наследство.

Вот мы ползем по желобу, мяуча.

Спят крыши, как чешуйчатые карпы,

И важно ходит, завернувшись в тучу,

Хвостатый черт, как циркуль вдоль по карте.

Лунатики уверенно гуляют,

Сидят степенно домовые в баках,

Крылатые собаки тихо лают.

Мы мягко улетаем на собаках.

Блестит внизу молочная земля

И ясно виден искрометный поезд.

Разводом рек украшены поля,

А вот и море, в нем воды по пояс.

Вожатые забрали высоту,

Хвост задирая как аэропланы,

И на Венеру мы летим – не ту

Что нашей жизни разбивает планы

Синеет горный неподвижный нос,

Стекло озер под горными тенями.

Нас радость потрясает как поднос,

Снижаемся с потухшими огнями.

На ярком солнце для чего огни?

Но уж летят, а там ползут и шепчут

Стрекозы-люди, бабочки они,

Легки, как слезы, и цветка не крепче.

Вот жабы скачут, толстые грибы,

Трясясь встают моркови на дыбы

И с ними вместе, не давая тени,

Зубастые к нам тянутся растенья.

И шасть-жужжать и шасть-хрустеть, пищать,

Целуются, кусаются – ну ад!

Свистит трава как розовые змеи.

А кошки! Описать их не сумею.

Мы пойманы, мы плачем, мы молчим.

Но вдруг с ужасной скоростью темнеет.

Замерзший дождь, лавины снежной дым.

Наш дирижабль уже лететь не смеет.

Пропала насекомых злая рать,

А мы, мы вытянулись умирать.

Замкнулись горы, синий морг над нами.

Окованы мы вечностью и льдами.

Клио

Увы бегут Омировы преданья

Ареевы решительные сны

Улисовы загробные свиданья

Еленины волосные волны

Все это будет не приподнимаясь

Не возмущаясь уплывать туда

Туда где руки белые ломая

Танцует сон неведомо куда

Беспочвенно безветренно бесправно

Падет твоя рука на крупный дождь

И будет в мире тихо благонравно

Расти пустая золотая рожь

Скакать года как воробьи над калом

И раки петь – сюда балда сюда

Где изумрудный яд на дне бокала

Танцует не предчувствуя вреда

Орфей

1

Солнце светит снег блестит не тая

На границе снега ходит фея

В золотых своих лучах блистая

Слышен голос снежного Орфея

Стеклянное время блестит в вышине

Где я Далеко

Я счастье рока

Усталый приди ко мне

К снежной руке прикоснись

Покачнутся весы золотые

Ты забудешь прошедшую жизнь

Ты как лед просветлеешь на солнце

Зимы неземной

2

Соколы тихо летят

Солнце заходит

Темная рябь над рекой

Колокол бьет

Время на пляже проходит

Вечер уж там на свободе

Белое солнце горит

Трубы и шумы в народе

Там Христос нам махает рукой и уходит

В темную рябь над рекой

Солнце заходит

Соколы тихо улетают домой

Ледниковый период

Слишком жарко чтоб жить

Слишком больно чтоб думать

Руки липнут Зачем

Слышишь голос дрожит

Ах как больно и страшно вас слушать

Как высок тот кто нем

На высокой поверхности снега

Утопая бились кусты

Газ уходил в зеленое небо

Руки долго ломали деревья

У парома

Кто вы там в лодке

Мы летние духи

Смотрим на флаги

Слушаем синий дни

Смех в отдаленьи

Кто-то там в черные тучи

Тихой походкой

Вошел и упал на колени

Море у ног

Он одинок

С белым ликом белее бумаги

Он не сможет сдержать долгожданное счастье

Солнце раскрылось

Живите долго

Долговременность сквозь мгновение

Камень сквозь снег проступает

Ночь проступает сквозь день

Медленно день убывает

Темнеет день Времени нам не хватает

Слишком скоро усталость приходит

Слишком рано темнеет

И уже ночь

Мы открыли бы страшные тайны

Мы простерли бы души к звукам

Мы коснулись бы черных рук

Страшных дивных последних мук

Мнемотехника

Черное дерево вечера росло посредине анемоны

Со сказочной быстротой

Опять что-то происходило за границами понимания

Изменялись окна стекла касались времени

А за окном была новая жизнь

Все меняло свое название как в те прошлые годы

Железо улыбок звучало ударами дождевых лилий

Потом все прошло и снова была ночь

Допотопный литературный ад

1

Зеленую звезду несет трамвай на палке,

Народ вприпрыжку вырвался домой.

Несовершеннолетние нахалки

Смеются над зимой и надо мной.

Слегка поет гармоника дверей,

В их лопастях запуталось веселье

И белый зверь – бычок на новоселье –

Луна, мыча, гуляет на дворе.

Непрошенные мысли-новобранцы

Толпятся посреди казармы лет.

Я вижу жалкого ученика при ранце,

На нем расселся, как жокей, скелет.

Болтает колокольня над столицей

Развязным и тяжелым языком.

Из подворотни вечер белолицый

Грозит городовому кулаком.

Извозчики, похожие на фавнов,

Поют, махая маленьким кнутом.

А жизнь твоя, чужая и подавно,

Цветет тяжелым снеговым цветком.

Пускай в дыму закроет пасть до срока

Литературный допотопный ад!

Супруга Лота, не гляди назад,

Не смей трещать певучая сорока.

2

Как лязгает на холоде зубами

Огромный лакированный мотор!

А в нем, едва переводя губами,

Богач жует надушенный платок.

Шагают храбро лысые скелеты,

На них висят, как раки, ордена.

А в небе белом, белизной жилета,

Стоят часы – пузатая луна.

Блестит театр золотом сусальным,

Ревут актеры, тыча к потолку,

А в воздухе, как кобель колоссальный,

Оркестр лает на кота-толпу.

И все клубится ядовитым дымом,

И все течет, как страшные духи,

И лишь во мгле, толсты и невредимы,

Орут в больших цилиндрах петухи.

Сжимаются как челюсти подъезды

И ширятся дома как животы,

И к каждому развязно по приезду

Подходит смерть и говорит на ты.

О нет, не надо, закатись, умри,

Отравленная молодость на даче!

Туши, приятель, елки, фонари,

Лови коньки, уничтожай задачи.

О, разорвите памяти билет

На представленье акробатки в цирке,

Которую песок, глухой атлет,

Сломал в руках, как вазочку иль циркуль.

Учитель

Кто твой учитель пенья?

Тот, кто идет по кругу.

Где ты его увидел?

На границе вечных снегов.

Почему ты его не разбудишь?

Потому что он бы умер.

Почему ты о нем не плачешь?

Потому что он это я.

Был страшный холод

Был страшный холод, трескались деревья.

Снаружи  сердце перестало биться.

Луна стояла на краю деревни,

Лучом пытаясь обогреть темницы.

Все было тихо, фабрики стояли,

Трамваи шли, обледенев до мачты,

Лишь вдалеке, на страшном расстояньи

Дышал экспресс у черной водокачки.

Все было мне знакомо в темном доме,

Изобретатели трудились у воронок,

И спал, сраженный неземной истомой,

В гусарском кителе больной орленок.

Стихотворения, не вошедшие в книги

«Скоро выйдет солнце голубое…»

«Скоро выйдет солнце голубое».

«Почему же, детка, голубое?» «Так!»

Тихо розы расцветали на обоях.

Спал воздушный шар на высотах.

Дети были целый день на пляже,

Поздно вечером вернулись в город.

Под зонтами в синих экипажах

Укатили все обедать в горы.

Это лето было всё в закатах,

Всё в предчувствии миров иных.

Ночью пела синяя Геката,

Днём грустило солнце с вышины.

На вершину мира восходили

Улыбаясь умирать часы,

Голубые сны-автомобили

У прибрежной пели полосы.

За окном сияла водяная

Синяя стена, песок и флаги.

На шезлонге девочка больная

Склеивала домик из бумаги.

«Этот домик, он зачем?» «Для кошки».

«Нет, возьму его с собой на небо.

Буду там медведицу в окошко

Я кормить с ладони чёрным хлебом».

«Ну, а это что за поезд в поле?

С ватным дымом он куда идёт?»

«Папа, папа, уж отходит поезд

И весна меня в окно зовёт».

Папа вышел. Гавань флот покинул.

Хлопал парус тента. С моря дуло.

Тихо на бок голову откинув

Меж игрушек девочка заснула.

Странный ангел появился с моря,

На кривых колесах поезд ожил

И над белым паровозом в горы

Поднялся дымок на винт похожий.

Девочка вошла в вагон картонный,

Мир сиял ей флагами, годами.

И отельный старичок садовник

Подлетел к её окну с цветами.

Поезд тронул. От балкона в вечность

Полетела вслед ему оса.

Кто-то странный подойдя навстречу

В лоб поцеловал её отца.

1929

«Мы ручей спросили чей ты…»

Мы ручей спросили чей ты

Я ничей

Я ручей огня и смерти

И ночей

А в ручье купались черти

Сто очей

Из ручья луна светила

Плыли льды

И весну рука схватила

Из воды

Та весна на ветке пела

Тра-ла-ла

Оглянуться не успела

Умерла

А за ней святое солнце

В воду в ад

Как влюблённый из оконца

За глаза

Но в ручей Христос ныряет

Рыба-кит

Бредень к небу поднимают

Рыбаки

Невод к небу поднимает

Нас с тобой

Там влюблённый обнимается

С весной

В нём луна поёт качаясь

Как оса

Солнце блещет возвращаясь

В небеса

Покушение с негодными средствами

Ж.К.

Распускаются розы тумана

Голубые цветы на холме

И как дымы костров Авраама

Всходит фабрик дыханье к зиме

Спит бульвар под оранжевым светом

Розоватое солнце зашло

Сердце зло обожжённое летом

Утонувшее счастье нашло

Стынет воздух и медленно меркнет

Уж скользят ветровые ужи

На стене католической церкви

Курят трубки святые мужи

В этот час белый город точёный

Покидает мадонна одна

Слышен голос трубы золочёной

Из мотора где едет она

Сквозь туман молодому Розини

Машет ангел сердец молодых

Подхожу: в голубом лимузине

Вижу даму в мехах голубых

Но прозрачно запели цилиндры

Шины с рокотом взяли разбег

И с мадонной как мёртвый Макс Линдер

Полетел молодой человек

А кругом возмущались стихии

И лиловая пери гроза

Низвергала потоки лихие

Мы качались как стрекоза

Сон шофера хлестал по лицу и

Заметал бездорожье небес

(А на месяце синем гарцуя

Отдавал приказания бес)

Зеленели волшебные воды

Где айсберги стоят, короли

Океанские сны пароходы

Все в огнях, погружались вдали

Из воды возникали вулканы

Извергая малиновый дым

Алюминиевые великаны

Дирижабли ложились на льды

Буря звёзды носила в тумане

Что звенели как колокол губ

И спешили с кладбищ меломаны

Труп актёра и женщины труп

Петухи хохотали из мрака

Голоса утопающих дев

Прокажённые с крыши барака

Ядовитые руки воздев

И мадонна кричала от страха

Но напрасно: мы валимся, мы

Головой ударяем о плаху

О асфальтные стены тюрьмы

Мы в гробах одиночных и точных

Где бесцельно воркует дыханье

Мы в рубашках смирительных ночью

Перестукиваемся стихами

«Перечисляю буквы я до ша…»

Перечисляю буквы я до ша

Немногие средь них инициалы

Бесцветны вечера и зори алы

Одна привыкла ты встречать душа

Сколь часто принимала не дыша

Ты взоров жён летящие кинжалы

Но что для тех мучительное жало

Кто смерти не боится бердыша

И ты как прежде нищая горда

Когда мечтаний светлая орда

Уничтожала скудные посевы

Но высохла кровавая бурда

Земля светла под снегом и тверда

Случайных ран давно закрыты зевы

1924

«Я вам пишу из голубого Симферополя…»

Я вам пишу из голубого Симферополя,

Потому что теперь никогда не увижу.

Осыпаются листья картонных тополей

На аллеях сознанья изорванных книжек

Когда на фоне дребезжащей темноты

Зажгутся полисы бессмысленных видений,

Галлюцинации разинутые рты

Заулыбаются на каждом блике тени.

Всех найдете на осеннем тротуаре,

Только больше с каждым лишним годом.

Глаза голодные мечтой о самоваре

<С> в нем опрокинутым дешевеньким комодом.

«Копает землю остроносый год…»

Копает землю остроносый год

Но червяки среди земли какие

Смотри собрались улицы в поход

Держа ружьё как черенок от кия

Смотрю как над рекою страх и млад

Обедают. Смотрю на лошадей

На чайную посуду площадей

Садится вечер как больной солдат

Оно неведомо чрез улицу летит

И перестало. Возвращаюсь к ночи

И целый день белесых бород клочья

Срезает небо и опять растит

1924

Простая весна

На бульварах сонного Страстного

Улыбаюсь девушке публичной.

Все теперь я нахожу приличным,

Все избитое теперь остро и ново.

О весенний солнечный Кузнецкий,

Над твоей раскрашенной толпою

Я один, насмешливый и детский,

Зло смеюсь теперь моей весною.

Я живу без символов и стиля –

Ежегодный цикл стихов весенних.

Знаю все – от фар автомобиля

До задач о трубах и бассейнах.

1917

Караваны гашиша

Наталии Поплавской

Караваны гашиша в апартаменты принца

Приведет через сны подрисованный паж.

Здесь, в дыму голубом, хорошо у пекинца,

У него в золотых обезьянах палаш.

За окном горевал непоседливый вечер,

И на башне, в лесах, говорили часы,

Проходили фантомы, улыбались предтечи

Через дым на свету фонарей полосы.

У лохматого перса ассирийское имя,

Он готовит мне трубку, железный чубук,

Вот в Эдеме, наверно, такая теплыня,

Покрывает эмалью ангел крылышки рук.

Варит опий в дыму голубом притонер,

А под лампой смола, в переплете Бэкон.

Мне Ассис постелил из лоскутьев ковер.

Полоса фонарей через клетки окон.

Харьков, 1918

«Вот прошло, навсегда я уехал на юг…»

Асе Перской

Вот прошло, навсегда я уехал на юг,

Застучал по пути безучастный вагон,

Там остался в соборе любимый амвон,

Там остался любимый единственный друг.

Мы ходили с тобой кокаиниться в церкви,

Улыбались икон расписные глаза,

Перед нами огни то горели, то меркли,

А, бывало, видений пройдет полоса.

Это было в Москве, где большие соборы,

Где в подвалах курильни гашиша и опия,

Где в виденьях моих мне кривили улыбки жестокие

Стоэтажных домов декадентские норы.

У настенных икон ты поставь по свече,

На амвоне моем обо мне говори.

Я уехал на юг, ты осталась в Москве.

Там теперь на бульварах горят фонари.

Харьков, октябрь <1918>

Стихи под гашишем

«Вы купите себе буколику, –

Мне сказал поваренок из рамки, –

Подзовите волшебника к столику,

Не пугайтесь его шарманки.

Закажите ему процессию,

Подберет на хрустящих дудках,

А на хрип, улыбнувшись невесело,

О попавших туда незабудках.

Закажите себе буколику,

Оживите постель пастушью,

Рассыпая гашиш по столику,

Поцелуйте ладони удушью».

Харьков, сентябрь 1918

Ода на смерть Государя Императора

Посвящается

Его Императорскому Величеству

Потускнели главы византийских церквей,

Непонятная скорбь разошлась до Афин.

Где-то умер бескрылый в тоске серафим,

Не поет по ночам на Руси соловей.

Пронесли через степь клевету мытаря,

А потом разложили гуситский костер.

В истеричном году расстреляли царя,

Расстрелял истеричный бездарный актер.

А теперь не пойдут ко двору ходоки,

Не услышат прощенья и милости слова,

Только в церквах пустых помолятся да снова

Перечтут у настенных икон кондаки.

От Байкальских озер до веселых Афин

Непонятная скорбь разошлась по стране.

Люди, в Бозе бескрылый почил серафим,

И Архангел грядет в наступающем дне.

Харьков, осень 1918

Мои стихи о водосвятии

И. Волошину

Вот сегодня я вспомнил, что завтра крещенье,

Но меня надоедливо душат сомненья.

Здесь, где кресточек опустят в поток,

Неужели в сугробах устроят каток,

Неужели, как прежде, как в дивную старь,

Пронесут золоченый огромный фонарь:

И несчетных церквей восковая дань

Осветит на руках дьяконов Иордань?

А тогда-то над войском святого царя

Пролетят огневые слова тропаря.

А когда в топорами прорубленный крест

Патриарх в облаченье опустит крест,

Понесут но домам кувшины с водой,

От мороза покрытые тонкой слюдой,

Понесут вот не те ли, кто в церкви святой?

В медальоне Антихриста голову вставили,

А над ней херувимов лампаду вставили,

И штыком начирикали: «Здесь

Служите молебны мне».

О большевиках

А неба совсем не видно,

Совсем, совсем, совсем.

Сейчас никому не обидно,

А будет обидно всем.

В очарованном свете прожектора

Загораются лица и платья.

Конечно, не нужно корректора,

Поэта двуспальной кровати.

Но серые тучи насилия

На небо ползут городов.

Самые горем сильные

Будут средь первых рядов.

Вы забыли, а то и не знали,

Что где-то небо есть.

Вы не думаете, это месть,

А просто вы сказали:

«Мы живем на громадном вокзале».

· · ·

Вы сволочь и есть.

1920, ноябрь 17

Вечерний благовест

Стихи на молу

Вечерний благовест рассеянно услышал,

Вздохнул о том, что новый день прошел,

Что Бог усталый утром с лампой вышел

И снова вечером, обидевшись, ушел.

Ну, написал бездарную буколику

О голубых фарфорных пастушках

И столик заколдованного кролика

Пером лазурным набелил на облаках.

Мне хочется простого, как мычанья,

И надоело мне метаться, исступленному,

От инея свинцового молчанья

К уайльдовской истерике влюбленности.

· · ·

Вечерний благовест замолкнул недовольно,

Апостол Страсти надоедливый прошел,

И так я радуюсь, печально и невольно,

Что с лампой Бог, обидевшись, ушел.

«И снова осенью тоскую о столице…»

И снова осенью тоскую о столице,

Где над иконами горят,

Где проходили привидений вереницы,

Где повторялись в исступленье небылицы,

Где торговали кокаином доктора

<…> сырости глухого ноября

Там <нам?> пригасит огни,

Мозаикой его мучительно объят.

· · ·

Тоскуя о брошенной столице,

О дымных лавочках зеленого гашиша,

Где повторялись в исступленье небылицы,

Где проходили привидений вереницы,

А в октябре изрешетило крыши,

Пожары белых <нрзб.> в тумане

Упали бликами от выключенной <…>

А с сердцем переулки <…>

Герберту Уэллсу

1

Небо уже отвалилось местами,

Свесились клочья райских долин.

Радости сыпались, опрокидывая здание,

Громы горами ложились вдали.

Стоны сливались с тяжелыми тучами.

Зори улыбку отняли у нови,

А мы все безумней кричали: «Отучим мы

Сердце купаться в запутанном слове!»

Крик потонул наш в конвульсиях площадей,

Которые в реве исчезли сами.

Взрывов тяжелых огромные лошади

Протащили с безумьем на лезвиях аэросани.

В саване копоти ангелов домики

Бились в истерике, в тучах путаясь,

А Бог, теряя законов томики,

Перебрался куда-то, в созвездие кутаясь.

А мы, на ступенях столетий столпившись,

Рупором вставили трубы фабричные

И выдули медные грохотов бивни

В спину бегущей библейской опричнине:

– Мы будем швыряться веками картонными!

Мы Бога отыщем в рефлектор идей!

По тучам проложим дороги понтонные

И к Солнцу свезем на моторе людей!

2

Я сегодня думал о прошедшем.

И казалось, что нет исхода,

Что становится Бог сумасшедшим

С каждым аэробусом и теплоходом.

Только вино примелькается –

Будете искать нового,

Истерически новому каяться

В блестках безумья багрового.

Своего Уливи убили,

Ну, так другой разрушит,

Если в сердце ему не забили

Грохот картонных игрушек.

Строительной горести истерика…

Исчезновение в лесах кукушек…

Так знайте ж: теперь в Америке

Больше не строят пушек.

Я сегодня думал о прошедшем,

Но его потускнело сияние…

Ну, так что ж, для нас, сумасшедших,

Из книжек Уэллса вылезут новые марсияне.

«Не тонущая жизнь ay ay…»

Евгении Петерсен

Не тонущая жизнь ay ay

А храбрая хоть и весьма пустая

Стоит как балерина на балу

И не танцует гневом налитая

Почто мадам театрам нет конца

Кафе анатомический театр

И каждый рад от своего лица

Прошелестеть: «Офелия», «Экватор»!

Но занавес плывет как страшный флаг

И чу в суфлерской будке хлопнул выстрел

Глянь режиссер бежит воздев кулак

Но смерть сквозь трап его хватает быстро

В партере публика бесшумно умерла

И тысяча карет везет останки

Удар и мертвый падает на санки

С ворот скелет двуглавого орла

Стук: черепа катаются по ложам

И сыплется моноклей дождь сплошной

Друзья клянутся мраком, вечной ложью,

Но в полночь им смеется свет дневной

Но неизменно на подмостках в роще

В упорном сумасшествии своем

Кружится танцовщицы призрак тощий

Один скелет потом вдвоем втроем

Уж падает в кулисы лес картонный

Валятся замки из папье-маше

Из чердаков ползут в дыму драконы

И сто других уродливых вещей

Стреляют пистолеты хлещут шпаги

И пушки деревянные стучат

Актеров душат черти из бумаги

Вся труппа весь театр разгромлен, смят

И в бутафорском хаосе над нами

Что из-под кресла в ужасе глядим

Шагает мертвый сторож с орденами

Из трубки выпуская черный дым.

Земба

Панопликáс усонатэо зéмба

Трибулациóна томио шарак

О рóмба муерá статосгитáм

И раконóсто оргонóсто як.

Шинидигáма мэгоó стилэн.

Атеципéна мéрант кригроáма

Мелаобрáма местогчи троóс.

Гостурукóла укóта сонé

Пострумóла пасготá анэ.

Сгиобратáна бреомá маó

Илаоскáра скóри меску мю

Силеускýму штропекалеóс óй

Пескáра ракониста стакомчá

Гамистоóка осточáка скáфа

Сламиро миетá точегуртá

Таэлосо Талэс пеосотáх.

* * *

Соутно умигано халохао,

Пелаохóто хуратó арáн.

Незамарáн: холóтно у, халáтну о

Так буридáн, дон дирисóн ура.

Урал урóн, каминабý тубýка.

Хулитаскýка касаси вали,

Но поразбýкай мýкали азбýка

Теласмурóка саонáр али.

Вапóрис синеóр жопинеóр,

Ужопалика синевáна мéйга.

Курена трóмба, гни огни ормá,

Моросейгáма синегáтма гéйна.

Ра григроáма омарина га.

Ратира посартина сенеó.

Ленеоó роáна паноира

Полимиéра тóсма эонéс.

* * *

Опалово луненье белых рук

Открылось над заумным магазином.

Взлетает лук, взметая архалук;

Летит навстречу поезду дрезина:

Урлы каó аóла хаолá.

Юлоубá баóра барбазáжна.

Хрюнý крюнý, лалтýра футурá;

Невязна о мотóге головасна.

Ханоемрýка, бхýдра пýфа (гнý);

Глоумеóли хулемá синéла,

Вагонпартóшка нáрта тьма гусý,

О ваконéта вагаонéлла пéлла…

Безрýкуа как худáва и кордá,

Ваонеспóри ринальдéс валини

О счастье синенорое не спóрь

Не отлетает бовса от землини

Тулесо непрестанно как вапор.

* * *

Орегон кентаомаро мао

Саратога кеньга арагон

Готевага ента гватемала

Колевала борома голон

Оголен робатый Иллиноис

Шендоа дитя звезды летит

А внизу спешит вдогонку поезд

Бело нао на лугу кретин

О Техас пегас неукротимый

Дрюрилен лекао гватемас

Посартина олема фатима

Балобас опасный волопас

Буриме моари ритроада

Орегон гон гон петакощу

Баодада загда ата ада

И опять средь облаков леща.

Новогодние визиты

Посещение первое

За жалкою балкой балкон тишины

За коротким углом недостаток кофейни

Чу бросилось с первого тело жены

И входит к второму душа откровенно

На сад-подхалим невозможно надеяться

Знаком его почерк и игры вничью

Хотя не пристало ему чародею

Видит ангелов давеча или воочию

Окружило меня многоточие снов

Окружная дорога летательных сов

Запрядная берлога больших голосов

О труба граммофона отцов и сынов

Будет п <…>

Вед <…>

Посещение второе

На острове остроконечный дом

И я в недоумении по том

Вхожу в него лечу с него потом

А вы в него мы все туда пойдем

Над городом заречный млечный климат

Уздечка страха и его мундштук

Над воротом брада неразделима

И в ней дымит мустук или кунштюк

Отшельника курится эрмитаж

Ан вверх и вниз но не в мечты этаж

Но чу звонок на сенном небосклоне

Ложусь плашмя дрема ярыгу клонит

И так ползу приоткрывая дверь

И ты <…> верь или не верь Енну

Посещение третье

Три раза прививали мне заразу

Зараз-то сколько не могли за раз

Хотели сделать меченую расу

Я на террасу шасть с террасы класс

Мне было девять но я не был девий

Теперь давись под шкапом удавись

Я жду в аду в раю что делать Еве

Что делать мой испытанный девиз

Но чу звонят я не могу понять

Ты входишь панна я не понимаю

Что на судьбу что на Тебя пенять

В губу пинать Тебя нельзя не мая

Я разнимаю поручни минут

Мин <…> уж ты упомянута

<…> таясь обмануть

Посещение четвертое

Ударила маня Ты по карману

И посягнула на тугой кошель.

Мошну опустошила по обману.

Ан в калите определила щель!

Не нравится мне ань такой монтаж,

Но нрав при чем? Пред совершенным фактом,

Я подымаюсь на большой этаж

Весь озабочен предстоящим актом.

Нелегким пожеланьем всяких благ

Но я устал, ан у дверей приляг:

Своим пальто покрывшись засыпаю.

И вижу не совсем прекрасный сон:

На грудь Ты наступила мне слепая

Потом зовешь: «швейцар или гарсон».

Они явились тяжело ступая.

И тащут вниз по лестнице бия

Но притворяюсь я отменно спящим

Как счастлив я: не угнетен бы я

Не стоящим вниманья настоящим.

Потом встаю и бац! швейцара в хрящ

(Мне радостно участвовать в боях).

Париж. 10.1.1925

«Мы молока не знаем молокане…»

Э.А.П.

Мы молока не знаем молокане

Но камень канун не един для всех

Как мрет наш брат а как Американе

И как лошак сожрав иглу в овсе

Игру мы затеваем напеваем

Напаиваем хорошо паять

Кто не больны Тебя обуревают

Рвут разрывают наверху на ять

Такой рукой мы шевелимы мало ль

Валимы в потрясающий покой

Кой новоявлен не расслаблен кой

Убережен от жала от кинжала

Жаль иностранец неумел и страшен

Пошел пошел я от него молчу

Чу слышу я бегут агу мурашки

Но так и след как чудный плед лечу

Ну что ж Христос мне говорит Ты грит

Давно со мною не напился чаю

Я говорю так точно сухари

Мы ваше бродье он же мне на чай

Так знай Святой старшому отвечай.

январь 925

«Тэнэбрум марэ – море темноты…»

Небытие – чудесная страна

1923

Тэнэбрум марэ – море темноты

Пройдя, пролив чернила, мы в тебе.

Две каравеллы наши – коровенки две.

О средства передвиженья бедноты!

О беспредметной бури вялый шум.

Мы видим дно, вдали, вдали под нами.

Мы в пустоте, но валимся, пляшу.

Конь невидимый, чёрт меж стременами.

Но ох, мы тонем, о-о-ох, летим.

Бесцветный воздух надувает парус.

На парашюте нам не по пути.

Вновь мы на море, моря над – о ярость.

Летят утопленники в волнах пустоты.

В тэнэбрум марэ – море темноты.

Морской змей

J’alai voir mes testes de morts

Bluet d’Arbelle

По улице скелеты молодые

Идут в непромокаемом пальто

На них надеты башмаки кривые

То богачи иные, без порток.

А пред театром где гербы, гербы,

Шкелет Шекспира продает билеты

Подкатывают гладкие гробы

На них валят белесые жилеты

Скелеты лошадей бегут на скачках

На них скелетыши жокеев чуть сидят

Скелеты кораблей уходят в качку

Скелеты туч влачатся к нам назад

На черепами выложенном треке

Идут солдаты щелкая костьми

Костями рыб запруженные реки

Остановились не дождясь зимы

А франты: бант завязанный хитро

Перчатки палки витеватые и вдруг

Зрю: в рукаве моем белесый крюк

Ан села шляпа на нос как ведро

Болтаются ботинки на костяшках

В рубашку ветер шасть навеселе

Летит монокля на землю стекляшка

Я к зеркалу бросаюсь: я скелет

Стою не понимая но снимает

Пред мною шляпу восковой мертвец

И прах танцовщицы развязно обнимает

Меня за шею как борца борец

Мы входим в мавзолей автомобиля

Где факельщик в цилиндре за рулем

И мы летим средь красной снежной пыли

Как карточная дама с королем

Вот мюзик-холл… неистовствуют дамы!

Взлетают юбок веера в дыму.

Проносят пиво бесы с бородами

Где яд подлит подсыпан ко всему

Охо! оркестр! закажите танец

Мы водкою наполним контрабас

Но лук смычка перетянул испанец

Звук соскочил и в грудь его бабац!

И вдруг из развороченной манишки

Полезли мухи раки и коты

Ослы, чиновники в зеленых шишках

И легион проворной мелкоты

Скелеты музыкантов на карачки.

И инструменты захватив обвив

Забили духи в сумасшедшей качке

Завыли как слоны как сны как львы

Скакали ноты по тарелкам в зале

Гостей таская за усы носы

На люстру к нам карабкаясь влезали

И прыгали с нее на тех кто сыт

Запутывались в волосах у женщин

В карманы залезали у мужчин

Стреляли сами револьверы в френчах

И сабли вылетали без причин

Мажорные клоны кусали ноги

Сороконожки нам влезали в рот

Минорные хватали осьминоги

Нас за лицо за пах и за живот

Был полон воздух муравьями звуков

От них нам было душно и темно

Нас ударяли роковые руки

Котами и окороками нот

И только те что дети Марафона

Как я махая в воздухе пятой

Старались выплыть из воды симфоний

Покинуть музыкальный кипяток

Но скрипки как акулы нас кусали

Толкались контрабасы как киты

Нас били трубы медные щиты

Кларнеты в спину на лету вонзались

Но все ж последним мускульным броском

Мы взяли финиш воздуха над морем

Где дружеским холодным голоском

Дохнул нам ветер не желая спорить

И мы за голый камень уцепись

Смотрели сумасшедшими глазами

Как волны дикий исполняли пляс

Под желтыми пустыми небесами

И как блестя над корчами воды

Вдруг вылетала женщина иль рыба

И вновь валилась в длинные ряды

Колец змеи бушующей игриво.

Париж, 1925

«Глубокий холод окружает нас…»

Глубокий холод окружает нас.

Я как на острове пишу: хочу согреться,

Но ах, как мысли с головы на сердце,

Снег с потолка. Вся комната полна.

Я превратился в снегового деда.

Напрасно спорить. Неподвижность. Сплю,

А сверху ходят, празднуя победу,

Морозны бесы, славный духов люд.

Но знаю все: замерзшим очень жарко.

Я с удивлением смотрю: песок, и сквозь песок

Костяк и череп, челюсть и висок.

И чувствую: рубаха, как припарка.

Идет в ныли, качаясь, караван.

Не заболеть бы, ох, морской болезнью:

Спина верблюда не в кафе диван.

Дремлю. Ведь сна нет ничего полезней.

Ток жара тычет в спину. Больно. Шасть,

Приподымаюсь; над водою пальмы

Качаются, готовые упасть.

Заспался в лодке, в воду бы, но сальный

Плавник вдруг трехугольный из воды.

Акула это, знаю по Жюль Верну.

Гребу на берег, где на все лады

Животные кричат. Но ах, неверно.

Он изменяется, он тает, он растет,

Он белый камень. Айсберг недоступный.

Смотрю: не лодка – самодельный плот.

Сидит матрос, к нему бросаюсь: труп.

Схожу на лед, прозрачен он и тверд.

Я каблуком – звездится от удара.

Но ах, кружится подо мною твердь,

Валюсь: вода взревает, как гитара.

Плыву на дно: мне безразличны Вы.

Тону: необходимы. Просыпаюсь.

Рычат кареты за окном, как львы.

Я за ружье чернильное хватаюсь.

«Я отрезаю голову тебе…»

Я отрезаю голову тебе

Покрыты салом девичии губы

И в глаз с декоративностию грубой

Воткнут цветок покорности судьбе

Вокруг власы висят как макароны

На вилку завиваться не хотят

Совсем не гнется кожа из картона

Глазные груши источают яд

Я чувствую проглоченная спаржа

Вращается как штопор в животе

В кишках картофель странствует как баржа

И щиплет рак клешнею в темноте

Я отравился я плыву средь пены

Я вверх густой нечистотой несом

И подо мною гаснет постепенно

Зловещий уголек твой адский дом

И в красном кубе фабрики над лужей

Поет фальшиво дева меж колес

О трудности найти по сердцу мужа

О раннем выпадении волос

И над ручьем где мертвецы и залы

Гудит гудка неистовый тромбон

Пока штандарт заката бледно-алый

С мороза неба просится в альбом

И в сумерках декабрьского лета

Из ядовитой и густой воды

Ползет костяк огромного скелета

Перерастая чахлые сады.

«Рассматривали вы когда друзья…»

Рассматривали вы когда друзья

Те вещи что лежат на дне ручья

Который через город протекает.

Чего чего в ручье том не бывает!

В ручье сидят чиновник и скелет

На нем штаны и голубой жилет

Кругом лежат как на диванах пары

Слегка бренчат хрустальные гитары

Убийца внемлет с раком на носу

Он держит револьвер как колбасу

А на камнях фигуры восковые

Молчат вращая розовые выи

Друг друга по лицу перчаткой бьют

Смущаются и не узнают…

Офелия пошла гуляя в лес

Но уж у ног ее ручей-подлец

Ее обвил как горничную сонник

Журча увлек на синий подоконник

Плывет она как лапчатый листок

Кружит как гусь взывает как свисток

Офелия ты фея иль афера

Венок над головою Олоферна.

В воде стоит литературный ад.

Открытие и халтурный клад

Там храбро рыбы стерегут солдаты

Стеклянный город где живешь всегда ты

Там черепа воркуют над крылечком

И красный дым ползет змеей из печки.

Плыву туда как воробей в окно

И вижу под водой сияют лампы

Поют скелеты под лучами рампы

И кости новые идут на дно

О водяное страшное веселье

Чиновники спешат на новоселье

Чета несет от вывески калач

Их жестяной сапог скрипит хоть плачь

Но вдруг кутилы падают как кегли

Вкатился в желтом фраке золотой

Хозяева среди столов забегали

И повара поплыли над плитой

И вот несут чешуйчатые звери

Архитектурные чудовища блюда

И сказочное дефиле еда

Едва проходит в мраморные двери

Вареные сирены с грудью женской

Тритоны с перекошенным лицом

Морские змеи бесконечной лентой

И дети в озеро столкнутые отцом

И ты лежишь под соусом любови

С румяною картошкою вокруг

На деревянном блюде с изголовьев

Разваренных до пористости рук

Стучит ножами разношерстный ад

Летает сердце как зеленый заяц

Я вижу входит нож в блестящий зад

Скрежещет вилка в белу грудь втыкаясь.

Посвящение

Как девушка на розовом мосту,

Как розовая ева на посту.

Мы с жадностью живем и умираем;

Мы курим трубки и в трубу дудим.

Невесть какую ересь повторяем,

Я так живу. Смотри, я невредим!

Я цел с отрубленною головою

И ампутированная тяжела рука

Перстом железным, вилкою кривою

Мотаю макароны облака.

Стеклянными глазами, как у мавра,

Смотрю не щурясь солнца на кружок.

И в кипяток любви – гляди дружок!

Автоматическую ногу ставлю храбро.

Так процветет механический народ,

Так улетает к небесам урод.

Как розовая ева на посту,

Как девушка на розовом мосту.

июнь 1925

Париж

«В зерцале дых еще живет живет…»

В зерцале дых еще живет живет

Еще гордится конькобежец павший

Еще вода видна видна сквозь лед

Еще хранит в депо вагон уставший

Напрасно небо жидкое течет

И снег-чудак сравниться хочет с камнем

Напрасно ливень головы сечет

Ведь не ответит искренне дока мне

И не протянет древо ветвь к земле

Чтоб раздавить как пальцем злую скуку

И не раздастся бытия вовне

Зов синих звезд что писк богатых кукол

Безмолвно чары чалят с высоты

Знакомою дорогой без сомненья

Как корабли большие на ученье

Большой но неприятной красоты.

A La Mémore De Catulle Mendès

Я одевать люблю цилиндры мертвецов

Их примерять белесые перчатки

Так принимают сыновья отцов

И Евы зуб на яблоке сетчатки

На розовый холеный книжный лист

Кладу изнемогающую руку

И слышу тихий пароходный свист

Как круговую гибели поруку

Подходит ночь как добродушный кот

Любитель неприличия и лени

Но вот за ним убийца на коленях

Как черный леопард влачится год

Коляска выезжает на рассвете

В ней шелковые дамы «fin de siecle»

Остановите это смерть в карете

Взгляните кто на эти козлы сел.

Она растет и вот уже полнеба

Обвил как змей неотразимый бич

И все бросаются и торопятся быть

Под желтыми колесами. Кто не был?

Но путь скачок пускай еще скачок

Смотри с какой невыразимой ленью

Земля вращается как голубой зрачок

Сентиментального убийцы на коленях.

Реминисценция третья

Г.Л.Ц.

Стоит печаль бессменный часовой

Похожая на снегового деда

Ан мертвецу волков не страшен вой

Дождется он безвременной победы

Мы бесконечно медленно едим

Прислушиваясь к посторонним звукам

От холода ползет по снегу дым

И дверь стучит невыносимым стуком

Дрожь суеверная присутствие любви

Отсутствие спокойный сон и счастье

Но стекла вдруг звеня летят на части

Хлад прыг в окно и ан как черт привык

Он прыгает по головам сидящих

Те выпрямляются натянуто белея

Стал дом похожим на стеклянный ящик

С фигурами из сахара и клея

Ребенок смерть его понес лелея.

Петя Пан

Стеклянная жена моей души

Люблю твой непонятный быстрый голос

Я ль тя когда отшил иль заушил

Иль сверзил ниц един свинцовый волос

Безлунную мадеру шустрых дней

Я пил закусывая пальцем как индеец

Жил все бедней смешней и холодный

Смеялись Вы: «Он разве европеец»

Но желтого окна кривая пасть

Высовывала вдруг язык стеклянный

Я наклонялся с рисками упасть

И видел тя (с улыбкой деревянной)

Зелеными пальцами шевеля

Играла ты на мостовой рояле

Вокруг же как срамные кобеля

Читатели усатые стояли

И ты была тверда кругла худа

Вертлява точно мельница экрана

Ложилась спать посереди пруда

А утром встав как Ио слишком рано

 Верхом вбегала на парохода

(О если бы добраться до попа

Что нас венчал (всадить как в землю пулю)

Но он на солнце с головой клопа

Показывает огненную дулю)

Слегка свистишь ты пальцы набелив

Отчаливаю я беспрекословно

Как пуля подымаюсь от земли

Но мир растет кругом клубясь условно

И снова я стою среди домов

Зеленые скелеты мне кивают

И покидая серое трюмо

Ползут бутылки яды выливая

Вращается трактирщицы душа

Трясется заводное пианино

И на меня как лезвие ножа

Ты смотришь проходя спокойно мимо

И рвется мостовая под тобой

Из-за земли деревья вылетают

Клубятся скалы с круглой головой

И за волосы феи нас хватают

Идут пираты в папиросном дыме

Ползут индейцы по верхам дерев

Но ты им головы как мягкий хлеб

Срезаешь ножницами кривыми

Бегут растенья от тебя бегом

Река хвостом виляя уползает

И даже травы под таким врагом

Обратно в землю быстро залезают

Стекают горы ко морю гуськом

Оно как устрица соскальзывает с брега

А из под ног срывается с разбега

Земля и исчезает со свистком

Но далее влачится наважденье

Опять с небес спускается вода

Леса встают и без предупрежденья

Идет трамвай взметая провода

Но страшный рай невозвратимо длится

И я трясом стеклянною рукой

Беру перо готовый веселиться

И шасть зашаркал левою ногой.

Париж 1926

«На белые перчатки мелких дней…»

Илье Зданевичу

от его ученика Б. Поплавского

январь 1926

На белые перчатки мелких дней

Садится тень как контрабас в оркестр

Она виясь танцует над столом

Где четверо супов спокойно ждут

Потом коровьим голосом закашляф

Она стекает прямо на дорогу

Как револьвер уроненный в тарелку

Где огурцы и сладкие грибы

Такой она всегда тебе казалась

Когда пускала часовую стрелку

На новой необъезженной квартире

Иль попросту спала задрав глаза

Пошла пошла к кондитеру напротив

Где много всяких неуместных лампов

Она попросит там себе помады

Иль саженный рецепт закажет там

Чтобы когда приходит полицейский

Играя и свистя на медной флейте

Ему открыть большую дверь и вену

Английскою булавкою для книг

Зане она ехидная старуха

Развратная и завитая дева

Которую родители младые

Несут танцуя на больших руках

Подъемным краном грузят на платформу

Не торопясь достойно заряжают

(Не слишком наряжая и не мало

Как этого желает главпродукт)

Но мне известно что ее призванье

Быть храброй и бесплатной Консуэллой

Что радостно танцует на лашадке

В альбом колнкционирует жуков

Зане она замена гумилеху

Обуза оседлавшая гувузу

Что чавкает на желтом телеграфе

Ебелит и плюет луне в глаза

Непавая хоть не стоит на голу

И не двоится серая от смеха

Зане давно обучена хоккею

И каждый день жует мирор де спор.

* * *

На смутный шум воды нерукотворной

Ответит голос тихий и чужой

Как мимо глаз утопленно проворный

Акулы бег иль киль судна большой

Прекрасный гад блистательная точь

Благословенна неживая ночь

О спарта спарт где короли мечты

Свободы семиверстые <нрзб.>

14. X.1924 (на улице)

«Прекрасно сочиняешь Александр…»

Прекрасно сочиняешь Александр

Ты мифы кои красят наши яви

Хоть ведомо бесплоден олеандр

Литературы и в судьбах бесправен

И слов нема как говорит народ

Чтоб передать как люба «Свора верных»

Поваднику безделий суеверных

Которым учишь ты певцов народ

Спокойный сон неверие мое

Непротивленье счастию дремоты

В сем ваше обнаженье самоё

Поэзии блистательные моты

Необорима ласковая порча

Она свербит она молчит и ждет

Она вина картофельного горше

И слаще чем нерукотворный мед

Приятно лжет обакула любви

И счастья лал что мягко греет очи

И дальних путешествий паровик

Завидев коий ты забыл о прочем

Приятно пишет Александр Гингер

Достигши лучших чем теперь времен

И Свешников нежнейший миннезингер

И Божнев божий с неба обронен

Все нарастает неживая леность

На веки сыпля золотой песок

Уж стерлась берегов определенность

Корабль в водах полуночи высок

«Бело напудрив красные глаза…»

Александру Гингеру

Бело напудрив красные глаза,

Спустилась ты в назначенное время.

На чьих глазах к окну ползет лоза?

Но результаты очевидны всеми.

Нас учит холод голубой, внемли,

Ах, педагоги эти: лето, осень;

Окончили на небесах мы восемь

И в первый класс возвращены земли.

Рогатой лошади близки ли лоси?

Олень в сродстве, но ах, олень не то.

Мы носим холодом подбитое пальто,

Но харч точим, они же, блея, просят.

Непредставимо! Представляюсь вам,

Но ударяет вдруг огромный воздух.

Писать кончаю? Твари нужен отдых,

Он нужен Богу или даже львам.

1924

«Ворота ворота визжат как петел…»

Ворота ворота визжат как петел

Как петли возгласили петухи

Свалился сон как с папиросы пепел

Но я противен я дремлю хи! хи!

Который час каморы иль амура

Но забастовка камерных часов

Лишь кот им злостно подражает: ммурра!

Спишь и не спишь. Немало сих особ

Валюсь как скот под одеяло тая

Как сахар в кипяченом молоке

Как ток палящий на продукт Китая

Шасть мочится латунной по руке

И я храплю простой солдат в душе

Сигнув от неприступного постоя

Хозяйка повторяет букву «ше»

Зане се тише но терпеть не стоит

1. X.1924 На улице

«Как в ветер рвется шляпа с головы…»

Как в ветер рвется шляпа с головы,

Махая невидимыми крылами,

Так люди, перешедшие на Вы,

Стремятся разойтись к своим делам.

Как башмаки похожи па котурны,

Когда сквозь них виднеются персты.

Доходит жизнь до неурочной урны,

И станет тень твоя, чем не был ты.

Как любим мы потертые пальто,

Что пулями пробитые мундиры.

Нам этой жизни тление свято

И безразличны неземные клиры.

И как лоснятся старые штаны

Подобно очень дорогому шелку,

Докучливые козни Сатаны

Вместим в стихи, не пропадут без толку.

Прекрасен наш случайный гардероб,

Взошлем хвалы небесному портному.

Как деревянный фрак скроит он гроб.

Чтоб у него мы не смущались дома.

1924

«Мальчик думает а я остался…»

Мальчик думает а я остался

Снова не увижу Южный крест

Далеко в раю над ним смеялся

Чей-то голос посредине звезд

Милый милый от земли до рая

Простираются миры зари

Острова заката где играют

С ангелами мертвые цари

В океане там двойные зори

В облаках закаты-города

А когда приходит вечер – в море

Розовая синяя вода

Улетаем мы грустить на звезды

Закрываем в дирижабле шторы

А кругом идет блестящий дождик

Из промытых синих метеоров

«Я звал Тебя весна слегка мычала…»

Я звал Тебя весна слегка мычала

Быть может день или уже года

Но ты молчала пела отвечала

И разговаривала как всегда

Летели дни качались и свистели

Как бритва на промасленном ремне

И дождики как легкие метели

Кружились надо мною и во мне

Пропала ты ты растворилась Белла

В воздушной кутерьме святых ночей

Мечта почто пред жизнию робела

Ужасной лампы в тысячу свечей

Раздваивается на углу прохожий

Растраивается на другом углу

В ушко мне ветер входит как в иглу

Он воздухом сшивает наши кожи

Я с улицы приоткрываю дверь

И снова вижу улицу за дверью

Была ли жизнь, была, их было две

Два друга два мошенника две пери

Так клоун клоуна пустою палкой бьет

Довольные своим ангажементом

Иль гоночный автомобиль ревет

От сладкой боли под рукой спортсменки

Но клоуны дерутся не сердясь

И в гонщиц влюблены автомобили

И мы в свое отчаянье рядясь

Не франтами всегда ль пред Вами были.

1925

«Не неврастении зеленая змея…»

Не неврастении зеленая змея

Что на углу виется в мокром дыме

Тобою в лоб укушена фантазия

Она мертва хотя и невредима

Зеленые зеленые дома

И воздух плотный что хороший саван

И коридор ползучий как роман

1925

«Садится дева на весы…»

Садится дева на весы

Свой задний вес узнать желая

И сходит человек в часы

Из вечности то есть из рая

1925

«Лесничий лестницы небесной Ты не без…»

Лесничий лестницы небесной Ты не без

Небес отличия. Несправедливый орден

Неисправимый но заправский ордер

Завеса Ты но всуе о Зевес

Один какой счастливою рукой

Пристали козыри. Ах женщина пристала

Порукой быть рекою о рек кой

Пристало быть податливым металлом

Иду по лестнице Иакова двояко

Надземная машина не спешит

Вояка шасть на яка всадник яко

А пеший? Правда есть куда спешить.

Вздыхает метко <нрзб.>, смекает

Блоха я съешь на сколько беготни

Козел я зол я головой мотаю

О немочь не могу не иметь мошны

Мошны крестьяне хоть на них креста нет

Ощерится священник – не щерись.

А чуб до губ но от губы их станет

Оставит для нелепых фельдшериц

Для снисходительных и ловких падчериц

Поэты медицинский персонал

Немалые больницы над каналом

То мочите клиента по началу

Потом она же а потом она же

Мы клеили любови картонажи.

1925

«Фонарь прохожему мигнул…»

Фонарь прохожему мигнул

Как закадычный друг

Но слишком яркий луч лягнул

В лицо ударив вдруг

Упал прохожий как солдат

С стрелой луча в груди

Ее не вытащить назад

Он мертв хоть невредим

Так прикоснулась Ты перстом

Слегка ко лбу зимы

И пал стоящий над постом

Солдат слуга Фомы

Ты невидимо подошла

Как серый снег сухой

И виселицы обняла

Пеньковою рукой

1925

«В серейший день в сереющий в засёрый…»

В серейший день в сереющий в засёрый

Беспомощно болтается рука

Как человек на бричке без рессоров

Как рядовой ушедшего полка

Лоснящиеся щеки городов

Намазаны свинцовою сурьмою

И жалкий столб не ведая годов

Руками машет занявшись луною

И было вовсе четверо надежд

Пять страшных тайн и две понюшки счастья

И вот уже готов обоз невежд

Глаголы на возах в мешках причастья

Беспошлинно солдатские портки

Взлетают над ледовыми холмами

И бешено вращаются платки

За черными пустыми поездами

Склоняется к реке словесный дым

Бесшумно убывая как величье

И снова город нем и невредим

Стирает с книг последние отличья

Стеклянные высокие глаза

Катаются над городом на горке

А слез летает целая гроза

Танцующая на крыше морга

«Не буффонаду и не оперетку…»

Не буффонаду и не оперетку

Но нечто хилое во сне во сне

Увидела священная кокетка

Узрела в комфортабельной тюрьме

Был дом силен и наглухо глубок

А на чердачном клиросе на хорах

Во тьме хихикал черный голубок

С клешнями рака и глазами вора

И только мил хозяин белобрыс

Продрав глаза тянулся сонно к фторе

Длиннейшей лапой домовая рысь

Его за шиворот хватала он не спорил

И снова сон храпел сопел вонял

И бесконечным животом раздавшись

Царил все комнаты облапив все заняв

Над теми что заснули разрыдавшись

И долго дива перьями шурша

Заглядывая в стекла билась пери

Пока вверху от счастья антраша

Выкидывал священный рак за дверью

«Бездушно и страшно воздушно…»

Бездушно и страшно воздушно

Возмутительно и лукаво

Летает стокрылое счастье

В него наливают бензин

На синее дерево тихо

Влезает один иностранец

Он машет тоненькой ручкой

Арабы дремлют внизу

Они танцевали как мыши

Обеспеченные луною

Они оставались до бала

Они отдавались внаем

И было их слишком мало

И было их слишком много

Потому что поэтов не больше

Не больше чем мух на снегу.

«Блестит зима. На выгоне публичном…»

Блестит зима. На выгоне публичном

Шумит молва и тает звук в трубе

Шатается душа с лицом поличным

Мечтая и покорствуя судьбе

А Александр курит неприлично

Шикарно дым пускает к потолку

Потом дите качает самолично

Вторично думает служить в полку

И каждый счастлив боле или мене

И даже рад когда приходит гость

Хоть гость очами метит на пельмени

Лицом как масло а душой как кость

Но есть сердца которые безумно

Бездумно и бесчувственно горят

Они со счастьем спорят неразумно

Немотствуют и новый рвут наряд

На холоде замкнулся сад народный

Темнеет день и снег сухой шуршит

А жизнь идет как краткий день свободный

Что кутаясь в пальто пройти спешит

«Я Вас люблю. Любовь она берется…»

Я Вас люблю. Любовь она берется

Невесть почто, а Вы какой-то бог.

Я падал об землю; но ох! земля дерется.

Коль упадешь, шасть в глаз, в адамов бок.

Оставил я валяние злодея

И шасть летать, но ох, лета, лета!

Не позволяют мне: я молодею.

Спешит весна, та ль? О не та, не та!

Что некогда. Но некогда! Стенаю:

Стена я, говорит судьба; но ба!

Я расставляю знаки препинанья

И преткновенья, гибели, слова.

Моей любви убийственны романы.

С романом чай, с ромашкой чай? Не то.

Но пуст карман. Я вывернул карманы

Жилета и тужурки и пальто.

Вы все ж такая. Каюсь: где! где! где!

Слова найти, ти, ти, та, та, ту, ту.

Встаю на льду, вновь падаю на льде:

Конькам судьбы доверивши мечту.

«Отъездом пахнет здесь, смердит отъезд…»

Отъездом пахнет здесь, смердит отъезд:

Углем прозрачным, кораблем железным.

Оркестр цыганский перемены мест

Гимн безобразный затянул отъезду.

Одно из двух, одно из трех, из этих:

Быть на земле иль быть на море там,

Где змей, змей выплывает на рассвете,

Которого боится капитан.

Там, где качается железный склеп двухтрубный,

Гам, где кончается шар беспардонно круглый.

Где ходит лед, как ходит человек,

Гоняется за вами в жидком мраке.

И ударяет челн по голове,

Ломая нос, как футболисты в драке.

Где есть еще крылатые киты,

Чтобы на них поставить дом торговый.

И где в чернильной глубине скоты

Живут без глаз – Ты жить без глаз попробуй.

Где в обморок впадает водолаз,

Как в море пал без звука ручеишко,

Пока над ним, лишь для отвода глаз,

Его корабль уносит ветр под мышкой.

«Летящий снег, ледящий детский тальк…»

<Летящий> снег, ледящий детский тальк

Осыпал нас как сыпь, как суесловье

Взошел четверг на белый пьедестал,

Мы все пред ним покорствуем, сословья.

На слове нас поймала, поняла,

Ударила печали колотушкой.

Как снег с горы, нас не спросясь, смела,

Бежим барашки, скачет волк-пастушка.

Ты бьешь нас, ножницами нас стрижешь,

Летит руно, как кольца над окурком.

Зима Большой безделия снежок.

Безмыслия приятнейшая бурка.

Днесь с пастбищ тощих нас зовет декабрь.

Но глупому барану в дом не хотца.

Баран, баран, почто ты не кентавр,

Лишь верхней частью с ним имея сходство.

Уж сторож тушит над полями свет.

Почто упорствовать, строптивый посетитель?

Но, утомись игрой, ушел служитель.

Сплю в горном зале, на столов траве.

«На! Каждому из призраков по морде…»

На! Каждому из призраков по морде.

По туловищу. Будут руки пусть.

Развалятся отяжелевши орды.

Лобзанья примут чар стеклянных уст.

Бездумно дуя голосом, падут,

Как дождь, как пепел, на пальто соседа.

Понравятся, оправятся, умрут.

Вмешаются в бессвязную беседу.

Пусть синий, пусть голубизны голяк

Их не узнает, как знакомый гордый.

Зад, сердца зад публично заголя,

Но кал не выйдет, кал любови твердый.

Они падут, они идут, иду.

Они родились по печаль, полена.

Они в тебе, они в горбе, в аду,

Одиннадцать утерянных колена.

«Невидный пляс, безмерный невпопад…»

Невидный пляс, безмерный невпопад.

Твой обморок, о морока Мойра.

Приятный, но несладкий шоколад

Выкачивает вентилятор в море.

Видна одна какая-то судьба

И краешек другого парохода.

Над головой матросская ходьба.

Охота ехать. На волка ль охота?

Что будет в море? Мор ли? Водный морг?

На юте рыба? Иль в каюте? Ибо

Комический исторгнули восторг

Комы воды. Кому в аду! Счастливо!

Так бóсую башку облапошив,

Плясали мысли, как лассо лапши.

Отца ли я? Отчаливало море.

Махала ты нахалу тихо, Мойра.

Песня первая

Не удадай гуны она вошла инкогнито

И на лице ее простой ландшафт

Идут на нет и стонут в море вогнутом

Кому спускается ее душа

В кольцо гуны включен залог возврата

И повторение и вздох высоких душ

И пустельги и прочих рата трата

Нога луны горит во сне в аду

Забава жить двуносая загава

Качает мнимо этот маятник

Пружины нет но есть любовь удава

Вращающая огни и дни

Дудами баг багария бугует

Рацитого рацикоко стучит гоось

Бооогос Госия богосует

Но ей луна впилась от веку в нос

Косо осмáрк пикельный спилит

Доремифа соля сомнинолла

Чамнага мнази погибать соля

Песня вторая

Всего стадий у луны шесть

Надир и зенит

Офелия и перигелия

Правое и левое

Париж и Лондон

Но Ты поскýкал скýкики

Но помукай мукики

Но ты покукай кукики

Но ты помракай мракики

Но сракай сракики

Подстава у нее триангулическая

Радиус длиной со срадий

Пуписи отрицают это

Но острогномы смеются над глазом

Глубина ее сто сорок тысяч ног

Водоизмещение ее отрицательное

Широты у нее не наблюдается

П<есня> трет<ья>

Первый ангелас: Мууу тууба промутись к муукам

Вторый ангелас который оказывается тем же самым

где-то близко и сонно: Буси бабай дуси дамай самумерсти не замай

Третий ангелас который оказывается предыдущим громко

и отрывисто как будто его ударили сзади ногой в сезади:

Усни Усни кусти, такомай, шагомай, соуууоу пик

Свертилиллиолололосяся

Кружится и танцует на одном месте

первый ангел опять все тише: Муууудрость

Гуна вдруг просыпается и говорит

Non mais merde

И тотчас же все рыбы исчезают

Песня четверт<ая>

На луне живут я и моя жена

На луну плюют я и моя жена

Луна не любит ни меня ни моей жены

У попа была луна

Он ее убил

Но увидев что она моя жена

Он ее похоронил

И надпись написал

Здесь останавливаться стро запрещается

а также défense d’afficher свои чувства

Оооочень это пондравилось

Тогда я дал попу по пупу

Толстому по толстой части

и с тех пор

Сетаси молчат

Гунаси мрачат

Стихаси звучат

Ангеласи мычат

Во сне

Дадафония

Зеленое синело сон немел

Дымила сонная нога на небосклоне

И по лицу ходил хрустящий мел

Как молоко что пляшет на колонне

Как набожно жена спала внизу

Вверху сидела в золотом жилете

Пила лозу что бродит на возу

Изнемогала в обществе скелета

Беспомощно но мощно о мощна

Таинственная мышь в стеклянной чашке

Как шахмат неприступная грешна

Сомнительна как опера-ромашка

Журчи чулан освобождай бездумье

Большое полнолунье ублажай

Немотствуй как Данунцио в Фиуме

Ложись и спи на лезвии ножа

Ржа тихо, нежно ржа, прекрасно ржа.

Париж, март 1926

«Закончено отмщение; лови…»

навылет на бегу

В. Кемецкий

Закончено отмщение; лови!

Клочки летящие последних дней и ложных

Но белых белых белых,

Белых белых белых; белых! плеч любви

Не забывают (это невозможно)

Стекает ниц холеный бок лекала

Сползает жизнь наперекор навзрыд

Покрыта мягким белым лунным калом

Она во сне невнятно говорит

Не возвращайтесь и не отвращайтесь

Скользя по крышам падая слегка

Слегка бодая головой прощайтесь

Как лошадь-муза <нрзб.> старика

В вращающемся голосе в ответе

Рождается угроза роза «у»

Доподлинно одна на ярком свете

Она несет на лепестках луну

Отравленное молоко несет сиренью

Шикарной ленью полон рот (вода)

Сгибает медленно пловец твои колени

Как белый лист бумаги навсегда.

Париж, 1926

Человекоубийство

Уж ночи тень лежала на столе

(Зеленая тетрадь с знакомым текстом)

Твой взгляд как пуля спящая в стволе

Не двигался; ни на слово, ни с места.

Судьбой ли был подброшен этот час

Но в нищенском своем великолепье

Рос вечер, ширились его плеча.

(Дом становился от часу нелепей).

Но руки протрезвились ото сна

И разбежась подпрыгнули к рояли

В окно метнулась грязная весна

В штанах с косой но мы не отвечали

Удар но перламутровым зубам

Прозрачной крови хлест в лицо навылет

Из ящика пила взвилась к гробам

Толкается кусается и пилит

Летят цветы за счастье за доску

И из жерла клавирного из печи

Прочь вырываются прокляв тоску

Отрубленные головы овечьи

Выпрыгивают ноги в добрый час

Выскальзывают раки и клешнею

Хватают за нос палача врача

Рвут волосы гребенкой жестяною

И снова отвращаются назад

Назад стекают пятясь в партитуру

Пока на красных палочках глаза

Листают непокорную халтуру.

Но вдруг рояль не выдержал, не смог

Подпрыгнул и слоновыми ногами

Ударил чтицу, животом налег

Смог наконец разделаться с врагами

И грызть зубами бросился дугой

Взлетела челюсть и клавиатура

Вошла в хребет с гармонией такой

Что содрогнулась вся архитектура

Выплевывая пальцы, кровь меча

На лестницу ворвалось пианино

По ступеням слетело дребенча

И вырвалось на улицу и мимо

Но было с нас довольно. Больно с нас

Стекали слезы пот и отвращенье

Мы выползли в столовую со сна

Не мысля о погоне ни о мщенье,

Мы выпили паршивого вина.

2. VI.1926

Télégraphie Sans Fil

В восхитительном голосе с Марса

В отвратительном сне наяву

Рассекалась зеленая вакса

Разносила на пальцах молву.

Первый, первый, первейший из первых

Тише пела (так шмыгает мышь)

Так летает священная гейша

Накреняя прозрачный камыш.

Так над озером прыгает птица

Вверх и вниз не умея присесть

Так танцует над домом зарница

Где пустая гостиная есть.

Издается фигляру сдается

Что она под шумок умерла

Погрузилась в чернила колодца

Раскаленная света игла.

В лед вошла и потухла оставшись

Черной черточкой вялой строки

На веленевый полюс упавши

Где кочуют пингвины-стихи.

1926

«Как медаль на шее у поэта…»

Как медаль на шее у поэта

Как миндаль на дереве во рту

Белое растерзанное лето

Подымалось на гору в поту

1926

«Розовело небо, холодело…»

Розовело небо, холодело,

Ранний час был дик, как иностранец.

На земле молиться надоело,

Над холмом возник жестокий глянец.

«В осенний день когда над плоским миром…»

A Paud Fort

В осенний день когда над плоским миром

Родилась желтоносая луна

Встает из гроба русая Эльвира

Дочь мраморной жены и колдуна

Но впрямь Эльвира не узнала мира

Умри умри несчастная Эльвира

И вот по тоненьким вершинам елок

Идет к заставам королева дев

Над нею плачет робкий глас Эола

И леший руки черные воздев

Эльвира в город по вершинам елок

Идет идет не слушая Эола

Эльвира в городе свистят в дыму машины

На шее пери белое боа

И к ней плывут шикарные мужчины

По воздуху и разные слова

Эльвиру жмет пернатое боа

Эльвира слышит разные слова

Эльвира-пери отвернись от мира

Проснись проснись безумная Эльвира

А через год над крышами вокзала

Ревел как белый тигр аэроплан

И в нем Эльвира нежно танцевала

Под граммофон под радио джаз-банд.

1926

«Напрасным истреблением страстей…»

Напрасным истреблением страстей

Мы предавались на глазах гостей

Они смеялись жались забивались

Нас покидали и не возвращались

Был темен вечер той последней встречи

И дождь летел со скоростью картечи

Но ты нескромно прежде весела

Хотела тихо встать из-за стола

1926

Бардак на весу

Владимиру Кемецкому

Таинственный пришлец не спал подлец

Он шаркал шаркал тонкими ногами

Он грязною душой в одном белье

Ломался беспредметно пред врагами

Варфоломеевская ночь была точь-в-точь

Точь-в-точь такой же, водною с отливом

Спала спала убийственная ночь

Счастливейшая из всех счастливых

В тумане лунный рак метал икру

Лил желчь и длил молчание бесплатно

Потом измыслив некую игру

Зашел. И вот! во сне, в белье, халатно.

На сальный мир стекает свет – светает

Уж тает ледяная ночь уже сквозит

Другая жизнь не мертвая святая

Что ночью слышит, видит Вечный Жид

О блядь! Дневная гладь весна ночная

Сгинь подлежащий сон, парящий стон

Вращающаяся и ледяная

Игла весны входящая в пальто

Средь майской теплоты где ходят льды

Побоище невидное, а выше

Переползающие в дыму столы

И там на них поэты сняв портища

Алло Алло но спит облезлый сонм

Уже издавши образцовый стон

Оставившие низший телефон

Проклявшие печатный граммофон

И голый голос тонет без воды

Прозрачный череп стонет без беды

Возвратный выдох молкнет на весу

Прелестный призрак виснет на носу

Безумно шевеля рукой клешней

С зажатой в ней плешивою луной

Покойник жрет проворно колбасу

В цилиндре пляшет нагишом в лесу

И с ним в него впившись волшебный рак

Трясется в такт как образцовый фрак

Раскачивается небес барак

Кракк!!!!

Письмо швейцара

На вешалке висят печаль и счастье

Пустой цилиндр и полное пальто

Внизу сидит без всякого участья

Швейцар и автор, зритель и не то

Танцуют гости за перегородкой

Шумит рояль как пароход, как лед

И слышится короткий рев, короткий

Сон музыканта, обморок, отлет

Застигнутые нотами робеют

Хотят уйти но вертятся, растут

Молчат в сердцах то фыркают слабея

Гогочут: Раз мы в мире ах раз тут

И в белом море потолков плафонов

Они пускают дым шикарных душ

Заводят дочь стихи и граммофоны

В пальто и университет идут под душ

Потом издавши жизнеописанье

Они пытаются продать его комплект

Садятся в сани запрягают сами

И гордо отстраняют дым котлет

Любовь к испанцам

Испанцы это вроде марокканцев

Прекраснейшие люди на планете

Они давно носили брюки клешем

Трень тренькали на саблях в добрый час

На красном солнце пели и лениво

Лениво умирали в тот же вечер

(Пилили горло бритвою шикарной

Еще пилок и голос ик да ик)

Прекрасно молчаливо и хвастливо

Не зная о законе Альвогадро

Вытягивали в струнку нос залива

Чтобы на нем стоял футбольный мяч

Затягивали бесполезный матч.

Dionisus Au Pôle Sud

А.А.В.

Revue en un acte

Personnages

Personnages

Marie – Solveig – Hélène – Venus – Anne –

principe femme dans la nature

Jesus – Dionisus – principe androgyne corrélation

du passif et de l’actif

Marie alias «Sophie» – Sephira devenant par

réfraction Sophie Achamot âme humaine

Christ non encore né – conscience humaine – ratio

Ange

Voyageurs

et snobs ex.

Розовый крест опускался от звезд

Сыпались снежные розы окрест

Путник не тронь эти странные розы

Пальцы уколешь шипами мороза

Милый не верь ледовитой весне

Все это только лишь розовый снег…

В розовом фраке волшебник Христос

Там собирает букеты из роз

Вечером выползли толстые раки

В проруби призрак в сиреневом фраке

Утром хихикали красные груди

Сонно лежали убитые люди.

Чу по шоссе точно палец по торе

Едет за сыном мадонна в моторе!

Как на холсте Одильона Редона

Скачет в карете красотка мадонна.

Но опускается занавес снега

Загромождает дорогу телега.

Ангел шофер поднимись над дорогой

(Нерасторопны лакеи у Бога).

Но хохотал огнедышащий поезд

Дева Венера срывает свой пояс;

Шубу снимает Диана во сне

Ева стремительно сходит на снег

Дива опомнись проснись обернись

Умер в хрустальных цепях Адонис

Он утонул белозубый охотник

Плачет отец его Праведный Плотник

Но как спортсмен как кочующий жид

Сольвейг мадонна на лыжах бежит

Брызжет сиянье на нежную леди

Анну Диану боятся медведи;

В разнообразном холодном сиянье

Призрак скользит по стране без названья,

Там где себя устрашается голос

Что произносит фамилию «полюс».

И наконец под горой из стекла

Видит Елена два белых крыла

Зрит полосатое знамя и звезды,

Сквозь неподвижный разреженный воздух.

Дом воплощение неги и скуки

Запахи кухни и трубные звуки…

И в полосатой зеркальной стене

Видит она как в прозрачном вине

Ходят прекрасные дамы и лорды

Нежны холодны прелестны и горды

По бесконечным гостиным кочуют

В розовых платьях бесстрастно танцуют

И в невозвратном счастливом жужжанье

В радостном небе летят горожане

И среди них восхитительный денди

С синим моноклем на шелковой ленте

Гладко постриженный, в возрасте, в теле

Здесь Дионис проживает в отеле.

Вышел; прилично приветствовал мать

Стал дорогую перчатку снимать.

Но не пожались различные руки

Сольвейг на снег опадает от скуки

Сольвейг на смерть оседает от смеха

Лает в ответ ледовитое эхо

Грудь неестественный смех разрывает

Сольвейг ослабла она умирает.

Франт не успел дотянуться до тела

Тело растаяло оно улетело.

«Вино и смерть, два ястреба судьбы…»

Вино и смерть, два ястреба судьбы,

Они летают и терзают вместе.

Но лишена печали и мольбы

И гнева падаль, равнодушна к мести.

Бессмертен труп, но смертна плоть моя.

Они, летящие от сотворенья мира,

Едят его, об этом плачет лира,

Но далее ползет небес змея.

Так над водами, ожидая падали,

Парят они, друзья и ужас муз.

Об этом знают все, кто на дороге падали,

И поднимались, но не поднимусь,

Уж смертный холод обнимает душу,

Она молчит и ни одной мольбы.

Так преданную прекращенью сушу

Неслышно правят ястребы судьбы.

«Шасть тысячу шагов проходит жизнь…»

Шасть тысячу шагов проходит жизнь

Но шаг один она тысяченожка.

О сон (как драпать от подобных укоризн)

Борцову хватку разожми немножко.

Пусть я увижу (знамо ль что и как)

Но во вне все ж. Ан пунктик в сем слепого.

Быть может в смерть с усилием как как

Мы вылезаем (ан возможно много).

Огромная укромность снов мужей

Ан разомкнись (всю ль жизнь сидеть в сортире).

Стук рядом слышу вилок и ножей

Музыку дале: жизнь кипит в квартире.

(Звенит водопроводная капель)

Но я в сердцах спускаю счастья воду

И выхожу. Вдруг вижу ан метель!

Опасные над снегом хороводы.

«Ничего не может быть прелестней…»

Ничего не может быть прелестней

Ресторана за сорок су

Где приветственно нежной песней

Вас встречает хозяин барсук

Где толкуют бобры и медведи

О политике и о еде

Где начищены ручки из меди

На прилавке и на плите

Где душа утешается супом

Или режет жаркое в сердцах

И где я с видом важным и глупым

Не пытаюсь читать в сердцах

Барсукам подвигаю солонки

И медведям горчицы мед

Меж рекламой старинных мод

И столом где бутылок колонки

Ничего не может быть прелестней

Ресторана за сорок су

Где приветственно нежной песней

Вас встречает хозяин барсук

«Я желаю но ты не жалеешь…»

Я желаю но ты не жалеешь

Я коснею но ты весела

Над рекою бесстыдно алеешь

Как испорченный гиппопотам

Хороши островов помидоры

В них белёсый законченный сок

А на окнах шикарные шторы

И монокль с твое колесо

Потому что лиловую реку

Запрудил белозадый карась

И строптивые человеку

Рыбы многие все зараз

Шить и жить и лечить как портной

Лечит жесткие велосипеды

Обходиться совсем без коров

Погружаться в бесплатный смех

Эдак будешь достоин розетки

И лилового крокодила

Наберешься всяких кастрюлек

И откроешь свой магазин

Там ты будешь как в скетингринге

Где катаются звезды экрана

Где летают лихие конфеты

И танцует холеный джаз-банд

Потому что тебя не жалеют

И она улыбается ночи

На платформе в таинственной форме

За шлагбаумом с улыбкой вола

«Запыленные снегом поля…»

Запыленные снегом поля

Испещряются синими маками.

В океане цветут тополя,

И луна покрывается злаками.

<Потому что явилась весна

Разрушительная и страшная.

И земля откликнулась жалостнá:

«Хорошо было в сне вчерашнем».>

* * *

Волны ходят по лестнице дней.

Ветром полны подземные залы.

Стало счастие льда холодней.

А железо становится алым.

Возникают вещей голоса,

Перекличка камней – как солдаты.

А немой человек соглядатай

Только зависть и весь в волосах,

* * *

Паровозы читают стихи,

Разлегшись на траве – на диване,

А собаки в облачной ванне

Вяло плавают, сняв сапоги.

День весенний, что твой купорос

Разъедает привычные вещи.

И зеленою веткой пророс

Человек сквозь пиджак толстоплечий.

* * *

И не будет сему убавленья,

Избавленья бессмертью зимы,

Потому что отходит от лени

Ледокол, говоря: вот и мы.

Поднимается он толстобрюхий

На белёсый блистательный лед,

И зима, разрываясь, как брюки.

Тонет в море, как в рте бутерброд.

«На ярком солнце зажигаю спичку…»

На ярком солнце зажигаю спичку

Гонясь за поездом нахлестываю бричку

На свежем воздухе дурной табак курю

Жестокий ум растерянно люблю

Подписываюсь левою ногою

Сморкаюсь через правое плечо

Вожу с собою истину нагою

Притрагиваюсь там где горячо

И так живу кого не проклиная

В кого не веря ни во что подчас

И часто кажется что не моя иная

Идет фигура с дыней на плечах

И вот приходит в незнакомый дом

И ласково с чужими так толкует

И вот плывет в канаве кверху дном

Иль на карнизе узком вот воркует

Всем говорит совсем наоборот

Но удивления не в силах обороть

Торжественно выходит из ворот

Выводится подчас за шиворот

И целый день таскается с стихами

Как грязный грешник с мелкими грехами

«Я равнодушно вышел и ушел…»

Я равнодушно вышел и ушел

Мне было безразлично, я был новый

Луна во сне садилась на горшок

Не разнимая свой башлык слоновый.

Разнообразный мир безумно пел

И было что-то в голосе, в надрыве

Чего чудак расслышать не успел

Определить не захотел счастливый.

На черном льду родился красный ландыш

А кучеру казалось: это кровь

Он уверял он пел не без таланта

Показывая языка морковь

С прекрасной рожи шествовали сны

Они кривлялись пели соловьями

Смеялись над угрозами весны

Ругались непонятными словами

О уезжайте, о зачем мозолить

Осмысленные глазки северян

Шикарным блеском золотой франзоли

Зачем входить голодным в ресторан

Зачем показывать фигуру, что пальцами

Нам складывает ветер дальних мест.

Зачем шуршать деньгой над подлецами

Что более всего боятся звезд.

«Существующий мир поминутно подвластен печали…»

Существующий мир поминутно подвластен печали

Отлетающий дым абсолютно весом и нечист

Несомненно фальшивя в ночи голоса прозвучали

И органом живым управляет мертвец-онанист

Души мрака ко свету летят и сгорают

Но счастливо живут и растут их пустые тела

Ледовитую землю кусаясь скелеты орают

А над книгой лениво заснули глупцы у стола

Возвращение сна прерывает последний порядок

Идиотски сияя и тая в своей наготе

Рай поет отвратительно жалок и гадок

Пританцовывать долу рабы охочи на кресте

И над всеми владыча бубнит обаяние смерти

Голубые глаза расточая на каменный мир

Где в аду ледовитом полярные черти

Созерцают бездумно танцующий в душах эфир

Сон смертельный и сладостный раннего часа

Фиолетовый звук на большой высоте

И смертельный позор неуместно призвавшего гласа

Эти самые души и кажется вечно не те

Абсолютно безвестный бесправный и новый

Не печальный – не бывший в земле никогда

Где скелет под пятой Немезиды слоновой

Раздирает железной сохою года

И лишь голос один зацветает на озере хора

Лик один фиолетово в море звучит

Дева ночи идет по дороге ночного позора

Дева ночи взывает к рассвету но небо молчит

Окруженное сотнею стен золоченых

Миллионом хрустальных сияющих рек

Где от века в святую лазурь заточенный

Спит двойник очарованный царь человек

1927

«За углом в пустынном мюзик-холле…»

За углом в пустынном мюзик-холле

На копеечку поставили revue

Ангелы прогуливались в холле

Пропивали молодость свою

Кто-то в сердце барабан ударил

И повисло небо на смычке

На колени пал в променуаре

Сутенер в лиловом сюртуке

Соловьи в оркестре рокотали

Снег огней танцовщиц засыпал

Чьи-то совы в облаках кричали

Кто-то черный в креслах засыпал

Арлекины хлопали в ладоши

Вызывали дьявола на бис

Водолаз слепой одев калоши

Утонул смеясь на дне кулис

«Я Шиллера читать задумал перед сном…»

В.К.

Я Шиллера читать задумал перед сном.

Но ночь прошла; я не успел раздеться.

Все та же ты на языке ином,

Трагедия в садах Аранжуэца.

Хоть Карлосу за столиком пустым

Уж не дождаться королевы детства,

И перейдя за Сенские мосты,

Он не увидит лошадей для бегства.

Хоть безразличнее к сыновьим слезам

Отец наш, чем король Филипп Второй,

Хоть мы казненному завидуем порой:

Вставая в саване и с обостренным носом.

Чтоб вновь, едва успев переодеться,

В кофейне, разукрашенной стеклом,

Играть на скудном языке родном

Трагедию в садах Аранжуэца.

Dei Irai

Голубая модная Мадонна

Надевает соболя и бусы,

Покидает север баспардонный,

Улетает на аэробусе.

По оранжевой свинцовой туче

Алюминиевый крест скользит.

А влюбленный падает в падучей,

На дорожке парке егозит.

И поют сверкающие сферы,

С контрабасами крестов винтов,

Над смешным цилиндром Агасфера.

Что танцует средь полярных льдов.

Пролетает совершенный голубь.

Гидроаэроплан святого духа,

Над водой лузурною и голой,

Как брачующаяся молодуха.

Абсолютный, совершенный, ложный.

Простирается воздушный путь.

Освиставшего балет наложниц,

Избежавшего чудес и пут.

А внизу, где вывеска играла.

Где гремел рояльный автомат,

Рыцарь, тонкое подняв забрало,

Пил у стойки изумрудный яд.

И с гармоникой четырехрядкою,

В сапогах, в манишке колесом,

Пляшет дьявол, старый враг порядка,

С отвращением землей несом.

И насмешливо потупив взоры,

На оранжевые сапоги,

Стихотворные идут танцоры,

Человеческие враги.

И красавцы черти, на машинах,

На шарах, кивая с высоты,

Расточают молодым мужчинам

Розовые, тихие цветы.

А бесстрашный мир глядит назад

И свистит, скользя и уплывая,

По лиловому асфальту в ад,

В преисподнюю шутя вливаясь.

«Гроза прошла, и небо стало розовым…»

Гроза прошла, и небо стало розовым,

Таким, каким оно приснилось девочке.

Там вышел вечер в платье абрикосовом

Гулять с луной на голубой веревочке.

А в маленьком саду цветы смеялись:

«Весна прошла, как мы цветем давно».

Но к ним уже ночные духи крались.

Туберкулезный музыкант открыл окно.

Он в даль смотрел с улыбкой Джиоконды,

Где из-за леса глухо пели птицы.

И черный арлекин по горизонту

Мгновенно пробегал в лучах зарницы.

Как сладко было слушать, как смеялась

Звезда над миром, обнимая скрипку.

Ночная туча тихо в небе кралась

Ко спящим звездам – серебристым рыбкам.

Вдруг хлопнуло стекло само собой,

Огромные глаза зажглись над садом.

И отдаленный хор принес прибой,

Который пел за черным водопадом.

И вновь открылось черное окно,

И шелест счастья, снежный призрак вальса,

Пропел в цветах, там наполняя ночь,

Скелет играл, качался и смеялся.

Листы склонялись, травы задыхались,

Летела ночь. Дом засыпал в снегах.

На полюсах огромные молчали

Святые сфинксы с розами в зубах.

1929

«Ты устал, приляжем у дороги…»

Ты устал, приляжем у дороги,

Помолчим, рожденные во зле.

Тонкие, сияющие Роги

Пан склонил к измученной земле.

Тихо кулик мается над топью

Где то гаснет изумрудный свет

Опершись на серебристый тополь,

Бог цевницу трогает в ответ.

Чистой ночью слышны эти звуки.

Кто шумит – неведомо душе?

Спит земля, забыв земные муки,

Рыба слабо плещет в камыше.

Отдыхают пальцы музыканта,

Волшебство купавы улеглось,

Молча смотрят в небо корибанты,

Устрашась рожденья стольких звезд.

Там, среди отверженных Иисусом,

Юный Гамлет грезит у пруда,

И над ним, лаская волос русый,

Ждет русалка страшного суда.

Все грустит, не ведая пощады,

Осень в поле иней серебрит

Ничего блаженному не надо,

Он не ждет, не сердится, не мстит.

Человек познал свою свободу,

Слишком ярок он и слишком чист…

Ночь сошла на дивную природу,

На землю слетает мертвый лист.

1932

«На песке, в счастливый час прибоя…»

На песке, в счастливый час прибоя,

Там, где ботик цепью потрясал,

Море стерло пеной голубою

То, что я о счастье написал.

Теплый ветер снова слишком скоро

Пролистал, в песке, крыла страниц.

Я уже не буду, у забора

В сжатом поле, слушать шелест птиц.

Над обрывом, на большой дороге,

Яркий мир не полюблю свежей.

Вечером, в сияньи, на пороге

Не пойму сияния стрижей.

Остров пуст, вода ушла далече,

Наклонились лодки на мели.

В желтом дыме выступили в вечер

Каменные берега земли.

В темноте народ идет с работы,

Голоса в порту, в них воли нет,

И слепит глаза за поворотом

Грубый луч, автомобильный свет.

Там всегда темнеет слишком рано

И еще нельзя забыть, заснуть.

Как холодный дым над океаном,

Медленно восходит Млечный путь.

Там, во тьме, где наше сердце билось,

Между звездным миром и водой,

Бродит тень того, что не свершилось,

Голосит и ищет нас с Тобой.

Слабый отблеск лучшей, новой жизни,

Что уже не хочет в сон назад,

Странной болью, долгой укоризной

Смотрит вслед и неотступен взгляд.

Слишком рано радостью земною

Сбылось счастье на Твоей руке,

Так всю жизнь мою волненье смоет.

Надпись неглубокую в песке.

«Отцветает земля. Над деревнею солнце заходит…»

Отцветает земля. Над деревнею солнце заходит.

Где-то в сторону моря, за рельсами, дышит земля.

Средь высоких колючек, там осень живет на свободе,

Улыбается, шепчет и ягодой рядит кусты.

За песчаным холмом, неподвижным сиянием полный

Невидимый простор, шелестя, покрывает пески.

Я проснулся и слушаю, в сердце спокойные волны

Безнадежности, счастья и ясной осенней тоски.

Кто-то ходит за мною и слышится треск можжевельный.

Это счастье мое заблудилось в полях.

У воды потерялось, в сиянии неба бесцельном,

Как забытая книга, с отметкой твоей на полях.

То, что, сумрачно щурясь, твой гений писал торопливо,

Незаметно шурша, покрывается теплым песком

И над миром твоим наклоняется ветка крапивы,

А гроза, проходя, освещает страницы огнем.

Ты ушла и осталась; мы можем уже не страшиться

Расставаться надолго, кто может дождю помешать

С безупречным задором твоим над землей проноситься,

Отдаваясь в груди моей, что ты научила дышать.

Все тобою полно, все еще раз от нас отдаляясь,

Улыбается нам. Погасают стога не спеша.

Отцветает земля, осыпаются дни, забываясь,

И на низкое солнце, усталая, смотрит душа.

Ars poétique

(Из книги стихов «Орфей в аду»)

Не в том, чтобы шептать прекрасные стихи,

Не в том, чтобы смешить друзей счастливых,

Не в том, что участью считают моряки,

Ни в сумрачных словах людей болтливых.

Кружится снег и в этом жизнь и смерть,

Горят часы, и в этом свет и нежность,

Стучат дрова, блаженство, безнадежность

И снова дно встречает всюду жердь.

Прислушайся к огню в своей печи,

Он будет глухо петь, а ты молчи,

О тишине над огненной дугою,

О тысяче железных стен во тьме,

О солнечных словах любви в тюрьме,

О невозможности борьбы с самим собою.

1923-34

Через сто тысяч лет

Все что будет завтра –

Остров спит в закате,

Медленно течет вода в реке.

Все что будет – будет,

Все спешит к расплате,

Снег с высот, качаясь, падает к земле.

Разрываются тонкие цепи

С металлическим звуком

Огромных просторов пустых.

Море тихо шумит.

Как спокойно все гаснет на свете!

Дождь спускается к жизни,

Шелестя на листах золотых.

Классическая музыка

Статуя читает книгу, спит младенец

Соловей вздыхает над болотом

Родники не спят в своих берлогах.

Отражают звезды, вертят сферы.

Снег идет Раздетые деревья

Как железо медленно стучат.

Серый день, какой-то свет на небе.

Кто там ходит в бездне в поздний час?

Холодно, спокойно, нас не знают

Мы укрыты в холодах и в сумерках.

Люди в окнах фонари считают.

Не дошли до половины – умерли.

В сумерках нам свет целует руки.

Комар летал вокруг свечи

Падаю на солнце,

Лечу и гасну.

Слабость и счастье,

Мгновенный страх.

Все безвозвратно,

Все больно, все ясно,

Все будет бесплатно

В иных мирах,

Пой, как умеешь,

Не бойся звуков.

Все равно не услышат,

Не скроешь муку.

И не заметишь

И не забудешь.

Горе злосчастье,

Мерзлые сласти,

Нагие страсти

Не в нашей власти.

Молчу, склоняюсь,

Живу, меняюсь.

Все будет скоро

Вне наших взоров.

Мы преданы гибели звуков.

Ярмарка

Звезды, розы, облака,

Тихий зов издалека,

Соловьи над грязным прудом –

Все тебе казалось чудом.

– Как все это жить здесь может?

Спрашивал огни прохожий.

Не смотрите в небеса –

Там заклятье солнца душит.

Не смотрите в облака –

Там погибель слабым душам.

Не кричите в темноте –

В тишине никто не слышит.

Человек отворил балаган,

Улыбаясь взглянул на народ

И сказал:

Кто разгадал, отчего он живет –

Сразу умрет.

«Мой бедный друг, живи на четверть жизни…»

Мой бедный друг, живи на четверть жизни.

Достаточно и четверти надежд.

За преступленье – четверть укоризны

И четверть страха пред закрытьем вежд.

Тебе, дитя, достался жребий счастья,

Я – прокаженный нищий в полумгле.

Отгородясь от твоего участья

Возможно ль побираться на земле?

«Александр строил города в пустыне…»

Александру Гингеру

Александр строил города в пустыне,

Чтил чужие вина и богов.

Память, чай, его жива поныне.

Шел и не снимал сапог: без Сапогов

Александр был провинциал тщедушный

С толстой шеей набок и белком навыкат.

Александр был чудак великодушный,

Илиаду под кирасой мыкал.

Вспыльчивый и непомерно добрый,

Друг врагу, он в друге зрел врага.

В снежных скалах на морозе твердом

Нес безумного солдата на руках.

Если не считать пороков неких,

Тела слабости, судьбы, ее щедрот,

Есть похожие на Бога человеки,

Тезки неки. Славен этот род.

«Никогда поэты не поймут…»

Никогда поэты не поймут

Этих дней совсем обыкновенных,

Ясности мучительную муть,

Вечности ущербную мгновенность,

Скудость очертания в воде

Роковой и неживой скалы,

Моря след на меловой гряде,

Смерти, исторгающей хвалы.

Возникает этот чадный час,

Как внезапный страх на толстом льду

Иль как град, что падает мечась,

Иль как крик и разговор в бреду.

Он родился, он летит впотьмах,

Он в ущербе, он едва вздыхает,

Преет в заколоченных домах,

В ясном небе как снежинка тает.

Мягки руки беспросветной ночи.

Сонное пришествие его

Стерегу я, позабыв о прочем,

Ах! с меня довольно и сего.

18.10.24

«Парис и Фауст, Менелай, Тезей…»

Парис и Фауст, Менелай, Тезей

И все им современные цари

Тебя ль не знают. Что ж, и днесь цари!

О разомкнись пергамент и музей!

Я поступаю в армию. Смотри.

Вот Троя, вот. И сколько в ней друзей.

Погибнем мы от дружеских связей.

Но Ты, повешенная, над землей пари.

Уж брал Геракл раз несчастный град.

Зачем мы новых возвели оград.

Миг гибели за десять лет сраженья,

Твои глаза за всю мою судьбу.

Ведь даже Гете и Гомер в гробу,

Что жили лишь для Твоего служенья…

«Поэзия, ты разве развлеченье…»

Александру Самсоновичу Гингергу

Поэзия, ты разве развлеченье?

Ты вовлеченье, отвлеченье ты.

Бессмысленное горькое реченье,

Письмо луны средь полной тьмы.

Он совершен, твой фокус незаметный,

И шасть – летит сквозь мокрые леса

Стон Филомелы, глас зари ответный,

Что шевелит камышины сердца.

Седалище земного Аполлона,

Душа почит в холодном шутовство

В огромном галстуке, в парах одеколона,

С ущербным месяцем на каменном лице.

Но вот летят над подлецом идеи,

Он слушает с прищуренным лицом.

Как режиссер, что говорит с борцом.

Закуривает он кредиткой денег.

Слегка идет, почесывая бланк,

Наполовину спит в иллюзионе,

Где Чарли Чаплин и Дуглас Фербанкс

В экране белом ходят как в хитоне.

Заходит в писатьер, в публичный сад,

Ползет вперед, потом спешит назад

И наконец вытаскивает фишку,

Все падают и набивают шашку.

И подают пальто их благородью…

С немытыми ногами слон в хитоне,

Он смутно движется к жилищу Гесперид,

Запутываясь в фалдах, в смехе тонет,

Изнанкою являя жалкий вид.

Извержен бысть, от музыки отвержен,

Он хмуро ест различные супы.

Он спит, лицом в холодный суп повержен

Средь мелких звезд различной красоты.

«На железном плацдарме крыш…»

На железном плацдарме крыш

Ослепительно белый снег

Упражняет свои полки.

А внизу семенит коренастый

Белый от снега человек.

Он прекрасно знает свой мир,

Он пускает дым из ноздрей,

В темно-синем небе зимы

Дышат белые души тьмы,

И на их румяных щеках

Веселится корова-смерть.

Полноплечий друг пустоты,

Громкогорлый жест тишины,

Скалит белые зубы дней

Опрокинутый в зеркале зал.

Терпеливый атлет зимы,

Он не знает, кого он ждет,

Краснокожий пловец ночей

Раздвигает руками лед.

Он плывет в океане смертей,

Он спокойно ныряет на дно,

Бесконечно невинен в том,

Что горит на щеках страниц

Отпечаток позорных рук,

Волчий след, огибая овраг.

А собаки спят на снегу,

Как апостолы на горе.

«Я прохожу. Тщеславен я и сир…»

Я прохожу. Тщеславен я и сир,

Как нищие на набережной с чашкой.

Стоит городовой, как кирасир,

Что норовит врага ударить шашкой.

И я хотел спросить его: увы,

Что сделал я на небольшом пути,

Но, снявши шляпу скромно с головы,

Сказал я: «Как мне до дворца пройти?»

И он взмахнул по воздуху плащом,

Так поднимает поп епатрахиль,

Сказал: «Направо и чрез мост потом».

Как будто отпустил мои грехи.

И стало мне легко от этих слов,

И понял я: городовой, дитя,

Не знает, нет моста к созданью снов,

Поэту достижимому хотя.

<1924?>

«И каждый раз, и каждый раз, и каждый…»

И каждый раз, и каждый раз, и каждый

Я вижу Вас и в промежутках Вас.

В аду вода морская – жажду дважды.

Двусмысленная острота в словах.

Но ты верна, как верные часы.

Варнак, верни несбыточную кражу.

О, очеса твои иль очесы

Сбыть невозможно, нет разбить куражу.

Неосторожно я смотрю в лицо.

Ай, снег полярный не слепит так больно.

Ай, солнечный удар. У! дар, довольно.

Разламываюсь с треском, как яйцо.

Я разливаюсь: не крутой, я жидкий.

Я развеваюсь, развиваюсь я.

И ан, собравши нежности пожитки,

Бегу, подпрыгивая и плавая.

Вы сон. Ви сон, как говорят евреи.

В ливрее я. Уж я, я уж, уж я.

Корсар Вы, полицейский комиссар. – Вишу на рее.

И чин подчинный, шляпа в шляпе я.

<1925>

«Убивец бивень нечасовый бой…»

Убивец бивень нечасовый бой

Вой непутевый совный псовый вой

Рой о бескровный о бескровный рой

Куй соглядатай о даянье хуй

Со ооо вобще оооо

Аа кри ча ча че а опиздать

Езда о да о дата госиздат

Уздечка ты узбечка волооб

Саосанчан буяк багун-чубук

Букашка кашка детсткая покажь-ка?

Оубубу бубубны пики шашка

Хуитеряк китайское табу

Уливы ливень бивень (выш. мотри)

Сравни сровни? нини два минус два шасть три

В губу вой брык тык бык три в дуду губу

<1925–1927>

Из еврейских мелодий

К тебе влачиться Боже волочиться

Как положиться с нежностию жить

Жид он дрожит я жит что прочь бежит

Бежит божиться что пора лечиться

О дня не пропускал я не пускал

Тоска течет как жир свечи сквозь пальцы

На пяльцах мраморная доска

Иглой проткнешь ли нож ли нож упал

Я долго спал искал во сне вас нет

Вы сны не посещаете знакомых

Они не смеют в сон принять сон дом их

Их беден дом бледен день как снег

Нельзя нам снами где-то не встречаться

Ручаться мог бы против за не мог

Я занемог лью блюдо домочадца

Я светом облит я дрожу намок

1925

Art poétique

Моя любовь подобна всем другим

Нелюбящих конечно сто процентов

Я добродушен нем и невредим

Как смерть врача пред старым пациентом

Любить любить кричит младой холуй

Любить любить вздыхает лысый турок

Но никому не сладок поцелуй

И чистит зубы сумрачно Лаура

Течет дискуссия как ерундовый сон

Вот вылез лев и с жертвою до дому

Но красен горький пьяница лицом

Толстяк доказывает пальцами худому

Шикарный враль верчу бесшерстый ямб

Он падает как лотерея денег

Шуршит как молодых кальсон мадополам

Торчит как галстук сыплется как вейник

И хочется беспомощно галдеть

Валять не замечая дождик смеха

Но я сижу лукавящий халдей

Под половинкой грецкого ореха

Халтуры спирохет сверлит костяк

И вот в стихах подергиванье звука

Слегка взревел бесполый холостяк

И пал свалился на паркет без стука

И быстро разлагаясь поползли

Прочь от ствола уродливые руки

Что отжимали черный ком земли

И им освободили Вас от скуки

Как пред кафе безнравственные суки

Иль молния над улицей вдали

1926

«Шикарное безделие живет…»

Шикарное безделие живет

Слегка воркуя голоском подводным

А наверху торжественно плывет

Корабль беспечальный благородный

На нем труба где совершенный дым

И хлесткие прекрасные машины

И едут там (а мы на дне сидим)

Шикарные и хитрые мужчины

Они вдыхают запах папирос

Они зовут и к ним бежит матрос

С лирической восторженною миной

А мы мечтаем вот бы снизу миной!

Завистлив гномов подвоздушный сонм

Они танцуют ходят колесом

Воркуют пред решеткою камина

И только к ним подходит водолаз

Они ему беспечно строят рожи

Пытаются разбить стеклянный глаз

Добыть его из-под слоновой кожи

И им смешно, что ходит он как слон

С свинцом в ногах (другое дело рыбы)

У <них> крокет у них паркет салон

Счастливое вращение счастливых

Париж 1925

«Божественный огонь строптивый конь…»

Божественный огонь строптивый конь

Несет меня с могуществом поноса

А вы глядите дева из окон

Не видя дале розового носа

И вместе с тем прикован я ко вам

Так стрелка ищет полюс безучастный

Иль по земле летит стремглав кавун

Чтоб о него разбился мяздрой красной

Что может быть несчастнее любви

Ко вам ко вам о каменные бабы

Чьи пальцы слаще меда иль халвы

Чьи глазки распрекрасны как арабы

<1925–1927>

«Черепаха уходит под череп…»

Черепаха уходит под череп

Как Раскольников в свой раскол

Плач сыновий и рев дочерий

Высыпаются с треском на стол

Но довольно этого срама

Заведите ротор мотор

Мир трещи как оконная рама

Разрывайся как ватный платок

«Есть в этом мире специальный шик…»

Есть в этом мире специальный шик

Показывать что Ты лишен души

<1925–1927>

«Мне ль реабилитировать себя…»

Мне ль реабилитировать себя

За преступленье в коем все повинны

Кто улетал на небо бытия

Чтоб воинскую избежать повинность

Спохватываюсь и спеша пишу

С зловещими названьями записки

Слегка дымлю потом в петле вишу

Потом встречаю деву с легким писком

Над евою тружусь щипя власы

Под девою во мгле в земле гуляю

Иль ухожу на самые басы

Потом воркую или тихо лаю

Нагое безобразие стихов

Воспринимаешь ты как бы одетым

И спишь о странность тамошних духов

А мы пускаем газы бздим квартетом

<1926>

«Акробат одиноко взобрался на вышку…»

Акробат одиноко взобрался на вышку

Озирает толпу, что жует и молчит

Но оркестр умолк барабан закатился

Сладострастные дамы прижались к мужьям

А внизу хохотал размалеванный клоун

На спине расточая луну богачей

Он доподлинно знал о присутствии Бога

Профессиональный секрет циркачей

«Луна часов усами повела…»

Луна часов усами повела

Цифирью осклабилась безобразно

Лежит душа с улыбкою вола

Во сне во сне возвышенно и праздно

«В Америку ехали воробьи…»

В Америку ехали воробьи

На розовом дирижабле

Их встречал там Чарли Чаплин

Мери Пикфорд клялась в любви

И другие киноактеры

(Шура Гингер я впал в твой тон)

Заводили свои моторы

Надевали свои пальто

«Я пред мясной где мертвые лежат…»

Я пред мясной где мертвые лежат

Любил стоять, хоть я вегетарьянец.

Грудная клетка нежностию сжата

Ползет на щеки нестерпим румянец.

Но блага что сжирает человек

Сего быка с мечтательной подругой

Запомнит он потом на целый век

Какою фауне обязан есть услугой.

Хотя в душе и сроден мне теленок,

Я лишь заплакал в смертный час его.

Здоровый конь не тронет до сего

Лишь кони умирающие конок.

Благословен же мясника топор

И острый нож судьбы над грудью каждой.

Ведь мы любви не знаем до тех <пор>

Как умирающий воскликнет «жажду!»

Снежная пудра бульвара

Пудрится снегом бульвар пустой

Ночью тихо засыпают укусы

И раны от одичавшей жизни злой

Когда-то ласковой и золотисто-русой

Делает это куртизанка после свидания

Лицо помятое красное, исцарапанное ногтями

Засыпает слоем пудры

Чтобы опять служить любовным будням

Завтра опять новые раны следы

На свежем слое снега зачернеют гадко

И опять, когда уйдут они

Он будет пудриться украдкой

Спокойной пудрою молекул

Туманных блеск, себя покрыв

Под фонарем светящий сектор

Снежинок света молчалив.

Бред

Сегодня мертвецы опять вбивают гвозди

в свои большие медные гробы

кровавых капель распухнувшие грозди

чертят перед глазами красные круги.

Смотрите там в углу сидит унылый дьявол

и ловит на лету летящий моноплан

когда-то был царем и он когда-то правил

Теперь унылый черт сошел на задний план

Какой-то там мертвец проснулся слишком рано

он будит мертвецов соседей по гробам

Фосфорицитный свет шипя течет из раны

течет и расплывается, загнивши, по губам

Я, кажется, больной и очень слишком нервен

Я, кажется, умру через четыре дня

нет просто тяжело какой-то орган прерван

но как светла и легка душа

«В полдневный час белеет синева…»

Л.К.

В полдневный час белеет синева

В пыли старьевщик прекращает пенье

Меланхолически дневное синема

Чуть слышным звоном слизывают тени

Внутри рояль играет чуть живой

Над призраком какой-то славы прежней

Мир на вершине солнечной кривой

Замедлил шаг прислушиваясь к бездне

Больным сердцам мила дневная тьма

Но где-то дальше грохот отдаленный

И над скольженьем светового дна

По тонкой крыше тает шелест сонный

А вечером прозрачна синева

Лоснится кашель сыростью осенний

И холодом омытая листва

Средь желтых луж бросает ярко тени

Ах молодость тебя нельзя забыть

Косой огонь вечерняя погода

И некуда идти и некого любить

Безделие и жалость без исхода

Всю ночь в кафе под слабый стук шаров

О чем Ты пишешь. Утро голубеет

И соловей из глубины дворов

Поет таясь как он один умеет

Ах это все не верится Тебе

Что это так что это все что будет

В казарме день играет на трубе

И первые трамваи город будят.

Ветер мирозданья

Адольфу

бессмертному мастеру

гетелберского алтаря

в благодарность

за его восемь картин –

восемь сторон

христианского пентаэдра

Вздыхает сонный полдень над обманом,

И никнет чаша дней, лия духи.

Бесплатным ядом, голубым туманом

Сквозь тонкий ледостав цветут стихи.

Ты снишься мне, возлюбленное лоно,

Моих первичных лет; давно, давно,

Откуда звездный ветер неуклонно

Стекает в мир, как новое вино.

В своих волнах неся огни живые,

Звенящие цветы святых садов,

Согласно опрокинутые выи,

Уста, что будут петь средь толстых льдов.

С священных Альп, сквозь реквиум столетий,

Сползают плавно ледники огня.

В своих хорах поют согласно дети.

Работают, ждут праздничного дня.

Когда закат сиреневый ручьями

Слетит к их непокрытым головам.

Чтобы они вновь встретились с друзьями

На высоте, над отраженьем. Там…

Звездный водопад

Адольфу

неизвестному мастеру

гетелберского алтаря

за восемь картин –

восемь окон в Рай и в ад

На высоте, в сиреневых лучах,

Спокойно спит твое лицо над миром.

Взошел закат, сорвался и зачах.

Простила ты и отпустила с миром.

Смотрю, по горло погружаясь в зло,

Стоя пятами на кипящем аде,

Недвижна Ты, на звездном водопаде,

Беззвучно ниспадающем к земле.

Окружена лиловыми кругами,

Сияньем голубым, звучаньем крыл

И в крепких латах спящими врагами

И сонмами хвостов, копыт и рыл.

Нисходишь Ты, Ты пребываешь в сферах.

Поешь и молча слушаешь зарю,

Следишь с высот за шагом Агасфера.

Докладываешь обо всем его царю.

Тебе ли он откажет в снисхожденьи!

В сиреневом лице твоем весна,

Конец и срок невыносимых бдений

И окончательное прекращенье сна.

«Золотая луна всплыла на пруде…»

Золотая луна всплыла на пруде

Труба запела о страшном суде

Труба палила с пяти часов

Происходила гибель богов

Они попадали под выстрел трубы

Они покидали свои столы

Где пьяная скука ела с ножа

Мимо пристани медленно шла баржа

Город скрывался смеялся пилот

И появлялся плавучий лед

Дансинг медленно накреняла волна

Им казалось что все это от вина

Они танцевали кружась и встречаясь

Под пение скрипок и крики чаек

С крейсера-призрака выстрел сверкал

Он провожал нас в глуби зеркал

И уж мы видели с наших мест

Над мостиком дансинга Южный Крест

Уж волны кругом меняли свой цвет

Со дна океана вставал рассвет

И по чистому зеркалу мертвой воды

Плыл розоватый и зловещий дым

Где мы и что там в дыму ползет

Это белое поле полярный лед

Это шелк непорочных твоих похорон

Он окружил нас со всех сторон

Друг мой прекрасный ложись на лед

Смерть нас розовым солнце<м> ждет

Мы возлюбили ее вполне

Мы изменили родной стране

Мы целовали ее в чело

И миновали добро и зло

«Отцы об стенку ударялись лбами…»

Отцы об стенку ударялись лбами

Работали ходили на врага

А мы живем как педерасты в бане

Хихикая и кашляя слегка

Они трясли красивые оковы

И мыли стекла кровию в дому

А я умею только строить ковы

И рассуждать как иегова в дыму

Начто тогда ты жил творянин Ленин

И кровь пролил и класс переменил

Когда садясь как дева на колени

Потомок твой мешает он был мил

Да проклят будь тот счастливый холуй

Кто мирно ест пунцовую халву

И говорит военный труд окончен

Поджаривайся жизнь круглясь как мягкий пончик*

Актер упал но роль еще живет

Она о новом теле вопиет

Негромкими но страшными словами

Еще молчит непробужденный мир

Всегдашно сторожим златыми львами

И тихо над пустыми головами

Смеется опрокинутый кумир.

1926

«Луна богов луна богиня смерти…»

Луна богов луна богиня смерти

Вокруг луны кружит корабль лет

В окно смеются завитые черти

На дне души горит душа зимой

Луна во всем она горит во взгляде

Я предан ей я стал луною сам

И фиолетовой рукой богиня гладит

Меня во сне по жестким волосам

«Качались мы, увы, но не встречались…»

Качались мы, увы, но не встречались,

Таинственно качание сюда.

Туда мы с искренним привольем возвращались;

В строй становились мирно, как года.

Безмерно удивлялись: разве это

Та родина, которая? та? ту?

Но уходило прочь земное лето.

Валилось сердце в смертную пяту.

Пенился океан цветочным мылом.

Вода вздыхала в раковине тая:

Ты исчезаешь, ты уходишь, милый,

Но мы не отвечали улетая.

Кружась не замечали, не смеялись,

Не узнавали, умирая, дом.

Мы никогда назад не возвращались,

Хоть каждый день ко флигелю идем.

И так пришли к тебе к тебе бе! бе!

Ты слышишь, козы блеют перед смертью;

Как розовое милое бебе,

Как черные таинственные черти[1].

Париж, август 1925

«Смирение парит над головой…»

Смирение парит над головой

Военною музыкою и зыком

Морение схватило нас хоть вой

Распух от страха и жары язык

На сходку сквера мы пришли без зова

Увы должно без голоса уйдем

Слова излишние придали форму зоба

Полна вся улица она влезает в дом

Дом дом о дверь меня кричу нет дома

Не слышат притворяются идут

Текут из крана с потолка ползут

Настигли завсегдатаи Содома

Висят и тащат по ступеням вниз

Выводят за плечи как на расстрел на площадь

Смеется в воротник и плачет лошадь,

Зря подневолье. Я же продолжаю визг

Ору кричу но чу кругом пустынно

Пустыня ходят невесомо львы

О Лазаре! Я спал! О выли львы

Несут для погребения простыни

1925

Открытое письмо

Зачем зачем всевышний судия

Велел ты мне наяривать на лире

Ведь я совсем совсем плохой поэт

Нелепый жулик или обезьяна

Ведь я не верю в голос из-под спуда

Он есть конечно но и безопасно

Для спящего на розовой перине

Для скачущего праздно на коне

Для тех кто плавает или летает

Вздыхая воздух или незаметно

Исподтишка пуская дым табачный

Горой порой до самых башмаков

(Хоть я и не поклонник гигиены

Вегетарианства или шахматистов

Которые танцуют на обложке

И падают и вечно спят смеясь)

Нелепый факт на дереве нелепом

Нелепою рукою отрываем

Я издаю глухой и хитрый вкус

Как будто сладкий и как будто горький

Как будто нежный но с слоновой кожей

Но светлосиний и на самом деле

Премного ядовитый натощак[2]

Но для того кто вертится как флюгер

(Крикливая и жестяная птица)

На вертеле пронзительнейшей веры

На медленном сомнительном огне,

Я привожу счастливую во сне

Она махает ровненькою ручкой

И дарит дарит носовой платочек

Надушенный духами сна и счастья

Охотного предоставленья Жизни

(Как медленный удар промеж глазами

От коего и тихо и темно)

1926

«Лишь я дотронулся до рога…»

Лишь я дотронулся до рога

Вагонной ручки, я устал,

Уже железная дорога

Открыла дошлые уста.

Мы познакомились и даже

Спросили имя поутру,

Ответствовал польщенный труп:

Моя душа была в багаже.

Средь чемоданов и посылок

На ней наклеен номерок,

И я достать ее не в силах

И даже сомневаюсь: прок.

Так поезд шел, везя наш тихий

Однообразный диалог,

Среди разнообразных стихий:

На мост, на виадук, чрез лог.

И мягкие его сиденья

Покрыли наш взаимный бред,

И очи низлежащей тени

И возлежащего жилет.

Закончив труд безмерно долгий,

Среди разгоряченной тьмы

На разные легли мы полки,

Сны разные узрели мы

1925

«Зима и тишина глядели…»

Зима и тишина глядели

Как две сестры через забор

Где птицы в полутьме галдели

Холодный покидая двор

А в доме Ольга и Татьяна

Писали при свечах письмо

Пока над желтым фортепьяно

Летала пепельная моль

1925

Орфей в аду

Гав гав! Ау ау! Миау мау! Кукареку!

О, караул! Но караул на башне.

Бль! бль! в воде, зачем я прыг<нул> в реку,

О, о, погиб (печальной Мойры шашни).

Реку Тебе, неостроумный голубь.

О, Боже! Можжевельная вода?

Ты мне для лека. Утонул я голый.

Иду на дно, должно быть, в ад? о, да.

Усаты духи шепчут у сосудов,

В которых парится неправедная плоть.

О, Бог, скорей, о бок, Ты безрассуден.

Антропофаги жмут людской приплод.

Но, о, реку, ура, реку из речки.

Казалось, им необходим партнер.

Сажусь играть, сдаю, дрожа (у печки).

Какая масть ко мне пошла, синьор!

<1925–1927>

Le chant d'Albinos

На белые слоны садится снег

Они трубят засыпанные мраком

Они слегка шевелятся во сне

Слегка ползут по бельведеру раком.

Их помнит ли еще слоновый бог

С пронзительными круглыми клыками

Которые он сну втыкает в бок

Жует его как мягкий пряник (камень)

А человек застигнутый внутри

Раздавленный воздушными зубами

Не знает: То моря? леса? ветры?

Несут его топча и мня ногами

Ил`и, Ил`и священная душа

Проснувшаяся к бытию внезапно

Выкладывает с шумом антраша

Прекрасно беспрестанно и бесплатно

И весело поет визжа слегка

Слегка стеная в небольшом надрыве

Пока во сне слезает с потолка

Ее убийца с веером игривым

1926

«На иконе в золотых кустах…»

На иконе в золотых кустах

Богородица сидит в грустях

Прародительница и приснодева

Победительница древней Евы

И на пальцах держит эта дама

Маленького красного Адама

А внизу под розами лампад

Расстилается электроад

Там царит двойник княжны пречистой

Призрак важный, влажный лев плечистый

Заместительница герцогини

Повелительница и богиня

Весело галдит чертячий двор

Ходит колесом бесстрашный вор

И Иуда с золотого блюда

Кровь сливает в ожиданьи чуда

И поют хоры детей-чертей

О земле о чудесах страстей

О зари лиловых волосах

О земных редеющих лесах

И цветут шипы еловых роз

Ржанье тонкое рождает паровоз

Стойте теплое завидев вдалеке

Отраженье электричества в реке

И несется налегке трамвай

В загородное депо как будто в рай

И за ним в цилиндре Гумилев

(На подножку подскочить готов)

С поезда в пальто слезает ночь

К ней бежит носильщик ей помочь

Выкатить тяжелую луну

Выпытать ночную истину

Но шумит во сне машинный край

Будто арфами снабженный щедро рай

И с ночным горшком на голове

Пляшет неизвестный человек

А вокруг как бабочки грехов

Реют в воздухе листки стихов.

1926 париж

Комментарии

[текст отсутствует]

Примечания

(1) Далее зачеркнута вписанная автором от руки строка: «Богатые и бедные поверьте».

(2) В оригинале: «на тощях». Далее зачеркнуто четверостишие:

Для тех кто помнит о каком-то Боге

Который ждет их там как друг кабатчик

Где ангелы степенно колют сахар

Играет непременный граммофон