📚   БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ   📚

здесь можно бесплатно скачать книги в удобном формате для чтения в оффлайне и на мобильных устройствах

Александр Петрович Казанцев

Том (5). Льды возвращаются

Александр Петрович Казанцев. Том (5). Льды возвращаются. Обложка книги

Собрание сочинений #5
Москва, Молодая гвардия, 1981

Научно-фантастический роман-предупреждение, показывающий, куда могут завести попытки возвращения к «холодной войне». Прогрессивные силы во главе с Советским Союзом борются против стремления западных монополистов развязать ядерную войну хотя бы в ограниченных масштабах, а на деле готовых уродовать с помощью достижений техники не только природу Земли, но даже Солнце, провоцируя повторение нового ледникового периода. Кроме романа, в книгу вошел рассказ «Взрыв», а также автобиографическая повесть «Пунктир воспоминаний».

Иллюстрации художника Ю. Г. Макарова.

Оглавление

Льды возвращаются

Вместо пролога

Книга первая. Спасите солнце

Книга вторая. «SOS»

Книга третья. К свету

Эпилог

Взрыв

Пунктир воспоминаний

 

Александр Петрович Казанцев

Собрание сочинений

Том (5). Льды возвращаются

Льды возвращаются

Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы…

Высказывание Т. Даннига, которое К. Маркс приводит в «Капитале»

От автора

Фантазия – великая сила. Она способна перенести в иное время, на другие планеты, она же может служить своеобразным увеличительным стеклом, показывающим мир, в котором мы живем.

В научно-фантастическом романе, вновь предлагаемом читателю, научные идеи не более достоверны, чем путешествие во времени или оторвавшиеся от Земли материки у классиков фантастической литературы. Идеи эти не претендуют на предвидение, они лишь придают «фантастической оптике» свойства, позволяющие показать с необычной стороны реальный мир, ведь в нем и сегодня те же социальные силы определяют судьбы человечества.

Именно этому свойству «фантастической оптики» и можно приписать то, что в мире, отраженном автором в фантастическом зеркале действительности еще два десятилетия назад, современные события начинают напоминать вчерашнюю фантастику.

Но пусть роман ни в коем случае не будет пророческим, а лишь послужит предостережением человечеству. Пусть оно на самом деле не пройдет через все описанные испытания. Торжество Разума неизбежно на Земле. С этой верой в грядущее автор и дает своим «Льдам» вторую жизнь.

Автор

Вместо пролога

«Меня просят высказаться по вопросам, казалось бы, далеким от физики, но суждения о них доступны каждому.

В наш век глобальной информации всем пора понять, как легко нарушить гармонию Природы, непоправимо ухудшить условия обитания на планете, подрубить сук, на котором сами сидим.

Нельзя дальше развивать технологическую цивилизацию по-прежнему бездумно, пренебрегая загрязнением атмосферы и океанов, истощением природных богатств и угрожающим ростом тех сил, которыми овладел человек.

Однако даже и при сдерживании ядерных войн договорами, вред, наносимый техникой Природе, огромен. Так, если и впредь будет уменьшаться процент кислорода в атмосфере и увеличится в ней содержание углекислоты (из-за векового сжигания горючих материалов), это приведет не только к вымиранию некоторых видов животных. Скажется „парниковый эффект“. Углекислота в атмосфере, подобно рамам в теплице, пропуская лучи Солнца (за вычетом расходов на биопроцесс), задерживает тепловое излучение Земли в космос. А достаточно повышения ее среднегодовой температуры на 2–3 градуса, чтобы полярные льды и ледники Гренландии и Антарктиды начали бы таять. Уровень океанов так поднимется, что они затопят ныне цветущие страны.

Человек должен понять, что равновесие, при котором гомо сапиенс появился на Земле, неустойчиво.

Перегреть планету нетрудно – просто продолжать жить, как жили. Но так же легко изменить климат и в другую сторону, спровоцировать, скажем, похолодание и даже наступление льдов. Изобретения, способные так преступно уродовать Природу, витают в воздухе.

Стоит подумать, почему наша планета не раз переживала ледниковые периоды. Нам известны одиннадцатилетние, столетние, даже тысячелетние циклы колебаний солнечной активности. Возможно, что излучение его заметно менялось по неизвестному нам многомиллионному циклу, катастрофически уменьшалась прозрачность атмосферы, как это случилось после страшного извержения Каракатау, или Солнце со всеми планетами периодически проходило через скопления космической пыли, заслонявшей Землю от Солнца.

И совсем немного нужно уменьшить его радиацию, чтобы „оживить“ ледники, заставить их снова расползаться из полярных областей.

Начаться такое бедствие может всего лишь одним холодным летом, когда снег не исчезнет в умеренных широтах, а превратится в лед. Зима завершит дело. Солнцу уже не растопить ледяной покров.

Мы лишь недавно осознали, что „во всем виновато солнце“. С недоверием многие отнеслись когда-то к открытию советского ученого, профессора А. Л. Чижевского, показавшего, как солнечная радиация зависит от солнечных пятен и как влияет она на все процессы, происходящие на Земле. И не только на погоду (с чем долго не могли согласиться метеорологи?!), но даже на эпидемии, войны, количество смертей от инфаркта миокарда, на массовые психозы… Все зависит от Солнца!

Но зависит ли Солнце от нас?

Пока нет, но ученые уже взялись за воссоздание термоядерных реакций, происходящих на Солнце. А с помощью освоения ныне лазеров можно помышлять о таких несбыточных, казалось бы, задачах, как нагрев тел на расстоянии, отделяющем нас от Солнца.

В этом свете можно допускать, что люди грядущего не смирятся с катастрофическими изменениями своего светила, о которых нет-нет да вещают „прорицатели“ Запада, пугая обывателей. Они наверняка найдут средства воздействия в нужную сторону на происходящие на Солнце процессы. И подобное открытие не за горами. Остается лишь предупредить, что, будь оно сделано и попади в руки таких безответственных элементов, как американские стратеги, оно может послужить, подобно ядерной бомбе в свое время, во вред человечеству.

Вот почему надо беречь чистоту целей науки, беречь и Солнце и Землю с ее природой, среди которой жить нашим потомкам.

Сергей БУРОВ».

«Мне, другу и помощнице Сергея Андреевича Бурова, после всего случившегося и академика, и лауреата Ленинской и Нобелевской премий, и Героя Советского Союза, и Героя Социалистического Труда, который по моей просьбе еще задолго до всего дальше описанного так ясно рассказал о зыбком равновесии условий жизни на Земле, остается лишь признаться, как трудно было мне подготовить эту книгу о новом ледниковом периоде, порожденном возвратом „холодной войны“. Я лишь рядовой физик, и мне не под силу было нарисовать во всей ее грандиозности картину мировых потрясений. Мне привелось участвовать в важных событиях, близко видеть тех, кто влиял на них, но я не считала себя способной нарисовать их и потому не упускала случая передать слово самим участникам, публикуя подлинные документы, дневники и письма, ведя повествование от первого лица, то есть от имени действующих персонажей, в числе которых была и я, „гадкий утенок“, каким я кажусь теперь сама себе при чтении наивных записей в голубой тетрадочке.

Заранее прошу простить за несоблюдение хронологического порядка. Я преследовала лишь одну цель – показать, как возвращение „холодной войны“ принесло бы миру безмерное несчастье.

Кажется невероятным, что люди, кем бы они ни были, решатся на действия, грозящие гибелью им же самим; но десятилетия гонки ядерных вооружений убеждают нас, что сиюминутная выгода для западных политиков, прежде всего американских, сильнее рассудка, что она мать безответственности и причина грозящих нам глобальных бед.

Людмила ВЕСЕЛОВА-РОСОВА».

Книга первая

Спасите солнце

И сказано в легенде древней:

Днем черный сумрак пал на землю.

Часть первая

Погасшее солнце

Нет более обещающих загадок, чем загадки Природы.

Глава первая. Медное солнце

Медное солнце, тусклое, приплюснутое, садилось за горизонт. Бесконечные, покрытые платиновым снегом льды расстилались мертвой гладью, даже без торосов, этих следов движения и борьбы. Казалось, вся земля скована ледяным панцирем и в небе умирает бессильное, остывшее Солнце. Красноватые отблески наста темнели, становясь тенями ночи.

С горечью смотрел на эти льды капитан Терехов, ведя сквозь них свой гидромонитор. Еще недавно он плавал здесь в чистой воде. Льды вернулись, когда погасло «солнце», «Подводное солнце», оно подогревало с помощью термоядерных реакций струю Гольфстрима, отгороженную от полярных морей ледяным молом на всем протяжении сибирских берегов.

Терехов был одним из строителей этого мола, «Мола Северного», который должен был изменить климат Арктики, сделать Северный морской путь круглогодично судоходным.

И вот теперь все вернулось к былому. Льды снова затянули отгороженную полынью, погасло «Подводное солнце», развеялась «Полярная мечта»…

Глядя по курсу корабля, капитан видел на носу ледокола одну из пассажирок, Шаховскую. Крепко вцепившись в поручни, она смотрела на льды и о чем-то думала. Капитан уже привык, что она всегда стоит на этом месте. Он знал о ней мало: окончила томский институт, добилась своей отправки в «самое трудное место» – в Проливы, где ученые должны выяснить причину угасания «Подводного солнца». И меньше всего мог Федор Иванович Терехов подозревать о необыкновенной миссии, выполнение которой Шаховская добровольно приняла на себя и о чем исступленно думала, глядя на ледяные поля.

Конечно, ее легко обвинить в чем угодно: от сентиментальности до авантюризма.

В легкой оленьей куртке, с непокрытой головой, оттягиваемой назад тяжелым узлом волос, она стояла, гордо подняв подбородок, смотря немигающими глазами вперед.

Пусть нет на Земле ни одного человека, который не только одобрил бы ее действия, а просто понял бы ее, как нет такого, который знал бы о ней все… Даже сам дедушка, отправлявший внучку на подвиг, ужаснулся бы, узнав о подлинных ее намерениях. Но истинный подвиг в том и заключается – как он сам ее учил, – что совершается не ради признания, не ради славы, а во имя выполнения святого долга! Пусть этот долг Шаховская сама определила для себя, но, приняв его, она готова была на все…

И вместе с тем на первых же шагах она была оглушена, оскорблена, унижена едва ли не первым человеком, с которым встретилась на новом поприще. Непомерная гордыня ее была уязвлена… И все же она не смогла поступить иначе, чем поступила. Может быть, это и опрометчиво, но… пути назад не было.

Силуэт молодой женщины на фоне тускнеющей зари был все еще виден с капитанского мостика атомного ледокола. Федор Иванович, конечно, не мог угадать в ней ту, которой предстоит сыграть столь значительную роль в грядущих событиях.

Ледокол медленно наползал на льдину. И она проламывалась под его тяжестью. Для тонкого молодого льда на месте недавней полыньи не требовались водяные струи гидромониторов, способные резать даже паковые льды. Рейс не обещал быть трудным, но…

Терехов увидел, как в полукилометре от корабля ледяное поле постепенно начало вздуваться, словно гигантский шар всплывал под ним со дна. Это было так неожиданно, так непонятно, беззвучно и грозно, что капитан вцепился в ручку машинного телеграфа:

– Стоп машина! Назад… самый полный!..

Ледокол задрожал.

А ледяное поле продолжало выпучиваться, пока наконец вдруг не лопнуло, не покрылось змеистыми щелями, из которых с шипением вырвался, заклубился под снегом пар.

Лицо Терехова побледнело, покрылось потом. С силой нажимал он на ручку машинного телеграфа, будто мог этим ускорить отступление содрогавшегося судна.

Ледяное поле разломилось. Под ним поднялась гора воды. Взвился белый гейзер пара и сразу превратился в вишневый столб огня. Он достал до самого неба и расплылся в нем черной тучей.

Корабль пятился, налезая кормой на льдины.

Что-то, посыпалось сверху, загрохотало, запрыгало по палубе. Лед дробился на кусочки, холодные и острые.

Первой мыслью Терехова было, что его ледокол попал в зону атомного взрыва, которым физики, «забыв про корабль», пытались снова зажечь «Подводное солнце» и вновь победить льды.

Но от выпавших с неба «кусочков льда» почему-то вдруг стали дымиться доски. Не только лед, а раскаленные камни падали с неба!

Что это?

«Вулкан! Подводный вулкан проснулся, – едва успел объяснить себе Терехов. И упрекнул себя: – Как же о физиках такое подумать?!»

Палуба вспыхнула в нескольких местах. Уже горели палубные надстройки и капитанский мостик. На корабль словно упали сотни зажигательных бомб…

Прикрывая рукой обожженное лицо, капитан вслед за серьезно пострадавшим рулевым стал спускаться с мостика, чтобы руководить тушением пожара. Холодная струя воды, направленная из брандспойта, чуть не сбила его с ног, но помогла сойти по охваченному огнем трапу.

По палубе метались растерянные люди. На них летели искры, головешки и горячие камни. Корабль загорался все в новых местах. Охваченное огнем дерево трещало. Струи воды били вверх, вниз, наперекрест, а пламя шипело, клубилось паром и вспыхивало еще неистовее.

Перед капитаном появился долговязый старпом, сейчас словно еще более вытянувшийся.

– Всем занять места по пожарному расписанию. Аврал! Мобилизовать пассажиров! – командовал капитан.

– Федор Иванович! Течь в трюмах… в десятках мест… Пробило корпус… камнями, как снарядами подводными… Тонем, Федор Иванович.

– Спокойно, – сказал капитан. – Спускать плавсредства! Всем стать кто куда приписан.

– А ну! – проревел в мегафон старпом. – Спускать плавсредства! Всем стать кто куда приписан! А ну! Спокойно! Женщин вперед, женщин!..

Капитанская рубка и салон под ней пылали. Огонь разделил корабль на две части.

На носу одиноко стояла Шаховская. Она еще не осознала, что произошло: огненный столб впереди, огненная стена позади. На палубу падали малиновые камни, как зажигательные бомбы, сразу превращались в дымки. Она посмотрела за борт. Вода клокотала.

Шаховская с отчаянием подумала обо всем том, что не успела сделать. Она стиснула зубы, зажмурилась. Открыла глаза. Все изменилось, потому что дым от капитанского мостика повалил на нее и палуба стала покатой.

Шаховская ухватилась за поручни. Неужели гибель? Она не кричала, не металась по палубе, лишь отодвинулась от слишком близко упавшего раскаленного камня, прошившего палубу. Усмехнулась. Думала о ледяном панцире, а кругом огонь… и за бортом кипяток.

Да, она боялась, до спазм в горле боялась, но еще больше вскинула голову, подняла выше подбородок. Она умела владеть собой, даже когда вокруг никого не было…

Из-за дыма, окутавшего корабль, Шаховская не видела спускающихся шлюпок и катеров. Она решила, что о ней забыли. И почти с негодованием подумала об одном человеке, который был на корабле.

Этот человек сейчас тоже думал о ней.

Он бежал с кормы, заглядывая всем в лица.

– Шаховская!.. Кто видел Шаховскую? – хрипло спрашивал он.

На него смотрели, на огромного, тяжеловатого, но быстрого в движениях, с растрепанной русой шевелюрой, с яростными, почти бешеными глазами, смотрели и отрицательно качали головами.

С шлюпок сдирали брезенты. Скрипели блоки. У моряков закопченные, перекошенные от напряжения лица.

Капитан снял фуражку и рассматривал ее прогоревшее дно. Вдруг он увидел человека в распахнутой куртке, с неистовым вопрошающим взглядом.

– Она там, – указал капитан на нос корабля. – Куда? Назад! – крикнул он, видя, что пассажир бросается на стену огня.

Опаленный, тот отскочил назад и сбросил куртку.

Капитан выхватил у матроса в брезентовой робе брандспойт, словно вырвал струю из огня, и нацелил ее на куртку, которую держал перед ним пассажир. Вода надула ее рвущимся пузырем.

– С головой накройся! – напутствовал капитан.

И пассажир, прикрывшись мокрой курткой, ринулся в огонь, как бросаются в воду.

Корабль уже дал опасный крен. Шлюпки плюхались на волны. Из-за поспешности катер сорвался, лег на бок и затонул.

Люди в пробковых поясах толпились у кренящихся к воде реллингов. Никто не решался прыгать в клокочущую воду.

Шаховская, как и они, смотрела на этот кипяток, не решаясь в него прыгнуть. Она отвернулась и увидела, как из огненной стены появился кто-то накрытый с головой дымящимся балахоном.

Бросив на палубу горящую куртку, Буров предстал перед нею.

– Прыгать… за борт! – крикнул он, хватая ее за руку.

– Оставьте, Буров! Вы с ума сошли! – отстранилась она.

– Да что вы… в такую минуту вспоминать? За борт… вместе!..

Она смотрела на него. Все-таки он пришел. Но мог бы не прийти…

– Там кипяток, – сказала Шаховская.

Он не стал убеждать ее, доказывать… Он просто кинулся на нее, охватил руками и поднял на воздух.

Она извивалась, отталкивала его, непроизвольно защищаясь, но полетела за борт. Больно ударилась о воду боком. Вынырнула, захлебнулась… Ей казалось, что дух захватило у нее, что она сварилась в кипятке, что кожа сейчас сойдет… Но ощущение это было вызвано холодом. Холодная вода клокотала, потому что со дна вырывались пузырьки газов. Пахло серой, разъедало глаза.

Буров, прыгнув за ней следом, плыл рядом. Он подхватил ее под руку, почти приподнимал над водой.

Шаховская посмотрела с благодарностью.

– Хорошо, не успели ударить, – буркнул он и потащил ее дальше от судна.

С горящего ледокола по воде ползли тучи дыма.

Вода действительно «ошпарила», как кипяток. Но она оказалась холодной, очень холодной. От нее захватывало дух.

Спасение теперь только в движении. Надо плыть, невзирая ни на что, и плыть… и выжить.

К счастью, корабль успел выйти из особо опасной зоны. Камни здесь не вылетали из воды, не могли ранить «прямым попаданием». Но от газов, заставляющих клокотать воду, легко задохнуться, не говоря уже о судорогах, готовых свести ноги.

Шаховская увидела близкую льдину, подплыла к ней и ухватилась за скользкий край.

Буров нагнал ее и ударил по руке.

– Вы с ума сошли! – со слезами в голосе крикнула она.

– Не держаться… Отплывать! Вода нагреется… – предупредил он.

Шаховская опустила льдину. Ей уже показалось, что вода начинает жечь. Она легла на спину и отчаянно заработала ногами. Когда-то она победила в заплыве на спине. Победит ли сейчас?..

Она видела упершийся в небо вишневый столб с клубящейся черной тучей вверху, подсвеченной снизу красным.

Совсем близко в воду падали камни, с шипением исчезая в глубине. Словно кто-то обстреливал беглецов.

Атомный гидромонитор, гордость арктического флота, погибал.

Шаховская слышала тяжелое дыхание Бурова. Он плыл на боку, одной рукой держа ее.

– Пустите, – сказала она без прежней злости.

– Дальше! – настаивал Буров.

И они плыли.

Небо горело. Море отсвечивало. Вода стала медной, как недавно солнце. И белой рябью колыхались куски разбитых льдин.

Вдали взмахивали светлыми веслами шлюпки.

– Надо же!.. Подводный вулкан, – сказал Буров, отплевывая воду.

Шаховская еще яростнее заработала ногами.

Вулкан? Здесь, в Арктике? И ледокол оказался в районе извержения!.. Все могло закончиться, не начавшись…

А может быть, и не начнется еще?..

Все-таки он пришел… Что же он за человек, плывущий рядом? Сильная у него рука. Конечно, вода чуть нагрелась, иначе, сведенные судорогами, они уже пошли бы ко дну… Почему же он не плывет с ней к шлюпкам? Хочет раньше добраться до ледяного поля? Только бы судорога не стянула ногу… Нет! Не думать об этом, не думать!..

Какие страшные раскаты грома передаются по воде! И гул… Наверное, с самого дна… Вода здесь не слишком соленая… Камни прыгали по палубе, как теннисные мячи… Как он смог пройти сквозь огненную стену?..

Глава вторая. Шаховская

Сергей Андреевич Буров впервые увидел Лену Шаховскую несколько дней назад, когда она, стоя на баке, любовалась ледяным молом. Он словно ножом обрезал ледяные поля.

В этом месте прибрежная, отгороженная молом от Ледовитого океана полынья еще не успела замерзнуть. Ледяная плотина, вдоль которой шел гидромонитор, казалась чудом. По одну сторону громоздились льды океана, бизоньим стадом напирая на нее при каждом порыве ветра. По другую сторону мола бежали быстрые волны. Они озорно налетали на зеленоватую стекловидную стену, в тучах пены разбиваясь о нее.

Шаховская почувствовала, что он подошел к ней. И, не оглядываясь, сказала ему, совсем незнакомому:

– Смотрите. Как два мира. И разделяет их холод…

– А это неплохо сказано. Холод вроде бы действительно возвращается на Землю. Слишком много сильных мира того, тоскующих по былому климату «холодной войны».

– Они, – выдавила из себя Шаховская, – не верят в договоры, не верят в мирные намерения.

– Не верят? А во что они верят? Они не допускают мысли, что человечество может жить в мире. В состоянии преодолеть и энергетический и обычный голод. А разве неосуществимы проекты Великой Гибралтарской плотины, проекты использования силы морских течений, приливов и отливов?

– В мире очень многое можно сделать.

– И в мире частной инициативы, хотите вы сказать?

– Они просто так называют себя.

Буров усмехнулся.

– Инициатива имеет наибольший успех, когда человечество действует сообща. Тому примером Арктический мост, великие космические рейсы…

– Я всегда мечтала полететь в космос. Но… только одна.

– Вот как?

– Чтобы ни с кем не разделить славы! – с вызовом рассмеялась Шаховская.

– К сожалению, ракеты пока еще нацелены не только в космос.

– Куда же еще?

– Не только друг на друга, но и в Африку.

Шаховская нахмурилась.

– Мир связан договорами.

– Вы сами сказали, как верят у них в договоры. Их или не ратифицируют, или денонсируют.

– Да, холод может вернуться…

– Это вы хорошо сказали, – повторил Буров. – Только не будем продолжать сравнение. Тепло иссякает… Льды возвращаются в отвоеванную у Ледовитого океана полынью. Вы слышали о погасшем «Подводном солнце»?

Шаховская оглянулась, посмотрела на него, огромного, тяжелого, со лбом мыслителя. Она заметила, что Буров любовался ею.

– О погасшем «солнце» все слышали, – задорно сказала она, – но почему оно погасло, никто не ответит.

– Как знать! – лукаво сощурясь, неожиданно для самого себя сказал Буров и тут же поймал себя на том, что красуется перед незнакомой женщиной.

Она заинтересовалась:

– Уж не туда ли вы направляетесь, мужественный незнакомец?

– Вы проницательны.

– Тогда вы по меньшей мере несете с собой готовое решение, которого трепетно ждут беспомощные научные светила.

Он нахмурился, задетый за живое:

– Если бы вы были физиком, я не поскупился бы на информацию.

– Стоит ли опускаться до неуча!

Буров посмотрел на нее сверху вниз.

– Наверное, уже все перезабыли, – предположил он.

– Ну, знаете ли!.. Впрочем, это меня интересует разве что только ради того, чтобы получить о вас представление.

– Благодарю за интерес. Что ж… могу сознаться. У меня отнюдь не готовое решение. Только гипотеза, которую я мечтаю подтвердить.

– Мечтаете? Вот вы какой? А у вас есть факты, на которых вы основываетесь?

– Мне известно явление. Ядерные реакции в районе «Подводного солнца» вдруг стали невозможными. Я отвечаю почему.

– Не кажется ли вам, что гипотезы можно выдвигать только в объяснение фактов?

– Старая песня тех, кто отмахивается от нового слова. А разве у Джордано Бруно, дерзко высказавшего мысль об обитаемости иных миров, были факты в подтверждение его гипотезы? Но гипотеза эта, за которую он был сожжен инквизицией, заставила в наше время искать факты в ее подтверждение. Нет, милая незнакомка! Гипотезы можно выдвигать не только на основе фактов, но и для того, чтобы искать факты в определенном направлении. Этим и должны заняться ученые в районе «Подводного солнца».

– Так и предоставьте им выдвигать гипотезы на основе найденного. Меня учили, что научные гипотезы вправе выдвигать только ученые.

– Если не ошибаюсь, вы не хотите признать за мной такого права? Считаете, что, прежде чем говорить на научную тему, надо предъявить справку ученого совета о присвоении степени. А как быть с учителем Циолковским, с часовым мастером Мичуриным, с лабораторным служителем Фарадеем?

– В недурной ряд вы себя ставите!.. По другую вашу сторону я бы еще поставила Василия Буслаева, Степана Разина и Ермака Тимофеевича… когда он еще не был завоевателем, а только разбойничал.

Буров разозлился:

– Уж если бы я был разбойником, то просто выкинул бы за борт такую княжну, как вы.

Она засмеялась.

– А что вы знаете об этой княжне? – Шаховская почему-то выделила последнее слово.

– Скажите мне, что вы любите и что ненавидите, и я определю, кто вы.

– Извольте. Люблю такое: «Завеса сброшена, ни новых увлечений, ни тайн задумчивых, ни счастья впереди…» Зовут меня Лена.

– Почему Надсон? – удивился Буров. – Это так с вами не коррелирует.

– А вы, конечно, должны стихи писать сами.

– Почему?

– Ну, как Суворов. Вы должны делать что-нибудь совсем вам не соответствующее.

– Например, сочинять сказки.

– Сочините мне сейчас какую-нибудь сказку, и я все скажу про вас.

– Хорошо. Я попробую. Ну о чем?

– О лесе.

– Хорошо. О лесе. Жил-был лес, угрюмый, вечно ворчал на каждое дуновение ветра.

– Ворчал лес? Забавно. Дальше, – приказала она.

– Деревья в лесу были изогнутые, узловатые, толстые, всем недовольные… И особенно возмущались они совсем непохожим на них белоснежным деревцем, которое распускало золотившуюся полупрозрачную листву. Толстухам казалось это непристойным – стоять такой белоснежной на обрыве, у всех на виду. И они трясли ветками, наклонялись друг к другу и наушничали…

– И в лес пришел художник, – подсказала Лена.

– Да. В лес пришел художник, который жил в мире ханжей, как березка в этом лесу. Он захотел нарисовать ее… И нарисовал ее такой, какой она ему представилась. Он сделал это и ужаснулся. Он знал, что его все осудят, призовут к правителю города, сожгут перед ратушей его полотно. Тогда он закрасил написанное, оставив только одну березку, кора которой была как кожа женщины…

– Так говорил Марко Поло.

– Художник никому не показал своего творения. Он скоро умер от пьянства – писал не то, что хотел. Вдова, у которой он снимал мансарду, стала за долги распродавать его вещи. Но картину с березкой никто не купил, и она досталась бедному студенту с мечтательной душой.

– Он должен был поселиться в той же мансарде.

– Да. В той же мансарде. Но большое окно там за делали, чтобы не было так холодно, оставили лишь совсем маленькое слуховое окошечко. И в это окошко только раз в день, вечерней зарею, заглядывал луч солнца. Однажды студент, отвлекшись от латыни, которую зубрил, взглянул на березку в тот момент, когда по ней скользнул волшебный луч. Взглянул – и ахнул. Каким-то чудом из-под красок проступили другие, береста березки слилась в белизну нагого женского тела, золотистая листва стала ниспадающими кудрями, и на студента смотрели зовущие глаза… Юноша бросился к картине, но видение исчезло – он заслонил собой горящий луч… Студент перестал ходить в кабачки, не пил больше пива с друзьями; вечерами просиживал около своего слухового окна, ожидая, когда волшебный луч оживит волшебную девушку… И она появлялась ему на миг, появлялась и исчезала… И была она его тайной до самой глубокой старости, когда стал он прославлен и знаменит. И все он ждал, что сойдет она когда-нибудь к нему с полотна, все ждал…

– Не надо было мне это рассказывать, – сказала Лена, опустив голову.

– Вы не любите березок?

– Напротив. Я люблю березки и ненавижу асфальтовые шоссе. Презираю рельсы, топоры и пилы. Я бы жила… Как это сказать?.. Жила бы в вигваме среди тайги, ходила бы молиться в скит, слушала бы, как журчат ручьи, и даже не срывала бы цветов…

– В тайге много мошкары. Не представляю вас в наряде раскольницы или с кокошником на голове!..

– Дедушка любил, когда я надевала русский сарафан. Он называл меня боярышней. Я хотела бы… и я могла бы быть такой, как боярыня Морозова. Но я никогда не видела картины Сурикова.

– Почему же? – удивился Буров.

– В Москве не была, – просто ответила она. – Я ведь из Томска.

– Значит, так бы и держали вверх два пальца, отправляясь на казнь?

– Да. В розвальнях.

Он задумался.

– А ведь есть другие примеры силы русских женщин…

– Я же сказала, дедушка звал меня боярышней. Ну теперь мы познакомились. Я знаю, какой вы…

– А я знаю, кто вы. Вы – березка… Надо только суметь в вас заглянуть.

– Попробуйте, – дерзко сказала Шаховская, смотря снизу вверх в его лицо.

Видимо, он совсем неправильно понял, может быть, хотел наказать за дерзость. Никогда впоследствии Буров не мог объяснить своего поступка, но он схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в, казалось, призывно раскрытые губы.

Она вывернулась и ударила его звонко по лицу, а в следующую секунду он почувствовал нестерпимую боль и резко согнулся, сдержав стон.

Да, Шаховская применила прием каратэ, о котором ему приходилось только слышать… И вот он, слабый, поверженный, ухватился за поручни, почти повис на них, а она, не удостоив его взглядом, прямая, как деревце, прошла прочь.

Буров едва пришел в себя, пристыженный и оскорбленный. Вытирая холодный пот со лба, он поплелся вдоль реллингов, страшась встретиться с кем-нибудь.

Тяжело дыша, он все же остановился около иллюминатора кают-компании, осторожно заглянул в него. Окруженная молодыми людьми, Шаховская шутила там и смеялась, села за рояль, стала наигрывать.

Сергею Бурову было до отвращения плохо. И не только от физической боли… Как он мог дойти до этого, так разговаривать, так поступить с незнакомой женщиной, даже не зная, кто она!..

Крадучись, он пробрался в свою, к счастью, одноместную каюту и бросился на койку. Будь у него коньяк, Буров напился бы до бесчувствия. Но пойти в буфет он не решался…

Что за женщина, черт возьми!.. Ангел, сирена или стерва?.. Сочувствует льдам и раскольникам. Боярышня, а бьет, как в полицейской школе. Но хороша!..

Утром Буров не вышел к завтраку. Он навел справки о своей спутнице и ужаснулся: они оба оказались физиками и ехали в одно место!.. Вот это да! А он-то вещал о гипотезах!..

Позавтракав у себя в каюте, Буров вышел на палубу, чтобы хоть издали взглянуть на нее.

Шаховская вела себя, как обычно: стояла у реллингов, любовалась льдами за молом, волнами впереди, веером солнечных лучей из-за туч, болтала с пассажирами, но больше оставалась одна.

Буров не решался подойти к ней.

На следующее утро, еще при свете звезд, Шаховская уже стояла на носу корабля, а он тайком наблюдал за ней из-за переборок. Когда она проходила в кают-компанию, он прятался, как мальчишка.

После обеда она опять стояла на баке.

По мостику расхаживал капитан Терехов. Буров поднялся к нему. Капитан сказал, что в Проливах академик пришлет береговой катер за своими физиками: Буровым и Шаховской…

Сплющенное солнце светило медью. На фоне его потускневшего диска виднелся женский силуэт. Буров отчаянно упирался ногами в палубу, чтобы не оказаться на баке. Он едва заставил себя уйти на ют. Потом смотрел с кормы на пенную полосу в узком коридоре чистой воды во льдах за ледоколом.

Занятый своими мыслями, воображая в пенных струях желанное видение, Буров не сразу обратил внимание на грохот и шипение, заметил только странную вспышку неурочной зари за спиной. И тут понял, что винты закрутились в обратную сторону. Он оглянулся и невольно отпрянул назад. Ему показалось, что огненный водопад рухнул с неба на море.

По настилу запрыгали горячие камни.

Выскочившие на палубу перепуганные люди спасались от них, толкаясь, крича.

Теперь Буров уже догадался, что огненный смерч вырывается со дна моря. Как здесь мог проснуться подводный вулкан? Впрочем, острова тут все вулканические…

В следующее мгновение он уже не размышлял об этом. Им владела одна только мысль: Шаховская.

Салон капитана, штурманская и рулевая рубка пылали, огненная стена отгородила Бурова от бака, от нее…

Огонь не остановил Бурова…

И вот она плыла рядом с ним, он ощущал ее, поддерживая на воде, помогая плыть. Они даже обменялись несколькими фразами.

На медной воде виднелись шлюпки и головы плывущих людей. Не только Шаховская и Буров прыгнули в воду.

Буров первым услышал стук мотора.

– Это катер Овесяна. Держитесь! – сказал он.

Теперь он даже помог Лене взобраться на подвернувшуюся льдину. Шаховская стояла на ней в облипшем на ветру платье и кричала, махая снятой оленьей курткой.

С катера ее заметили. Он повернул к льдине. На носу его виднелась фигура человека в брезентовом плаще.

Буров узнал академика.

Лена, сидя на льдине, дрожала. Буров был в отчаянии, не зная, как ее согреть. И вдруг вспомнил.

– Напрягайтесь, напрягайтесь! – закричал он ей. – Представьте себе однозначно, что лезете по скалам, поднимаете тяжести, боретесь с кем-то, отбиваетесь…

– Я постараюсь, – стиснув зубы, сказала Лена, кутаясь в мокрую куртку.

Буров знал, что волевая гимнастика доступна только волевым людям. Он видел, как Шаховская стала напрягать мышцы, расслабляясь, снова сжимаясь комком. Усилием воли она совершила тяжелую работу, заставляя себя уставать, изнемогать от напряжения. Взгляд ее был сосредоточенным и яростным… Она боролась, она умела и хотела бороться. Такие побеждают!

О себе Буров не подумал.

Подошел катер, стукнулся о льдину.

Лена встала во весь рост и легко перепрыгнула через борт, даже не опершись на протянутые с катера руки.

Буров вдруг сразу ослаб. Ему было стыдно, что его вытаскивали из воды, как утопленника.

Вода стекала с него ручьями, когда он, обмякший, полулежал на скамейке. Его мутило. Усилием воли он унял дрожь. Ведь смогла же это сделать Лена…

Потом он стал искать ее глазами. Шаховская сидела, укутанная в бушлат, у ног академика, который продолжал руководить спасением людей.

Буров, перешагивая через скамейки, перебрался к ней. Она протянула ему руку. Он хотел пожать ее, но Лена оперлась на его руку и вскочила.

Они стояли друг перед другом. Она принялась застегивать пуговицу на его мокрой рубашке.

И не было для Бурова минуты счастливее!

Кто-то похлопал его по плечу. Это был академик Овесян. Его всегда подвижное лицо было сейчас нетерпеливым, глаза возбужденно горели, седые кудрявые волосы встрепаны.

– Буров? – спросил он. – По фотографии узнал. Я в фотографиях на глаза смотрю. У кого есть огоньки – годятся. Таких выбираю.

Лена с улыбкой посмотрела на Бурова. Пожалуй, этого можно выбрать…

Матросы вытаскивали из воды людей, Буров стал помогать им.

Катер подошел почти к самой корме ледокола. Она все еще торчала над водой. Видимо, там образовался воздушный мешок, который и удерживал еще некоторое время судно…

Взяв на буксир шлюпки, катер повел их к берегу.

Глава третья. Губошлепик

Люда, хрупкая и решительная, стояла на ветру, закусив свои пухлые губы, и смотрела в море, словно могла перенестись туда, где зловеще что-то сверкало и откуда доносился сотрясающий землю гул.

Прижав к бедру сумку с красным крестом, порвав чулки и расцарапав коленки, она забралась на береговую скалу, где летом гнездилось множество птиц. Камень, говорят, выглядел белым от крыльев.

Во льдах в районе проснувшегося вулкана терпел бедствие ледокол. К нему по разводьям между ледяными полями отправился на катере академик Овесян. А ее, как она ни просилась, не взяли. И она ждала, не в силах совладать с дрожью, готовая отдать жизнь, чтобы кого-нибудь спасти…

Она смотрела на черное, подсвеченное красным небо и прижимала к себе сумку с красным крестом. В ней были бинты и все, что полагалось для оказания первой помощи. Но была в ней еще и общая тетрадка в мягкой обложке…

В ней записала Люда потом обо всем, что произошло на берегу.

«…Зачем я завела эту тетрадку? Чтобы вести дневник? Это было бы глупо. Я считаю совершенно бессмысленным делать «скушные и пошлые записи» только потому, что прошел еще один день, лил дождь или светило солнце и мама строго сказала мне что-то, а я плакала. Или какой-то мальчишка, у которого раньше оттопыривались уши, а потом он стал носить пышные волосы, чтобы было незаметно, сказал мне, что я губошлепик, а я после этого рассматривала перед зеркалом свои несносные губы и ревела…

Нет! Не для того завела я тетрадку. В ней нужно записывать только самое важное, только самое необыкновенное, что случится в жизни.

И это случилось. Я окончила школу. Я получила аттестат зрелости.

Сколько волнений, сколько зубрежки ради несчастных пятерок, утешительных четверок и… досадных троек, из-за которых приходилось краснеть перед мамой.

Ну вот! Школа позади, а мир, удивительный и зовущий, впереди!

Школа была старого типа, неспециализированная. Мама по старинке считала, что в детстве нельзя почувствовать склонность к чему-нибудь, хотя именно в детстве ее находят. Она настояла на общеобразовательной школе, окончив которую, «созрев», можно выбрать все, что хочешь: станок, лес, поле или вуз…

И вот я «большая»!.. Я «созрела»!.. У меня аттестат зрелости, а чувствую я себя «аттестованной незрелостью» и совсем не знаю, чего хочу.

Вчера все мы, девочки, в белых платьях, а мальчишки – в серых костюмах, и многие небрежно курили, – все мы по старой традиции собрались на Красной площади.

Я быстро-быстро ходила без подруг, наметив себе на камнях черту, где поворачиваться. Я исступленно думала, загадав, что при первом ударе курантов, в полночь, должна все решить.

Раньше все казалось просто. Я хотела стать великой актрисой, дирижером, пианисткой… Выйти на освещенную стену в красивом длинном, до пят, платье, ощутить озноб от тысяч устремленных на меня глаз, от которых сладко и жутко на душе. И потом, чтобы все исчезло, едва зазвучат первые аккорды и перенесут в необыкновенный мир и меня, и всех в зале, заставят рыдать или смеяться, ощутить счастье… Я хотела дарить людям счастье. Но я научилась только бренчать на рояле… Потом я мечтала пойти на самое опасное поприще, стать разведчицей в стане врагов… Но иная сейчас сложилась в мире обстановка… И произношение на иностранных языках у меня просто ужасное. А после событий, случившихся во Франции, всенародного гнева и победы друзей во всех главных странах Европы, мне уже хотелось изучать в Париже, Лондоне и Риме бесценные сокровища тысячелетней культуры, но на беду я понимала произведения только старых мастеров и никак не воспринимала «рыдающих красок» или «смеющихся линий», все еще модных на Западе.

И оставалось искать себе применение на самом обычном поприще! Но уж, во всяком случае, не у мамы под крылышком в ее лаборатории!.. Каждый человек должен быть самостоятельным, пусть даже с аттестатом зрелости в детской сумочке, которую мама подарила, когда я перешла в седьмой класс, и которую я до сих пор люблю больше всех своих вещей…

…Я спорила с папой, когда он прилетел и готовился к новым полетам. Я ему говорила, что стыдно дочери профессора Веселовой-Росовой стать физиком «по наследству», а он сказал, что Ирэн Жолио-Кюри неплохо продолжала дело своей матери, Марии Кюри. Я даже почувствовала неловкость от такого сравнения. Я сказала, что другая дочь Марии Кюри стала киноактрисой. А он сказал, что она была красавицей. Потом папа понял, что я сейчас разревусь, усадил меня перед собой так, чтобы мои коленки упирались в его жесткие колени, взял мои руки в свои, заглянул, как он говорит, в мои миндалинки, и… все стало ясно, все стало так, как думалось на Красной площади. Нет на свете никого лучше папы!.. Он знал все!

Во всяком случае, можно попробовать. В конце концов, в лаборатории тоже производство. И надо выяснить, выйдет из меня физик или нет. А лаборантка тоже самостоятельный человек.

Мама, как можно было догадаться, оказалась ужасно дотошной – заставляла все переделывать сотни раз. Разницы между мной и другими не делала. Но я, конечно, из гордости этого не замечала.

Я боялась обыденности, скуки, незначительности того, что я делаю. И вдруг в Проливах, на Севере что-то случилось, погасло «Подводное солнце». А ведь эту установку запускали академик Овесян с мамой, когда она была еще его помощницей.

И они оба отправились туда со своими сотрудниками. Предстояло выяснить необыкновенное явление.

И меня взяли вместе со всеми…

…А потом… потом я стояла на скале с санитарной сумкой и ждала возвращения катера, ушедшего спасать людей.

Я, может быть, первая заметила его. Он тащил за собой на буксире целую вереницу шлюпок и лавировал в извилистых разводьях. Люди в шлюпках отпихивались веслами от льдин.

Я села на шероховатый камень и скатилась, громко крича, чтобы все бежали встречать катер.

Научные сотрудники, рабочие и инженеры уже толпились у причала. И мама была здесь же…

Катер подошел, расталкивая носом мелкие прибрежные льдины. Академик первым выскочил на причал и стал энергично распоряжаться.

Я раскрыла сумку. Все-таки она пригодилась. Среди спасенных были обожженные. Я их перевязывала. И вдруг увидела на мостках удивительную женщину.

Она стояла, сбросив бушлат, в мокром, обтягивающем ее фигуру платье и отжимала волосы. Я ахнула. Она показалась мне русалкой. Я влюбилась в нее с первого взгляда.

Едва закончив перевязку какому-то ворчливому матросу, я бросилась к маме и стала умолять взять «русалку» к нам в коттедж.

Мама подошла, накинула на нее мою шубку, которую предусмотрительно захватила, и повела к нам.

А я перевязывала руку самому капитану. Я знала, что ему очень больно, но он даже не морщился, а все смотрел туда, где погиб корабль. И больно было мне.

Это был суровый моряк. Я погладила его руку поверх бинта. Потом побежала догонять маму и «русалку», Я запыхалась, не могла выговорить ни слова и только глядела на незнакомку.

За нами шли академик Овесян и какой-то очень громоздкий мужчина. Но они повернули в сторону коттеджа академика.

Дома я сразу же наполнила ванну теплой водой.

Елена Кирилловна улыбнулась мне, опустилась в воду, блаженно сощурилась и сказала:

– Лю, милый, принеси мне, пожалуйста, пока я в ванне, самого крепкого коктейля.

Мне очень понравилось, что она так назвала меня, но я не умела делать коктейли. И мама как следует не знала.

Наконец, я принесла в ванную бокал на маленьком подносике. Глупо краснея, я стояла с подносимом в руках и таращила на нее глаза. Будь я скульптором, я бы ваяла только ее статуи!.. И украшала бы ими языческие храмы!..

Через час Елена Кирилловна в мамином халате, который сразу стал нарядным и элегантным, сидела в столовой и пила чай с коньяком.

Теперь я уже не сомневалась в своем будущем. Ведь она была физиком! Кем же иным могла я теперь стать?

– Ну, хвалю за отвагу, дорогая, – говорила ей мама. – Не за то, как вы прыгнули с ледокола в воду, а за то, что решились к нам сюда пойти на работу. Тяжело с нами будет, но интересно…

– Как ни в каком другом месте! – вставила Елена Кирилловна.

Я не переставала удивляться ее красивому низкому голосу. Глупые мужчины!.. Чем они заняты сейчас, вместо того чтобы осаждать наш коттедж?

Шаховская попросила у мамы разрешения закурить. А папирос у нас не было. Я помчалась к соседям через дорогу, даже не накинула куртки, выскочила в одном свитере.

А когда, запыхавшись, вбежала на свое крыльцо, то увидела «осаждающих» наш коттедж мужчин. Собственно, это был только один мужчина, но по размерам он стоит нескольких – огромный, в чужой дохе едва ему до коленей.

Он мельком взглянул на меня и спросил:

– Девочка, здесь ли остановилась Елена Кирилловна Шаховская?

Между прочим, я могла бы сказать, что меня уже давно не называют девочкой, но я молча открыла дверь и молча пропустила его вперед. И он так и ввалился в дом первым, принялся стаскивать доху. Это просто скучно и пошло!

Я старалась быть спокойной, вошла в столовую и объявила, что к Елене Кирилловне пришли. К счастью, она осталась сидеть на месте, не бросилась навстречу. Только кивнула, когда он вошел, и извинилась перед мамой за гостя.

– Буров Сергей Андреевич, – отрекомендовался он и с чуть лукавой улыбкой взглянул в мою сторону, словно мы уже познакомились.

– Ах, Буров! – обрадовалась мама. – Мы вас ждали. Я рада, что перевелись в мою лабораторию. Читала ваши работы о гипотетической структуре протовещества. Занятно. Исследование вероятного!.. Жаль, что здесь придется заняться совсем иным.

– Курите, – пододвинула ему Елена Кирилловна принесенную мной пачку сигарет.

– Благодарю, не курю, – ответил Буров, усаживаясь на скрипнувший под ним стул.

Я следила за каждым его движением. Почему он явился к ней, а не к маме, с которой приехал работать?

Я решительно села между ним и Еленой Кирилловной, почувствовала себя если не стеной, то решеткой.

– Это мой спаситель, Лю, – сказала Шаховская. – Силой сбросил меня с корабля в воду, как Стенька Разин, а потом больно дрался, когда я хотела задержаться у льдин.

Буров смутился. Должно быть, я слишком выразительно посмотрела на него. А Елена Кирилловна смеялась. Потом протянула ему красивую обнаженную руку и сказала, что устала.

Мама пригласила Бурова к себе в кабинет, чтобы поговорить о предстоящей работе.

А я была счастлива! Наконец-то мы остались с ней одни! Я проводила ее в мамину комнату. Мы теперь с мамой будем жить вместе в моей «девичьей», как она говорила.

Елена Кирилловна устроилась на кушетке в небрежной позе. Точеные ноги полуприкрыла полой халата.

По ее просьбе я рассказывала все о маме, академике Овесяне, «Подводном солнце» и даже о кольце ветров, которое из-за замерзания отгороженной ледяным молом полыньи перестало теперь существовать. Раньше вызванные теплой полыньей ветры дули вдоль сибирских берегов и замыкались кольцом в Средней Азии, приносили из пустынь в Арктику тепло, а в пустыни – арктическую влагу и прохладу. Теперь все нарушилось. «Подводное солнце» погасло, полынья замерзла. Земледелие гибнет и в Арктике и в пустынях. К арктическим заводам на кораблях уже не пробьешься. И заводы останавливаются. И невозможно понять, почему не зажигается под водой атомное «солнце». Ядерные реакции никак там не получаются…

И про маму и академика я рассказала, что он пообещал взять ее к себе, когда она была еще школьницей. Сам он в университет пришел пятнадцати лет, а в двадцать восемь уже был академиком. А мама окончила университет и напомнила ему былое обещание. Он стал нечестно экзаменовать ее, гонял как знатока какого-нибудь… Небось теперь не рискнет! Но мама все стерпела. И ей еще много пришлось терпеть, когда они вместе начали работать. Он просто ужасный человек, всех людей может вымотать, а сам двужильный. Но он замечательный.

И тут я услышала, что в дом к нам ворвался академик Овесян. Именно ворвался. Он зашумел и объявил, что напрасно до сих пор слушался маму, не переносил установку «Подводного солнца» в другое место. А теперь проснулся подводный вулкан и все подводное оборудование погибло.

– Приоткрой дверь, Лю, – сказала Елена Кирилловна. – Там идет очень интересный спор.

Я задернула портьеру, а дверь приоткрыла.

Мама сказала, что важно не только возобновить работу «Подводного солнца», но и понять, почему здесь оно не может работать, и что очень хорошо, что прорвался вулкан: в этом явлении, может быть, таится разгадка всего. А они могут теперь разделиться. Овесян запустит в другом месте «Подводное солнце», а она вместе со своими помощниками будет исследовать новую среду, в которой не проходят атомные реакции, пусть это будет даже и чисто научной проблемой, не имеющей практического значения.

– Черт возьми! – возмутился Овесян. – Если бы я ставил памятник упрямству, я заказал бы отлить вашу статую. Вам мало тысячи проб морской воды, в которой вы ничего не обнаружили? Вам надо дробить наши силы, покидать меня на старости лет, слабого и немощного? И все ради научной гордыни и замысла, «не имеющего практического значения»! Квазиэмпирическчя ползучесть! Ва!

– Тысячи проб? – переспросила мама. – А разве вы забыли о пятидесяти тысячах опытов, которые мы вместе сделали?

– Я ничего не забыл! И вы мне по-прежнему необходимы. Я не привык без вас и не хочу с вами разделяться. Стране нужно второе «Подводное солнце», и все мы вместе переезжаем на новое место. Немедленно! Собирайтесь! Где ваши чемоданы?

– Нет, я не поеду с вами, Амас Иосифович, дорогой. Мы здесь останемся.

– Кто это мы? – шумел академик. – Я всех заберу, всех!

– Почему же всех? Моя лаборатория останется со мной.

– Ну и оставайтесь!.. И совсем вы мне не нужны!.. Оставайтесь здесь научными отшельниками, питайтесь акридами, надеждами и консервами. Все инженеры, рабочие и повара уйдут со мной. Мы зажжем «Подводное солнце», хотя бы для этого пришлось сдвинуть гору.

– А мы поймем, почему погасло «Подводное солнце», хотя для этого, как вы говорите, пришлось бы выпить полярное море.

– Они друг друга стоят! – восхищенно заметила Елена Кирилловна.

Я ей шепнула:

– Академик очень хороший, я его люблю. Но маму больше.

– Ну что ж! Разойдемся! Расходятся не только научные соратники, но и когда-то влюбленные друг в друга супруги!.. Будем облегченно вздыхать и искать в другом недостатки, от которых, к счастью, теперь избавились! – слышался голос академика. – А теперь скажите-ка: куда вы прячете моих крестников, которых я из воды таскал? Давайте их сюда. Один из них мне бы очень подошел. Ему удобно плечом в гору упираться, чтобы сдвигать.

– Сергей Андреевич! – позвала мама Бурова. Он сидел у нее в кабинете. – Вас академик просит, Но не соглашайтесь меня покинуть. Мы только что с вами заключили союз.

– Что она говорит! – рассмеялся академик. – Вот увезу отсюда одну русалку – и он мой!

И тут моя Елена Кирилловна вскочила с кушетки, откинула портьеру и вышла в столовую.

– Если вы имеете в виду меня, Амас Иосифович, то я никуда не поеду.

– Заговор! Всеобщий заговор! – закричал академик, притворно хватаясь за голову. – Знал бы, не вытаскивал их из воды. Ну что ж, копайтесь, копайтесь здесь! Достойная профессор Веселова-Росова всю жизнь изводила меня своей дотошностью. Помучайтесь теперь с нею вы. А меня на заслуженный от нее отдых!.. Или, вернее, – на свободу!.. Пойду зажигать «Подводное солнце» от своего пылающего сердца. Кстати, познакомьтесь. В катере вы, наверное, не рассмотрели друг друга. Калерия Константиновна вызвалась быть моим секретарем… за спасение ее преданной души. Не все такие неблагодарные, как некоторые…

Я выглянула в столовую и увидела в передней худую и высокую даму, с которой здоровалась сейчас мама. Лицо у нее было, пожалуй, даже красивое, но сохраненное, конечно, неумеренными заботами о нем.

– Простите, я не хотела мешать деловой беседе, – сказала она. – Я действительно готова все сделать для такого человека, как Амас Иосифович. Боюсь только, сумею ли, как должно, помогать ему.

Я сразу поняла, что эта дама просто вцепилась в академика, навязала ему свою помощь. Только не учла его особенности подчинять себе всех окружающих, выматывать из них всю душу и еще весело подбадривать. Как бы он не вымотал ее, бедненькую, как бы уголки рта у нее из презрительных не стали бы горькими…

– Все! – объявил академик. – Мой новый личный секретарь, доброволец арктического аврала, – за мной! Пойдем поднимать поселок по тревоге. Демонтируем все наземное оборудование! Соберем его в ледяных хижинах в полусотне километров отсюда! Прощайте! Да здравствует солнце, да сгинет дотошность и тьма!

И академик со смехом открыл дверь.

Моя Елена Кирилловна сияла, а я любовалась ею.

И тут подошел прощаться Буров.

– Мы уже простились, – холодно кивнула ему Елена Кирилловна и, обняв меня, пошла в свою комнату.

Я взглянула через плечо.

Буров помрачнел. А я торжествовала.

Мамочка все заметила, все поняла. Она взяла его под руку и сказала:

– Ну а нам с вами, Сергей Андреевич, еще рано прощаться, наметь-ка план работы.

И увела его к себе в кабинет.

Не знаю, сможет ли он там с нею что-нибудь обсуждать?»

Глава четвертая. Буров

Никогда Буров, атлет и турист, не страдал бессонницей, а теперь… просыпался среди ночи, угнетенный ясностью сознания, сбрасывал одеяло и шагал по комнате из угла в угол, думал, думал…

И сам же издевался над собой. Должно быть, не выдержал добрый молодец тройной смены жары и холода: подводное извержение и замерзшая полынья, пламенная любовь с увечьем и холод равнодушия, наконец, горячие замыслы искателя, с которыми он рвался сюда, и холодная рассудность профессора Веселовой-Росовой, не позволявшей отступать от плана… И не превратился добрый молодец, как полагалось по сказке, после того, как окунулся в котлы с горячей и холодной водой, в могучего богатыря, а лишился последних сил и даже сна…

Негодуя на себя, Буров надевал меховую куртку, брал лыжи и выходил в ночную тундру.

Исполинский «цирк» Великой яранги был освещен. Здание синхрофазотрона выросло здесь мгновенно. Его простеганные стены походили на теплое одеяло, а остроконечная конусообразная крыша уперлась в самое небо, перекрыв огромную площадь в центре научного городка. В нем прежде жил персонал установки «Подводное солнце». Сооружение это оказалось надувной резиновой палаткой с двойными стенками, воздух между которыми хорошо сохранял тепло внутри. Крутой же конус крыши был надут водородом и не взлетал, как воздушный шар, только из-за стальных тросов. Они струнами тянулись к земле от его вершин и основания. Такие своды легче воздуха применялись теперь для перекрытия крупнейших стадионов.

Синхрофазотрон перенесли из-под Москвы по частям на гигантах вертолетах, которые спускали их прямо на площадь, выполняя роль подъемных кранов. Грандиозный кольцевой магнит, по весу не уступая броненосцу, требовал при сборке точности до нескольких микрон. Его установили не на фундаменте, а заставили плавать в жидкой ртути, благодаря чему его части при сборке сами занимали точно такое положение, какое имели прежде.

За право работать с синхрофазотроном буквально дрались группы физиков. Одну из них возглавлял Буров.

Буров подсмеивался над собой. Надо же, чтобы в его группу назначили именно Шаховскую… и еще одну – острую и колючую девчонку, вчерашнюю школьницу, дочку самой Веселовой-Росовой.

Группе Бурова было поручено проделать огромное количество опытов, механических, даже бездумных, но предусмотренных общей программой, – планомерно и дотошно, ничего не пропуская, со всех возможных сторон исследовать загадочные свойства среды, в которой почему-то перестали проходить ядерные реакции.

Веселова-Росова не допускала никаких отступлений, никаких фантазий. Она резко предупредила Бурова, что считает фантазерство несовместимым с наукой. Сергей Андреевич должен был подчиниться, стать слепым орудием слепого поиска.

Да, слепого поиска!

Полярное небо затянуло тучами. Звезд словно никогда не было. Снег лежал перед Буровым темный, без единого следа.

Казалось безрассудным идти без лыжни по целине. Но Буров шел. Он решил проверить, на что еще способен.

Сергей Андреевич не боялся полярной ночи, умел ориентироваться в снежной темноте, к которой удивительно приспосабливались его глаза. Даже просеянного сквозь облака света невидимых звезд и молодого месяца было ему достаточно. Ветер дул в левую щеку, пологие подъемы и спуски холмов отмеряли расстояния. Лыжня всегда приведет обратно… К Великой яранге… К Шаховской, с которой вместе он бродил в научной тьме.

Шаховская!.. Что это за женщина и почему она так вдруг сковала его, всегда легкого, свободного? Она угнетала на работе своей ровностью, даже увлеченностью той чепухой, которой, по его мнению, они занимались. Елена Кирилловна не знала усталости, не знала сомнений, угадывала его желания, намерения… Всегда была права и, оставаясь холодной, старалась облегчить ему работу… А ведь она чувствовала еще по разговору на ледоколе, что он хотел бы совсем других отношений между ними! Чувствовала, но не подавала виду!.. Демонстрировала свое превосходство!.. А девчонка с острыми темными глазами все замечала, все понимала… Черт бы ее побрал!..

И Буров, срываясь, кричал на помощницу:

– Шаховская! Нельзя ли живее? Вы что, не знаете назначения приборов? Может быть, еще пудреницу мне подсунете?

Елена Кирилловна холодно улыбалась. А Люда однажды едко заметила, что хирурги тоже иногда орут во время операции на ассистентов и медицинских сестер, но те ради больных все терпят. Все дело в воспитании!.. И что образование без воспитания как колесо без оси.

Воспитание! Что она понимает в этом? Буров кусал губы. «Колесо без оси!..» Родители отдали его в английскую школу, где преподавание велось на английском языке, чтобы он с детства овладел им. И по их настоянию он поступил в Высшее техническое училище. Множество занятий: научные олимпиады, спорт, музыка, театр. У Сережи не оставалось свободного времени!

Сережа мог прочитать любой доклад, провести любое мероприятие, был председателем совета отряда, потом членом комсомольского комитета, стоял во главе студенческих организаций. Как юный руководитель, он выработал в себе принципиальную, резкую и даже грубоватую требовательность к другим.

А теперь вот толстогубая девчонка, кичащаяся своими миндалинками вместо глаз, делает ему замечания!.. А замечаний он совершенно не терпел. Отец и мать сначала не успевали, а потом не решались ему их делать, а другим он делал замечания обычно сам. Всегда уверенный в своей правоте, он презрительно относился ко всяким условностям, выдуманным людьми для общения друг с другом, считая себя выше этого.

Сергей Буров всегда шел своим путем. Из двух дорожек, которые ему встречались на пути, он выбирал нехоженую, а еще больше любил прокладывать новую. Сколько он протоптал в снегу тропок!.. И как радовался всегда, когда видел, что по его тропинке идут другие.

Окончив вуз, Сергей Буров не стал инженером. Отец не угадал его склонности к научной работе и даже оскорбился изменой сына инженерному делу.

Буров увлекся не только ядерной физикой, но и астрономией, считая, что искать новое можно только на меже наук.

Сергей Буров получил степень кандидата физико-математических наук за лишенную всякого практического значения, как считал отец, работу «О некоторых гипотетических свойствах протовещества, которыми оно должно было бы обладать, если действительно существовало до образования звезд». Тьфу!.. Старый инженер не мог одобрить такой деятельности сына.

И вот теперь так о многом дерзко мечтавший Буров должен был заниматься бесперспективными исканиями по чужой программе. Ему казалось, что он потерял самого себя.

Он бежал по снегу, не ощущая холода, и думал, думал… В чем же дело? Он слепо подчинялся профессору Веселовой-Росовой. У нее и сейчас был тот же метод, каким они когда-то вместе с Овесяном запускали «Подводное солнце». Пятьдесят тысяч опытов! Они накрывали снарядами не цель, а огромную площадь, в расчете, что хотя бы один снаряд случайно попадет… в яблочко. Случайно!.. Так же поступал и Эдисон, когда искал нить для первой лампочки накаливания и пластины для щелочного аккумулятора. Кажется, это принято считать американским методом исследования. В просторечии: «метод тыка». А может быть, нужно не пятьдесят тысяч, а сто тысяч, миллион опытов!.. Сколько лет нужно убить на это?..

Кибернетики научили современные электронные вычислительные машины играть в шахматы. Первые программы были рассчитаны на перебор машинами всех возможностей, на оценку с материальной стороны положения, которое получится через несколько ходов. И машины безнадежно уступали человеку, который вовсе не перебирал в уме все мыслимые варианты. И тогда появились «эвристические программы»! Машины обучались находить лучшее продолжение не механически, отвергнув все остальные, а на основании общих принципов. И сила электронных шахматистов сразу подскочила!

А к Великой яранге приехали на оленьих упряжках – по четыре оленя веером – гости из тундры. Они заглядывали внутрь яранги, щелкали языками, пытались понять суть физических опытов. Они опасались за свои плодовые сады, которые успели посадить, когда «Подводное солнце» подогрело море, они беспокоились о весеннем севе пшеницы… Или прав Овесян, зажигая в другом месте новое «Подводное солнце» и не одобряя «проблемных исканий», называя их «беспредметной наукой ради науки»?

Буров все шел и шел вперед, невольно сравнивая свои блуждания в потемках научной проблемы с окружающей его темнотой снегов.

Ведь не прокладывает он сейчас в сугробах сто путей, чтобы наткнуться на единственно нужный! Он находит его чутьем, интуицией. Не так ли должно быть в науке? Не подобна ли научная проблема снежным сумеркам, когда все одинаково неясно и ложно, но где-то лежит верный путь?

Так почему же он отказался от своей идеи, с которой ехал сюда, почему забыл о своей гипотезе, открывающей путь исканий? Пусть она окажется ложной, но тогда взамен надо выдвинуть другую, намечающую новый путь. Нет! Не ощупью надо вести научный поиск!

Буров резко остановился. Бунтарь созрел в нем.

Сбросить тяжесть авторитетов! Угадывать дорогу самому, прокладывать путь, менять его, если он неверен, идти дорогой гипотез, предположений, а не бездумно пробовать все: «рябчик, лошадь, медведь, слон, колибри…»

Буров поочередно перекинул лыжи, чтобы, не сходя с лыжни, идти назад.

В Великую ярангу он пришел задолго до начала своей смены.

Он бродил по отсекам между грубо сложенными из свинцовых болванок стенами, защищающими сотрудников от опасных излучений, и рассеянно смотрел на приборы, которыми пользовались его группа и другие физики.

Усталые научные сотрудники собирали записи, выключали приборы и закрывали столы после ночной смены.

Буров не мог дождаться, когда придут его помощницы.

Они пришли, как всегда, вместе. Эта девчонка влюблена в Елену Кирилловну, ревнует ее к каждому брошенному на нее взгляду. А покорная на работе Елена Кирилловна, выйдя из Великой яранги, становится недоступной… Словно и не она застегивала пуговицы на его мокрой рубашке!..

Следом за Шаховской и Людой прямо в отсек Бурова неожиданно пришли профессор Веселова-Росова и академик Овесян.

– Ну как, богатырь? – спросил академик, озорно поблескивая глазами. – Бросай «науку ради науки». Идем ко мне настоящим делом заниматься: будем вместе «солнце» зажигать. Или нравится со статистикой здесь возиться?

– Статистики не выношу, – признался Буров. – И метод исканий, построенный на ней, считаю неверным. Предпочел бы эвристику!

Он решился. Он шел на бой.

– Ого! Бунт на корабле! – засмеялся Овесян, взглядывая на Марию Сергеевну. – Над Великой ярангой выброшен черный флаг.

– Сергей Андреевич склонен к фантазиям, – сказала Мария Сергеевна, – но это пройдет…

– Молодость всегда проходит… к старости, – заметил Овесян.

Буров вскипел. Он вдруг понял, что маститые ученые даже не принимают его всерьез. Они, не ладя между собой, против него едины. И он накинулся сначала на Овесяна:

– Простите, Амас Иосифович, мне трудно понять, как можно произвести в свое время управляемый синтез гелия из водорода, а теперь отрекаться от проблемных исканий? Разве наука может остановиться на том, что в свое время сделали вы?

Овесян вспыхнул. Мария Сергеевна даже испугалась за него. Она-то знала, каким он бывает, когда вспылит. Но он только сказал:

– Сейчас он докажет, что мы, академики, получаем свои звания за работы, сделанные в бытность кандидатами наук.

– Я этого не говорю. Но остановиться на достигнутом, хотя бы во имя практического использования, это наверняка дать себя обогнать другим.

Шаховская, стоя с Людой поодаль, нагнулась к ней и прошептала:

– Ну, Лю, нам с тобой, кажется, повезло… Бой быков или гладиаторов?

– Боюсь, нам придется волочить тело по песку, – шепнула в ответ Люда.

– Чем же вас не устраивает, позволительно будет узнать, наш план работы? – холодно спросила Веселова-Росова.

– Так дальше нельзя, Мария Сергеевна! Для того чтобы найти золото, не измельчают всю гору, чтобы промыть ее, а находят жилу, ведут разработки этой жилы, поворачивают с ней то вправо, то влево.

– Что ж, – вздохнула руководительница работ. – Никто не запретит вам свернуть с нашего пути.

Шаховская и Люда переглянулись. Но Буров не понял намека, он продолжал горячо высказывать свою мысль:

– Надо представить себе направление жилы, определить характер физического явления, которые мы хотим разгадать, предположить, почему стала невозможной ядерная реакция!

– Кстати, наш план предусматривает не предположения, а точное установление причин явления, – прервала Мария Сергеевна.

– Предположения, гипотезы нужны, как луч в темноте. Идя в освещенном направлении, можно подтвердить или опровергнуть гипотезу. Если верно – идем дальше. Если неверно – выдвигаем новую гипотезу, ищем в новом направлении.

– Стоп, стоп, молодой человек! – загремел Ове-сян. – Нет более обещающих загадок, чем загадки природы. Гипотеза должна исходить из фактов, а не факты из гипотезы.

– Корректно только наполовину, – отпарировал Буров, быстро переглянувшись с Шаховской. – Гипотеза должна объяснять факты известные и в то же время должна указывать факты, которые могут быть найдены в ее подтверждении. Догмы – тормоз науки!

– Вот! Не угодно ли! – обернулся к Веселовой-Росовой Овесян. – Закономерный шаг к абсурду. Не взыщите, дорогая! Достаточно только начать «заумные искания» – и они тотчас выльются в экстремальные выводы.

Из-за свинцовых перегородок словно случайно в отсек заглядывали физики других групп. Все чувствовали грозу. Шаховская улыбалась.

– Я понимаю, что неугоден вам, – сказал Буров. – Очевидно, здесь требуются бездумные исполнители…

– Остановитесь, – прервала Веселова-Росова. – Не беритесь так судить обо всех своих товарищах по работе.

Овесян подошел к Бурову.

– Слушай, Буров! В тебе что-то есть. Ты инженер по специальности, понюхал физики… Здравый смысл подсказывает, что тебе надо идти со мной зажигать «Подводное солнце». А гипотезы, гипотезы – потом… Так, кажется, пелось в одной старой песенке.

– Я не склонен шутить, Амас Иосифович. Если бы мне было нечего предложить, я не поднимал бы этого разговора.

– Любопытно все же, что он может предложить? – обратился Овесян к Веселовой-Росовой.

Мария Сергеевна пожала плечами, давая понять, что может выслушать этого человека только ради причуды академика.

– Итак, что вы предлагаете, Сергей Андреевич? – обернулся академик к Бурову. – Требуем информации.

Работа на синхрофазотроне прекратилась, физики столпились в отсеке Бурова, который вынужден был выступать на стихийно собравшейся научной конференции.

– Итак, что глушит здесь ядерные реакции, какие примеси в морской воде неугодны им? – спросил Овесян, усаживаясь на табурет и опираясь руками в расставленные колени.

Буров стоял перед ним, как школьник, отвечающий урок.

– Мне привелось работать над проблемой протовещества.

Овесян высоко поднял свои лохматые брови.

Шаховская насторожилась.

– Протовещество – это состояние материи до появления звезд и планет. В протовеществе все строительные материалы вещества были собраны в невыразимой плотности, как бы в одном немыслимо сжатом атоме, нейтроны которого не могли разлететься…

Овесян поморщился.

– И возможно, существовала некая субстанция, которая удерживала нейтроны, – продолжал Буров.

– За эту субстанцию вам и присудили степень кандидата наук? – прервал Овесян.

Буров смутился, нахмурился.

– Я не боялся черных шаров, – запальчиво сказал он.

Мария Сергеевна осуждающе покачала головой.

– Почему же не допустить, – упрямо ухватился за свое Буров, – что остатки этой субстанции существуют всюду, где материя обрела уже форму обычного вещества? Она может проявлять себя в том, что захватывает нейтроны, мешает ядерным реакциям.

Овесян деланно всплеснул руками:

– И эту физическую жар-птицу он предлагает искать!..

– Взамен планомерных исследований, – с укором добавила Мария Сергеевна. – Мы не вправе отвлечься. Слишком неясно. Слишком малоперспективно. Слишком оригинально.

Лоб у Бурова стал влажным, он словно поднимал с земли немыслимую тяжесть.

– Где же вы хотите искать свою субстанцию? – язвительно спросил Овесян.

– В море. На дне. У вулкана, – решительно ответил Буров.

Люда ревниво перехватила восхищенный взгляд, который Елена Кирилловна бросила на Бурова.

– Так-таки на дне? И прямо у вулкана? – переспросил Овесян. – Воду ведрами будете оттуда черпать?

– Нет! Надо опустить на дно целую лабораторию.

Овесян и Веселова-Росова переглянулись, улыбнулись.

Овесян встал, похлопал Бурова по плечу:

– Жаль, жаль, товарищ инженер, что не хотите ко мне на установку идти. Слушай, когда будешь академиком, пожалуйста, не вспоминай работу, за которую тебе кандидата дали, не надо!.. А для гениальности ты вполне безумен.

Буров вытер платком лоб.

– Простите, – сказал он. – Я понимаю это как отстранение от научной работы.

– Научной работой нельзя заниматься против своей воли, – холодно сказала Мария Сергеевна и величественно вышла из отсека.

Овесян пошел следом. У свинцовой стенки он остановился и пытливо посмотрел на Бурова через плечо.

Бурову хотелось наговорить всем резкостей, порвать записи, опрокинуть табурет.

Неожиданно он встретился взглядом с Шаховской.

Нет, она не торжествовала. Она смотрела на него ободряюще, задорно и… ласково.

А Люда с тревогой оглядывала обоих.

Глава пятая. Общее дыхание

Сергей Буров еще в детстве, когда жил с родителями в Крыму, любил нырять с открытыми глазами. Удивительный мир под водой! Вокруг как бы плотный воздух, меняющий цвет с глубиной, напоминал то просвечивающую весеннюю листву, то мрак ночи. Там не плаваешь, а вместе с быстрыми чешуйчатыми птицами будто летаешь над колеблющимися лесами, над мягкими бархатными скалами. Вверху играет тенями прозрачное «небо». Его можно пронзить и вынырнуть на поверхность, глотнуть желанного воздуха, на миг увидеть слишком резкие облака, слишком яркое солнце, слишком четкие берега…

Воспоминания детства! Они нахлынули сейчас на Бурова. Он плыл в акваланге, освещая путь лучом прожектора, закрепленного у него на лбу, как зеркальце у врача. Он управлял электрокарой, которая буксировала контейнер с приборами.

Фантасты мечтали о завоевании подводного мира, пересаживали человеку жабры акулы. Ученые пожимали плечами. Новое существо уже не походило бы на человека, должно было бы пропускать через себя бочки воды. Жизнь по-своему осуществила мечту. Не приспособление к природе, а ее подчинение разуму, способному техникой заменить биологические органы. Акваланг позволил человеку спуститься в море и быть таким же легким и свободным, как на его поверхности. И человеку открылись подводные материки! Приспособление его организма казалось безграничным. Смельчаки доказали, что могут опускаться на поразительные глубины.

Буров встал на дно, ухватился за водоросли, выключил подводную электрокару.

А неподалеку от него тоже в водорослях замерла, притаилась тень, напоминая изящное и ловкое в воде тело нерпы. На Бурова смотрели такие же огромные, как у нерпы, глаза, но… это были очки подводной маски, через которые за Буровым тревожно наблюдала его помощница Шаховская.

Так же тревожно следила она за Буровым в Великой яранге, когда после ухода научных руководителей он сел за стол, стал что-то писать, рвал написанное и снова писал.

– Письмо запорожца научным султанам? – спросила Елена Кирилловна.

Буров нахмурился.

– Думаете, что на мне сказывается примат образования над воспитанием?

– Думаю, что главную черту характера в вас воспитали. И вы не отступите из-за ложной обиды и жалкого самолюбия.

Буров ничего не ответил и твердым почерком закончил докладную записку о проведении части опыта по плану Веселовой-Росовой в подводной лаборатории, в которую можно превратить кают-компанию затонувшего ледокола, заполнив ее, как кессон, сжатым воздухом, чтобы вытеснить воду.

Овесян и Веселова-Росова созвали совещание, пригласив на него капитана гидромонитора Терехова и прибывшего для подъема затонувшего корабля начальника экспедиции ЭПРОНа Трощенко. Подводники вызвались помочь физикам. План Бурова приняли.

Буров мог торжествовать, но виду не подал.

Шаховская посматривала на него с лукавой улыбкой. А Люда ревновала ее. Она чувствовала себя такой несчастной. Ее несравненная Елена Кирилловна стала слишком много внимания уделять Бурову, даже вместе с ним возвращалась теперь с работы. А Люда вынуждена была тащиться сзади. В довершение всего она узнала, что ее не берут на дно. Буров с Еленой Кирилловной будут там вдвоем!..

Корабли ЭПРОНа работали в зоне действия подводного вулкана. К ледоколу требовалось подвести понтоны, заполнить воздухом и с их помощью заставить корабль всплыть.

Начальник экспедиции подводников решил вместе с Буровым осмотреть затонувший корабль. Трощенко устраивало, что физик был опытным аквалангистом.

Катер подводников доставил двух смельчаков в район, где затонул ледокол. Извержение вулкана приостановилось, но вода здесь не замерзала и в нескольких местах клокотала, над ее поверхностью клубились тучи пара и дыма.

Спрыгнув с катера в воду, аквалангисты поплыли рядом на небольшой глубине.

Скоро под ними в зеленоватой толще выросла громада затонувшего судна. Они подплыли к ней, потрогали руками скользкий борт, ощупали выступы иллюминаторов и стали подниматься.

В свете прожекторов появилась ажурная тень реллингов.

Эпроновец первым встал на палубу. Буров за ним. Оба стояли, печально опустив головы.

Потом они поплыли над палубой. Ледокол не походил на затонувшее судно. Нигде не было ни ила, ни ракушек, ни рыб, шныряющих меж снастей. Корабль словно попал в густой туман.

Внизу, в коридоре, тумана не было. Прожекторы освещали прозрачную воду. Казалось даже, что ее нет.

Трощенко шел впереди. Над его аквалангом облачком поднимались пузырьки.

Вошли в кают-компанию. Рояль стоял на обычном месте, стол – посередине, но стульев не было. Буров взглянул вверх и увидел, что все они плавают там кверху ножками. Он дотянулся до спинки одного из них и качнул его. Ножки закачались, не задевая за потолок.

Подводники радостно пожали друг другу руки. Они увидели желанное – воздушный мешок под потолком! Помещение годилось для кессона!

Эпроновцы блестяще справились со своей задачей. Они протянули от спасательных кораблей к ледоколу воздушные шланги. По ним в кают-компанию накачали сжатый воздух, вытеснив им воду. В освобожденное от воды помещение из Великой яранги провели электрические кабели различных напряжений, под руководством Бурова перенесли в кессон лабораторное оборудование.

Буров отказался от многих добровольцев помощников, он взял с собой только Шаховскую.

Спрыгнув с эпроновского катера, он плыл рядом с ней под водой, вспоминая их первое купание. Чуть отстав, освещая Лену прожектором, он любовался ее уверенными движениями опытного аквалангиста.

В кают-компанию требовалось попадать снизу из трюма через специальное отверстие. Двери же кают-компании были теперь задраены наглухо.

Эпроновец Трощенко плыл впереди физиков, освещая лучом нагромождение ящиков в трюме. Около светлого пятна в потолке он остановился и жестом предложил Бурову вынырнуть здесь.

Буров выбрался сквозь пробитое в палубе отверстие, как из проруби, и ступил на паркетный пол, оставляя на нем мокрые следы. Он протянул руку, помог подняться на паркет и Шаховской. Она выпрямилась, сняла маску и зажмурилась от яркого электрического света.

Казалось странным вынырнуть в роскошной, отделенной дубовыми панелями комнате с роялем, отодвинутым в угол, с лабораторным распределительным щитом, уникальным плазменным ускорителем, доставленным сюда вместо громоздкого синхрофазотрона.

– Ну, вот мы и дома! – объявил Буров.

– Тогда я переоденусь, – сказала Шаховская.

Она отошла к ширме около рояля, где на диване было заботливо приготовлено все необходимое для переодевания.

Через минуту Шаховская появилась уже в легком, облегающем фигуру комбинезоне.

Буров докладывал по телефону Веселовой-Росовой о благополучном прибытии.

– Приступаем к работе, – закончил он.

– Я только подсохну – и обратно, – словно оправдываясь, сказал Трощенко, который сидел на полу, свесив ноги «в прорубь».

Физики сразу же приступили к работе. Трощенко, обхватив мокрое колено руками, наблюдал за ними. Особые это люди!.. Чтобы изучить космические лучи, как альпинисты, поднимаются по кручам в поднебесье, теперь вот опустились на дно…

Потом он простился, напомнив, что в капитанской каюте корабля-спасателя дежурят его эпроновцы – они всегда придут на помощь, и уплыл.

Физики остались одни.

Шаховская открывала в Бурове все новые черты.

Экспериментатор – это не простой ученый-физик, знающий свою область. Помимо научной дерзости, знаний, равняющих его с теоретиками, он еще должен быть инженером, конструктором, изобретателем, не только провести тончайший опыт, продумав его во всех деталях, но и придумать весь арсенал опыта, изобрести неизвестное, иной раз своими руками смастерить никогда не существовавшую аппаратуру, оставив попутно в технике важнейшее изобретение, а для себя всего лишь очередной неудавшийся опыт, который будет забыт.

С яростным весельем набрасывался Буров на работу. Он словно радовался, когда обнаруживал, что чего-то не хватает и надо это делать самому. Он становился за тиски, пилил, резал, Шаховская наматывала катушки, паяла… Ведь им нельзя было выйти в соседнюю лабораторию за любой мелочью.

Понадобились изоляторы. Их не было. Буров посмотрел на потолок, увидел люстру. Поставил стул на стол, забрался на него и снял плафоны. Из них получились великолепные изоляторы.

Шаховской потребовались металлические нити. Буров, не задумываясь, вынул из рояля струны и победно протянул их помощнице. Из этих же струн он сделал нужные им пружины и устроил великолепную пружинную подвеску для особо точного прибора, чтобы на нем не сказывалось дрожание морского дна вблизи действующего вулкана.

– Как вы себя чувствуете в одиночном заключении? – весело спросил он Елену Кирилловну после работы.

– Я бы не сказала, что оно одиночное, – ответила Елена Кирилловна, стеля себе на ночь на диване за ширмой.

Буров располагался в другом конце кают-компании на угловом диване, который был ему явно короток.

– Слушайте, Буров, – послышался из-за ширмы голос Шаховской. – Я бы не поверила, что буду спать с вами в одной каюте… того же самого ледокола…

– Это не каюта… – ответил Буров. – Это полевая палатка. Геологи или саперы в ней задумывались бы о соседстве друг с другом.

– Вы все-таки, Буров… настоящий! – воскликнула Шаховская.

Буров уже спал.

– А вы храпите, – с возмущением сказала она ему наутро.

– Храплю? – весело отозвался Буров. – Значит, вы мало работали вчера, если могли слушать мои ночные концерты.

И на следующий день Буров так вымотал и себя и свою помощницу, что та уже ничего ночью не слышала.

Они не поднимались на поверхность две недели, пока не подготовили эксперимент.

Во время эксперимента Елена Кирилловна надела наушники с микрофоном, как телефонистка, и каждую минуту передавала в Великую ярангу ход опыта. Проводили его под водой двое, но заочно участвовали в нем все научные сотрудники Великой яранги, включая Марию Сергеевну и приехавшего Овесяна.

Эксперимент был проведен. Результат взволновал всех.

Ядерные реакции в затонувшем судне не проходили, как не проходили они под водой в месте, где существовало прежде «Подводное солнце». Таким образом доказывалось, что морская вода и ее примеси не имеют никакого влияния на ход ядерных реакций, влияет что-то другое.

Буров держал в руках фотографию, полученную под водой в камере Вильсона, где оставался след от пролетавших элементарных частиц. Не выпуская ее, он сжал помощницу в объятиях.

– Вы понимаете, что это такое? Понимаете?

– Я понимаю, что вы сломаете мне кости.

– Видите? Какая-то сила поглощает нейтроны, не дает им разлетаться! Они не долетают до соседних атомных ядер, не могут разрушить их.

– Но вы можете. Умоляю, отпустите.

– Это же субстанция!.. Неведомая субстанция. Ее нужно поймать! Это же протовещество!

Буров казался мальчишкой, глаза его горели, волосы растрепаны, он весь словно искрился, как наэлектризованный.

А потом пришлось скучно повторять одно и то же. Веселова-Росова желала удостовериться, требовала дотошных проверок.

Буров поручил повторять опыт Лене.

– Там, где требуется упорство, непогрешимость и дотошность, незаменимы женские руки, – заявил он.

Сам Буров углубился в подготовку сложнейшего эксперимента, который поможет разгадать физическую сущность открытой субстанции. Он хотел проверить, как действуют на нее тяготение, электрическое и магнитное поля.

В Великой яранге волновались, вызывали наверх для доклада и обсуждения результатов, но Буров не хотел об этом и слышать, он должен найти самое главное. Кроме того, организмы «подводных физиков» привыкли к повышенному давлению. Смена давления могла даже вывести их из строя.

И снова «фантазер от науки» предложил неожиданное инженерное решение. Нужно определить «размещение» загадочной субстанции. Он потребовал, чтобы эпроновцы помогли ему путешествовать вместе с ледоколом по дну!..

Буров не знал, как реагировали вверху на его новую безумную, как, наверное, сказал Овесян, затею, он только настаивал, доказывал до хрипоты, требовал.

Трощенко, этот немногословный эпроновец, и капитан ледокола Терехов поддерживали его. Они заверили академика и профессора Веселову-Росову, что ледокол можно передвигать.

Это была необыкновенная операция в практике ЭПРОНа. Подводник, доставив физикам в их подводное заточение продукты, рассказывал, что понтоны скрепляют сейчас с ледоколом, судно приподнимут, и спасательный корабль с помощью стального троса станет буксировать его над дном по желанию физиков.

Буров обнял мокрого водолаза, чуть не задушил его в объятиях, потом, бодро насвистывая, принялся за подготовку задуманного опыта.

Эксперимент повторялся несколько раз по мере передвижения ледокола. Результат получался все тот же. Субстанция равномерно заполняла пространство вокруг подводного вулкана.

Тем временем Бурову удалось уплотнить субстанцию в магнитном поле.

Это уже было великим достижением! На Большой земле физики-теоретики принялись объяснять сделанное открытие, подводя под него математическую базу. Буров не ждал их выводов, он исступленно шел по намеченному пути. Он уже знал, что субстанция имеет физическую сущность, что ее может быть больше, может быть меньше. Он решил, что ее можно перенести, доставить, собрав у самого кратера вулкана.

Елена Кирилловна испугалась. Буров не должен так рисковать! Но Буров не хотел и слышать об излишней осторожности. Он решил, что доставит субстанцию в электромагнитном сосуде, сам отправится с таким сосудом в подводный рейс, поскольку корабль стал бы слитком большой мишенью для вулканических бомб. Шаховской он не позволил сопровождать себя.

Весь вечер он сооружал «электромагнитное хранилище». Лена помогала ему делать обмотку электромагнита, готовить аккумуляторы подводной электрокары, чтобы использовать их для питания электромагнита. Буров, верный себе, приспосабливал для своих целей все, что имел под рукой.

Ночью, приказав Шаховской спать, он облачился в подводный костюм и спустился в отверстие в полу кают-компании. Лена опустила за ним следом подводную электрокару и контейнер с приборами, который соединялся с ней буксирным тросом.

Но Шаховская не осталась в лаборатории. Она не хотела отпустить Бурова одного. Она быстро переоделась и нырнула за ним.

Было очень страшно в темноте трюма. Вынырнув на палубу, она успела заметить свет от прожектора Бурова. Электрокара с контейнером двигалась очень медленно. Лена смогла догнать ее и осторожно следовала за Буровым.

На всякий случай она все-таки сообщила по телефону Трощенко о предпринятом рейде. Эпроновец забеспокоился.

Буров приблизился к подводному кратеру. Вода здесь была совсем непрозрачная, наполненная пузырьками пара. Время от времени воду пронизывали шипящие полосы. Это могли быть только камни.

Буров открыл сосуд. Забулькал выходящий воздух. Сосуд наполнился водой… и субстанцией. Буров включил ток электромагнита. Теперь она никуда не денется!..

Шаховская, затаясь, неотступно следила за Сергеем Андреевичем. Подводный пейзаж изменился. Луч прожектора Бурова уже едва пробивался сквозь белую муть. Внезапно раздался шипящий свист. В грудь Лены ударило волной, вероятно, горячей, и она ринулась к Бурову, около которого на мгновение возник косой белый столб.

Сергей Андреевич словно нагнулся над чем-то и медленно раскачивался. Лена подхватила Бурова и заметила, что его заплечный мешок с аппаратом дыхания сорван. Раскаленный камень, вылетев из подводного жерла вулкана, наверно, не только ранил Бурова, но и лишил его возможности дышать… Если он не был убит, то должен задохнуться.

Лена схватила Бурова, повернула его лицо к себе, осветила прожектором. Сквозь залитое кровью стекло было видно, как рот Сергея Андреевича судорожно ловит воздух.

Она не колебалась. Торопливо сняла свой заплечный аппарат и трясущимися руками стала присоединять его к сохранившемуся шлангу Бурова.

Да, у них будет общее дыхание… Пусть обоим не хватит воздуха, но дышать будут оба… Она знала о подобном случае с космонавтами на Луне. Женщина-космонавтка присоединила свой дыхательный аппарат к костюму другого космонавта, чтобы спасти его. Не в космосе, а под водой Лена повторяла сейчас этот подвиг.

Костюмы двух водолазов оказались скрепленными. Буров был без чувств. Лена, обвязав себя и Бурова буксирным канатом, включила электрокару. Если бы кто-нибудь мог заглянуть к ней под шлем, то увидел бы закушенные губы, сведенные брови, суженные глаза.

Электрокара выносила водолазов из клокочущего ада. Вслед ей, прошивая водяную толщу, летели выброшенные из кратера камни.

Скорее бы добраться до корабля!

Лена старалась не дышать. Воздуху не хватало, в голове мутилось, в висках стучало…

Включенный на самый быстрый ход мотор электрокары не отказал. Электрокара домчала водолазов до корабля. Неуправляемая, она ударилась о борт, скользнула вверх и пошла к реллингам, Последним усилием Лена выключила мотор. Вокруг туман, в голове туман, перед глазами круги…

Часть вторая

Дневник в миллион

Не в долларах – счастье, а в миллионе долларов!

Глава первая. Рой Бредли

«Бизнес есть бизнес!

Даже дневник выгодно писать, если когда-нибудь он будет стоить миллион. А это уже большой бизнес!

Босс сказал, что издаст дневник парня, сделает его миллионером, если тот побывает в самом пекле… Стоит вспомнить, сказал он, проклятую руанскую историю. И тут же добавил, что дневник должен быть дневником, в нем все должно писаться для самого себя, только тогда он будет иметь спрос. Побольше интимности! А ужас придет…

О'кэй! Пусть придет… Для самого себя так для самого себя!.. Даже забавно болтать с самим собой: обычно ведь пьешь виски и рассуждаешь с другими. Чокнемся, старина! Давно я не беседовал с этим парнем, Роем Бредли, шести футов ростом и двести фунтов весом, которого я вижу каждое утро в зеркале для бритья, за исключением тех случаев, когда бриться нужно еще и вечером, налеплять галстук бабочкой и снова любоваться узкой физиономией славного парня двадцати восьми лет, с прямым, чудом не проломленным носом, великолепным подбородком «гордость нации», способным вынести любой удар кожаной перчатки, с ясными голубыми глазами – так, кажется, принято о них говорить – и светлыми волнистыми волосами, которые словно притягивают тоненькие пальчики, иной раз застревая в надетых на них кольцах. Что еще можно о нем сказать? Усики, которые надо подстригать через день, полоской над верхней губой…

Стоп, старина! Ловлю тебя на том, что все это для себя не пишется!

О'кэй! Считай, что сорвался… Сочтем за первое знакомство, но больше ни слова на публику!

Легко миллион не заработаешь. Действительно, стоит вспомнить проклятую руанскую историю. Том Стрэм, автор книги «Руанская история», сержант американской ракетной базы «ТН-73» близ Руана, вытащил выигрышный лотерейный билет. Случайно он все видел, а потом, воспользовавшись переполохом, схватил «джип» и помчался к месту происшествия. Да, он был очевидцем, черт бы его побрал! Жутко читать написанные им страницы. Босс сказал, что ужас придет сам собой. Может быть, Том Стрэм и не старался писать пострашнее. Просто он видел. Потом можно было ломать себе голову: отчего это получилось? Во всяком случае, нашего американского летчика можно будет расспросить лишь в день страшного суда. Бомба свалилась на Руан без парашюта, и самолет далеко улететь не смог, он, наверное, расплавился в воздухе. Возможно, опять не сдержали бомбодержатели. Обыкновенный традиционный полет, демонстрация готовности и силы. Черт возьми! Падали ведь и самолеты с атомными бомбами, сваливались ведь и бомбы, но не взрывались, а тут… Знаменитый Ру-анский собор, восстановленный после последней мировой войны, сплавился и осел, как восковая свечка на горячей сковородке… Когда-то в Японии на стене осталась тень человека, а сам человек превратился в газ… В Руане даже этого не могло случиться, не осталось ни стен, ни теней всех его жителей, если не считать, конечно, царства теней, где они ждут часа, чтобы посчитаться с летчиком, союзными генералами или, быть может, с самим государственным секретарем…

Книга разошлась в невиданном количестве экземпляров. Миллион Тома Стрэма, вероятно, достался его наследникам, потому что он слишком увлекся, катя на «джипе», забыл про радиацию и через год умер от лучевой болезни. Ему, как известно, поставили два памятника: один – солдату, погибшему при исполнении обязанностей, а другой, от коммунистов, – честному агитатору против атомной войны… Бедняга Том Стрэм может вертеться в гробу, но из-за него, сержанта ракетной базы союзных войск, из-за его книги. Ну, конечно, не только из-за его книги все и поднялось. Случайный атомный взрыв в Руане, который он описал, был только одним из поводов для поднявшейся вслед за тем пропагандистской кампании, приведшей к власти после выборов во Франции, а потом в Италии и даже теперь в Англии левых.

Правильнее всего надо было начать в свое время шум по поводу того, что атомную бомбу на Руан сбросили коммунисты – ведь именно им на пользу пошел этот взрыв, но… после драки перчатками не машут. Теперь поздно. Игра сделана, ставок больше нет. По крайней мере, до новых выборов в странах-ренегатах. Но когда шеф услышал про эту мою «коммунистическую бомбу», он сказал, что для такого парня, как я, не все еще потеряно. Нужно только побывать именно теперь в самом пекле и писать дневник. Под пеклом он разумел Африку.

Африка! Нужно быть круглым дураком, чтобы не понимать, где активизируются коммунисты и нанесут следующий свой удар. Конечно, в солнечное сплетение. Отколов от капитализма европейские куски, они постараются оставить наш континент без сырья. Таким мастерам пропаганды, как они, не так уж трудно подбить черномазых в бурнусах или набедренных повязках вообразить себя царями природы и забыть, кто их поднял из состояния дикости, кто им дал машины, проложил на их земле трубопроводы, прорыл каналы, научил строить дороги и работать. Красные додумаются и до того, чтобы потребовать национального освобождения всем рабам планеты! Лозунги готовы: «Борьба с монополиями!», «Долой капитализм, империализм и частную собственность!» Тебе скажут, что ты взрослый и потому режь отца-богача, давшего тебе облик человека, режь и отнимай у него нефтяные промыслы и алмазные россыпи, урановые рудники и тропические плантации! Отцы для того и существуют, чтобы получать от них наследство… Но нет! Мир действительно был отцом цивилизации, но он вовсе не собирается еще при жизни отдавать свое наследство неразумным сыновьям, которых сам создал, сделал чуточку цивилизованными.

Африка! Недаром говорят, что это атомный погреб мира. Там можно ожидать чего-нибудь почище руанской истории, очевидцу найдется что рассказать. Словом, там будет большая свалка и настоящее пекло… Будет пекло, потому что у нас есть священное оружие бизнеса, с помощью которого мы еще можем сдерживать напор врагов цивилизации.

Пекло так пекло! Нас рогами чертей, там обитающих, не запугаешь, особенно если из-за них выглядывают доллары. Рой Бредли заведет дневник и будет вполне искренен. Эту искренность он с удовольствием обменяет на доллары. Если нужен очевидец великих событий, то Рой Бредли станет им.

Впрочем, он, кажется, спутал дневник с очередной статьей в одной из газет босса. Больше интимности, старина!

Что ж, последний разговор с боссом был почти интимным:

– Хэлло, Рой, подбейте итог своим доходам и расходам. Разницу я оплачу. И собирайтесь в путь. И успейте жениться, чтобы иметь, по крайней мере, наследников.

Босс почти по-приятельски хлопнул меня по затылку и засмеялся.

Он редко смеялся, наш босс, великий, но низенький, как Наполеон, быстрый, проницательный, всегда желчный, раздражительный, во всяком случае, во время бизнеса. Все мы, работники одной из газет босса, привыкли видеть его недовольное лицо, когда он стремительно проносился в кабинет главного редактора, который спешил открыть перед ним дверь. Мы видели узкую спину босса и неожиданно могучий для его небольшого роста, слитый с шеей, как у тяжеловеса, затылок. Когда босс вызывал к себе репортеров, то никогда не смотрел на них. Он казался сонным, но говорил резко, отрывисто, в темпе и заставлял людей работать, как на пожаре. Он любил говорить, что газета – это пожар!

Его называли Малыш, но прозвище это звучало как кличка одного из тех парней, которые не церемонились и держали когда-то в страхе весь Чикаго.

И вот он, сам Джордж Никсон, Малыш, по-дружески обнимал меня за плечи, провожал до дверей кабинета и поторапливал отечески с женитьбой.

А ведь он прав, черт возьми! Тот, у кого толстая чековая книжка, всегда прав. И я заказал себе освинцованное белье. Нужно быть атлетом, чтобы его носить. Невольно вспоминаешь средневековых рыцарей. Таскали же они стальные доспехи. Правы пифагорейцы: все в мире возвращается. Становлюсь рыцарем в свинцовых доспехах. Дело теперь лишь за получением шарфа от своей дамы…

Итак, о даме…

Предстояло объяснить Эллен все начистоту.

Я успел сказать мистеру Джорджу Никсону, что всякая новая книга, будь то дневник или детективный роман, тогда только книга, когда к ее титульному листу прикреплен чек издателя.

Мистер Джордж Никсон еще раз рассмеялся и сказал, что из меня выйдет толк.

Титульный лист был написан в баре за стойкой. Ребята из нашей газеты залили его немного не то виски, не то содовой водой, листок покоробился, но я его все же не заменяю. Как всякий образованный человек, я суеверен и считаю, что первую страницу переписывать нельзя.

Меня и первую страницу дневника, заказанного всесильным Джорджем Никсоном – Малышом, прославленным свидетелем обвинения на знаменитом Рыжем процессе, ныне газетным королем, вынесли на улицу из бара на руках и свалили в салон автомобиля, приказав шоферу везти нас домой. Но я попал почему-то на какие-то состязания не то регби, не то по боксу, а может быть, на испытания автомобилей, когда они взлетают с трамплинов и сталкиваются друг с другом. А потом кого-то уносили на носилках… Но не меня. Я уже двигался сам.

Я помнил, что должен добраться до Эллен. Черт возьми! У нее какой-то аристократический предок – не то граф, не то князь. Он до сих пор кичится возвышенными идеями, и с ним надо всегда держать ухо востро. Пришлось завернуть к доктору.

– Док! – сказал я, суя эскулапу в руку десятидолларовую бумажку. – Можете ли вы проявить мою фотокарточку? Я сейчас больше смахиваю на негатив.

Док был славный парень. Он только поворчал немножко, заметив, что не стоит тратить доллары, чтобы прийти в такое состояние, а потом снова тратить доллары, чтобы из него выйти.

Но он меня все-таки «проявил». Если не считать легкой головной боли и отвратительного вкуса во рту, я чувствовал себя прекрасно Слава медицине! А говорят, что доверяться можно только хирургам. Любопытно, что бы те со мной сделали? Ампутировали мою голову?

А сейчас она была у меня на плечах, и я отправился к мисс Эллен Сэхевс, 47-я стрит, 117, 14-й этаж.

Дверь мне открыл князь или граф, которому, видно, лакеи были теперь не по средствам. Великолепный старикан, пригодный для Голливуда не меньше, чем сама Эллен. Красота ее наследственная. Порода! Седые виски оттеняли немного смуглую кожу. Узкое лицо с презрительно опущенными уголками губ и насмешливо суженными глазами… Темные брови придворного красавца двойной кривизны, приподнятые у переносицы в обратном изгибе волны…

– Хэлло, мистер Сэхевс! Как вы поживаете? Могу я видеть мисс Эллен?

Он пожал узкими плечами. Мне удивительно не нравились его плечи и манера пожимать ими, особенно когда это заменяло ответное приветствие. Уж очень много о себе воображают эти черепки разбитого вдребезги…

– Хэллоу, Рой! – послышался всегда волнующий меня голос Эллен.

О! Это была настоящая девушка!

– Хотите стаканчик или сигарету?

Она вышла ко мне в пикантной пижаме, похожая на озорного мальчишку.

Мы с ней закурили. Я не знал, с чего начать, а она полулежала в низком кресле у столика, сбрасывала пепел на ковер, раскачивая восхитительнейшей ногой, обтянутой пижамой, и норовила задеть меня кончиком свалившейся с миниатюрной ступни домашней туфельки.

– Эллен, – сказал я сдавленным голосом, – мне надо с вами очень серьезно поговорить.

– О'кэй, Рой. Я не считала вас склонным к серьезным разговорам.

– У вас свободен вечер, Эллен?

– Вы способны еще пить, Рой! Вы, кажется, уже побывали сегодня у дока.

– Черт возьми! Как вы догадались?

– О! Секретами дорожат только профессионалы!

– Так что же вы заметили?

– Во-первых, у вас очень постная физиономия. Потом, от вас пахнет чем-то неуловимым, специфическим. Наконец, пиджак ваш помят чуточку больше, чем считается шикарно… А на рукаве даже пятно. И вместе с тем вы свежи, как только что сорванный обезьяной банан. Ну, и есть еще кое-что… Но не будем хвастаться наблюдательностью.

Эллен всегда меня удивляла. Ей только и недоставало навыков детектива. Я счел это за утонченное кокетство и сказал, что могу пить хоть всю ночь.

– О'кэй! – сказала Эллен. – Я не люблю веселиться всухую.

Я напомнил о серьезном разговоре, но она рассмеялась. Однако вдруг сразу переменилась и сказала, что ей тоже нужно мне сообщить что-то очень важное.

Мы зашли в ближайший кафетерий, где пили только молоко, стоя около высоких, как стойки, столиков.

Я рассказал ей о дневнике и о пекле.

– Нам придется, пожалуй, расстаться, – промямлил я.

– Я хотела сказать вам то же самое, милый Рой. Но кафетерий не располагает к подобным разговорам.

Мы поехали куда-то на окраину Нью-Йорка и попали во второразрядную таверну. Мы сидели на высоких табуретках у стойки, за которой священнодействовала барменша с медными кольцами в ушах, и разговаривали:

– Это очень здорово, Рой, увидеться в последний раз!

– Почему в последний? – запротестовал я.

– Не мешайте! Я хочу так думать. Может быть, вам будет выгоднее, чтобы я так думала.

Она уже выпила, но на нее это, кажется, не действовало.

– Я хочу успеть жениться на вас, Эллен, – выпалил я.

Она расхохоталась. Случайные посетители таверны обернулись. Она продолжала смеяться.

– Чокнемся, старина! – сказала она мне. – Я никогда не слышала, чтобы за стойкой делали предложение.

– Но нет больше времени, Эллен, – попытался я оправдаться.

– Время еще есть, – загадочно сказала она. – Мы будем веселиться всю ночь.

И мы веселились, черт возьми! Я уже не могу припомнить, где мы только не побывали. Но ночной клуб я помню отчетливо. Нас туда не хотели пускать. Я не был членом этого клуба избранных. Однако Эллен настаивала. Повысив голос, она начала скандалить в вестибюле. Выбежал распорядитель в смокинге, с безукоризненным пробором и плоским лицом. За ним двигался детина следующей после моей весовой категории, но я не отступил и на шаг.

И вдруг услышал знакомый голос:

– Это мои гости, джентльмены!

Босс, сам мистер Никсон!

Глаза его не казались, как обычно, сонными. Жадные, они жгли. Он нарочно прятал их всегда! Он вышел из зала, почуяв нюхом газетчика скандал, и узнал меня.

– Хэлло, девочка! – сказал он, беря меня и Эллен под руки и слегка повисая на моем локте. – Это я сказал Рою, чтобы он поторопился с женитьбой. Вы справляете свадьбу?

– Ничуть, – сказала Эллен. – Я просто хочу танцевать.

О, великий док! Его снадобью я обязан тем, что держался еще на ногах, нет, не только держался…

Мы с Эллен сплясали. Тысяча дьяволов и одна ведьма! Вот это был пляс! Нам могли бы позавидовать черные бесовки африканских джунглей, краснокожие воины у победного костра, исполнительницы танца живота с тихоокеанских островов и исступленные фанатики шествия шахсей-вахсей – мусульман-шиитов… Всем им было далеко до нас!

Все вокруг стонало, визжало, выло. Нервы были обнажены, хотелось вопить от боли, ужаса и исступления при каждом прикосновении к ним. Она бросалась ко мне с расширенными, кричащими глазами…

Мы крутились, мы отталкивали друг друга, мы кидались в объятия и отскакивали, чтобы через секунду снова ловить друг друга! Это был бешеный пляс! Злоба предков, проклятия потомков, наваждение!..

Когда босс развозил нас по домам в своей машине, у меня хватило ума не позволить ему сплавить сначала меня… Он долго смеялся и говорил, что мне нужно стать бизнесменом.

Босс убеждал Эллен выйти за меня замуж. Она только хохотала в ответ и говорила загадочные слова. Босс целовал ее руки. Я, кажется, повысил голос, но мы с ним быстро помирились.

Когда Эллен вышла из машины у своего дома, босс сказал, что купит мне киностудию, чтобы Эллен снималась в боевиках, которые он для нас закажет. Я согласился. Но мы оба ничего не понимали в Эллен, ровным счетом ничего!..

Мистер Никсон повез меня куда-то еще пить. Мы с ним побратались, резали себе осколками бокалов руки и смешивали с вином капли крови. Босс сказал, что приближает меня к себе. А я знал, что он далеко пойдет. Но в ту ночь я даже не подозревал, как высоко он поднимется, до чего дотянется.

До самого солнца!

Эти строки я вписал много позже, а тогда… тогда мне оставалось одно – не отставать!»

Глава вторая. Марсианская ночь

«Итак, совершенно откровенно, интимно, правдиво, только для самого себя!..

Как это ни странно, но карьеры, моя и босса, начались одновременно со знаменитой ньюаркской ночи, сделавшей меня журналистом, сенсационные корреспонденции которого обошли три континента, а босса, мистера Джорджа Никсона, сотрудником одной из второстепенных нью-йоркских газет – владельцем газетного треста «Ньюс энд ньюс».

Все, кто смаковал потом кровавые подробности и потустороннюю жестокость пришельцев с другой планеты, сделали это после меня. Все, кто примкнул к кампании защиты бизнеса и возвращения к «холодной войне», поддержали мистера Джорджа Никсона.

Мистер Джордж Никсон, руководитель отдела информации газеты, еще за неделю до «марсианской ночи» послал меня, заштатного репортера, разнюхать, что делается в Ньюарке, и в решительную минуту дать информацию, которая могла бы повысить тираж газеты.

Я прибыл туда на следующий день после начала забастовки на заводах Рипплайна. Мне казалось, что ничего интересного она не обещает. Банальные экономические требования. Респектабельная поддержка профсоюзных лидеров, которые не дадут себя скомпрометировать. И вдруг… Руанский взрыв… Заколебалась почва в Европе… Раскаты докатились до Ньюарка.

Забастовщики дерзко закрыли на заводских воротах золотые буквы «РИППЛАЙН» красной материей с возмутительной надписью «ДОВОЛЬНО!».

Красная пропаганда уцепилась тогда за злосчастный руанский взрыв. Нашу благородную политику готовности и демонстрации силы назвали гангстерской политикой размахивания ядерными бомбами, одна из которых вырвалась из грязных якобы рук и обрушилась на не повинных ни в чем французов. Эта пропаганда вызвала во Франции шумиху большую, чем сам взрыв. В потрясенной Италии и в обеспокоенной Англии левые добились досрочных выборов в парламент… О Великий Случай, бог Удачи и Несчастья! Как все перевернулось из-за какой-то отвернувшейся гайки в бомбодержателе!..

Бурлило даже в Америке. Забастовки под девизом «Довольно!» вспыхивали по всей стране. Центром бунтовщиков стал Ньюарк. К нему стягивались полицейские силы. Туда же стекались и рабочие с других бастующих предприятий штата. Положение становилось угрожающим. Я понял, что могу сделать бизнес, и толкался среди прибывших. Их было так много, что они даже не разместились в квартирах принимавших их ньюаркских рабочих, и на пустыре появился палаточный город, подобный тому, какой возник под Вашингтоном в пору голодного похода безработных к дому президента.

Вечером перед памятной ночью атмосфера накалилась до предела. Зловещая тишина угнетала. Автомобильное движение прекратилось. Передавали, что к Ньюарку движутся войска. Я не видел у рабочих оружия, но был уверен, что оно у них есть, о чем и телефонировал в редакцию.

Пока что смутьяны старались соблюдать порядок, и никаких инцидентов не было… до двух часов ночи.

В два часа семнадцать минут после полуночи, как я писал в удавшейся мне корреспонденции, залитая лунным светом площадь перед заводом выглядела вымершей. Казалось, что спущенные жалюзи на окнах магазинов уже никогда не поднимутся, огни в коттеджах не зажгутся и не появятся прохожие на темных улицах… Даже в аптеке, где я всегда мог закусить, а человек менее крепкого здоровья найти лекарство, лампочка над звонком не горела. Около заводских ворот расхаживали одинокие пикетчики. Я был среди них: они считали меня своим парнем. Полисмены, дальновидно избегая конфликтов и тем оберегая спокойствие, отсутствовали. Электрические фонари не зажигались. На асфальт легли резкие лунные тени от пустующих заводских корпусов. Доносились далекие гудки локомотивов. Пахло гудроном – неподалеку ремонтировали шоссе.

Внезапно на площадь один за другим вылетели легковые автомобили. Они остановились с полного хода. Визг тормозов продрал меня по коже. Я спрятался за каменный столб ворот и ждал, что будет.

Из первой машины на тротуар выбралась странная фигура – как только не перевиралось впоследствии мое точное описание! – приземистая, с огромной круглой головой, похожей на шлем водолаза. Передвигалось существо на тоненьких ножках. На спине зубчатый хребет, как у допотопного ящера, переходивший в короткий и жесткий хвост.

Точно такие же загадочные существа стали выбираться из остальных автомашин, заполняя часть площади и прилегающие к ней улицы.

Передо мной заметались пикетчики. Их как будто стало больше. Верно, подошли ребята из палаточного города, не спавшие в эту ночь.

Странные пришельцы и забастовщики молча собирались на противоположных сторонах площади.

Я забрался на цоколь столба и приготовил фотоаппарат. И тут я услышал поразительно странный, неприятный голос, звучавший, очевидно, из репродуктора с одной из автомашин.

Мне пришлось как-то писать, что еще давно, на знаменитой «Нью-йоркской выставке будущего» в павильоне «Бел-телефон компани» демонстрировалась необыкновенная говорящая машина, не воспроизводящая человеческий голос, а произносящая слова сама. Раздражающие слух, скрипящие металлические звуки складывались в гласные и согласные английской речи. Управляющая машиной девушка с намазанными ресницами, выслушав заданный машине вопрос, нажимала клавиши, словно играя на органе, и чудовищный автомат «вполне сознательно отвечал, беседуя с посетителями выставки», скрежеща железным, невозможным «голосом», который не мог принадлежать человеку, но мог быть понят им.

Именно такой голос услышал я в ту ночь на площади перед заводом Рипплайна. Свистящие, скрипящие, клокочущие звуки слагались в произнесенные с потусторонним, как я написал тогда, акцентом слова, обращенные к пикетчикам:

– Марсиане желают говорить с людьми завода.

Марсиане?.. Я ликовал, думая о своей корреспонденции.

Пикетчики недоумевали:

– Что это? Мистификация? Маскарад?

Два существа с зубчатыми хребтами и шарообразными головами вышли на площадь. У них были «свободные от ходьбы конечности», свисавшие к самой земле.

Старик Дред Скотт и юноша Рей Керни, с которыми вместе мы только что расправились с сандвичами, принесенными внучкой Дреда, храбро направились навстречу пришельцам. Я успел их сфотографировать и потом не отдал этой фотографии газетам, а подарил снимки родным Дреда и Рея…

Марсиане и представители рабочих скрылись в ближайшем переулке, очевидно, для переговоров.

Мои приятели-пикетчики волновались. Или время казалось им слишком долгим, или на них влияла бесовская какофония, несшаяся через площадь из автомобильного репродуктора… Это были душераздирающие, воющие, тявкающие звуки, стоны, визг, храп, крик филина и хохот гиены…

Потом все смолкло. Из переулка стремительно вылетела открытая автомашина, понеслась к воротам завода, сделала резкий поворот… Номера на ней, конечно, не было… Два тела, по-видимому лежавшие на ее борту, не удержались и мягко шлепнулись на асфальт. Машина унеслась, скрывшись в переулке…

На площади грохотал чревовещательный голос:

– Марсиане не убивают. Марсиане наказывают.

Пикетчики несли на руках Дреда и Рея… Трудно передать, что сделали со стариной Дредом и мальчиком Реем.

Говорят, у монголов во времена Чингисхана существовал жестокий обычай заменять людям быструю смерть переламыванием хребта. У Дреда и Рея были переломлены позвоночники. Лежа на асфальте, они беспомощно шарили руками. Глаза у них были выколоты…

Неведомые существа вернули пикетчикам не трупы, они сбросили им нечто более страшное, пугающее, предупреждающее, рассчитанное на то, чтобы содрогнулся каждый, кто узнает о «марсианской расправе»…

Молча стояли разделенные площадью люди и… нелюди. Так я назвал их в своей корреспонденции.

Репродуктор выплевывал скрежещущие слова:

– Марсиане не знают жестокости. Им просто чужда земная мораль, как людям чужда мораль пчел или муравьев. Марсиане наводят порядок на Земле во имя торжества разума и цивилизации. Люди, повинуйтесь высшей культуре! С каждым, кто откажется повиноваться, марсиане поступят так же, как с теми, кто уже побывал у них.

Я понял одно: забастовка будет подавлена.

– Им не подавить забастовки! – крикнул крепкий рыжий малый, в котором я тотчас узнал… сенатора Майкла Никсона!

Как известно, моя корреспонденция с упоминанием его имени стоила ему сенаторского кресла.

– К оружию! Сосредоточиться! – командовал он рабочим.

Сенатор руководил вооруженными смутьянами! В тот момент я об этом не думал, но редакторы постарались поработать над моим текстом. Ведь это было беспрецедентно!

Послышались очереди автоматов. Полусогнутые, упирая автоматы себе в живот и стреляя из них, через площадь бежали на марсиан забастовщики.

Марсиане стали отстреливаться, но не из автоматов, а из револьверов. Наконец с одного из автомобилей затрещал крупнокалиберный пулемет.

Раздался взрыв гранаты.

Марсиане побежали в переулок. Рабочие преследовали их.

Черт возьми! Я бежал вместе со всеми, вооруженный лишь фотоаппаратом. Моя микромолния сверкала, как во время грозы в горах. Я исступленно нажимал спусковой рычажок затвора, запечатлевая картину боя очередями кадров…

И конечно, я слишком увлекся, вылетел вперед и оказался на позициях марсиан. Пули пели у самого уха. Мне казалось, что они летят во всех направлениях. У меня хватило ума скатиться в канаву.

За крыльцом коттеджа стоял, согнувшись пополам, марсианин без головы… Его голову, то есть круглый водолазный шлем, я видел на тротуаре и даже ощущал, как отвратительно из него пахнет…

Другой марсианин снял с себя шкуру и… сделался человеком низенького роста, чем-то мне знакомым. Он подошел к согнувшемуся марсианину, которого рвало.

– Возьмите себя в руки, сэр. Поймите, это было необходимо. Нужна острастка. И ведь они сами с оружием идут на убийство.

– Отстаньте!.. Об этом можно читать… можно наблюдать на экране. Но… видеть, как они переламывают им позвоночники, выдавливают глаза… Меня мутит… Где вы раскопали этих чудовищ, Малыш?

– Я ничего не изобрел, – усмехнулся маленький. – Так поступал знаменитый король штрейкбрехеров мистер Пэрл Бергоф. А эти… Один взят из сумасшедшего дома, а второй туда еще не попал. Кто за них может отвечать? Невменяемы, действуют без уз рассудка.

– Высший разум стоит над рассудком, – иронически сказал марсианин без шлема.

– Сэр, умоляю… сейчас не до сомнений. Они наступают.

Автоматная очередь зазвенела стеклами в окнах коттеджа. Разговаривающие присели.

Я узнал обоих. Низенький оказался моим боссом, а второй, без шлема… юным миллиардером Ральфом Рипплайном, наследником Джона Рипплайна, пароходного, нефтяного и алмазного короля, столпа долларовой династии и председателя особого комитета промышленников, штаба мира частной инициативы.

Теперь-то я знаю, как все это произошло. Могу даже представить себе детали, занося их в дневник.

Они собрались в одном из ночных клубов Гарлема. Мой босс, Малыш, встречал Рипплайна у подъезда. Они вошли в зал, где негры в белых фланелевых костюмах, подпрыгивая на стульях, исступленно играли. Все, кто был в зале, танцевали: молодцеватые парни в строгих, таких же, как у вошедшего Ральфа, изысканно-небрежных костюмах, бритые едва ли не в первый раз в жизни или уже отпустившие тоненькие элегантные усики, а то и бородки, их юные партнерши с лихорадочно блестевшими глазами, чуть излишне подкрашенными губами, обнаженными плечами и космами прародительницы Евы…

Образовав тесную толпу, они тряслись в такт истерическому ритму подобно огромному студнеобразному телу. Но, честное слово, это было забавно, когда они, шутливо подергиваясь, сплетаясь в объятиях или нагнувшись вперед, упирались лбами, как бы бодаясь, и выделывали ногами жизнерадостные па или на расстоянии кривлялись друг перед другом, стараясь перещеголять всех нелепостью движений.

Ральф Рипплайн вошел – и музыка оборвалась. Танцоры еще продолжали двигаться. Это напоминало кадр кинофильма при выключенном звуке. Люди топтались, передвигались, прижимались друг к другу, а звук, извинявший их действия, отсутствовал. Это было весело, и все засмеялись.

Но вдруг сразу молодые люди стали серьезными, с грубоватой поспешностью покинули своих дам и устремились к Ральфу.

Ральф, юный атлет, охотник на слонов и тигров, отважный путешественник, азартный игрок и спортсмен, наследный принц долларов, подавал пример. Вместе с ним они должны были рисковать жизнью во имя спасения свободного мира, возрождая славную американскую традицию, смело, твердо и романтично решать самим дела страны, когда власти бессильны.

И вереница автомобилей помчалась из Гарлема к Хедсон-риверу.

В первом, открытом, спорткаре летели Ральф и Малыш. Они остановились у входа в туннель. Малыш заплатил частному полицейскому в трусиках и широкополой шляпе за проезд всех сорока восьми автомашин.

И все сорок восемь машин одна за другой скрылись в черном устье, унося в тоннель респектабельных молодых людей…

А когда автомобили выскочили на противоположный берег реки уже в штате Нью-Джерси, то в них сидели… «марсиане»…

Можно понять романтических молодых людей. Для черномазых ниггеров хороши были белые балахоны, для борьбы с красными смутьянами пошли в дело черные балахоны. В наш век космических полетов, освоения других планет балахоны, естественно, должны были уступить место чему-нибудь другому, более современному, символическому…

Я видел проявление благородной храбрости со стороны Ральфа Рипплайна. Когда смутьяны снова перешли в атаку, он надел свой вонючий шлем и бросился в контратаку во главе других марсиан. Но их отбросили назад. А Ральф Рипплайн, сраженный пулей, мешком свалился на асфальт.

Я выполз из кювета.

Малыш исчез.

Рабочие хлопали меня по плечу и смеялись над «марсианами».

– Экие балахоны выдумали! – говорил один здоровенный детина, толкая ногой поверженного «марсианина».

Знал ли он, кого коснулся его грязный башмак!

Подошел сенатор Майкл Никсон.

– Караульте эту дохлую скотину! – распорядился он и повел группу рабочих преследовать отступающих марсиан.

С меня было довольно. Я был рад, что остался цел, и стал перезаряжать фотоаппарат.

– Ну и придумали же балахоны, – повторил тот, что трогал ногой «марсианина». – Надо же так оскорблять обитателей далекой планеты. Они небось орошают там пустыни, талую воду полярных льдов за тысячи миль по трубам подают… А эти… рабочих террором вздумали пугать.

Я промолчал. У меня была своя точка зрения.

– А что, парень из газеты, на Марсе уж, наверное, некапиталистический строй? – спросил еще один рабочий с автоматом.

Я пожал плечами.

В это время со стороны площади подъехал спорткар и, скрипнув тормозами, с ходу остановился около «марсианина».

За рулем сидел молодой человек с завязанной бинтом нижней частью лица. Я сделал вид, что не узнаю его.

– Ну, давай, что ли! – грубо крикнул он. – Долго тут мне торчать под пулями? Булькнешь, как часы в колодце.

– Чего давай? – не очень приветливо отозвались рабочие.

– Как чего? Марсианина дохлого. Меня послали привезти его, пока он не очухался. Ты что, не узнаешь?

– Что за авто? – не спеша осведомился рослый детина, освещая автомобиль фонариком. При виде огромного мотора гоночной машины он поцокал языком.

– Захватили за углом, – объявил водитель. – Хороша, парень, как таитянка лунной ночью. Ну скорей пошевеливайся, а то жаль, если у такой красотки продырявят чулочки.

Простодушное восхищение рабочих машиной разрешило колебания. Они подняли тяжелое тело и, как мешок, бросили на заднее сиденье.

Машина рванулась с места.

– Развернусь за углом! – крикнул водитель.

– Стоп! – раздался срывающийся голос рыжего сенатора, бежавшего по тротуару.

Затрещала очередь автомата.

– Это же наш! – горячился детина. – Мы захватили шикарное авто, клянусь потрохами. Там наш сидит.

– Наш? – переспросил Майкл Никсон. – Дуралей! Этот «наш» – мой кузен, пройдоха Джордж Никсон!.. Вырвал вещественное доказательство. Но я по его гнусной роже знаю теперь, с кем мы имеем дело.

– С марсианами?

– Нет. С Рипплайнами.

– Ясно, – отозвался рабочий.

Я восхищался подвигом босса.

И я понимаю, почему через неделю он стал владельцем газетного треста «Ньюс энд ньюс», а молодой Ральф Рипплайн «уехал в Европу лечиться»…

Вооруженное столкновение в Ньюарке явилось законным поводом для введения туда войск и объявления военного положения, в связи с чем забастовщики по закону Скотта обязаны были возобновить работу.

Славный Рыжий Майк, коммунистический сенатор Майкл Никсон, за руководство вооруженным восстанием на основании закона Меллона специальным решением сената лишен депутатской неприкосновенности и заключен в тюрьму.

Мистер Ральф Рипплайн, вернувшись из Европы, как известно, присутствовал на похоронах своего отца Джорджа Рипплайна и встал во главе могучего концерна, заняв также место в Особом комитете промышленников. Он уже больше не бегал в маскарадном костюме под пулями бастующих рабочих своего завода. Он научился разговаривать с самим Большим Беном, вызывая его к себе на беседу.

И у такого человека запросто бывал мой босс!

Босс доверял мне и готов был направить меня в Африку, где я мог сделать настоящий бизнес.

Так сплелись наши с ним карьеры».

Глава третья. Эллен

«Когда наутро после веселья с Эллен и боссом я явился в редакцию, голова моя трещала и во рту было ощущение, словно я приютил в нем вчера нечищеный зверинец.

Меня вызвал босс.

Он был бодр, энергичен, подвижен, и его несонные сегодня глаза смотрели насмешливо.

– Хэлло, Рой, – сказал босс. – Четыре дня отпуска славному парню. Летите со своей шикарной девушкой на Лонг-бич, в Майами или Калифорнию.

– О'кэй, – сказал я. – Мы поедем с Эллен на ферму к отцу.

Босс расхохотался.

– Всякая истинно деловая женщина на ее месте послала бы такую деревенщину, как вы, к отцу на ферму и обратила бы внимание, скажем, на меня. Но мы друзья. Возьмите чек.

Босс был просто очарователен.

Клянусь баром, я не надеялся, что Эллен согласится. Никогда нельзя было сказать наперед, как она поступит. А она свистнула, подмигнула мне.

– О'кэй! – И собралась в одну минуту.

Ее аристократический предок, в присутствии которого она была почти чопорной, как дама из Армии спасения, неодобрительно смотрел на меня из-под великолепных бровей царедворца.

Через полчаса мы переправляли наш автомобиль на пароме, древнейшем из всех суденышек, когда-либо плававших по мореподобному Хедсон-риверу. Ноев ковчег, модернизированный «двумя тоненькими трубами раннего геологического периода»!

Эллен стояла, перегнувшись через перила, и смотрела в воду. Там отражались небо, облака и след реактивного самолета, который, кудрявясь, расплывался в синеве.

– В чем красота? – сказала она, может быть, мне, а может быть, себе.

Я благоразумно промолчал.

– Почему красиво небо? Почему красива вода? Почему вообще красив простор? Вы не думали об этом, Рой? Почему женскую красоту осмеливаются измерять с портновским сантиметром в руках? Вероятно, красиво то, что неизмеримо и недосягаемо… Совершенной красоты, как и полного счастья, нельзя достигнуть.

Я посмотрел на Эллен и подумал, что если стоишь рядом с Эллен Сэхевс, то расстояние до совершенства и умопомрачительного счастья, пожалуй, измеряется дюймами. Я постарался высказать эту сверкающую мысль пояснее, но Эллен не рассмеялась. Она была в мечтательном настроении. Предложить ей вылить стаканчик в такую минуту рискованно.

А потом мы мчались по бетонному шоссе. У меня был открытый кар. Эллен пожелала наклонить лобовое стекло, чтобы ветер завладел ее волосами. Он сделал это с ветреной бесцеремонностью, о чем я с приличествующей ревностью счел необходимым заметить, но она опять не рассмеялась.

– Послушайте, Рой. Вам не кажется, что эти скучные плакаты с рекламой кока-колы, сигарет «Кэмел» и зубной пасты «Жемчуг» оскорбляют природу?

– Я не думал, мэм, что природа способна оскорбиться, как старая леди.

– Эх, Рой! Неужели вы парень только за стойкой!

Решительно мне сегодня не везло. А она продолжала:

– Иногда я завидую индейцам из резерваций, живущим в вигвамах.

– Там нет газа, ванн и клозетов.

– Молчите. Я хотела бы сейчас скакать верхом на мустанге, а не кататься по этой застывшей блевотине бетономешалок.

Вот такой она была всегда. Хоть кого словом перешибет!

Я сказал, что мы будем проезжать мимо одной индейской резервации. Можно сделать небольшой крюк.

Навстречу летели бензозаправочные станции крикливых раскрасок ненавидящих друг друга фирм. Парни в форменных комбинезонах по обязанности переругивались с конкурентами через дорогу и тщетно зазывали проезжих, которых приучили в конце концов к высоким ценам на бензин.

Наконец мы увидели на обочине индейцев. Красивые, широкоскулые женщины с густыми черными волосами и угрюмыми бурыми лицами – красной ведь была только краска военных походов! – сидели чинно в ряд прямо на земле и торговали экзотической дрянью.

Эллен велела остановиться, купила на восемь долларов сувенирного хлама, напоминавшего о былой благородной дикости краснокожих, – нож для снимания скальпов и томагавк (несомненно, Рипплайнстил корпорейшен!), туфли с мягкой подошвой ручной работы, орлиное перо – и сетовала, что нет головного убора вождя. В вонючую резервацию мы, к счастью, не пошли и отправились дальше.

Вечером мы ехали уже по родным мне местам.

Черт возьми! Вдруг забывается все, что налипло на тебя в городе! Когда вокруг такой воздух, не хочется виски.

Вот оно, наконец! Любимое место детских игр – невысокая скала, срезанная с одной стороны так, что с дороги видны ее косые слои.

На миг я почувствовал себя мальчишкой, от ветра слезятся глаза.

Перед нами зеленым морем простирались поля кукурузы.

А когда мы спустились к берегу зеленого моря, то оказалось, что нам предстоит нырнуть в него. Кукуруза поднималась стенами, почти смыкавшимися у нас над головой.

Эллен совсем притихла, стала маленькой, ручной… Я даже погладил ее локоть. Она улыбнулась.

Я тотчас остановил машину, и мы, взявшись за руки, углубились в кукурузные джунгли. Эллен боязливо прижималась ко мне. Я взял с собой купленный томагавк, готовый защищать ее от леопардов, аллигаторов и анаконд.

Небо закрывалось облаками из спелых кукурузных початков. Как, наверное, радуется, глядя на них, отец!

В городе я всегда знал, что делать, а здесь был робким простофилей и только боялся выпустить ее пальцы… Когда Эллен присела на землю, окруженная могучими стеблями, я прилег около нее.

Она была грустна и, быть может, не замечала меня.

– Рой, хотели бы вы жить в другой стране?

– Нет, – признался я.

– Даже если бы я позвала вас?

– С вами хоть в Антарктиде, в пучине Тускароры, на Луне или на Марсе.

Она наклонилась и спутала свои волосы с моими.

Я был подлинным олухом и только дрожал.

– Э-э! Целуются, целуются! Э-э! Как не стыдно! Голубчики, любовники, кошки на крыше!

Я порывисто обернулся на крик. Черт возьми! Это был веснушчатый парнишка лет одиннадцати, с бандитской рожей, чумазый, перепачканный машинным маслом или сапожной ваксой.

– Э-э! Как не стыдно! Э-э! – прыгал он на одной ноге…

Осел! Мне действительно было стыдно, что он не прав… Я замахнулся на него томагавком. Эллен перехватила мою руку.

Тут я узнал своего племянника Тома, а он меня:

– Дядя Рой! Я не знал, что это вы, право, не знал. Я не стал бы выслеживать. Как вы поживаете, дядя Рой, и вы, леди?

Он мгновенно стал воплощением изысканной вежливости и даже шаркнул ножкой. (Правда, не по паркету!)

Эллен, улыбающаяся, счастливая, поднялась, подошла к мальчишке и потрепала его рыжие волосы. Я дал ему приветственного щелчка. Все вместе мы вышли на дорогу.

Около моего кара стоял трактор на резиновом ходу с прицепом, нагруженным початками. Эллен обратила мое внимание – «Беларусь»!

– Ой, дедушка от радости подскочит выше кукурузы! – трещал сорванец. – Сейчас такая жаркая работа. Приходится шпарить. Очень надо помочь. Ведь вы поможете, не правда ли, дядя Рой?

– Это даже интересно, Рой! А почему бы не помочь? Прибавится впечатлений, – решила Эллен, отряхивая платье от былинок.

Парнишка забрался на свой трактор, купленный у русских коммунистов.

– Уже вечер, – заметил я. – Ты едешь в последний раз на ферму?

– Что вы, дядя Рой! Дедушку и папу не утянешь дотемна даже катерпиллером. Мне придется тащиться еще раз или два. Мы сегодня нажариваем с четырех часов утра. Мама и бабушка скачут дома, как ковбои.

– Молодец! – сказал я. – Можешь считать за мной еще щелчок. Слезай.

Я сел на трактор. Эллен взяла мальчика к себе и доверила ему руль.

– У нас никогда не было такой шикарной машины! – восхищался паренек.

Они уехали вперед. Я тащился с прицепом. Наконец знакомый поворот. Вот и здания фермы. Ого! Отец выстроил-таки механический ток. Да, я знаю, он не мог не сделать этого. Он только потому еще и держится в неравной борьбе с сельскохозяйственной компанией, что до предела механизирует свое маленькое хозяйство.

Мама бежала ко мне по дороге. Я остановил трактор и тоже побежал к ней. Она запыхалась, сняла очки в вычурной оправе, которые я прислал ей из Нью-Йорка, сразу стала родной, знакомой, только уж очень морщинистой и сухой, костлявенькой, когда я ее сжимал в объятиях.

Мы вместе пошли по дороге. Навстречу вприпрыжку несся Том, чтобы привести оставленный мной трактор.

Мать утерла платком глаза.

– Вот даже ребенку нет отдыха, – вздохнула она.

– Ничего, ма, мы приехали с Эллен на несколько дней и поможем в уборке.

– Ой, как же можно! Она такая леди! У нее богатые родители?

– У нее богатая родословная, не хуже, чем у знаменитого скакуна. Она сама предложила мне помочь вам.

Пока Эллен переодевалась, а мать хлопотала по хозяйству, мы с Томом и сухопарой сестрицей Джен разгрузили прицеп.

Вышла Эллен, совершенно прелестная в мальчишеском комбинезоне, в платочке, завязанном под подбородком «а ля рюсс». Я тоже успел надеть комбинезон, отцовский, перепачканный, и выглядел героем пролетариата.

Маскарад нам пригодился. Отца и зятя мы застали за починкой кукурузного комбайна. Наскоро поздоровавшись, я полез под машину с гаечными ключами. Эллен, стоя на коленях, подавала мне инструмент.

Когда я вылез, отец шепнул, что это хорошо, что она не боится работы. Он был все такой же, отец, в мятой старой шляпе, в затасканном пиджаке, покрытом масляными пятнами, рыхлый, но подвижный, седой, с кирпичным, обветренным и унылым лицом.

Стало совсем темно. Я освещал дорогу фарами. Мы с отцом примостились на тракторе вдвоем. Эллен и Том ехали на прицепе и пели веселые песни. Старательный зять вел сзади комбайн.

– Очень плохо, сынок, – говорил отец. – С одной стороны душит банк. Я же не мог обойтись без ссуды. Надо было построить ток, купить этот комбайн. Хотел подешевле, а он портится… С другой стороны – эти оптовые цены. Их опять снизили на четыре с половиной процента. Эх, если бы объединиться всем оставшимся фермерам и самим сбывать кукурузу!.. Ведь подумать только, сколько мы теряем! Да, мало нас осталось, еще не разорившихся… и каждый смотрит в сторону… Как тут выдержать? Спасибо, хоть ты немного долларов присылаешь… Рассчитываешь хорошо заработать? Так, сынок? Храни тебя бог, дорогой Рой! А у меня концы с концами не сходятся. Разве я могу нанять работника? Я бы сразу разорился… Ты правда сможешь помочь в эти дни? Тогда я, пожалуй, выскочу…

Я глубокомысленно сказал отцу:

– Не в долларах счастье, а в миллионе долларов. – Я думал о дневнике.

Поздно вечером все собрались у стола. Том так и уснул, уронив рыжую голову рядом с тарелкой и не выпустив вилки из руки. Отец важно восседал в старинном, прадедовском кресле, тщательно ремонтируемом всеми поколениями, и просматривал газеты. Мать умилялась, глядя на Эллен, которая, не поднимая головы, штопала носки Тома. Я смотрел на нее и удивлялся. Джен вздыхала, разглядывая ее костюм, прическу, туфли и профиль. Зять старательно таращил осоловевшие от усталости глаза и не уходил из уважения к гостям.

– Что это вы тут пишете, сынок? Зачем вместо разрядки вам опять понадобилась «холодная война»? Что вы хотите заморозить?

– Хотя бы священное статус-кво, – неохотно отозвался я.

– Я не понимаю вашей латыни, но если африканцы не хотят нас, то нечего им грозить… натравлять их друг на друга… да еще и подсовывать одной стороне ядерную бомбу… Мало нам руанского взрыва? Или нужен еще какой-нибудь чикагский взрыв?

– Чепуха! Америка будет в стороне, она здесь ни при чем. Африканцы могут взрывать свою Африку хоть ко всем чертям.

– Постой, но ведь ты собираешься туда?

– Что ж делать, па, журналисту нужны впечатления. Для обмена на доллары!

И тут мать залилась слезами:

– Ты погибнешь там, мой мальчик!..

– Вот-вот! Хорошо бы все американские матери поплакали… заблаговременно, – ворчал отец.

Ну что я мог ему объяснить, этому простаку? Разве он в состоянии уяснить, что ядерное оружие послано нам богом как оружие справедливости, которым можно сдерживать наступление коммунизма на свободный мир. И с ним можно говорить лишь с позиции силы, по всему миру защищая наши национальные интересы!

Он ответит, что все это давно читал, и упрямо качнет головой…

Эллен ночевала в комнатушке Тома, которого Джен взяла к себе. Ночью дверь комнатушки оказалась запертой. Пристыженный, я пошел спать на улицу под гигантским старым вязом, ветви которого в свое время облазил.

На рассвете отец поднял меня. Эллен была уже готова, снова мальчишески прелестна, в платочке, с опущенными, чуть лукавыми глазами.

Мы проработали три дня, три счастливейших дня моей жизни. Я даже полюбил эти семейные вечера с открытым ртом Тома, с искрящейся завистью Джен, вялой тупостью зятя, хлопотами матери и воркотней ничего не понимающего в политике отца, зудящего об оптовых ценах, ссудах, процентах, удобрениях, конкурирующей компании, бессовестной и во всем виноватой, о механизации, снова о ценах, процентах и ссудах, которые до смерти нужны и которых негде взять… Что-то чистое, патриархальное, бесконечно уютное и честное было во всем этом!..

А Эллен! Я готов был стать фермером, всю жизнь забрасывать механической швырялкой размельченную кукурузную массу в башню для силосования, лишь бы мне помогала совсем новая, удивительная Эллен. А как она разговаривала со старшими! Почтительно, не поднимая глаз и всегда находила себе какую-нибудь работу. Или она превосходная актриса, решившая поозорничать, или сокровище!

Отец и мать, даже досадующая на все Джен были без ума от нее. Отец подмигнул мне и сказал, что к моему возвращению из Африки приторгует для меня соседнюю ферму. Бедняга Картер совсем разорился, все идет с молотка, можно будет купить хозяйство за бесценок.

В последний вечер Эллен, отвечая на расспросы отца, рассказывала о себе.

Да, она кончает сейчас колледж. Теперь модны точные науки. Может быть, станет преподавать их или устроится на другую работу.

Отец вздыхал и подмигивал мне.

– Работа? На ферме ее хоть отбавляй!

Родители ее давно умерли, она их не помнит, продолжала Эллен. Старый мистер Сэхевс воспитывает ее и хочет от нее очень многого. Она еще знает языки. Может быть, это тоже пригодится.

– Вот Тома обучите! – смеялся старик. – Он будет водить по ферме иностранных туристов и показывать им, как надо хозяйствовать.

Эллен сказала, что в последний вечер хочет погулять.

Мы пошли с ней в гору, к лесу. Перед нами была уходящая в небо тень, за нами – лунное море равнины.

– Слушайте, Рой. Я хочу проверить вас. Возьмите апельсин.

– Вам очистить его?

– Нет. В состоянии вы положить его себе на шляпу? Я отойду на двадцать шагов. Не бойтесь, я не промахнусь.

– Из чего? – усмехнулся я.

Но она достала из сумочки настоящий револьвер. Я только развел руками:

– Если вам хочется продырявить мою голову, то пожалуйста. Но я рискую не из смелости, а будучи уверен, что при лунном свете вам и в голову мне не попасть, пусть она даже распухнет от изумления.

Эллен рассмеялась, отняла у меня апельсин, высоко подбросила в воздух и выстрелила.

Апельсин упал шагах в десяти. Она подбежала к нему, подняла и бросила мне. Я хотел поймать его на лету, но промахнулся. Апельсин покатился под гору, я едва догнал его.

Черт возьми! Он был прострелен…

– Теперь слушайте, Рой. Я попробовала этой жвачки – жизни на ферме… Но я предназначена для другого. Может быть, лучше было бы положить апельсин вам на голову и выстрелить чуть ниже цели. По крайней мере, мне не нужно было бы сейчас мучиться…

– Конечно, я безоружен, мисс гангстер…

– Я не шучу. Мне больно. Я позвала вас проститься со мной.

– Разве мы не едем утром вместе?

– Нет. Вы проводите меня сейчас до железнодорожной станции. Я уже посмотрела расписание. Проводите… навсегда…

Я не хотел верить ушам. Я не знал, что она умеет плакать.

Эллен не позволила будить стариков. Мы ушли на станцию, крадучись, пешком, без автомобиля.

Я все никак не мог привыкнуть к ее причудам и уверял себя, что все обойдется. Ведь мы уже прощались в Нью-Йорке…

На перроне заштатного полустанка, где на каждого пассажира смотрят, открыв рот, мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и молчали, у меня вдруг горько защемило сердце, захотелось своей фермы, жены с прелестной мальчишеской фигуркой, дедовского кресла… Я отогнал от себя глупые видения. Что ж, мы снова увидимся в Нью-Йорке?.. Я так и сказал ей.

– Вы ничего не поняли, милый Рой. Мы никогда больше не увидимся.

Мне стало не по себе.

– Нет, нет… не потому… – добавила она быстро. – Вы милый, родной… Но так надо… Это уже не зависит от меня… Какое страшное слово «никогда».

С грохотом подошел поезд и тотчас двинулся. Эллен уже со мной не было. Я ощущал только вкус поцелуя на губах и легкий ее аромат…

Я побежал вслед за поездом, остановился у стрелки и заплакал.

…Все это произошло чуть ли не год назад, а я и сейчас, перечитывая свой дневник, помню тот день, будто наше прощание было только вчера».

Глава четвертая. Снова холод

Тяжела мертвая зыбь. Мистеру Джорджу Никсону казалось, что нет никакой волны, но исполинские морщины океана незаметно и неумолимо вздымали на себя и судно, и даже весь мир земной…

Этот мир земной воплощался для мистера Джорджа Никсона в зыбкой палубе предоставленного ему полицейского катера, который он злобно проклинал вместе с почтительными полицейскими чинами и обиженной супругой в бриллиантах, но с припухшими глазами.

Что женщина понимает в бизнесе!

Мистер Джордж Никсон страдал морской болезнью, не выносил мертвой зыби и женских слез. Его детское лицо с обозначившимися подглазными мешками позеленело, как морская трава. Невысокий, но сбитый, крепкий, вцепившись сильными пальцами в холодный прут реллингов, он откинулся на вытянутые руки, сохраняя достоинство. Его маленькие сверлящие глаза исступленно смотрели назад, на взбитую винтом пенную полосу за кормой, на далекий горизонт, из-за которого словно прямо из воды, как в дни нового всемирного потопа, поднимались четкие башни небоскребов.

Что понимает женщина в политике!

Статуя Свободы, сторожившая с холодным камнем факела в руке выход из порта, исчезла первой вместе с тюремным замком у ее ног…

Небоскребы выше. Они остались. И это символично! Мистер Джордж Никсон разглядывал зубцы на горизонте, припоминая названия зданий.

Да, в новом «всемирном потопе коммунизма», как ноевы ковчеги наглого предпринимательства, видны еще над поверхностью и Импейер-билдинг – этот столп американского просперити, и Эдисон-билдинг – символ высоты американской техники, и Рокфеллер-центр – скала мира частной инициативы. Надо шепнуть парням, чтобы использовали эти мысли в своих статьях. Выше всех поднимается, сверкая на солнце, как горный пик слоновой кости, пластмассовый шпиль Рипплайн-билдинга, который на семнадцать этажей выше самого высокого здания в мире.

Рипплайн! Это надо понимать! Если вновь избранный губернатор задумал отметить свое избрание как торжество деловой семьи и силы доллара, если он решил сделать это в открытом море и прислал вместо геликоптера, которого боялась миссис Амелия Никсон, полицейский катер, то приходится все терпеть. Ральф Рипплайн не только учтив, но способен выписать личный чек на девятнадцать миллионов долларов, когда находит нужным спасти какую-нибудь фирму, уничтожить слабеющего конкурента или создать новый газетный трест вроде «Ньюс энд нъюс»…

Отец Ральфа, старый Джон Рипплайн был скуп, сварлив и недалек, но разве не прав был он, борясь против строительства трансконтинентального плавающего тоннеля? Мир памяти пароходного короля! Политика и жизнь – цепь ошибок. Арктический мост через Северный полюс между СССР и США был не только построен, но и стал, конечно, мостом между коммунизмом и американским миром, чего и боялся старик Рипплайн, скупой и тощий рыцарь старого порядка. Его сыну, молодому красавцу Ральфу, политику и бизнесмену дальнего прицела, человеку жадному, веселому и жестокому, возможно, еще придется закрыть движение поездов в плавающем тоннеле… в этом символическом «мосте дружбы»…

Мистер Ральф Рипплайн запросто позвонил сегодня утром по радиотелефону в редакцию главной газеты Джорджа Никсона. Там поднялся переполох, но газетчики – парни вышколенные, не подали и виду, что поняли, кто звонит боссу. Мистер Джордж Никсон одной рукой торопливо натягивал пиджак, а другой ухватился за снятую трубку:

– Хэлло, Мэлли! Двадцать две минуты на вечерний туалет и косметическую магию. Прием на яхте Рипплайна! О'кэй! Губернатор галантен, как учитель танцев, и требователен, как старофильмовый шериф. Придется пачкать палубу вонючей полицейской посудины. Что? Почему прием в море? Да чтобы отгородиться от репортеров океаном. Дырка в жилете! Один из них все же будет. И пусть теперь конкуренты из «Нью-Йорк таймс» жуют мои подошвы, им придется утирать свои гриппозные носы нашими сенсационными полосами! Хэлло, детка! Блеск в глазах и на шее, можно и в ушах и, конечно, на пальчиках. Пятьдесят строк отчета только об этом. Я выезжаю.

Мистер Джордж Никсон предусмотрительно не взял свой знаменитый, известный всему Нью-Йорку, комфортабельный автомобиль с телефоном, телевизором и коктейльным баром, а заехал за миссис Амелией Никсон в потрепанной автомашине метранпажа.

Кто поймет женщин! В конце концов, она могла бы быть более довольной и не так уж бесцеремонно пилить супруга, воспользовавшись отсутствием шофера.

– Джордж, мне не нравится яхта в открытом море и совещание без репортеров, – сразу напала она. – Здесь пахнет радиоактивным дымом. Это Африка.

– Вы носите брильянты, найденные в Африке, моя дорогая, об этом пишут газеты. А я делаю бизнес. На холоде, если хотите, дорогая.

– Джордж, вы не впутаетесь в это липкое дело, не примете никаких предложений.

– Не изображайте, милая, что вы глотнули уксуса вместо коктейля. Было время, когда вы сами устраивали деловые свидания для своего супруга.

– Для Кандербля? – ужаснулась миссис Амелия Никсон. – Оставьте это чудовище! Я не желаю слышать его имени.

– Женщины меняются, как дела на бирже, – раздраженно брюзжал Джордж Никсон, решив вдруг вспомнить всех былых соперников. – Такой ли вы были, когда мы охаживали вас с моим кузеном Майклом?

– К сожалению, он не был тогда сенатором, – огрызнулась Амелия.

– Но и сенатор ныне не миновал тюрьмы.

– А я ныне не хочу больше авантюр, я жажду покоя! – воскликнула Амелия.

– Кто станет вас еще раз похищать? – покосился на нее Джордж Никсон. – У гангстеров тоже бизнес.

Мистер Никсон намекал на похищение Амелии в дни Рыжего процесса, когда ее жениха Майкла Никсона обвинили в ее убийстве, чтобы посадить на электрический стул. Как известно, он сбежал из тюремного двора на геликоптере. Амелия уже позже, освобожденная гангстерами и прославленная газетами, отказалась от жениха.

– Уж ваш бизнес, сэр, мне известен! – зашипела она. – Провал на Рыжем процессе, потом ринг с подозрительным нокаутом негра Брауна.

Джордж Никсон усмехнулся, трогая машину с места.

– Ставки были очень велики, моя дорогая, очень велики. Пусть Ральф Рипплайн тогда немного проигрался, но зато заметил Малыша. И, главное, судя по сегодняшнему приглашению, продолжает замечать. А это куда лучше, чем булькать, как часы в колодце.

– Уж не знаю, где лучше: на дне колодца или на дне радиоактивного кратера.

– Или на тихом дне семейной жизни, на которое вы меня тянете, как камень на шее.

Мистер Джордж Никсон, заворачивая за угол, свистнул. И это почему-то особенно возмутило Амелию, дало ей повод разлиться Ниагарой слез, не считаясь с тем, как рыдания отзовутся на ее внешности. А мистеру Джорджу Никсону это было совсем не безразлично. На яхте не то общество, куда можно являться в любом виде.

Женщина, особенно плачущая, ничего не понимает в бизнесе! К несчастью, унять ее можно только полной капитуляцией. Чертовы женские слезы! Они, как плавиковая кислота, проедают даже мужскую броню! И мистер Джордж Никсон, которому предстояло в жизни проявить твердость, почти сверхъестественную в условиях совершенно невероятных, перед слабой женщиной, навязанной ему судьбой, собственным упорством и господом богом, остановился, как перед красным светофором, и капитулировал:

– Милли, право… Ну, не надо… Газеты – это тоже неплохо…

– И если марсианский наряд или нокаут безобразного негра принесли вам какое-то богатство, положение и собственные газеты, о которых вы мямлите, то надо вовремя остановиться! – продолжала рыдать Амелия.

– Может быть, заедем к доку, чтобы он реставрировал после слез известный всем газетам портрет? – осторожно предложил мистер Джордж Никсон, но вызвал этим уже не Ниагару слез, не водопад Виктория, даже не водопад Игуасу, а исполинскую слезную цунами, волну моретрясения, что начисто смывает острова с пальмами, обезьянами, хижинами туземцев, а также морские порты и… в данном случае – остатки мужского сопротивления.

Все же к доктору благоразумно заехали. Что делать! У всякой красивой женщины в известном возрасте, когда косметика выдыхается, начинают шалить нервы. Доктор был не хуже живописца, и если бы не чуть припухшие глаза миссис Амелии, то фоторепортеры могли бы работать хоть с цветной пленкой.

Мистер Джордж Никсон вспомнил об Африке – ну, туда найдется кого послать, – но вот Капитолий… и другие белые здания, которые его окружают. Вот где надо иметь проверенных людей дела. По-видимому, об этом и пойдет разговор на яхте…

Полицейский катер подходил к яхте с подветренной стороны. Причуда миллионера, яхта начавшейся космической эры, была… парусной. Конечно, у нее в трюме стояли мощные двигатели, даже атомные двигатели, но на всем судне не было и фунта каменного угля, и весь великолепный корпус с совершенными линиями, рожденными тысячелетним опытом плавания под ветром, с могучими мачтами, где по мановению нажатой кнопки вдруг оживает парусина, ослепительно белая окраска бортов с оранжевыми полосами и фигура прекрасной женщины на бушприте, бегущей в развевающихся одеждах по волнам, – все это делало яхту Рипплайна удивительным сооружением, полным технических новшеств и романтики старины.

С высокого борта был сброшен веревочный штормтрап для Малыша и плетеная корзина со скамеечкой для дамы. Электрическая лебедка подняла Амелию раньше, чем ее проворный супруг, не оставлявший тренировок, взобрался на сияющую палубу.

Как и других гостей, их встретил Ральф Рипплайн.

Миллионер Бильт с багровой шеей и неизменной сигарой, огромный Хиллард, стальной магнат, похожий на состарившегося чемпиона по поднятию тяжестей, сверстники старого, уже почившего Рипплайна, его союзники и противники со своими женами и дочерьми прилетели на геликоптерах. Были здесь и другие денежные воротилы, в том числе и представители домов Моргана и Рокфеллера, также с дамами.

Миссис Амелия Никсон, полная чопорного достоинства и страха, под приветливыми улыбками и враждебными взглядами первых леди Америки медленно приближалась к ним.

Ее оценивающе осматривали, протягивали ей руки, вспоминали о королеве сенсации мисс Амелии Медж, похищенной гангстерами. Амелия в ответ вежливо улыбалась и сердечно уверяла всех, что терпеть не могла газет, которые упоминали ее имя.

Одна из юных дам отвела миссис Амелию в сторону.

– Право, мне хотелось бы, чтобы и обо мне говорили столько же, сколько о вас, обо мне, а не о капиталах моей семьи или могуществе будущего мужа.

Амелия осторожно осматривала незнакомую собеседницу. На ней не было никаких драгоценностей, одета она была совсем просто, так просто, как могла себе позволить лишь продавщица универсального магазина или обладательница всем известного и несметного состояния.

– Мужчины отправляются в пиратскую каюту, – сказала девушка, насмешливо глядя на удалявшуюся группу джентльменов. – Говорят, там на стенах висит старинное оружие, и в том числе сабля, которой рубил своих жертв сам старый Морган, пират, а потом английский губернатор Джамайки, основатель банкирского дома, на яхте Рипплайна достойно представленного.

– Со стороны молодого мистера Рипплайна было бы очень милым подарить эту саблю…

– Хотя бы мне! – со смехом прервала Амелию девушка. – А я надела бы ее на какой-нибудь бал, чтобы вызвать сенсацию. И обо мне говорили бы, как о вас.

Шутя и смеясь, собеседницы вместе с другими нарядными женщинами прошли в просторный салон из стекла и алюминия. Они забрались на высокие табуреты у стойки и потребовали горячительных напитков, склонность к которым среди дам считалась модной.

– Я хочу с вами дружить, – сказала молодая леди Амелии. – Мужчины – это загадка. Я мечтаю, чтобы вы поделились со мной всем, что вы о них знаете.

– А вы совсем ничего о них не знаете? – осторожно осведомилась Амелия, чувствуя, что у нее чуть кружится голова после крепкого коктейля.

– Ну… кое-что, – пожала девушка плечами. – Вот, например, о чем они совещаются…

– Очень любопытно, – насторожилась Амелия, думая о муже и той выгоде, которую он извлечет для газет, присутствуя на совещании магнатов.

– Боже мой! Чудовищная, травоядная скука. Они говорят, скажем, об Африке, о сырье, которое уходит из-под ног, о том, можно ли сохранить капитализм в одной стране… Станет чуть веселее, если кто-нибудь расхрабрится и заговорит о взрыве ядерной бомбы, которым следовало бы приостановить распространение коммунизма… особенно в Африке. Будут сетовать на европейское предательство. Съели американские миллиарды и отвернулись… Вспомнят о вредной бесполезности выстроенных когда-то наших баз… И закончат все-таки снова взрывом бомбы, которую надо бросить в решительную минуту в нужном месте. В международном воздухе снова холод, миледи. На разрядку мода проходит.

Амелия невольно скосила глаза на огромный, похожий на магазинную витрину иллюминатор. Из-за горизонта торчали столбики небоскребов. Молодая леди перехватила ее взгляд и рассмеялась.

– О'кэй! Но в том-то и дело, что бомбу надо так бросить, чтобы не получить ответную. Тут нужна особая ловкость, тактика ринга, опыт рэкетиров, елейность проповедника и отвага самоубийцы.

Амелия всплеснула руками. Ее собеседница, выбросив соломинку, залпом осушила бокал бьющей в голову жидкости.

– От этого я только трезвее говорю, – указала она глазами на бокал. – Словом, им требуется человек с верной рукой, газетной совестью и бульдожьей хваткой. Вы знаете, я думаю, что под саблей Моргана сидит сейчас сам Ричард Львиное Сердце. Он хоть и не показывался на палубе, но я его, как живого, представляю там… Такой благообразный, холеный и рыхлый.

– Если бы не ваше богатство, – осторожно заметила Амелия, – вы бы сделали карьеру в газете моего мужа.

– Иногда мне хочется, чтобы я не была богата, – задумчиво произнесла девушка. – И порой противно пить эту влажную мразь из-за того только, что это модно… Зовите меня просто Лиз. А о мужчинах я почти все знаю… Я только хотела подружиться с вами и говорю лишнее. Мне кажется, вы не такая, как все… Вы были несчастны?

– Да… очень, – неожиданно для себя призналась Амелия.

– А если бы вы могли начать жизнь снова, вы поступили бы по-иному?

– Не знаю, – совсем смутилась Амелия.

– И я не знаю… Только мне всегда хочется поступать не так, как я поступаю. Зачем мне выходить замуж за Рипплайна? Зачем?

Только сейчас Амелия догадалась, что эта молодая леди – невеста Ральфа, наследница всесильных богатств самих Морганов.

– Мне кажется, что мы с вами переговорили о многом, об очень многом, – задумчиво сказала Лиз, – или я просто думала здесь при вас… Может быть, я буду такой же, как все, и стану обманывать Ральфа… или попрошусь сбросить ядерную бомбу в Африке… или взорву ее вместе с собой и еще с кем-нибудь поважнее… Я не знаю…

Амелия поняла, что времена переменились: сейчас эксцентричность, пожалуй, иная, чем в ее юные дни… А может быть, это и не эксцентричность, а что-нибудь глубже, серьезнее… Она уже боялась своей новой знакомой.

Лиз стало скучно или на нее подействовал выпитый коктейль, она пригорюнилась.

– О чем вы думаете? – спросила из вежливости Амелия.

– О чем? – усмехнулась мисс Морган. – О том, какого негодяя они выберут, чтобы делать все его руками?

– Что делать?

– Ах, вы ведь знаете, вас же похищали гангстеры… Только тут надо целую Африку… Приемы одни и те же… Масштабы другие. Вместо угрожающих писем с орфографическими ошибками – дипломатические ноты с историческими ошибками; вместо стрельбы в воздух – напоминания о взрыве; вместо разрывных пуль – «священное оружие справедливости», оружие меньшинства, которым якобы можно сдержать любое большинство, – ядерная сверхбомба. Боже! Когда же пройдет наконец на нее мода и будут носить косы, туники и ездить в колесницах?..

На палубе появились мужчины. Оживившиеся дамы поспешили выйти к ним.

Мисс Лиз Морган осталась за стойкой.

Амелия нашла мистера Джорджа Никсона. Он стоял у перил и суженными глазами смотрел на восток. Лицо его было бледно, губы плотно сжаты.

– Опять морская болезнь? Это ужасно! – посочувствовала Амелия.

– Нет, дорогая! Все как рукой сняло, – бодро ответил мистер Никсон.

– Вы сделали хороший бизнес?

– Пожалуй!

– Напишете что-нибудь интересное для газет?

– Ни строчки, дорогая. Ни строчки!

– Что же произошло?

– Снова холод, дорогая. Начинается решительный раунд.

– Вам придется драться?

– Еще как! В холодную пору надо помочь Ричарду Львиное Сердце. Придется стать… – он огляделся по сторонам: они были одни, – супергосударственным секретарем, моя милая.

Амелия ахнула:

– Кому?

– Мне, милочка! О! Я кое-что понимаю в нокауте, особенно если он касается какого-нибудь черного.

Амелия смотрела на супруга расширенными глазами, в ушах ее звучал голос Лиз.

А вверху, на мачтах, щелкали парусные автоматы, скрипели блоки, ветер надувал выпуклые паруса. Красавица яхта разворачивалась, готовая ринуться к африканским берегам.

Океан мерно дышал, поднимая на своей груди и яхту, и как бы воздух вокруг, и небо над ней.

Глава пятая. В пекло

«Дух захватывало… Нет! Какое там захватывало! Духу вообще не оставалось места в бренном, сдавленном скоростью теле, сердце захолонуло… Если оно и продолжало биться, то удары его уже в счет не шли… Рот хватал воздух, как после ныряния, и никак не мог набрать его в легкие…

Бешеный самолет летел над землей.

Если бы удалось закрыть глаза! Но они смотрели, расширенные от ужаса, от напряжения, от неестественности того, что видели.

Я взлетал вверх, вдавленный в кресло, я падал, повисая в воздухе, теряя вес, с замершим стоном на губах…

Когда-то пилоты страдали от воздушных ям. Сейчас это были ямы земные.

Только в кошмаре может привидеться, что ты мчишься в гоночном автомобиле, в котором дерзость конструкторов превзошла азарт рекордсменов, и эта сверхмашина, порождение расчета и страсти, вдруг срывается с шоссе, но несется уже так быстро, что не в силах упасть в пропасть без дна. Ум не может осознать это, но механический демон из газовых струй и шариковых подшипников несется… прямо на скалу, которую нельзя миновать. Миг – и все должно разлететься на атомы, но машина, словно насмехаясь над законами природы, уже самолетом чуть взмывает над скалой – и внизу злобно мелькают оскаленные зубы камней с глубокими провалами. А машина уже скользит в головокружительном спуске по склону горы, конечно, без дороги, скользит над хаосом камней и кустарника, хижин и изгородей.

И все это не в кошмаре, все эта наяву.

Дьявольский самолет, самолет, пилотируемый дьяволами, превышал скорость звука, но почти не отрывался от земли. Все сливалось в вихре разноцветных полос, в безумной вакханалии теней, когда уже нет предметов, нет линий, нет цвета, объема, формы, есть нечто утратившее материальность, воплотившееся в одно лишь неистовое движение.

Голова кружилась, в глазах мутилось, горло сдавило…

Это было наваждение. Избавиться от него можно было, лишь смотря вдаль или вперед. Но навстречу летела жуткая стена африканских джунглей – пышных, душных, непроходимых, с дикими зверями и черными атлетами, не успевающими испугаться невозможной машины, которая должна была бы врезаться в зеленую мякоть листвы и разбиться об эбеновый частокол негнущихся стволов. Адская машина неуловимым движением скользила вверх, пролетая над кронами деревьев. И под брюхом сатанинской птицы уже проносились возделанные поля плантаций. Казалось, что плоская земля вертится, как исполинский диск, вернее, два диска – справа и слева, крутящихся в разных направлениях… И снова роковое, неотвратимое препятствие впереди – стены роскошного дома плантатора, над крышей которого мы пролетаем, едва не сбив антенну.

Так я летел – о ирония судьбы! – с последним регулярным рейсом советского самолета из одной африканской страны в другую в последние часы перед назревшим конфликтом.

Надо отдать им справедливость. Самолеты у них великолепные. Мне посоветовал взять билет на этот последний регулярный рейс портье отеля, португалец из Анголы, уверявший, что это наиболее безопасно. Безопасно! Я тысячу раз расставался с жизнью в пути!.. Или их пилоты продали душу дьяволу и в аду им пока нет места, или у них колдовские приборы, которые позволяют так летать. Черт возьми! В этом есть смысл. Попробуй-ка перехватить такой самолет истребителем. Засечь радиолокатором. Сбить зенитной артиллерией или догоняющей ракетой. Он появляется сразу над головой, обрушивает сверху рев двигателей, уже исчезнув.

Неспроста они так летали, невидимым лучом нащупывая неровности рельефа и с поразительной точностью копируя его в воздухе в пятидесяти метрах от земли. Советская авиационная компания не только гарантировала тем безопасность пассажиров при любых неожиданных эксцессах, но и показывала, с чем придется столкнуться кое-кому, если конфликт, уже сотрясающий Африканский континент, расширится…

Нет, нет! Конфликт вполне локален! Боже, спаси наши души! Он касается только Африки. Ни в коем случае не великих ядерных держав, которые могут лишь проявлять симпатию и сочувствие той или иной стороне. Никаких всемирных ядерных столкновений! Если здесь и будет сброшена какая-нибудь ядерная бомба, то лишь потому, что развитие физики настолько велико, что невозможно предотвратить ее успехи в любой, даже маленькой лаборатории… в том числе и на Африканском континенте.

Что будет с очередной заложенной в пишущую машинку страницей моего дневника, за который я так хочу получить миллион, но который пишу в расчете на пепел?.. Да, да, на пепел, скорее всего – радиоактивный пепел, в который страницы дневника превратятся, хоть я и храню их вот уже более полугода в несгораемом портфеле… Юмор висельника? Еще бы! Этот юмор ощущался в африканском воздухе, едва я вдохнул его вместе с чертовой пылью рудничных отвалов, насыпанных между вполне американскими небоскребами.

Мои первые впечатления в Африке были таковы, словно я никуда из Америки не уезжал. Если бы не эти пыльные, втиснутые между домами кучи размельченной, высушенной африканским солнцем породы, можно было бы вполне почувствовать себя в Нью-Йорке. Те же автомобили последних наших марок, те же небоскребы, так же нельзя найти для машины место у тротуара – приходится отъезжать мили на две и потом идти к бару пешком. Только вот ездят здесь по левой стороне улицы, а на тротуаре пешеходы сторонятся вправо.

Темп жизни американский – все словно опаздывают на поезд. Чем не Америка? Малая Америка! Милая Америка! И город подобен нашему Городу золотого тельца. Если у нас золотой телец хранится в пробитых в скале Манхеттена подвалах, то здесь… фундаменты почти всех домов стоят на золотых жилах, вернее на ноздреватой, как сыр, золотоносной земле, изрытой кротовыми норами, которые остались от жил, – золото сплавлено в слитки и отправилось в подвалы Уолл-стрита или лондонского Сити, а пустая порода осталась тут. В свое время ее использовали для засыпки мостовых, но… потом кто-то спохватился, что мостовые в городе золотоносные! И движение на улицах останавливалось, водители бросали свои автомобили и… разворачивали асфальт. Самородков в нем, конечно, не было, но на обогатительной фабрике из него выжимали достаточно желтого металла. Я и сейчас видел ночью бродяг или дорожных рабочих, которые, греясь у костров, украдкой рассматривали куски вывороченного во время ремонта мостовой асфальта в надежде увидеть блестящую крупицу.

Это были черномазые. Они здесь еще хуже наших, американских. Те хоть пообтесались в Америке за столетия, даже посерели в северных штатах, одеваются и говорят, как люди, а здесь… Уверен, что здешние негры остались язычниками и, наверно, жарят на кострах своих пленников, предварительно поработав на рудниках, набив набедренные повязки деньгами и заплатив выкуп скотом за своих бритых жен с обвислыми грудями.

Вполне понятна гордость тех, кто сделал хотя бы часть Африки похожей на Америку, как понятна и их неприязнь к дикости и невежеству черномазых, которых им хотят навязать в равноправные собратья. Есть отчего схватиться за оружие! Сотню лет назад белые рыцари цивилизации боролись здесь с дикими джунглями, дикими зверями и зверскими дикарями, зарождая цивилизацию, и вот теперь именно здесь суждено пройти оборонительной линии мировой цивилизации, где ей грозят коммунистические полчища черных атлетов.

В городе золотых жил я провел несколько недель, чувствовал себя, как дома, сидя за стойкой на высоком табурете. И даже загрустил в одном баре, слыша вокруг родной язык Чикаго и Фриско… Мне показалось, что как раз здесь мы выпивали с Эллен…

Эллен, Эллен… Милая, загадочная колдунья, злая волшебница с добрыми глазами ангела и бесовскими, сводящими с ума линиями плеч, талии, бедер…

Здесь полно девчонок, у которых такие же бедра, такие же волосы, которые так же ходят маленькими шажками, подчеркивая женственную слабость, вызывая умиление, восхищение, желание, но… у всех у них нагло зовущие глаза. И они отталкивали меня этими жадными глазами. У Эллен были совсем иные глаза. Они не звали, они вели за собой в омут, в пропасть, в бездну…

Здесь не было дока и некому было «проявить» мою фотокарточку. Я пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш, коктейль… Мне даже подсунули какого-то экзотического негритянского зелья, которое приготовляют беззубые старухи, пережевывая стебли чертовых растений и бережно сплевывая пьянящую слюну. Вполне понятно, что все мои внутренности протестовали и вырывались наружу…

Дока не было, но в отеле наконец-то ждала депеша, подействовавшая на меня лучше всех патентованных докторских средств.

Босс приказывал мне быть в самом пекле!

Уж если будут бросать атомную бомбу, то именно туда!..

Разрыв между африканскими странами был неизбежен. Только самолеты нейтральных стран еще курсировали между малой Америкой и страной гор и джунглей, несметных богатств, сырья, бездорожья и местных марксистов.

Ирония судьбы! Я летел на советском самолете, только он гарантировал безопасность перелета в эти грозные часы… И вот я уже в другом африканском городе.

Он спроектирован белыми архитекторами, он оборудован белыми инженерами, он так же отличается от крытых листьями хижин туземцев, как отличаются дворцы от неандертальских пещер, но в этом городе с широкими бетонными улицами, тенистыми садами, белыми виллами, с многоэтажными зданиями банков и компаний, пробудивших континент ото сна, в этом городе белой культуры хотят хозяйничать черные!..

Печально их хозяйствование. Не работает ни водопровод, ни канализация, а черномазые хозяева не умеют это наладить. Видите ли, у них нет специалистов!

Нет специалистов? Так живите себе в пригороде в незатейливых своих хибарках из глины, прутьев, жести и дерева, не лезьте в просторные холлы с роялями, в библиотеки с сокровищами человеческой мысли.

Черные хозяева распевали красные песни. И в одной из них говорилось об их желании разрушать. Они хотели разрушить все, что создано до них, разрушить до основания, а затем что-то там построить! Что они могут построить! Нет! Таких надо было усмирять. И хорошо, что в этом деле можно обойтись силами одной малой Америки, африканской цитадели свободы, чтобы не делать конфликта всемирным.

В черном автомобиле советской марки, с черным шофером я ехал по белому городу, захваченному черными марксистами.

До аэродрома вела прекрасная, вполне американская дорога, по которой ездили с правой стороны. Посредине она была разгорожена кактусами, чтобы уберечь машины от столкновения.

На аэродроме, в белых костюмах и даже в пробковых шлемах, ходили черные. Они тут выполняли все функции, которые никогда прежде им не доверялись: они были пограничными офицерами, таможенными чиновниками, диспетчерами. Черномазая ватага одетых в летную форму детин завидного роста сидела в баре, а их обслуживала… белая стюардесса.

Я не смог здесь пить и вышел на летное поле.

Самолет босса ждали с минуты на минуту.

С тех пор как босс, не занимая никакого официального поста, обрел удивительную власть, его посещению в любой стране придавали особое значение. Его называли государственным «сверхсекретарем». Говорили, что якобы настоящим руководителем государственного департамента был… Ну, не будем повторять того, что говорят досужие языки.

Я ждал босса с непонятным волнением.

Что я думал тогда о телепатии? Что? Слышал, читал, догадывался о передаче мысли на расстоянии. Допускал, что мать за тысячу километров неведомо как узнает о внезапной смерти сына, что какие-то медиумы в далеких закрытых помещениях общаются между собой, по заказу рисуют квадраты и треугольники. Не подозревал я в себе ни таких могучих чувств, ни острой чувствительности сомнамбулы, но…

Я смотрел в небо, где должна была показаться стальная птица под эскортом истребителей, и сердце у меня билось, словно я встречал совсем не босса…

Темный полустанок, страшное слово «никогда», рельсы, на которых я остановился, ощущая вкус поцелуя на губах…

Клянусь негритянским зельем беззубых старух, это было смешно! Стоять в лютую жару на месте возможного радиоактивного кратера, встречать самого государственного «сверхсекретаря» – и распустить нюни! Похож ли я на злополучного Тома Стрэма? Впрочем, и Том Стрэм, заработавший миллион на руанской истории, был человеком…

По сравнению с истребителями самолет босса, несмотря на отогнутые назад крылья, казался неуклюжим. Наши не умели летать, как русские, над самой землей, и были уязвимы. У босса неплохие нервы.

Истребители кружили над аэродромом, а серебряный гигант, выпустив шасси, коснулся громоздкими колесами бетона дорожки. Он остановился вдали от зданий, и мы побежали к нему.

В колледже я хорошо бегал на двести ярдов. Я обогнал всех встречающих и даже не задохнулся, хотя сердце готово было выскочить из груди. Неужели я так растренирован? И вообще глупо было бежать.

К самолету подкатили лестницу с ковром на ступеньках. С боссом считались и здесь!..

Он вышел первым, сощурился на яркое солнце, чуть бледный, совсем не загорелый, как все мы тут. Он увидел меня и усмехнулся, поманил рукой.

Я подошел к трапу.

Вокруг щелкали фотоаппараты, жужжали кинамо. Я тоже спохватился и нацелился на босса, потом на выходящую из самолета за ним свиту. Два генерала, детектив в мягкой шляпе и темных очках…

Я увидел ее в видоискатель. Руки опустились, я бы уронил аппарат, если бы он не повис на ремне. Холодный пот покрыл мой лоб.

Босса окружили какие-то люди. Он быстро шел и давал на ходу указания. Фотографы бежали следом.

Так вот оно что! Какой же я ублюдок с зародышем мозга без извилин! Так вот зачем надо было сулить ей голливудские павильоны, а мне супружеское ложе!.. Он таскал ее с собой, чтобы согревать простыни в отелях! Они успели сговориться еще до дурацкой нашей поездки на ферму к отцу…

Эллен увидела меня и улыбнулась, помахала рукой и крикнула:

– Хэллоу, Рой!

Она легко сбежала по ступенькам.

– Пропустим по стаканчику, Рой? Есть здесь приличный бар? – И подставила щеку для поцелуя.

И я, бесхвостый осел, я чмокнул ее, промямлив:

– Приличный? А разве есть что-нибудь приличное на свете?

Я имел в виду прежде всего ее поведение, но она сделала вид, что не поняла.

Эллен была очень хороша в светлом дорожном костюме, гибкая, легкая, с тонкими, крепко сжатыми губами, с усмешкой в уголках твердых серых глаз.

Мне надо было все-таки поговорить с боссом – он платил мне деньги. Мы догнали его у входа в аэровокзал. Он всегда был краток. Он назвал мне место, где я должен был находиться. Я понял: там я мог остаться живым… О времени мне сообщат дополнительно, но, вероятно, не так скоро, как предполагалось раньше. И он отпустил «славного парня», хлопнув на прощанье по спине. Генералы с завистью смотрели на обласканного счастливчика, а я стоял, мрачно сверля босса глазами. Он нахмурился и повернулся спиной.

Может быть, Джордж Никсон указал мне место, где будет кратер?

Эллен взяла меня за руку и повела в бар. У нее был нюх ищейки, она безошибочно нашла стойку и взгромоздилась на высокий табурет.

– Сигарет и два виски! – потребовала Эллен у черного бармена. – Двойные порции, – добавила она.

Мы выпили, Эллен закурила и вдруг спросила:

– Хэллоу, бармен? Есть у вас русская водка?

Она нравилась даже неграм. Бармен улыбнулся и с таинственным видом вышел в дверь. Он вернулся с прозрачной бутылкой. На ней был нарисован какой-та советский небоскреб. Надпись была довольно странная: каждую нормальную букву нужно было читать как-нибудь не так. Питье оказалось изумительным. Оно не имело никакого привкуса, оно жгло. Огонь без дыма! Я попытался прочесть варварское слово:

– Кно… Кито…

– «Столичная»! – поправила меня Эллен и рассмеялась.

Я покосился на Эллен. Она всегда удивляла меня.

– Слушайте, Эль, – сказал я, чувствуя, что обрел отвагу. – Теперь я лучше понимаю парней, которые прокатили меня над землей. Они пьют огонь без дыма и едят мороженое при сорокаградусном морозе. С ними лучше не связываться.

– Они еще и закусывают после выпивки, – сказала Эллен и потребовала у бармена селедки.

У черномазого нашлась банка анчоусов.

Это было странно – пить и заедать соленым. Но Эллен так хотела. Чему только не научил ее аристократический предок!

– Когда начинаете сниматься в Голливуде? – осведомился я.

– Глупый Рой, – ответила она, разглядывая на свет рюмку.

– Передайте привет золотоносным мостовым малой Америки.

– Я никогда там не буду.

– Я не люблю слово «никогда». Кроме того, босс летит туда.

Эллен пожала плечами и улыбнулась.

– Кто же будет греть ему пододеяльник? – дерзко спросил я.

Она закатила мне пощечину. Я слетел с табурета, но удержался на ногах.

Бармен сделал вид, что ничего не заметил.

Из-за соседнего столика поднялся русский пилот, один из тех, что вел дьявольский самолет, и стал надвигаться на меня. Если бы я не благодарил его за перелет, если бы я не жал дружески его руку, я не отступил бы.

Эллен соскочила с табурета, бросила бармену бумажку, схватила меня за руку и вытащила из бара.

– Дырявая шляпа, сонный бегемот, сточная канава, свинья, дурак! – отхлестала она меня словами, упрощая и уточняя свое отношение ко мне. – Есть у вас свободная ночь?

– У меня есть свободная, ничем не занятая жизнь, – ответил я, потирая щеку.

– Оставьте. Вы дешево отделались. Вам еще нужен босс?

– А вам?

– Только как адресат.

– Уже?

– Болван! Я предложила бы вам снять очки, если бы вы их носили.

– Благодарю, я еще не выступал на рингах с женщинами.

– Берусь вас нокаутировать.

– Без перчаток?

– Поцелуем.

И эта дьявольская женщина, не стесняясь глазевших на нас негров, притянула мою голову и самым жестоким и сладчайшим образом выполнила свою угрозу…

Я задохнулся.

– Считайте до двухсот, – вымолвил я. – Я готов.

Эллен победно рассмеялась, потом посмотрела на зеленую чащу за летным полем.

– Что там? – спросила она.

– Наверное, джунгли, – предположил я.

– Мы сделаем там шалаш, – объявила Эллен.

Она шла впереди – изящная, знающая, что она делает.

Я шел за ней следом, ничего не зная».

Глава шестая. Звездный алтарь

«Лианы завидовали мне. Они свисали отовсюду, хватали за ноги, били по лицу, цеплялись за руки…

Я шел впереди по звериной тропинке и отводил в сторону живые шнуры непроходимого занавеса. Я сам не мог отдать себе отчета, что со мной: счастлив ли я или глубоко несчастен, вытащил ли выигрышный билет или проигрался дотла?

Эллен шла сзади и что-то напевала. Я не мог понять слов ее песни, но не хотел подать виду, что не понимаю.

Нагло-любопытные обезьяны рассматривали нас сверху. Они перескакивали с дерева на дерево, как легкие тени. Я следил за ними, но не мог разглядеть кроны деревьев. Куда-то вверх уходили могучие стволы, с которых свисали темно-рыжие бороды мха.

Цветы были повсюду: вверху, сбоку, под ногами. Кощунством казалось на них наступать. Противоестественно яркие, с влажными бархатными лепестками, жадными и мягкими, с пестиками на длинной поворачивающейся ножке; свисающие с ветвей, осыпающие пыльцой или жесткие, с острыми тонкими лепестками, с виду нежными, но режущими, с иноцветной серединой – цветок в цветке… Дурманящие орхидеи всех оттенков радуги, завлекающие краской и запахом… Сумасшедшие африканские цветы! Казалось, что они живут в неистовом ритме движения и красок, породнившем исступленные негритянские танцы. Я мог поклясться, что цветы двигались, они заглядывали в лицо, они пугливо отстранялись или пытались нежно задеть за щеки, прильнуть к губам, они шумно вспархивали, взлетали… Конечно, это были уже не просто цветы, а… попугаи, но они были подобны цветам – такие же яркие, но еще и звонко кричащие.

Обезьяны перебегали тропинку, показывая свои лоснящиеся зады, и одобрительно щелкали языками. Им тоже хотелось заглянуть нам в глаза. Они казались ручными и насмешливыми.

Мы спотыкались об узловатые корни, похожие на сцепившихся в смертельной схватке змей, готовых задушить друг друга. Попадались полусгнившие стволы поверженных великанов. Я оборачивался и протягивал Эллен, моей живой и надменной, яркой и хищной орхидее, руку. Она опиралась на меня, вскакивала на ствол, смотрела на цветы и смеялась.

Душная сырость тропического леса, дурман цветов, аромат Эллен пьянили меня, заставляли голову кружиться, протянутую руку, ощущавшую горячие пальцы Эллен, дрожать.

И вдруг сквозь влажную зелень, преломляясь в ней, падая яркими пятнами на пышные цветы и мрачные корни, прорвался солнечный свет.

Еще несколько шагов – и в лицо пахнуло жарой, как из печи. Мы вышли на просеку.

Эллен огляделась, словно осматривала свои владения. Здесь росли банановые деревья с могучими листьями, на каждом из которых во весь рост мог бы вытянуться человек.

– Рой! Способны вы построить нам хижину? – воскликнула Эллен, подняв руки и заложив ладони за узел волос. Она распустила их, и они волной упали на плечи.

Если бы она потребовала от меня небоскреб, я тотчас же принялся бы рыть котлован для фундамента.

Для шалаша этого не понадобилось. Мы стали ломать банановые листья, которые должны послужить и стенками и крышей.

Неожиданно она села в тени бананов. Я сорвал несколько серповидных плодов, лег около нее и стал очищать их.

Эллен кормила меня, давая откусить нежную мякоть и смеясь.

Я почувствовал взгляд. Оглянулся.

Сзади, как цапля, поджав ногу, стоял черный мальчишка и с любопытством глазел на нас.

Он не кричал, как когда-то мой Том: «Э-э, голубочки, целуются, целуются!..» Он просто смотрел, не в силах оторвать от нас взгляда.

Эллен смущенно оглянулась. Я нахмурился. Черномазый мальчонка вздрогнул, но Эллен улыбнулась ему. Она могла бы быть укротительницей тигров, львов, змей… Поманив негритенка, Эллен достала из сумочки, висевшей на длинном ремне у нее на плече, мягкую от жары шоколадку.

Мальчик вращал белками глаз и не двигался с места. Он чем-то походил на Тома. Как-то он там? Ездит на своем тракторе, помогает на ферме? А это дитя природы может протянуть руку и сорвать банан, который отныне становился для меня священным напоминанием о минутном рае.

Мальчик подошел и взял шоколадку. Эллен ухватила его за руку и потянула вниз. Он сопротивлялся, потом уступил и сел. Он уплетал шоколад, а мы с Эллен умиленно смотрели на него.

Да, я не узнавал себя. Чего только не сделают колдовские чары! Мальчишка казался удивительно симпатичным.

Из-за банановых листьев на нас смотрело еще несколько пар огромных глаз. Эллен стала перемигиваться с ними. Тогда под круглыми белками появлялись белые полоски зубов. Маленькие дикари вышли из зарослей и уселись вокруг нас. Они были нагие, но здесь это было красиво!.. Пугливость сменилась доверчивостью.

Эллен раздала все содержимое своей сумки: круглое зеркальце, миниатюрные ножницы, блестящую пудреницу, яркую помаду, даже душистый носовой платочек.

Я расстался со своим перочинным ножом, с сигаретами, с маленьким компасом, готов был даже отдать наручные часы…

Эллен дала знак продолжать строительство. У нас появились рьяные маленькие строители. Работа закипела. Ребятишки смеялись, и я подумал, что смех на всех языках одинаков. Мы сооружали шалаш, обмениваясь шутливыми пинками и щелчками со своими маленькими друзьями.

Шалаш был готов. Мы с Эллен уселись у его входа. Из шалаша пахло орхидеями, которые ребята натаскали туда, мягкая трава устилала его пол, связки бананов висели, как украшения…

Маленькие черные помощники уселись кружком против нас. Откуда-то взялся трехлетний кудрявый малыш с такими огромными глазами и такими смешными надутыми губками, что казалось, будто он сделан Диснеем.

Эллен приманила ею, и он устроился у нее на коленках, доверчивый и счастливый. Я трепал его по курчавой головке – волосы у него были жесткие, как пружинки.

Я поймал себя на том, что ведь это все черномазые, и тотчас стал оправдываться перед собой. Такое уж у нас чувство ко всем маленьким животным: к жеребенку, к щенку, котенку… даже медвежонку или львенку. Природа заложила в нас снисходительность к тем, кто еще не вырос… Кажется, ведь даже хищник не загрызает олененка… Впрочем, не знаю! Человек-то ест телятину…

Нет, сейчас я готов был всю жизнь питаться одними бананами. Я лежал около Эллен. Она положила мою голову к себе на колени. И тогда упала тьма. Ведь мы были где-то у экватора, здесь не бывает сумерек. Просто солнце выключается, как электрический светильник.

Черные ребятишки растворились в темноте. Мы остались одни.

В небе видны стали звезды. Эллен поднялась, я различал ее силуэт.

Ее удивительно низкий голос заставлял мурашки пробегать по спине.

Она пела на неизвестном варварском языке непонятную волнующую песню.

Эллен оборачивалась и переводила мне ритуальные слова заклинания:

Нас венчали не в церкви,

Не в венцах со свечами,

Нам не пели ни гимнов,

Ни обрядов венчальных…

Венчала нас полночь

Средь шумного бора…

…Леса и дубравы

Напились допьяна…

Столетние дубы

С похмелья свалились…

Она пела эту сумасшедшую песню, от которой должны были бы содрогнуться все ханжи на свете, и обращалась к звездам. Она сказала, что мы с ней стоим перед звездным алтарем…

Я уже не относился к этому как к шутке. Я был пьян, как сказочный лес сказочной песни, я готов был свалиться столетним дубом к ее ногам.

И вдруг гадкая мысль ударила меня, словно свистящим бичом. Я уже получил пощечину за пододеяльник. Но почему она здесь? Ведь после нашей довольно долгой разлуки она ничего, решительно ничего мне не говорила.

И мы стояли с ней перед звездным алтарем, нас венчали звезды и орхидеи, брачное ложе нам приготовили черные ангелочки…

Эллен хлопотала внутри шалаша. Я сидел и, несмотря на жару, дрожал. Я чувствовал, что Эллен снова рядом, гнал от себя мерзкие мысли и не мог взглянуть в ее сторону.

Впрочем, было так темно, что разглядеть что-нибудь все равно нельзя. Из джунглей слышались странные звуки: чье-то мяуканье, переходящее в рычание, клекот, потом завывание, замершее на высокой лунной ноте.

Я сказал, что, может быть, надо разжечь костер. Но она возмутилась.

Я все еще не смотрел на нее. Протянул к ней руку и… отдернул.

Она рассмеялась.

– Знаменитый путешественник Марко Поло, – сказала она, – писал об удивительной стране, через которую ему привелось проезжать. Там росли деревья, кора которых была нежна, как кожа женщины…

Она сидела в темноте рядом со мной с распущенными волосами, такая же дикая и непонятная, как джунгли и ночь, и так же непонятно говорила о коже женщины, которую я только что ощутил.

– Береза, – пролепетал я. – Разве Марко Поло проезжал через Канаду?

– Березы растут не только в Канаде, – сказала Эллен. – Вы хотели бы, Рой, прикоснуться к березке?

Я хотел бы прикоснуться к Эллен, и она это знала. Меня удерживало только чувство протеста. Она сама привела меня сюда, сама заставила сделать шалаш, сама пела свадебную песню.

Какой я был олух, что не понимал этой удивительной девушки, которая стала моей женой перед звездным алтарем, с которой я познал высшее счастье на благословенной райской земле Африки, отныне для меня священной…

Рассвет был таким же внезапным.

Эллен нежилась на траве в шалаше, который знаменовал собой поэтическое представление о местонахождении рая.

Моя милая, моя несравненная и чистая жена выглядывала из шалаша, прикрываясь охапкой травы. Это был самый поразительный наряд, который я мог представить себе для белой женщины в Африке.

Она послала меня разыскивать ручей.

А когда я вернулся ни с чем, то застал ее одетой, европейской и недоступной, успевшей умыться. Черные мальчишки принесли ей воду из близкой деревни.

Мальчишки провели нас к аэродрому. Оказалось, что для этого нет нужды брести звериными тропами по джунглям.

Я любовался Эллен, я гордился ею. Она была моей женой. Конечно, мы не станем покупать фермы, а будем жить в Нью-Йорке.

Мы держались за руки.

– Я думаю, – сказал я, – что нам не так уж важно ждать здесь атомного ада. Надо поскорее удрать в Нью-Йорк.

Она усмехнулась и пожала мои пальцы.

– Глупый Рой, – только и сказала она.

– Разве… Разве мы не вернемся вместе?

Эллен отрицательно покачала головой.

Черные мальчишки забегали вперед, заглядывали нам в глаза.

Я нахмурился, сердце у меня остановилось.

– Все это была шутка? – хрипло спросил я.

– Нет, Рой, нет, родной… Это не шутка. Я – твоя жена. И ты – мой муж… перед звездами, перед вселенной!

– Так почему же?..

– Милый Рой, ни ты, ни я не принадлежим сами себе.

– Но друг другу?! – протестующе воскликнул я.

– Только друг другу. И будем принадлежать, какая бы стена ни встала между нами.

– Нет таких стен, не может быть таких пропастей!

– Есть такие стены, стены гор и расстояний, есть такие пропасти, наполненные водой океанов, милый Рой.

– Что ты хочешь сказать, Эллен? – в испуге спросил я.

– Ну, вот! Уже и аэродром. Так близко. А мы вчера бродили, как Стэнли или Ливингстон… Что бы подарить нашим маленьким друзьям? Ты хотел бы, чтобы у нас было столько детей?..

Она достала сумочку и сунула каждому из ребят по долларовой бумажке.

Они весело закричали и убежали, унося нежданную добычу.

Эллен грустно смотрела им вслед.

– Ну вот, Рой… Никогда не забывай этой ночи.

– Я не люблю слово «никогда».

– Никогда, – повторила Эллен. – Я тоже не хочу этого страшного слова. Мы ведь увидимся, Рой… Не знаю когда, но мы увидимся…

Я чувствовал в себе пустоту.

– Вот и самолет, который ждет меня, – указала Эллен на самолет, которого здесь не было вчера.

Я не мог ее потерять. Лучше уж найти место, где будет радиоактивный кратер…

Мы шли по летному полю, которое ничем не было отгорожено от джунглей. Навстречу нам шел тот самый штатский в темных очках, которого я вчера принял за детектива.

– Хэлло, Марта! – крикнул он Эллен. – Не хотите ли вы, чтобы самолет из-за вас задерживался?

– Я ничего не имела бы против, – ответила Эллен, с пронизывающей твердостью смотря в темные очки своего вчерашнего спутника.

– Надеюсь, джентльмен не будет в претензии, что останется один? – проворчал детектив.

– Я всегда буду с ним, – отпарировала Эллен.

– О-о! – сказал детектив и предложил мне сигарету.

Мне очень хотелось курить, свои сигареты я раздарил в джунглях, но я отказался.

– Надеюсь, – продолжал шеф в темных очках, – что вы, сэр, всегда будете вспоминать об этой ночке?

Мне очень захотелось дать ему в челюсть.

– Ты будешь писать мне? – спросил я Эллен.

Она отрицательно покачала головой.

Страшная догадка стала заползать мне в мозг, я гнал ее, как гнал вчера мерзкие мысли. Эллен молча опровергла их, как только умеет это делать женщина! О, если бы она смогла сейчас опровергнуть мое подозрение!

Эллен поняла меня, она очень хорошо поняла меня.

– Значит?.. – спросил я ее.

– Значит… – твердо повторила она.

Шеф в очках отвел меня в сторону.

– Вам доверяет сам мистер Джордж Никсон, парень! Надеюсь, вы поняли, что ни Марту, ни меня вы никогда не видели?

Опять это гнусное слово.

Я молча кивнул. Может быть, я и вправду никого не видел, все это было во сне: и бешеный полет над землей, и бешеное счастье на земле.

Эллен стала Мартой. А я остался Роем Бредли.

Марта не знала Роя.

Она шла вместе с очкастым и ни разу… ни разу не оглянулась.

Какие-то шпики и парни с мрачными лицами переговаривались между собой на незнакомом языке. Они что-то крикнули Эллен, то есть Марте… Марта живо заговорила с ними.

И вдруг мне припомнились слова заклинания на неведомом наречии:

Нас венчали не в церкви…

Столетние дубы

С похмелья свалились…

Я пошел прочь. И свалился в канаву за летным полем, свалился, как подломленный дуб, с которым жизнь сыграла такую страшную шутку.

Я видел, как разбегался по бетонной дорожке самолет, видел, как оторвались баллоны колес от земли, как убрал пилот шасси уже в воздухе.

Самолет превратился в серебристую блестку и растаял в солнечном небе.

Я встал и сжал челюсти.

Я был женат! Пусть обрушатся на меня небеса, пусть разверзнется подо мной земля, я был женат!

И у меня была самая удивительная, самая нежная и самая смелая жена, которая способна прострелить апельсин на лету, которая хочет увидеть березки».

Часть третья

Ядерные взрывы

Атом может дать человечеству будущее, но может и отнять его.

Глава первая. Три кита

За окном билась метель. Шаховская невольно прислушивалась к ее завываниям. Ветер налетал на коттедж, превращенный в больницу с одной лишь палатой, сотрясал его весь, грозя выбить окно. Елене Кирилловне казалось, что даже свет в электрической лампочке мигал.

Буров лежал на постели, огромный, вытянутый. Его осунувшееся лицо было в тени и казалось неживым. Шаховской становилось жутко. Она брала тяжелую горячую руку, держала ее в своей.

Прилетевший из Москвы нейрохирург нашел сотрясение мозга. Вот уже который день Буров не приходил в сознание, а врачи считали операцию ненужной. Елена Кирилловна прибегала сюда прямо из лаборатории и уходила только утром. Веселова-Росова хотела временно освободить ее от работы, но она и слышать об этом не желала. Ведь в Великой яранге продолжали начатые в подводной лаборатории исследования, которые ведутся теперь во многих научных учреждениях мира.

Елена Кирилловна склонилась над Буровым, заглянула ему в открытые, беспокойные и невидящие глаза. Сейчас он будет опять бредить. Это всегда было страшно.

За тонкой перегородкой спала медицинская сестра. Во сне она вскрикивала, заставляя Шаховскую вздрагивать, или начинала шумно дышать, ворочалась.

Буров что-то пробормотал.

Шаховская вынула из сумочки маленькую тетрадку в мятом переплете. Поглядывая на дверь, стала записывать.

Может быть, она стенографировала бред больного, чтобы показать утром врачу? Но до сих пор она этого ни разу не сделала, унося тетрадку с собой. Если бы медсестра увидела эти записи, они показались бы ей сделанными по-латыни.

Утром Шаховская ушла на работу, словно и не провела бессонную ночь.

А вечером Буров первый раз пришел в себя. Он узнал Лену, улыбнулся. Его пальцы сжали ее руку.

– Все будет хорошо, – сказала Елена Кирилловна. – Как я рада… Все обойдется.

Он закрыл глаза.

– Лена… Это вы… Это вы меня оттуда вытащили?

– Там было столько подводников! – ответила Шаховская. – Но теперь все хорошо. Не надо говорить. Вам нельзя.

Болезненная складка появилась у Бурова между бровями.

– Нет, надо!.. Хорошо, что вы здесь… Вот не знаю, встану ли.

– Встанете! Молчите.

– Не имею я права молчать. Субстанция…

– Ею уже заняты многие. Мы не одиноки, Буров!

– Весь мир должен заняться! Весь мир!.. Нет ничего важнее! Ядерные реакции при ней невозможны!.. Вдумайтесь!.. Это наш долг, физиков… Тех самых, которые выпустили ядерного джинна…

Буров разволновался. Ему стало худо. Шаховская вызвала врача.

– Вы просто опасная сиделка, – недовольно сказал обеспокоенный врач.

Когда следующий раз Буров пришел в себя, то Шаховской не было. Он не верил, что видел ее здесь, что говорил с ней.

Правда, медсестра сказала, что Елена Кирилловна часто дежурила около него, но только пока он был в беспамятстве, а теперь у нее срочная работа.

Буров загрустил.

В больницу пришла Люда, робкая, сконфуженная, и принесла букет цветов.

– Можно? – спросила она, приоткрыв дверь.

– А, Люд! – проговорил Буров. – Давай, давай!.. (Он был с ней иногда на «вы», иногда на «ты».) Мне теперь куда лучше.

Девушка вошла, прижимая к себе цветы. Их привезли самолетом с юга. Но Буров не обратил на них никакого внимания.

– А Елена Кирилловна как? – сразу спросил он.

Неужели он не мог об этом спросить хоть не сразу!..

Оправившись, Люда рассказывала о маме, об академике, о его секретарше Калерии-Холерии, которая пытается во все совать свой длинный нос, о соседних отсеках Великой яранги, о капитане погибшего корабля Терехове, который готовится вести ледокол в док, едва его поднимут со дна. О Елене Кирилловне она кратко сказала, что у нее начались головные боли, но что она вообще замечательная.

Люда была еще несколько раз у Бурова, передавала приветы, в том числе и от Шаховской. Буров сам уже не спрашивал о ней… Он стал сосредоточенно-задумчивым, требовал бумаги, хотя ему не позволяли заниматься. Однако Сергей Андреевич все равно не щадил свою больную голову. Он продумывал во всех деталях новый дерзкий замысел.

И вот наконец его выписали из больницы, рекомендовав отдых.

Он был уверен, что за ним придет Шаховская. Потребовал электрическую бритву, тщательно выбрился. С удовольствием снял больничную пижаму: из дому по его просьбе принесли лучший его костюм.

К коттеджу подъехала автомашина. Это, конечно, Мария Сергеевна позаботилась. Буров поспешно оделся, встал, крепко обнял медсестру, поблагодарил за все.

В передней его ждала… Люда. Буров не смог скрыть своего разочарования.

– А, Люд… – рассеянно сказал он.

Девушка зарделась, стала что-то лепетать.

– Поехали, – не слушая ее, сказал Сергей Андреевич.

На улице сверкали звезды. Буров остановился, расставив ноги, запрокинув голову, смотрел в сияющее огнями небо и всей грудью вдыхал морозный воздух.

– Прогноз обещает пургу, – сказала Люда.

– Будет буря, мы поспорим, – пробормотал Буров, думая о чем-то своем.

Ехать было совсем недалеко. Люда хотела помочь Бурову войти в его коттедж, поддерживая под руку, но он рассмеялся, повернул ее к себе спиной и легонько толкнул.

– Вот так-то! – сказал он. – За все тебе спасибо, хороший мой Люд, наверное, лучший из людей.

Девушка отпустила машину и пошла пешком – здесь все близко… Между тем небо затянуло тучами, вероятно, прогноз погоды окажется верным. Люда зашла в лабораторию узнать, не нужна ли там помощь на случай пурги. Ее заверили, что смена справится своими силами.

К своему коттеджу Люда подошла одновременно с каким-то огромным, неуклюжим человеком в дохе, достававшей ему до коленей. Девушка ахнула. Это был Буров!..

Он ввалился в коттедж Веселовой-Росовой, как, бывало, топотал своими ножищами, отряхивая снег, ворочался в тесной передней, как медведь.

Из столовой выглянула секретарша академика Калерия Константиновна.

– Ах, как я рада вашему выздоровлению! Академик будет просто в восторге, – сладко произнесла она.

Буров кивнул ей. Овесян! Здесь? Вот это удача!

Он вошел в столовую, намеренно задерживаясь, откашливаясь и украдкой смотря на дверь комнаты Елены Кирилловны. Но Шаховская не вышла.

Перехватив взгляд Бурова, Люда заглянула к Елене Кирилловне. Та, одетая, сидела на кушетке, подобрав ноги. Портьера в ее комнату задернута, но дверь приоткрыта. На немой вопрос Люды она отрицательно покачала головой.

Услышав кашель Бурова, в столовую выбежали Веселова-Росова и Овесян. Мария Сергеевна бросилась на грудь Бурову и заплакала. Это было так неожиданно, что Сергей Андреевич растерялся. Овесян тряс его руку.

Мария Сергеевна усадила Бурова за стол, велела Люде подать электрический самовар.

– Как хорошо, что вы сразу к нам, – говорила Веселова-Росова, разливая чай. – Мы должны быть вам ближе всех.

Мария Сергеевна рассказывала Бурову, какой интерес у советских ученых вызвала его субстанция, какие начаты работы для ее изучения.

– Мало, – сказал Буров, – мало.

– Опять вам мало, дорогой, – мягко упрекнула Веселова-Росова.

– Я поспорить с вами пришел, Мария Сергеевна, – сказал Буров, беря стакан. – Не терпелось…

Мария Сергеевна всплеснула руками:

– Сергей Андреевич! Да что вы, дружочек! Зачем же это?

– Вот это я понимаю! – воскликнул академик Овесян. – Значит, здоров.

Буров холодно посмотрел на Овесяна.

– Разговор у меня будет серьезный, Амас Иосифович!

– Серьезный? – обрадовался Овесян. – Давай по-серьезному! Мы только что говорили с Марией Сергеевной. Работы, проведенные в подводной лаборатории, очень интересны, их надо продолжать, но… Друг мой! Великий Резерфорд не позволял своим соратникам работать после шести часов, берег их здоровье и… считал, что людям надо дать время, чтобы думать… Поедешь на курорт, друг мой! Так решено. Все.

– У меня было достаточно времени, чтобы подумать. В одиночной палате… Я черт знает что успел передумать… о долге физиков. Атом может дать человечеству будущее, но может и отнять его. Теперь мне надо проверять.

– Проверять – это хорошо, – вставила Мария Сергеевна. – Если есть в науке единственный метод, который должен быть положен в ее основу, то это метод сомнения во всем, метод проверки!

– Дотошной проверки, абсолютного недоверия! Узнаю Марию Сергеевну Веселову-Росову! – вставил Овесян.

– Мы с вами, Амас Иосифович, представляем как бы два начала в науке. Ваш практицизм, мой принцип сомнения… Две стороны одной и той же медали, два начала единой науки.

– Простите, – упрямо сказал Буров. – Допускаю, что наука нужна не для науки. В конечном счете любое научное открытие будет использовано для практических целей. Однако ученый, делающий открытие, порой даже и представить себе не может, что он открывает. Разве мог Гальвани, наблюдавший подергивание ножки лягушки, представить себе современные электрогенераторы мощностью в миллионы киловатт, электрические сети, опутывающие шар?

– Это был младенческий возраст науки, – возразил Овееян. – Сейчас мы можем ставить задачи перед наукой, а не заставлять ее открывать тайны природы наугад.

Калерия Константиновна сидела за столом, благоговейно глядя на ученых, которые продолжали спор.

– Догадываюсь, – сказал Овесян. – Наш Буров хочет добавить к двум китам науки, к принципу практичности и утилитарности, к принципу сомнения и проверки еще третьего кита – фантазию.

– Фантазию, но не фантазерство, – сказала Мария Сергеевна.

– Фантазия – качество величайшей ценности, – выпалила Люда. – Без фантазии не были бы изобретены дифференциальные уравнения.

– Ого! – сказал Овесян. – В бой вступают резервы. Однако что же надумал наш третий кит науки?

– Субстанция существует, – сказал Буров. – Это уже не фантазия. Но этого мало. Ее нужно не только находить в природе. Ее нужно создавать.

Овесян ударил себя по колену.

– И продавать в аптеках! Здорово! Это уже вполне практично!

– Но это разговор не для чайного стола, – прервала Мария Сергеевна, вставая.

Все поднялись. Только Калерия Константиновна осталась сидеть, опустив уголки тонких губ.

Ученые вернулись в кабинет и заговорили вполголоса. Люда, словно нечаянно, прикрыла плотнее дверь за ними, а сама выбежала на улицу, чтобы посмотреть, не разыгралась ли пурга. Она беспокоилась за Бурова и решила, что непременно пойдет его провожать.

Когда Люда вернулась, то Холерии, как она звала секретаршу академика, не было. Дверь за портьерой в комнату Елены Кирилловны была приоткрыта, и Люда невольно услышала конец фразы, сказанной Калерией Константиновной:

– Так что не теряйте времени. Протяните руку… Возьмите его.

– Хорошо, Марта, – ответила Елена Кирилловна.

Люда опешила, ничего не понимая.

Ученые вышли из кабинета, громко разговаривая.

– Как хотите, Сергей Андреевич, – говорила Мария Сергеевна, – я верна своему методу: ничему не верить, все брать под сомнение. А вы опять фантазируете.

– Так если не фантазировать, то что же тогда проверять? – отпарировал Буров.

– Я выхожу из игры, – заявил Овесян. – Мое дело зажечь «Подводное солнце». А вы здесь можете фантазировать, проверять выдуманное, но имейте в виду – это слишком фантастично, чтобы быть практичным.

Люда подумала, что три кита все-таки не смогли договориться.

Когда Буров уже одевался в передней, Шаховская вышла в столовую. Калерия Константиновна, опустив глаза, завязывала тесемочки у папки. Академик стоял у замерзшего окна и изучал снежные узоры. Мария Сергеевна провожала гостя.

Елена Кирилловна мило улыбнулась Бурову, положила ему руку на локоть:

– Подождите, Сергей Андреевич! Вас еще рано отпускать одного. Я пойду с вами.

Буров радостно и растерянно затоптался на месте. Не замечая у дверей готовую идти Люду в дубленке, в расшитых бисером нарядных унтах, он стал искать шубку Шаховской.

И они ушли вместе.

Потом стали прощаться. Овесян и Калерия Константиновна. Академик сразу же уезжал на место нового «Подводного солнца», Калерия-Холерия оставалась в его коттедже для связи.

Все ушли, а Люда в непонятной тревоге не знала, что ей делать.

Глава вторая. Апокалипсис

Буров жил в коттедже Овесяна. Академик, перебравшись на место строительства нового «Подводного солнца», сохранил здесь за собой только одну комнату, другую предоставил Калерии Константиновне, осуществлявшей по его заданию связь между стройплощадкой и Великой ярангой, а третью отдал Бурову.

Елена Кирилловна, выйдя с Буровым на улицу, предложила немного пройтись, прежде чем идти в его коттедж.

– Мне в бреду привиделось, что я с вами разговаривал и даже о чем-то спорил.

– Вот как? Однако наяву я слышу только ваши споры с другими, и они мне доставляют немало радости… В вас что-то есть, Буров. Вы ломаете изгороди коралля. И у вас бизоньи, налитые кровью глаза. Бизон красив, он весь устремленный удар.

– Да. Ударить надо. Хорошо бы стать бизоном науки…

– Бизоны вымерли, их истребили… А вы не думаете, что мир выиграл бы, если бы таких, как вы, физиков, истребили бы?

Буров даже закашлялся от изумления.

– На месте папы римского я отлучила бы их всех от церкви. Я ввела бы костер за чтение еще не сожженных книг по ядерной физике.

– Нам с вами пришлось бы тоже сгореть, – напомнил Сергей Андреевич.

– Я отправилась бы и на костер… в розвальнях, подняв два перста…

– Не забыли свою боярыню Морозову? Нет, дорогая раскольница. Спасение человечества не в отказе от знаний, а в обретении знаний высших.

– И высших сверхбомб, радиоактивных туч, от которых никому не будет спасения…

– До сих пор история человечества была историей войн. При совершенствовании средств войны была извечная борьба ядра и брони.

– Борьба всегда извечна, – подтвердила Елена Кирилловна.

– Артиллеристы придумывали все более тяжелые пушки и ядра, все более страшные бронебойные снаряды. И в ответ на каждое такое изобретение другие умы придумывали более могучую, более крепкую, непробиваемую броню. В ответ на ядовитый газ появился противогаз.

– Но в ответ на атомную бомбу не появилось атомной брони.

– Физически она еще не создана. Она существует в виде политического сдерживающего начала. Слишком страшны средства, какими владеют противостоящие лагери. Эти средства кажется невозможным применить.

– Кажется?

– Да. Только кажется. Их все же могут применить. И если после несчастья в Хиросиме и Нагасаки на города не падали ядерные бомбы…

– Если не считать руанской трагедии, – напомнила Шаховская.

– Нет, считая ее… считая эту трагедию, как напоминание того, что бомбы, созданные для взрыва, взрываются…

– Они существуют только для защиты.

– Нет. Ядерное оружие – это не оружие защиты, это оружие нападения. Оно принципиально рассчитано на чужую территорию. Поэтому мы всегда предлагали его запретить.

– Но есть и оружие возмездия.

– Взаимное «возмездие» – печальный конец цивилизации.

– Значит, не зря написан Апокалипсис. Будет конец мира. Помните. Откровения Иоанна-богослова? «И пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, павшую с неба на землю, и дан ей был ключ от кладезя бездны…» В наше время такими звездами падают баллистические ракеты.

– Вы знаете Библию наизусть?

– Не всю. «Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи, и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя…» Вам не вспоминаются фотографии черного гриба Бикини? Но это не все. Слушайте дальше: «И из дыма вышла саранча на землю, и дана ей была власть, какую имеют земные скорпионы». Вдумайтесь в этот образ. Саранча – нечто бесчисленное, всюду проникающее, неотвратимое. «И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям…»

Шаховская схватила руку Бурова и крепко сжала. Он поражен был ее голосом – глухим, придушенным. Ему показалось, что она говорит с закрытыми глазами.

– «И дано ей будет не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека…» Вам не приходит на ум, что поражающая мучением саранча – это образ радиоактивности, несущей медленную и неизбежную смерть от лучевой болезни, от которой гибнут люди, но не травы?

– Лена, черт возьми! – крикнул Сергей Андреевич. – Кто вы такая? Не было столетия, когда Апокалипсис не толковался с позиций современности. Его мутные символы подобны алгебраическим знакам, под которые можно подставить любые значения.

– Нет, нет, Буров! Разве вы не поняли еще, что самый страшный враг человека – это знание? Оно поднимает его гордыню на головокружительную высоту, чтобы потом низвергнуть в бездну.

– Вы хотите сказать, что гибель цивилизации заложена в самой природе ее развития?

– Да. Всему есть начало, всему есть конец. Конец можно было предвидеть интуитивно, как это делал древний поэт и богослов, но можно и сейчас понять неизбежность конца, исходя из всего того, что мы уже знаем и… хотим узнать. Прощайте, Буров. Вы мне нравитесь. В жизни хорошо идти с закрытыми глазами, чтобы не видеть, что впереди…

– Подождите, Лена. Не уходите. Зайдите ко мне… Этот разговор нельзя оборвать. Ведь мы только работали. Никогда не говорили…

Шаховская усмехнулась:

– Зайти к вам? А что скажет княгиня Калерия Константиновна? Она, вероятно, уже вернулась. Впрочем, не все ли равно!..

Буров открыл своим ключом дверь. Заметил следы на снегу крыльца, кто-то уже вошел раньше его. Усмехнулся. Да, Калерия-Холерия, как ее называет Люда, уже здесь. Шаховская тоже увидела отпечатки, но ничего не сказала.

Буров снял с Лены шубу в передней, провел в свою комнату и занялся камином.

Лена осмотрелась. Подошла к столу и стала прибирать на нем бумаги, передвинула стулья, положила книги на полку.

– Настоящий мужчина должен быть неаккуратным. И от него должно немного пахнуть… козлом.

– Благодарю вас. Вы не откажетесь от приготовленного мужчиной чая?

– Откажусь. Садитесь напротив меня. Нет. Не так близко. Не торопитесь. Конец цивилизации еще не так близок.

Буров сердито отодвинулся вместе со стулом, потом встал с него.

– Чепуха! – раздраженно сказал он. – Не ждите конца света, оставьте это попам. Я допускаю лишь кризисную стадию в развитии цивилизации… Я даже могу представить себе ее гибель, как представляю себе самоубийство. Ведь почти каждый человек в каком-то возрасте переживает кризис, стоит на грани гибели, борется с желанием покончить с собой. У одних – это слабо, почти незаметно, боком промелькнувшая мысль, у других – это тяжелая борьба, навязчивая идея. Только единицы из миллионов гибнут.

Сергей Андреевич ходил по комнате большими шагами.

Следя за ним взглядом, Шаховская задумчиво продекламировала:

– И сказано в легенде древней: «Тогда днем сумрак пал на землю…»

Буров остановился:

– Что? Затемнение на небесах? Страхи древних? – и продолжал, как бы думая вслух: – Мы уже знаем, что живем в населенном космосе. Миллиарды звезд, которые смотрят на нас, – это миллиарды светил с планетными системами. В одной нашей Галактике, а таких галактик несметное число, в одном только нашем звездном острове ученые готовы признать от полутора сот тысяч до миллионов разумных цивилизаций неведомых, мыслящих существ. Как бы они ни выглядели, эти существа, их общество, овладевая знанием, в какой-то момент переживает опасный кризисный период, период овладения тайной ядерной энергии. Если в этот момент самосознание мыслящих существ не на высоте, они могут погубить себя. Но это так же исключительно редко в истории Развития Разума вселенной, как редко самоубийство среди людей. Но самоубийцы встречаются.

– Я хотела покончить с собой, – призналась Лена. – Я вскрывала себе вену. – И она показала Сергею Андреевичу шрам на запястье.

Буров встал на колено и долгим поцелуем прижался губами к выпуклому бледному, более светлому, чем кожа, шраму.

– У человечества тоже останутся шрамы, – сказал Сергей Андреевич. – Но оно переживет тяжелую пору, как переживали ее миллионы иных цивилизаций вселенной.

– Вы мне нравитесь, Буров. В вас есть неукротимая широта. Вы – настоящий русский человек.

– Я советский человек, я человек мира, мира, который рано или поздно станет единым.

– Но вас надо сжечь… пусть хоть рядом со мной, но сжечь.

Лена бросила в разгоревшийся камин полено. Оно зашипело.

– В ските? Нет! Победа никогда не дается отступлением, – сказал Буров, ногой подправляя полено.

Смотря на огонь, Лена задумчиво говорила:

– Проблема ядра и брони… Самоубийство цивилизаций… Как пережить кризис!.. Вот вы какой…

– Да. Пережить кризис. Победить мыслью. Нельзя дать автомат неандертальцу. Это ясно всем. Но неандертальцы в смокингах и роговых очках существуют, распоряжаются атомными заводами. Они будут побеждены мыслью…

– Вы думаете?

– Будут! Но прежде нужны охранные меры. Об этом должны заботиться мы, физики, иначе однозначно заслужим костер.

Лена откинулась на спинку стула. Сергей Андреевич продолжал стоять перед ней на колене, все еще держа ее руку со шрамом в своей.

– Хотите сделать атомную кольчугу? Ее не может быть…

Буров вскочил, почти бросив повисшую руку Лены.

– Прекратилась в Проливах ядерная реакция?! – в бешенстве крикнул он, сощуря один глаз, словно прицеливаясь.

Лена, проницательно смотря на Бурова, кивнула…

– Если она невозможна здесь, почему нельзя сделать ее невозможной всюду? Ведь именно в этом теперь наша задача! Именно в этом!

Лена посмотрела на Бурова расширенными глазами.

– Идите сюда, встаньте, как вы стояли, – приказала она.

В ней что-то изменилось. Сергей Андреевич почувствовал это. Он сел на лежавшую перед камином шкуру белого медведя, и Лена, пододвинув к нему свой стул, запустила тонкие пальцы в его русые волосы.

– Вы мне очень нравитесь, Буров. Я никогда не трогала таких волос. Они чуть седеют. Они у вас буйные. И сами вы буйный. Мне нравится, как вы ходите, даже как вы ругаетесь в лаборатории. Мужчины должны быть невоздержанными на язык. Вы молодец, что хотели меня поцеловать…

Буров вздрогнул, потянулся к Лене, но она, больно ухватив за волосы, оттянула назад его голову, заглядывая ему в глаза.

– Работать с вами – большое счастье. Вы видите – цель не в колбе, а среди звезд, где существуют неведомые миры…

– Слушайте, Лена, – перехваченным от волнения голосом сказал Буров, – из-за кого я потерял голову?.. Хотя что-то и делаю, о чем-то думаю, даже бунтую…

– Из-за кого? – глухо спросила она.

– Из-за тебя.

Пристально глядя в глаза Бурову, Лена медленно проговорила:

– У тебя, Буров, сумасшедшинки в глазах. Ты удивительный, но ты не мой, ты мне не нужен…

– Лена! Что ты говоришь, опомнись! Я не смел прикоснуться к тебе, но сейчас…

– Ты мне не нужен, ты чужой… Все запутается… Какой ты сильный!

Она зажмурилась, гладя его по волосам, но едва он делал движение, как пальцы вцеплялись в его волосы, удерживая голову.

– Я не могу выговорить это слово. Ты его знаешь. Даже оно ничего не выразит. А я понимаю тебя. Ты мне нравишься… нравишься потому, что ты такой, но… любить за что-нибудь нельзя. Любить можно только вопреки, вопреки всему – обстоятельствам, здравому смыслу, собственному счастью…

– Так пусть будет вопреки! Вопреки всему, но только для нас… для нас вместе. Мы будем всегда вместе.

Буров уже не обращал внимания на сопротивление Лены. Он обхватил ее талию, спрятал лицо в ее колени.

– Вместе? – переспросила Лена. – Никогда, милый… Никогда.

Сергей Андреевич вскочил.

– Почему?

– Ты проходишь мимо, задевая меня плечом, а я… я беременна.

Буров ухватился за мраморную доску камина.

Лена сидела, откинувшись на стуле, с полузакрытыми глазами. Потом она сползла на шкуру и, усевшись на ней, стала смотреть в огонь.

– Зачем… так шутить? – хрипло спросил Буров.

Лена покачала головой.

– Я не знаю, кто будет… мальчик или девочка.

Буров почувствовал, что лоб у него стал мокрым.

– Я провожу вас, – сказал он, сдерживая бешенство.

Она встала и принялась поправлять волосы перед зеркалом, стоявшим на камине.

Отблески пламени играли на ее бледном, освещенном снизу лице; казалось, что оно все время меняется.

Она не смотрела на Бурова.

– Не трудитесь. Я зайду к вашей соседке.

– Как пожелаете, – скрипнул зубами Буров.

Елена Кирилловна, подтянутая, прямая, вышла из комнаты и без стука вошла в соседнюю.

Буров, не попадая в рукав, выскочил на улицу.

Там началась пурга. Дрожащими руками он налаживал крепление на лыжах. Резко оттолкнувшись палками, он бросился в воющую белую стену снега.

Калерия Константиновна стояла перед прислонившейся к двери Леной и даже не говорила, а шипела:

– О, милая! Я все же была лучшего мнения о ваших способностях. Как вы могли, как вы смели!.. Я ненавижу вас.

– Неуместное проявление страстей, – устало сказала Шаховская. – Я действительно жду ребенка.

– Какая низость! – воскликнула Калерия Константиновна. – Разве нет выхода? Я договорюсь с академиком. Гнойный аппендицит, срочная операция на острове Диксон. Самолет. Через неделю вы будете снова здесь, а он – у ваших ног.

– Я не знаю, кто будет: мальчик или девочка. Я хочу мальчика.

– Дура! Шлюха! Гадина без отца и матери!.. – не повышая голоса, говорила Калерия Константиновна.

Шаховская качала головой:

– На меня это не подействует.

Обе женщины оглянулись.

В передней стояла красная от смущения Люда. В глазах ее блестели слезы.

– Наружная дверь была открыта, – сказала она. – А где Сергей Андреевич?.. Не он ли только что проехал на лыжах мимо нашего коттеджа?

Калерия Константиновна повернулась к ней спиной.

– Да, Буров ушел, – сказала Елена Кирилловна. – Он любит одиночество в тундре. Посмотри, Лю, здесь ли его лыжи?

– Сергей Андреевич ушел на лыжах?! – ужаснулась Люда. – Он же еще не оправился после болезни! Как вы могли отпустить его в такую погоду? Вы знаете, что творится на улице?!

– Я ничего не знаю, – усталым голосом сказала Елена Кирилловна.

– Что? – обернулась Калерия Константиновна. – На улице праздник? Чей?

– На улице пурга! – отчеканила Люда. – Я беру ваши лыжи.

Громыхая лыжами, она выскочила на крыльцо.

Лыжня уходила во тьму.

Люда побежала по этой лыжне. Она не знала, чего она хотела, она не знала, что делает. Ей нужно было догнать Бурова.

Наступила снежная тьма. Люда ничего не видела. Огни поселка скрылись. Ветер дул одновременно отовсюду, снег крутился, слепил глаза… если их вообще можно было слепить в такую темь.

– Она беременна! – всхлипывала Люда. – А он не теряется… Он погибнет.

Глава третья. Погасить солнце!

«Я снова вытащила свою общую тетрадку. Мне кажется, целую вечность не писала в ней. Но сейчас произошло такое, что я не имею права не писать… Совет безопасности ООН разрешил провести ядерный взрыв в мирных целях.

Академик Овесян вызвал маму на установку нового «Подводного солнца». Буров велел мне ехать вместе с ней.

Я чувствовала себя разведчицей. Я догадывалась, что Буров что-то задумал и посылает меня неспроста.

Мы поехали с мамой на оленях. Это было очень интересно. Я сама пробовала править хореем – такой длинной палкой, которой погоняют оленей. Они удивительно смирные и приятные животные. Прежде я никогда не думала, что они такие маленькие, всего по грудь мне.

А бегают они быстро, но, как бы ни скакали, несут рога параллельно земле, не колебля их.

Овесян, как он говорил, несколько раз выходил встречать нас и наконец встретил.

Я знала, зачем ему понадобилась мама. Он не хотел без нее зажигать новое «Подводное солнце». Все-таки она очень много значила для него в жизни, хоть они и спорили всегда.

Амас Иосифович даже не дал нам с мамой отогреться.

– В блиндаж! Скорее в блиндаж! – торопил он. – Кофе вас там ждет… И даже кое-что покрепче.

– Ей еще нельзя, рано, – строго сказала мама.

Академик выразительно подмигнул мне. Я уже пила коньяк… Он же меня и угощал еще в Москве.

– Это только в случае победы, – сказал он.

Он повел нас снежными тропами к округлому холму, в глубине которого соорудили бетонное убежище.

Я спускалась по темной лестнице, нащупывая рукой шершавую холодную стену. Вспыхнул электрический свет. Овесян вел маму. Он и зажег лампочку.

Блиндаж был с узкими горизонтальными бойницами, совсем как на войне, только вместо пулеметов здесь приборы. Противоположную узким щелям стену занимал пульт с рукоятками и кнопками, в которых я, конечно, разобраться не могла.

Академик протянул мне темные очки. А на улице и так было темно. Теперь узкие щели стали черными.

Академик отдал команду. После этого в репродукторе послышался голос, предупреждающий об опасности:

– Всем укрыться в убежищах! Атомный взрыв! Всем укрыться в убежищах…

Мне стало жутко, и я никак не могла совладать с собой. Зубы начинали стучать. Если бы Буров меня увидел, он стал бы презирать…

Потом в репродукторе послышался стук метронома.

– Все, как тогда, – оглянувшись на маму, сказал Овесян.

Она улыбнулась ему.

В репродукторе слышался голос:

– Девять… восемь… семь… шесть…

Я ухватилась за спинку стула, на который села мама, до боли сжала пальцы.

– Пять… четыре… три… два…

Овесян поднял руку.

– Один… ноль! – в унисон с репродуктором крикнул он.

Я смотрела в черную щель. Мне показалось, что ничего там не произошло. Но вдруг на горизонте беззвучно выросло огненное дерево… Именно дерево, потому что оно расплылось вверху светящейся листвой. Говорят, что у гриба атомного взрыва черная шляпка. Это только днем. А в полярную беззвездную ночь эта черная шляпка светилась.

И потом заколебалась почва. У меня закружилась голова.

У подножия огненного дерева на горизонте образовался белый холм, словно море со льдами приподнялось там.

И только потом на нас обрушился звук. Он сжал голову, в глазах у меня помутилось, стены поехали куда-то вбок. Если бы я судорожно не держалась за стул, я бы упала.

Академик целовал маму.

Потом, одетые в неуклюжие защитные противоядерные балахоны поверх шуб, мы вышли на берег моря.

Мама и академик уже знали, что все вышло, как ждали: произошел не только инициирующий атомный взрыв – загорелось под водой и атомное солнце. Реакции, которые не проходили на старом месте, здесь протекали нормально.

На берегу мы застали капитана Терехова.

Овесян обнял его за плечи.

– Ну как, ледовый волк? Пришел конец твоим льдам! Доволен? Сейчас коньяк будем пить, плясать, шашлык жарить!..

– Принимать ледокол спешу, – ответил капитан.

– Вот и выпьем сразу за все… Ты только посмотри, как быстро освобождается от льдов полынья. Слушай, капитан. Хочешь ледовую разведку провести? Бери катер, иди к старой установке. Если пройдешь на катере – значит, скоро вся полынья от льдов освободится. И путь твоему возрожденному ледоколу станет намного легче.

– Можно, я тоже поеду с капитаном? – попросила я.

Мама хотела запротестовать.

– Можно! Можно! Пойдешь против течения. Никакой опасной радиоактивности. Будешь гонцом нового марафона. Сообщишь Бурову о победе слепцов. Скажешь: вслепую, а зажгли «солнце».

– Почему вслепую? – удивился капитан.

– Потому что так и не поняли, почему оно погасло. А ты думаешь, люди знали, что такое электрический ток, когда строили первые динамо-машины?

Капитану не терпелось скорее вернуться к своему ледоколу.

Катер весело застучал мотором, и мы отплыли от берега, лавируя между льдинами. Так и не успел Овесян угостить нас коньяком.

Может быть, атомный взрыв разогнал тучи – в небе засветились звезды, но они померкли сейчас рядом с роскошными занавесами, которые свисали с неба, переливаясь нежными фиолетовыми и красноватыми, тонами.

Овесян шутил, что это все в честь одержанной победы.

Я видела такое сияние впервые, и мне оно действительно казалось связанным с тем, что здесь недавно произошло.

Капитан сам сидел за рулем и искусно вел катер, выбирая разводья. Мы двигались против течения и против ветра, который гнал нам навстречу льдины, подтаявшие в районе подводного вулкана. Он сейчас словно работал в паре с «Подводным солнцем», подогревая полынью.

За каких-нибудь два часа мы уже были около научного городка.

Буров и Елена Кирилловна встречали меня.

У них был загадочный вид. Они, конечно, уже знали обо всем. Им сообщили по телефону, да они и сами видели атомный взрыв. Он вызвал здесь такой ураган, что с Великой яранги чуть не сорвало купол, оборвалось несколько струн-оттяжек.

– Ну, Люд, – сказал Буров, когда мы пришли, – значит, академик назвал это новым марафоном?

– Да, новая марафонская битва, выигранная им. А я, как знаменитый гонец, должна была добежать до вас, но умирать у ваших ног он не позволил.

– Правильно сделал. Потому что сейчас надо бежать обратно.

– Как обратно? – не поняла я.

Тогда Буров усадил меня на табуретку и сам сел напротив, как обычно папа садился.

– Слушай, Люд. Сейчас получено страшное известие о ядерном взрыве.

– Почему страшное? Радостное, – поправила я. – С разрешения ООН.

Буров отрицательно покачал головой:

– Нет. Ядерный взрыв произошел не только здесь. Почти одновременно он произошел и в африканском городе, на который сбросили атомную бомбу… Неясно, что там произошло. Связи нет. Но можно себе представить. Десятки тысяч задавленных, разорванных, испарившихся людей. И радиоактивная саранча, жалящая, как скорпион… А за первой бомбой может последовать вторая. Сейчас уже медлить нельзя.

– Люда, останови хоть ты этого безумца, – сказала Елена Кирилловна. – Его сошлют навечно, закуют в кандалы…

– Куда там дальше ссылать, и так на краю света, – без тени улыбки сказал Буров. – При неудаче никто даже не заметит моей дерзости, а при удаче… Снесли бы, конечно, голову, если бы судили победителей.

– Что вы хотите сделать? – в тревоге спросила я.

– Успех не только у них. Пока ты ездила зажигать «солнце», кое-что вышло и у нас. До сих пор мы искали антиядерную субстанцию. Теперь мы получили ее.

– Не может быть! – воскликнула я. – Наконец-то…

– Это еще надо проверить, – вставила Елена Кирилловна.

– Да, проверить. Но у нас нет времени на лабораторный эксперимент. Проверить надо на практике сразу в огромном масштабе.

– Он хочет потушить «солнце», – сказала Елена Кирилловна.

– Как солнце? – ужаснулась я.

– Конечно, «Подводное солнце», которое зажгли, – нетерпеливо пояснил Сергей Андреевич. – Именно так я хочу доказать невозможность ядерной реакции при некоторых… обстоятельствах.

– Вам этого не позволят, – сказала Елена Кирилловна. – Смешно об этом говорить…

– А если… если… не спрашивать? Взять и погасить?.. – проговорила я.

Елена Кирилловна пытливо посмотрела на Бурова.

– Ну как? Или вам впору только персианок за борт бросать?

– Это вы правильно вспомнили… о разбойниках. Разбой мог бы быть с размахом.

– И вы способны на это, Буров?

– Я покажу вам, на что способен. Вы ведь, кажется, тоже сомневались в достаточном моем воспитании? «Примат образования…»

Я не всегда понимала, о чем Буров и Елена Кирилловна говорили между собой. После выздоровления Сергея Андреевича и особенно после сцены в коттедже Овесяна и той ужасной пурги у них что-то произошло. По-моему, они избегали друг друга и встречались только на работе.

Сейчас я не верила сама себе: я ляпнула просто, что можно взять и погасить новое «Подводное солнце», а Буров… Буров, кажется, решил это сделать…

Во всяком случае, он приказал механику вездехода везти наш лабораторный излучатель к установке нового «Подводного солнца». А мне Буров сказал:

– Ну как? Новый марафон, говоришь? Действительно новый марафон. Придется нам с тобой, Люд, стать марафонскими гонцами. Вставай снова на лыжи, побежим. Нам не привыкать. Тогда, в пургу, ты здорово помогла мне…

Я не верила тому, что слышала. Он хотел бежать на лыжах со мной, а Елене Кирилловне велел ехать на вездеходе!..

Не помня себя от счастья, я бросилась за лыжами. Я уже представляла, как мы подкрадемся с нашим излучателем к берегу, направим его решетчатую параболу на полынью и…

Вездеход был на ходу, он постоянно таскал наш излучатель по тундре: Буров проводил опыты в самых разных местах прямо под открытым небом, и вот они наконец удались. Не знаю почему, но теперь я безгранично верила Бурову. Да, он мог погасить и «Подводное солнце».

Елена Кирилловна села рядом с механиком на вездеход. Я еще не успела надеть лыжи, искала для них мазь, а наша решетчатая башня уже двинулась. Издали она казалась каким-то фантастическим марсианином на ажурном треножнике, расставившем скрюченные решетчатые руки.

Когда я натирала лыжи, Сергей Андреевич зашел за мной.

– Живо! На дистанцию! – скомандовал он.

Так я стала участницей марафонского бега.

Гонцы должны были известить о победе, а о чем должны известить мы? Неужели о том, что погасим «солнце»?

Буров прокладывал лыжню, я бежала за ним. С моря доносились раскаты грома. Льды шли друг на друга, отогреваемые сразу с двух сторон – вулканом и ядерным солнцем. Неужели мы его погасим? И что тогда будет? Как только я могла это посоветовать Бурову?

Однако не скрою, я хотела, исступленно хотела, чтобы оно погасло по воле этого огромного, сильного человека, расчеты которого смелее, выше, важнее расчетов всех окружающих его людей.

Сергей Андреевич был озабочен, хмур. Я будто снова и снова слышала его слова об атомной бомбе, сброшенной в Африке. Все мы читали об атомных бомбах, привыкли их ненавидеть, но кто из нас мог представить их себе, во всем ужасе!..

Буров догонял нашу движущуюся вышку. Я старалась не отстать от него. Казалось, что силы мои сейчас кончатся… Я ждала, когда ко мне придет второе дыхание. Я сказала себе, что должна… должна бежать… и от этого зависит что-то самое важное…

Когда мы наконец достигли центрального поста управления установкой «Подводного солнца», мне показалось, что я упаду и умру. Так ведь и полагалось марафонскому гонцу.

И я упала, вернее, села в снег.

Ни мамы, ни академика здесь не было. Они ушли на берег смотреть, как тают льды. Я не могла идти дальше. Сергей Андреевич пошел вперед.

Я сидела в сугробе и безучастно смотрела на появившуюся вдали вышку излучателя. Мы с Буровым здорово обогнали вездеход!..

Когда я немного отдышалась, Буров с мамой и Овесяном уже возвращались на пост управления. Не замечая меня, они продолжали спор, видимо начатый на берегу.

– Вы безумец, Сергей Андреевич, простите за откровенность, – слышала я голос мамы. – Как у вас поворачивается язык предлагать академику уничтожить весь его труд последнего времени!..

– Но ведь вы не верите, Мария Сергеевна, что я могу потушить «Подводное солнце».

– Не верю.

– Так проверьте.

– Кажется, это единственное, чего я не желаю проверять.

– Слушай, Буров, – сказал Овесян. – Ты понимаешь, на что замахиваешься? Я рапортовал… В Арктике праздник…

– А в Африке всенародный траур.

Ни мама, ни Овесян ничего не ответили.

– Поймите, – продолжал Буров, – нет времени проводить мелкие опыты. Нужен сразу грандиозный размах. Только такой масштаб может сделать нашу работу практической. Разве не этого вы всегда хотели, Амас Иосифович?

– Зачем моими словами играешь? – рассердился Овесян.

– Неужели я должен был тайно подкрасться к берегу и погасить ваше «Подводное солнце»?

– Кому только могло это прийти в голову! – в ужасе воскликнула мама.

Я невольно съежилась в своем снежном убежище.

– Амас Иосифович, дорогой наш академик!.. Вы только представьте, во имя чего мы это сделаем, ради чьего спасения!.. Вот вы ужаснулись, что я мог пойти на научный разбой…

– Недостойно это…

– Я переборол себя. Я не своевольничал, я пришел к вам. Неужели же вы… Неужели вы не поймете, что должны мы сейчас вместе сделать?

– Это ты зря, Буров. Зачем митинговать? Кроме того, риск мой не так велик. У тебя может ничего не выйти.

– Должно выйти. И не только здесь. Везде должно выйти. И с вашей помощью.

Вездеход, буксировавший наш ажурный излучатель, подошел совсем близко.

– Я настаиваю на решающем опыте, чтобы остальные сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять опытов были не нужны, – заключил Буров.

– Подумать только, сколько затрачено на «Подводное солнце»! И все это теперь!.. – почти в отчаянии воскликнул Овесян.

– Важно не сколько израсходовано, а сколько будет сбережено… и спасено, – ответил Буров.

– Он меня подведет! Честное слово, подведет под монастырь! – крикнул Овесян.

Я больше ничего не слышала из их разговора. Они все пошли навстречу вездеходу. Я видела, что из его кабины высунулась Елена Кирилловна.

И тут я подумала: а вдруг ничего не выйдет и наш излучатель не создаст субстанции, не погасит ядерных реакций, подумала, что ни Овесян, ни мама ничем не рискуют, рискует только один Буров.

Я еле дотащилась до вездехода. Про меня все забыли. Елена Кирилловна пошла навстречу Бурову, который все еще ходил с Овесяном. Не знаю, что они еще обсуждали.

Я замерзла и забралась в кабину механика, который ушел на пост управления. Я считала, что Буров и Елена Кирилловна все-таки придут сюда.

И они пришли. Буров говорил:

– Он не мог поступить иначе. Я уважаю его.

– А я уважаю вас, Буров, – сказала Елена Кирилловна.

– Он оказался выше самого себя, выше старой своей позиции. Он рискует всем, что им сделано. Так мог поступить только подлинный ученый.

– Я уверена в вашем торжестве, Буров. Остались считанные минуты.

– Но я не хочу торжествовать с горечью в сердце, Лена… Я хочу в эти последние минуты, чтобы вы простили меня…

– Буров! Буров! Не надо…

– Нет, надо, Лена! Я не хочу никакого торжества, если не буду знать… что ребенка, которого ты родишь, ты будешь считать нашим. Разве я люблю тебя меньше оттого, что ты ждешь ребенка?

У меня сердце переворачивалось от этих слов. Я не знала, куда деваться, а он продолжал:

– Это будет наш ребенок, наш… Кто бы ни был его отцом. Я буду любить, как только способен любить свое дитя.

Елена Кирилловна усмехнулась.

– Лучше займемся излучателем, Буров. Надеюсь, что в своем замысле вы меньше ошибаетесь.

– Что вы хотите сказать?

– Я только ваша помощница, Буров. И я замужем.

Я похолодела: она замужем.

– Кто он? Где он? – спросил Буров.

– Если бы я знала! – вздохнула Елена Кирилловна.

И тут послышался голос академика:

– Эй, на излучателе! Где же вы там? Давай к берегу! Направляйте луч на северо-северо-восток.

Овесян как-то удивительно привычно командовал теперь проведением диверсии против «солнца», которое сам недавно зажег ценой таких усилий.

Я включила вездеход и повела его к берегу, буксируя излучатель. Сосредоточенный Буров шел рядом, нисколько не удивившись, что я – в кабине.

Сейчас все должно было начаться.

Я боялась дышать».

Глава четвертая. Черный гриб

«Не думал я, что мой репортерский каламбур будет всерьез обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для того, что потом случилось.

Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше, если бы дружественный нам снайпер, засевший, словно в густой роще, в листве баобаба, взял бы прицел чуть пониже…

Окопов в джунглях никто не рыл. Через «проволочные заграждения» лиан и «надолбы» из поверженных исполинов джунглей танки пройти не могли. В душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто охотились друг за другом, как это испокон веков делали жившие здесь враждебные племена.

Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только бухали, разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая осколками вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась в предсмертных муках, как и раненные люди… Сквозь непроглядную гущу листвы, лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с неуловимым нежным пением летели стрелы…

Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым не хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то вымазаны. Я посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.

И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и копей, применяется «отравленное оружие». Увлекшись, я даже вспомнил о Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А ведь там не сказано, что будто отравляющими могут быть одни только газы, ведь могут быть и… стрелы.

Газеты босса напечатали мою корреспонденцию с самыми серьезными комментариями. Босс сказал, что это была моя лучшая находка. Во всем мире поднялся невообразимый шум.

Командование войск Малой Америки предъявило противнику ультиматум. На следующую стрелу, нарушающую международные соглашения, ответом будет ядерная бомба. В нарушение договора о нераспространении ядерного оружия атомная бомба оказалась у индустриального государства Африки в «результате утечки информации», как сообщали официальные источники.

Совет Безопасности не мог прийти к единогласному решению. Мое имя упоминалось в ООН.

А я не выходил из бара. Вот уже сколько месяцев я жил в загородном отеле, указанном мне боссом. Кроме меня, там обитали офицеры, коммунистические советники, нейтральные наблюдатели и мои коллеги, репортеры. Они завидовали моей славе, а меня снедала тоска. Я снова пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш, коктейли, привык даже к проклятому африканскому зелью, забыв, как его приготовляют. И бармен снова и снова наливал мне двойные порции. А здоровенный черномазый швейцар, милейший парень, эбеновый Геракл, осторожно втаскивал меня в лифт, а из лифта в мою комнату, включая все четыре вентилятора на стенах и пропеллер под потолком, поднимавшие в моем номере душный и жаркий смерч.

Я умирал от жары, жажды и тоски. Я не хотел больше идти в джунгли, я не хотел больше видеть дикарских стрел и писать о них!..

Жаркий ветер, рождаемый бессмысленно вращающимися лопастями, мутил мой ум. Я лежал поперек бессмысленно широкой кровати и изощрялся в отборных и бессмысленных ругательствах…

Явился мой черномазый приятель, доставивший меня из бара, и сказал, что меня требуют вниз к телефону.

О милый нью-йоркский док! Тебе бы следовало понять, что протрезвляюще действует на таких клиентов, как я!..

В трубке звучал скрипучий, чужой и чем-то знакомый голос:

– Хэлло! Рой Бредли?

– Какого черта? – отозвался я.

– Дурацкая сентиментальность, но я все же звоню вам.

– Какого черта? – пьяно повторил я.

– Я не помогал вам строить шалаш в джунглях, но я был первым, кого вы встретили, выйдя из него.

– Какого черта! – уже растерянно твердил я, боясь поверить.

– А вот такого черта. Угодно вам получить от нее записку?

– Что?! – воскликнул я, мигом протрезвев, и прижался щекой к раскаленному от жары телефонному аппарату.

– Если можете взгромоздиться на «джип», – продолжал он, – я буду ждать вас в три часа ноль восемь минут пополудни. Национальный банк, напротив парка, на углу набережной. Там стена без окон. Не люблю окна.

– О'кэй! – сказал я. – Я думал, что вы сволочь.

– Ну а я продолжаю так думать о вас. Три ноль восемь.

– О'кэй, мы еще выпьем с вами. Вы все еще носите темные очки?

– У меня глаза разного цвета. И солнце здесь яркое. Постарайтесь не напиться.

Боже! Какая сказочная страна! Все вспорхнуло вокруг, переливаясь оперением райских птиц. Их щебетание врывалось в окна, как первозданная музыка природы. Я уже понимал зовущие ритмы местных танцев, я готов был кружиться в экстазе, исступленно прыгать под звуки барабана, самозабвенно вертеть туловищем. Я уже понимал простодушно открытые сердца детей джунглей, с которыми заключил освященный любовью союз. Я налетел на своего эбенового Геракла и расцеловал его. Он подумал, что теперь уж я действительно пьян, и поволок меня в номер, но я был трезв, как папа римский, и счастлив, как нищий, нашедший бумажник. И я подарил негру свой бумажник со всем содержимым. Но он, каналья, оказывается, засунул мне его обратно в карман.

Я шел по вестибюлю и улыбался всем. Даже коммунистические советники показались мне милыми…

Потом я мчался, сидя за рулем «джипа» с опознавательными знаками нейтральной державы.

Дорога сверкала, она казалась расплавленной, в ней отражалось солнце, протягивая по асфальту золотистую дорожку, как луна на воде. Такие дорожки, по поверью, ведут к счастью. Я мчался за своим счастьем.

Вдруг руль потянуло вправо. Я нажал на тормоза. Над ухом раздался свист. Это была стрела…

Пришлось остановиться. Спустили сразу обе шины. Я проехал ярдов двести, чтобы быть подальше от стрел, и порядочно «изжевал» резину.

Я посмотрел на часы. Время неумолимо!

Три ноль восемь!.. Он сказал: не три ноль-ноль, не три с четвертью, а именно – три ноль восемь. Этим подчеркивалась точность. А я сидел под жгучими лучами африканского солнца и рассматривал разрезы – да, да, не проколы, а разрезы – в баллонах. Эти проклятые черномазые поставили на шоссе ловко прилаженные ножи. Оказывается, я пролетел не останавливаясь через контрольный пункт.

Черные солдаты, трое с луками, двое с ружьями, подошли ко мне и выразили, пощелкивая языками, свое сожаление. Не разобрали, что я американец.

Двое стали помогать мне.

Резина была бескамерная, приходилось ремонтировать покрышки на месте. Вероятно, я был изобретательно красноречив, но мое красноречие разбивалось о невежественную глухоту черных солдат.

Мы уже починили одну шину, другое колесо заменили на запасное. Можно было ехать. Было три часа ноль семь минут.

Я живо представил себе детектива в темных очках, скрывавших разный цвет его глаз. Он расхаживал около стены без окон и ждал меня.

Небо было эмалево-синим. Под таким небом все люди должны быть счастливыми. Я слышал или читал где-то, что облака в небе – это упущенное людское счастье. Чем более затянуто небо, тем несчастливее люди под ним. А когда людям особенно хорошо, небо совсем чистое.

Я был уверен, что разноглазый в темных очках ощущает то же самое. Есть же у него жена, мать, невеста, может быть, дети. Он показал себя человеком, позвонив мне. Он не мог уйти, он дождется меня. Я прочту записку, написанную ее рукой, буду мысленно слышать ее голос, сводящий меня с ума.

Когда я садился в машину, в небе что-то блеснуло. На большой высоте шел самолет. На некотором расстоянии за ним тянулись белые расплывающиеся хвосты, несколько комет. Я понял: это были догоняющие ракеты, они несли смерть отважному пилоту. Но казалось, что кто-то хочет украсить небо, рисуя на его эмали эти белые следы, словно отделывая его под диковинный синий мрамор.

Кажется, догоняющие ракеты сбили самолет… слишком поздно.

От самолета отделилась белая точка. Может быть, пилот успел выпрыгнуть из самолета? Нет! Самолет пошел вниз, оставляя за собой черный след уже на горизонте. Пилот не мог выброситься заблаговременно…

Черные солдаты, стоявшие у машины, и я сквозь ветровое стекло, смотрели на растущую белую точку, вернее, на пятнышко.

Я поймал себя на том, что не дышу.

А черные солдаты пересмеивались. Они ничего не понимали.

Мне нужно было вынуть фотоаппарат, но у меня окостенели руки. Лоб стал потным. Я только успел надеть темные очки.

Вспышка была ослепительной. Я понимаю рассказы о слепых от рождения, которые на единый в жизни миг видели такой адский свет.

Нестерпимо сверкавшее африканское солнце потускнело, стало медным…

Лицо опалило лучами другого вспыхнувшего светила, неизмеримо более яркого, жгучего, бьющего испепеляющей жарой, пронизывающего живые клетки, свертывающего листья деревьев, иссушающего травы…

Я услышал крики. Черные солдаты выли от боли.

Лучевой ожог! Не я ли читал о том, как в Нагасаки или в Хиросиме на расстоянии нескольких километров выгорали черные буквы афиш, напечатанные черной типографской краской… Черный цвет поглощает тепло лучей!

Меня спас белый цвет кожи (как бумага афиш). А черные лица солдат уподобились типографской краске и оказались обожженными. Впрочем, это только предположение, ведь я сидел в машине, а они…

Негры выли, скорчившись, закрыв лица руками, согнувшись в поясе, а я завел «джип» и понесся вперед.

Солдаты кричали, может быть, хотели остановить…

Я сам не понимал, что делал. Глупо признаться, но я думал о маленьком листке бумаги, который держал в кармане разноглазый детектив…

Я видел, как вскипала ножка черного гриба. Сначала она была белой, словно пар вырвался из-под земли. Потом она стала темнеть, поднимаясь все выше, выше, выше… куда выше, чем летел сбитый самолет.

Я мчался по шоссе и видел, как стала расплываться в небе головка черного гриба безобразной темной шляпой. Ножка была неровной и извивалась…

И только теперь на меня обрушился звук.

Я нажал на тормоза. Скрипа их не услышал, откинулся на спинку сиденья. Голова разрывалась от невыносимой боли.

Это ли испытал Том Стрэм?

Нужно было или поворачивать назад, или разделить участь Тома Стрэма, видевшего Руан после ядерного взрыва.

У меня не хватило ума бежать. Вероятно, я делал свой бизнес, чтобы, став очевидцем, иметь возможность все описать, но, клянусь, думал совеем о другом. Я хотел только добраться до Национального банка…

Однако у меня хватило ума достать из багажника освинцованное белье и защитный костюм.

Говорят, я был первым человеком, кто появился в несчастном городе в противоядерном балахоне. Я походил на тех самых «марсиан», которые когда-то пугали рабочих в Ньюарке…

Сначала я встретил толпы бегущих и, казалось бы, непострадавших, только панически напуганных людей.

Они бежали по шоссе, и мне пришлось притормозить машину, чтобы не раздавить кого-нибудь. Они бежали, вытаращив глаза, что-то крича. Они несли на руках детей, тащили узлы, катили нагруженные велосипеды и коляски. Некоторые из них падали, другие ступали по упавшим.

Я отчаянно сигналил. Мой вид «марсианина» пугал их. Они шарахались в стороны, и я мог ехать дальше.

А дальше… начинался ад.

Нужно стать помешанным, чтобы двигаться дальше. Я и был помешанный. Меня вела маниакальная идея найти детектива с запиской…

Сначала мне встретились сметенные хижины. Вернее, я видел пустыри, начисто выметенные от этого хлама, который стоял на них. Валялись лишь руки, ноги, головы, тела мужчин, женщин, трупы детей, обломки кроватей, тазы, ведра…

У меня было ощущение, словно я впервые узнал о том, как приготовляется зелье беззубых старух… Мне пришлось выйти из машины, снять защитный шлем. Меня вырвало, как когда-то Джона Рипплайна.

Я увидел на земле маленькую черную перчатку. Я поднял ее. Это оказалась оторванная детская кисть… Я зарыл ее в пепел.

Здесь никто не помогал друг другу. Тут были только мертвые или умирающие.

Дальше стало еще хуже, если это возможно себе представить. Я добрался до домов европейского типа, то есть до их развалин. Бесформенные холмы битого кирпича, вывороченные бетонные плиты, из-под которых там и тут торчали черные руки или ноги…

Я остановил машину. Мне хотелось откопать хоть кого-нибудь. Со мной рядом оказалось несколько солдат и один здоровенный испуганный негр, напоминавший моего Геракла. Мы стали вместе разбрасывать камни.

Мы откопали белую женщину, блондинку, с наклеенными длинными ресницами. Она смотрела на меня умоляюще. У нее была раздавлена грудь. Я отвернулся.

Мы еще откапывали, переносили несчастных, складывали вдоль тротуара. Какой-то европеец, которому оторвало обе ноги, умолял меня пристрелить его.

Я должен был это сделать, но не сделал…

Это был могучий, рыжеволосый человек. Он смотрел на меня злыми глазами, он требовал, он просил, он встал бы на колени, если бы они у него были… Он хотел только одного – смерти.

Я не дал ему ее. Смерть сама скоро возьмет его без меня. Это граничило с малодушием.

Да, я был малодушен.

Я двигался по ужасному, развороченному, уничтоженному за доли секунды городу, полному едкого дыма. Я видел столько трупов, словно раздался трубный глас Страшного суда… и все могилы раскрылись, покойники встали… и упали в позах кричащего страдания, задавленные, обезглавленные, четвертованные, заживо зажаренные, изуродованные изощренной сверхиспанской инквизицией… Но я знал, что и те, кто вместе со мной вытаскивал из-под развалин еще дышавших людей, так же, как и «спасенные», все равно умрут в страшных мучениях, пораженные неизлечимым лучевым недугом.

Спасет ли меня мой костюм?

Я ехал дальше.

Меня принимали за ядерного комиссара. От меня ждали указаний, распоряжений. И я давал эти указания, приказывал, действовал энергично, словно я впрямь был командиром в лагере пострадавших. Я поступал непроизвольно, может быть, повинуясь уже не уму, а сердцу…

Я достиг кварталов, где бушевали пожары. Нечего было и думать их тушить. Нужно лишь помочь чудом уцелевшим уйти от моря огня… Трудно даже понять, что горит. Горели руины, огонь вырывался из груд щебня, дым шел из выбитых окон…

Какие-то безумцы вытащили из подземного гаража пожарную машину и поливали бушующее пламя из беспомощной кишки. Я похвалил их.

Я все время ехал вперед по кругам дантова ада, сквозь дым, смрад и огонь…

Эпицентр катастрофы казался мне самым страшным, я стремился к нему.

В центре города уцелели деревья, они лишь потеряли кору и сучья, торча обожженными столбами. Многие дома стояли без крыш, с проломленными межэтажными перекрытиями… Но дома стояли, смотря на творящийся вокруг ужас пустыми глазницами окон, из которых там и тут вспышками гнева вырывались клубы дыма.

Автомобили были вдавлены в мостовую на тех местах, где застал их взрыв.

Трудно было узнать в железном ломе, в завалах на асфальте быстрые минуты еще назад машины. На них словно обрушился чудовищный молот, расплющивший их на наковальне… Из-под них растекалось масло с радужными разводами. А рядом высыхали мокрые пятна, все, что осталось, вероятно, на тротуаре, от прохожих…

От людей!..

Никому никогда я не пожелаю увидеть что-либо подобное.

Проклятье всем! Проклятье богу в небесах! Проклятье торгашам на земле! Горе всевышнему, допустившему все это своей высшей властью! Горе земным рабам его, в своей безысходной дерзости достигших того, что случилось!..

Я продолжал отдавать распоряжения. Откуда-то появились люди – уцелели или примчались выполнять долг, за который расплатятся жизнью, – пытались что-то сделать.

Одну из улиц заливало водой. Прорвало водопровод. Другая улица была полна зловония, под гору стекала мутная река из разбитой канализации.

Я ехал и ехал дальше. Иногда выходил из машины, чтобы сесть на щебень и рыдать.

Зачем создан человек? Зачем развивается культура? Чтобы найти свой конец? Эллен говорила, что всему есть начало и всему есть конец. Так неужели же это конец мира и мне, простейшему из смертных, дано его видеть, чтобы самому встать в процессию идущих за последним решением?

Меня спасла Эллен, спасла тем, что существует. Меня спасло исступленное мое чувство, заслонив рвущийся со всех сторон ужас. Я сошел бы тогда с ума, ибо невозможно не сойти с ума, не имея света во тьме. У меня был этот свет. Знала ли Эллен, узнает ли она когда-нибудь, чем она стала для меня в эти минуты!

Страшные минуты, бесконечные минуты. Высохшая кровь, щебень и пепел…

Я знаю, будет написано в газетах, что репортер агентства «Ньюс энд ныос» Рой Бредли проявил находчивость, энергию, самоотверженность…

Что все это значит по сравнению с тем, что я видел, проявляя все эти бесполезные качества!..

К вечеру я добрался до набережной, на которой стоял когда-то Национальный банк.

Теперь там лежал огромный холм щебня, обрывавшийся с одной стороны отвесной, чудом уцелевшей стеной без окон.

Я шел по мостовой, с трудом передвигаясь в своем громоздком костюме… Будут ли у меня дети? Зачем? Чтобы их вытаскивали из-под развалин, чтобы они исчезали на дне радиоактивного кратера?

Под ногами хрустело стекло. У банка одна стена была сплошным окном, В другой стене окон не сделали.

Где-то здесь он стоял в три часа ноль восемь минут пополудни.

Мерзкие мысли заползают к тебе в самые неожиданные и неподходящие минуты. Гадкая мыслишка терзала меня.

Да, я хотел найти труп разноглазого… пусть заваленный обломками небоскреба, которые я готов бы раскидать, чтобы найти в истлевшем кармане бесценный для меня клочок бумаги!

Я старался представить его себе – сутулого, в шляпе набекрень, в темных очках, каким я видел его на аэродроме.

Дрожь пробежала у меня по спине.

Я не верил себе. Я видел его…

Я видел белую тень на стене, на остатке стены, срезающей холм щебня.

Вот здесь он стоял, когда его осветила вспышка взрыва, тень его упала на стену и отпечаталась на ней, как на негативе. Сутулая, со шляпой набекрень, с острыми углами заметных сбоку очков… Тень была, а человек… превратился в газ, испарился вместе с клочком столь желанной для меня бумаги, недавно еще живой, который вредил и делал добро и даже подумал обо мне, он… не существовал.

Есть от чего сойти с ума!

Может быть, я и сошел с ума, смотря на чудовищную, смеющуюся надо мной, обвиняющую весь мир, запечатленную на стене тень человека, который еще сегодня был живым…»

Глава пятая. Встречи в аду

«За мной ухаживали, как за героем. Никому даже в голову не пришло вспомнить об отравленных стрелах и Женевских соглашениях. Люди вокруг меня помнили лишь о моем, якобы героическом, поведении в уничтоженном городе.

Меня даже заставили пройти медицинское освидетельствование в спешно организованном «лучевом госпитале». Поселили в палатке вблизи него.

Там я встретил очаровательную соотечественницу. Ее звали Лиз. В костюме сестры милосердия, с опущенными глазами, она провела меня через знакомые коридоры загородного отеля, где я недавно жил, превращенного теперь в госпиталь. В коридорах прямо на полу лежали больные. Нам приходилось перешагивать через них.

Лиз сказала мне, что прилетела из Штатов, чтобы помочь несчастным. Я знал, что за последние дни сюда прибыло множество иностранцев, самоотверженно предлагавших свою помощь. Они создали интернациональную бригаду спасения.

О ирония судьбы! Меня, Роя Бредли, придумавшего отравленную стрелу, использованную в ультиматуме, меня за мои непроизвольные и бесполезные действия зачислили бойцом этой интернациональной бригады за номером первым.

Лиз тоже входила в эту бригаду.

Идя по коридору, я смотрел на искаженные страданием лица, белые и черные. Я видел здешних женщин, они брили себе головы. Это было привычно. Но видеть рядом таких же бритоголовых белых женщин… Одна из них сидела на матраце и расчесывала волосы. Они оставались на гребешке. Половина головы ее уже лишилась волос, но она продолжала причесываться.

Лиз наклонилась, попыталась завязать у нее на голове косынку, но женщина отстранилась: она хотела видеть себя с волосами, ей не было видно в маленькое зеркальце, что на затылке их нет.

Некоторые из лежавших казались мертвыми. Лица негров светлели, белых – темнели, как бы сближаясь цветом перед переходом в иной мир.

Лиз заставила меня показаться еще русскому доктору. Он только что осмотрел могучего, оказавшегося вполне здоровым парня с русыми волосами, как я почему-то решил – шведа, тоже прибывшего, видимо, с бойцами интернациональной бригады спасения. Парень посмотрел на меня прищуренным глазом, с какой-то хитрецой. Я кивнул ему и попросил подождать меня. Парень согласился. Он говорил по-английски с забавным «шведским» акцентом.

У меня проверяли кровь.

– Не знаю, будут ли у меня дети, – сказал я, выходя вместе со шведом из госпиталя, – но в палату к очаровательной Лиз я, по-видимому, не попаду.

– Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, – услышали мы сзади звонкий голос.

Магомет был в узких темных брюках и облегающем, тоже темном свитере. Сестра милосердия несколько неожиданно преобразилась.

– Оценивающе смотрите? – спросила, догоняя нас, Лиз. – На мне лишь защитный костюм, уверяю вас, не уступающий по качествам вашему марсианскому балахону, спасшему вас, но лишь более элегантный. Как вы думаете? – спросила она шведа.

Швед усмехнулся.

Я слышал о таких костюмах и знал, что они баснословно дороги.

– Я еду в город, – сказала Лиз. – Наша команда продолжает раскопки. Может быть, вы, Рой Бредли, наденете свой костюм и отвезете меня на своем «джипе»?

Она говорила это, а смотрела на шведа.

– Мне тоже надо быть там, – сказал он.

– Но я не пущу вас без костюма! – воскликнула Лиз.

– Он уже на мне, – просто сказал швед.

Мы с Лиз удивленно посмотрели на завидную фигуру атлета в элегантном белом костюме спортсмена. Признаться, я потом плохо понимал, чем он занимается, этот швед. Может быть, он тоже был корреспондентом? Он всегда мало говорил. Но к нему приходили какие-то люди за указаниями. Он много ездил, часто вместе со мной, нередко вместе с Лиз; во всяком случае, Лиз не упускала такой возможности.

На этот раз мы поехали втроем.

У меня в моем допотопном балахоне был идиотский вид. Лиз напоминала в черном облегающем одеянии дьяволенка… Швед был Вергилием в белом костюме, спокойно прогуливающимся по аду, все знающем, все угадывающем…

У нас были радиометры, но у шведа он был какой-то особенный. И мы словно состязались в треске своих приборов. Порой они тревожно захлебывались.

В разрушенном городе работали спасательные команды интернациональной бригады. Лиз знала места, где сосредоточивались те больные, которыми еще можно было заниматься.

Город остался тем же адом, каким я уже видел его в первые минуты после взрыва. Только трупов теперь стало больше. Их извлекали из-под камней, складывали на асфальт. Они разлагались на жаре, и от них шел дурманящий, сладкий запах.

– Не знаю, что страшнее, – сказала Лиз, – что произошло или что произойдет?

– Вы ждете еще чего-нибудь? – спросил я.

– Многого, – сказала она. – Эпидемий.

– А я жду… Знаете, чего я жду? – спросил я, оглядываясь вокруг.

Удивительно, как долго могут дымиться развалины! Хотя это, может быть, оттого, что никто их не тушил… Город догорал, тлел, как дымящаяся головешка, расстилая смрад по улицам, ограниченным горами битого камня… На этих улицах словно остались только отвалы пустой породы, а домов, которые окружали их, здесь уже не было.

– Я написал в газету, что присутствовал на первом дне Страшного суда, – сказал я. – Мне показалось, что все покойники вышли из могил и, корчась, ползли меж камнями. Я написал о том, что здесь видел.

– Если бы я могла, я выколола бы глаза всем, кто это видел. Этого нельзя видеть! – сказала Лиз.

– Может быть, надо лишить зрения тех, кто сделал это, – заметил швед.

– Они уже лишены зрения. Более того – рассудка. Когда бог хочет сделать кого-нибудь несчастным, он лишает его именно этого.

– Но не власти, – насмешливо напомнил швед.

Лиз странно посмотрела на него.

Швед делал какие-то измерения. Может быть, он ученый, что-то изучающий здесь? Не пойму себя, но я не мог задавать ему вопросов. Мы все трое, помогая эвакуировать из города еще живых, словно были связаны чем-то.

Говорят, древние римляне, побеждая особо непокорных, сносили их города до основания и перепахивали землю….

В своей статье я предложил перепахать землю, на которой стоял город. Не надо, чтобы хоть что-нибудь напоминало о его существовании. Этой «статьи ужасов» не напечатали. Это была моя первая отвергнутая статья.

Я рассказал о ней своим новым приятелям.

Мы сидели на куче щебня. В санитарную машину люди в марсианских балахонах грузили пострадавших.

В грузовик складывали мертвых. Из кузова торчали их руки и ноги.

Ко всему в жизни присматриваешься.

Нужно было вывезти несколько десятков тысяч трупов!.. Многим из тех, кто их вывозил без специальных костюмов – а их не хватало, – предстояло самим скоро стать трупами: ведь каждое тело, которое они грузили в кузов машины, излучало смертоносные гамма-лучи, незримо поражая живых…

Вечером мы снова встретились. Я предложил шведу свою палатку, и он согласился. Лиз, окончив дежурство, пришла к нам.

Я сказал:

– Во всем, что здесь творится, виноваты русские.

– Вы это написали в своей статье, и ее на этот раз приняли? – ехидно поинтересовалась Лиз.

Я кивнул.

– Почему же виноваты русские? – спросил швед.

– Потому что своей моральной помощью они мешают черным принять наш ультиматум. Ведь война продолжается. Разве можно допустить еще один такой же ужас?

– Об этом вы тоже написали?

– Нет, об этом написали мои коллеги, выдвинув теорию двух атомных взрывов: два взрыва ставят на колени строптивый народ. Так было в Японии… А ведь можно было бы не ждать второй бомбы.

– Вторая бомба взорвалась во всем мире, – сказала Лиз. – Нет человека на Земле, который не взорвался бы в священном гневе.

– Кроме тех, кто готовит вторую атомную бомбу, – вставил швед.

– А вы, Рой, разделяете эту дикую теорию второго взрыва?

– Да… И поэтому вы считаете, что я – подлец?

– В вас, Рой, видимо, два человека. Одного я уже готова ненавидеть, с другим хожу, сижу рядом, разговариваю. Одного печатают газеты треста «Ньюс энд ньюс», другого благословляют люди, бывшие при жизни в аду. Если бы я была царем Соломоном, я разрубила бы вас пополам: одну часть я втоптала бы в землю, другую… может быть, другую кто-нибудь даже смог бы полюбить.

– Полюбить… – горько сказал я. – Мир стоит на несчастной любви. Вот вы, Лиз… Вы счастливы?

– Я не знаю, в чем счастье. Быть нужной? Я всегда искала и нашла завидного жениха, но не стала счастливее. А вот здесь…

– Здесь вы почувствовали себя нужной, – сказал швед.

Мы уже знали, что его фамилия Сербург, по крайней мере, так обращались к нему те, кто являлся к нему за указаниями. Он был специалистом по радиоактивности.

Лиз благодарно посмотрела на него, потом положила свою руку на его огромную ручищу. Я отвернулся.

– А вы, Рой? Разве вы способны любить? – спросила она меня.

– Любить я способен. Но быть счастливым – я не знаю, есть ли в мире способные. После всего, что я видел… Может быть, счастье – это оказаться в грузовике? С торчащими вверх ногами?

Подошел мой эбеновый Геракл. Он принес нам ужин: разогретые консервы – свиную тушенку с бобами.

У меня была припасена бутылочка виски.

Сербург предложил Гераклу остаться. Мы с Лиз переглянулись.

Геракл замялся. Но не ушел.

Моя бутылка виски словно растворилась в вечернем воздухе. Мы ее и не почувствовали. Тушенка было чертовски вкусной. Чем страшнее вокруг, тем яростнее хочет жить твое проклятое тело.

Я спросил Геракла, что он думает обо всем случившемся. Он ответил по-французски:

– Стыжусь, мсье, своих современников, кушающих бифштексы. По сравнению с ними мои предки были святыми.

– Ах, если бы так рассуждали президенты! – воскликнула Лиз.

– Надо еще выпить, – сказал я.

Лиз поддержала меня.

У шведа нашлась какая-то бутылка. Он разлил по стаканам. И мы выпили.

Дух захватило у меня. Это был огонь без дыма. Только раз в жизни я пил такое! И мне показалось, что рядом сидит не Лиз, а Эллен. Я сжал руку Лиз, она ответила пожатием.

– Это виски, из США, – сказал я.

Сербург удивился моей осведомленности и налил всем еще по стаканчику.

– Я бы сжег тех, кто это придумал, – сказал теперь уже по-английски мой эбеновый Геракл, показывая рукой на зарево тлеющего города.

– Я уже слышал такое требование, – заметил Сербург.

– Неужели разум не победит безумие? – воскликнула Лиз. – Может быть, это сделает любовь? Только она и страх будут царствовать в последний день.

Лиз ушла в палатку, где жила с другими сестрами. Ее провожал, как исполинский телохранитель, эбеновый Геракл.

Сербург посыпал вход специальным порошком, чтобы к нам не заползли бесчисленные насекомые, хозяева джунглей.

Я вспомнил о нашем с Эллен шалаше. Видимо, запах трав и орхидей, которыми тогда заполнили шалаш маленькие помощники, защитил нас от всех неприятностей африканской ночи.

Какая была тогда сумасшедшая, пьяная, яркая ночь! Я не мог уснуть, переживал снова каждое мгновение.

Сербург лежал рядом и мирно спал. Или мне только казалось так? Чтобы проверить, я тихо спросил:

– Сербург! У вас есть девушка?

– Я люблю, Рой, удивительную женщину, но у меня нет «моей девушки». А у вас, Рой?

– Я люблю, Сербург, удивительную женщину, и ее нет у меня.

– Какая она?

– Разве можно ее описать? Она – изваяние, и она – вихрь. Никогда нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту.

– Наверное, это присуще настоящей женщине. Я тоже никогда не мог угадать.

– А какого цвета глаза у вашей, Сербург?

– Стальные. А у вашей?

– Серые… и бездонные…

Мы замолчали. Каждый думал о своем… Или об одном и том же? Великая Природа заботится о людях: когда вокруг них смерть, они думают о любви.

Я подумал о Лиз, о ее нежном пожатии. И вздрогнул. Я вдруг понял, что она придет. Никогда прежде я так не пугался. У меня началась галлюцинация. Мне казалось, что придет не Лиз, а Эллен.

И я услышал тихий голос:

– Рой!

Она взяла меня за руку, потянула из палатки. Ночь была звездной, до звезд можно было достать рукой. Сердце у меня бешено колотилось. Это была не Эллен, а Лиз. Она пришла. Как мне совладать с собой?

– Рой, – прошептала Лиз, – будьте хорошим другом. Уйдите.

И вдруг я понял все. Мне стало смешно, легко на душе, хотя и немного обидно.

Я чмокнул Лиз в щеку, встал, потянулся, обратил лицо свое к звездам.

Как она пела тогда? «Нас венчали не в церкви…» Я не завидую сейчас жениху Лиз.

Я отошел от палатки.

Лиз, пожалуй, слишком запоздала. Начинало светать. А светает здесь без рассвета, яркой вспышкой, взрывом прорвавшихся из-за горизонта солнечных лучей.

Они осветили палаточный город близ госпиталя. Палатки стали золотыми.

Здесь стояла лагерем интернациональная бригада спасения, штаб негритянской армии, здесь же расположились и оставшиеся в живых беженцы, медленно угасавшие под банановыми листьями.

Ко мне подошли Сербург и Лиз.

Вот тебе и на! Их-то уж я никак сейчас не ожидал увидеть.

Лиз держалась непринужденно, Сербург – замкнуто.

– Леди и джентльмены, – сказал я, – не кажется ли вам, что все покрыто какой-то дымкой? Утренний туман.

– Нет, – ответил Сербург, – это не утренний туман.

– Что же? – спросила Лиз.

Сербург усмехнулся.

И тогда мы все трое одновременно увидели в утреннем эмалевом небе сверкнувшую точку. Мы переглянулись. Я почувствовал в одной своей руке руку Лиз, в другой – ручищу Сербурга. Он крепко пожал мою кисть, словно успокаивал. Пальцы Лиз дрожали.

К сверкающей в небе точке тянулись хвосты комет. Успеют ли догоняющие ракеты сбить преступника, прежде чем он сбросит?..

– Теория двух атомных взрывов! – истерически крикнула Лиз, бросилась к Сербургу и спрятала лицо у него на груди.

Он гладил ее волосы и смотрел вверх. Я видел все сквозь дымку, словно мы оказались в центре газовой атаки.

Лиз посмотрела вверх в лицо Сербурга заплаканными глазами.

– Я говорила вам, что скоро конец. Почему вы?.. – Она не договорила.

Сербург усмехнулся.

От сверкавшей в утренних лучах точки отделилось белое пятнышко.

Я понял, что все кончено. Атомная бомба спускалась прямо на наши головы.

Я вспомнил, что в ответ на теорию двух атомных взрывов в американской печати раздались голоса, требующие гуманности, слышались советы, чтобы вторая атомная бомба была сброшена на то же место…

В то же место! Почти в то же самое, с отклонением в сторону госпиталя, лагеря бригады спасения, к убежищу несчастных беженцев!.. Но не в сторону домов, заводов и рудников, представляющих собой ценность…

Пятнышко приближалось, такое невинное, красивое. Можно было различить, что половина парашюта белая, а половина – оранжевая.

– Сербург! Вы – человек?! – крикнула Лиз. – У вас пульс нормальный…

Я ждал истерики. Сербург спокойно ответил:

– Я однозначно знаю, что произойдет.

Я тоже знал, но мой пульс лучше было не измерять.

Парашют был уже ниже, чем ему надлежало быть в момент взрыва.

– Рой, поедемте на вашем «джипе» к месту падения бомбы, – предложил Сербург, словно хотел прокатиться со мной до бара.

В таком аду возможно любое помешательство.

Подбежали какие-то люди, отозвали Сербурга в сторону.

Лиз как завороженная смотрела на совсем близкий парашют, под которым болтался черный предмет.

Множество людей уже стояли на ногах, некоторые убежали в джунгли, уподобившись страусам, но некоторые смотрели, превратившись в соляные столбы. Слышались крики, завывания, плач.

– Я еду с вами, – сказала Лиз, смотря на Сербурга высохшими восторженными глазами.

– Без костюма нельзя, – отрезал он.

Только теперь я заметил, что Лиз была в плохо запахнутом ночном халатике.

Она смутилась.

– Вы наденете мой запасной, – предложил я.

Сербург пожал плечами.

Мы уже стояли около моего «джипа». Я и Лиз облачились. Подъехала русская машина, в которой сидели помощники Сербурга с какими-то приборами.

Сербург сел к нам с Лиз. Мы помчались без дороги к тому месту, где, как казалось, должен был приземлиться парашют. Мы видели, как он опускался на летное поле аэродрома.

Нам предстояло перескочить через канаву, на границе летного поля. Это была та самая канава, в которой я рыдал, когда самолет Эллен отрывался от взлетной дорожки.

Мы перескочили через канаву, и я затормозил «джип». Парашют со страшным грузом был совсем низко. Люди бежали от него по летному полю, стараясь спастись хоть в канавах.

Мы вышли из машины.

– Сербург, – сказала Лиз, – сейчас будет взрыв. Поцелуйте меня.

– Я поцелую и вас и Роя. Бомба не взорвется.

Сербург был прав. Бомба не взорвалась. Бывало так, что атомные бомбы срывались и падали с патрулирующих бомбардировщиков и не взрывались, лежали потом мирно на полях американского фермера или где-нибудь еще. Руанская бомба, та взорвалась. Но как могла не взорваться бомба, предназначенная для взрыва?

Бомба лежала на бетоне взлетной площадки. Здесь должен был бы образоваться радиоактивный кратер.

Сербург и его помощники уверенно шли к замершему на бетоне чудовищу. Лиз и я, взявшись за руки, шли следом.

– Он настоящий мужчина, – сказала Лиз. – Это надо определять здесь, а не в палатке.

Я не оспаривал. Себя настоящим мужчиной я не чувствовал.

На атомной бомбе, упавшей на аэродром, были опознавательные знаки, как на самолетах Малой Америки, – это была африканская бомба.

Помощники Сербурга уверенно разделывали ее, как мясники свиную тушу.

Сербург подошел к нам и поцеловал сначала меня, потом Лиз».

Книга вторая

«SOS»

Солнце светит с высоты,

Хищник ищет темноты.

Часть первая

Атомные паруса

Меч породил щит, ядро – броню.

Глава первая. Атомные паруса

Яркие пики света пронзили ночные облака и словно подняли их над океаном. Красный край солнца всплыл над горизонтом и стал уверенно расти раскаленным островом. В небе полыхал пожар. Оранжевыми становились все более высокие облака.

Солнце поднималось овальное, словно приплюснутое тяжестью ночи. Тьма последней змеистой тучей обвилась вокруг вновь рожденного солнца и перерезала его петлей пополам. Но солнце не погасло, не уступило. Разделенное на два светила, оно поднималось все выше и выше. Не выдержала тьма, задымилась тонкой тесьмой, испарилась, исчезла. Сомкнулись два юных солнца, слились воедино, и сразу удвоился, стал нестерпимым ослепительный свет.

Солнце, пламенное и неистовое, щедрое ко всем, но не терпящее рядом никого, поднималось над океаном, погасив несчетные звезды, заставив побледнеть луну.

Темный ночной океан просветлел. Он размеренно дышал, как во сне, вздымая гигантские пологие волны, которые для океана-исполина были мелкой рябью, но в штормующем море показались бы девятым валом.

Как на фоне пожара, встал на горизонте силуэт парусного корабля. Освещенные сзади, паруса и флаг на мачте казались черными.

На носу яхты красовалось название: «АТОМНЫЕ ПАРУСА». На ее палубу выбежал поджарый, мускулистый человек, сложенный, как древнегреческий бог. Это был ее хозяин – мистер Ральф Рипплайн, кумир и надежда «свободного мира».

Ральф сделал два обязательных круга по палубе. Он радостно улыбнулся своему другу и помощнику, приземистому человеку с мрачным лицом, который приветствовал его поднятой рукой.

Тренер, величественный, как гофмейстер двора, в голубом тренировочном костюме с инициалами Ральфа, благоговейно нес две пары боксерских перчаток.

Мистер Джордж Никсон, прозванный государственным «сверхсекретарем», не спавший всю эту ночь, с тем же мрачным лицом деловито снял пиджак и стал надевать перчатки.

Подбежал Ральф и, припрыгивая то на одной, то на другой ноге, протянул свои руки тренеру. Тот ловко надел ему перчатки и покровительственно похлопал по спине.

Ральф и Малыш стали боксировать. Ральф был выше, тяжелее, но Малыш выступал когда-то профессиональным боксером. Он щадил хозяина и, принимая удары, ловко заставлял его «набирать очки», однако один раз, «для памяти», поставил его в нокдаун. Ральф отстаивался на одном колене.

Тренер ударил в гонг. Ральф похлопал Малыша перчаткой по плечу:

– О'кэй, Малыш. Вы всегда в форме!

Не дождавшись ответа, он упругим шагом побежал на корму к бассейну.

Мистер Никсон вытерся мохнатым полотенцем и деловито надел поданный ему тренером пиджак. Он совершенно не устал от этой традиционной утренней встречи с хозяином, но лицо его было утомленным, озабоченным.

Гибкая фигура Ральфа показалась на вышке для прыжков в воду, на миг застыла и исчезла, а мистер Никсон направился под тент, куда должны подать завтрак. Он наблюдал, как повара в белых колпаках собирали на палубе упавших на нее летающих рыб, взял у повара одну, рассматривая ее прозрачные плавники-крылья и думая о чем-то своем. Навстречу шла Амелия, ведавшая на яхте нескончаемой программой празднеств.

– С милым утром, дорогой! – сказала она, подставляя напудренную щеку для поцелуя. – Какая прелесть эта рыбка!

– Утро, – пробурчал мистер Джордж Никсон, по американской привычке проглатывая слово «доброе».

– Сегодня – день сенсации: полет на крыльях счастья. Но я так встревожена, дорогой. До сих пор нет мисс Лиз Морган.

Мистер Никсон ничего не ответил. Навстречу супругам шел сияющий Ральф Рипплайн.

Его обаятельная улыбка, размноженная в миллионах экземпляров открыток, была знакома каждому американцу, многие из которых мечтали походить на ее обладателя.

– Хэлло! – сказал Ральф, приветствуя только кистью.

– Хэллоу! – отозвалась миссис Амелия, мило улыбаясь и поднимая руку в оранжевой перчатке.

Мистер Джордж Никсон с озабоченным видом, держа рыбу за прозрачный хвост, пошел с Ральфом под тент.

– Яичницу с ветчиной! Кофе! Сливки! – скомандовал Ральф.

– Немного мармеладу, – добавил Джордж Никсон. – И поджарить летающую рыбу. Сегодня день полетов…

– Коньяк? – спросил Ральф.

– Лучше виски.

Они сидели за столиком, уплетая яичницу, и смотрели на искрящееся море.

– Вас сегодня не тревожит качка, Малыш? – любезно осведомился Ральф, откидываясь на спинку стула и обнажая в улыбке зубы.

– Это мой барометр, сэр… Он показывает на «худо».

– Вот как! Ждать плохой погоды? Не люблю туч.

– К сожалению, небо осталось безоблачным.

– Туча не появилась? – настороженно спросил Ральф.

– Мало только малевать опознавательные знаки… Надо еще уметь пускать механизмы.

Глаза Ральфа стали холодными.

– Не кажется ли вам, что в Африке на сей раз не сработали не только механизмы, но и вы, Малыш?

Малыш смело посмотрел в лицо хозяину.

– Я не уклоняюсь от ударов, сэр, перед тем как бить насмерть.

– Насмерть? Это любопытно, – процедил Ральф Рипплайн, вытягивая ноги и смотря мимо Никсона.

Тот неторопливо налил себе виски, разбавил его содовой водой.

– Ну! – поторопил Ральф.

Малыш выпил.

– Вместо одного самолета теперь полетят эскадрильи.

– Старо. Это годилось для прошлых войн.

– Самолеты будут без бомб.

– Ах, они будут сбрасывать цветочки! – насмешливо сказал Ральф.

– Не цветочки, а ягодки упадут под ними.

– Откуда они возьмутся?

Малыш подцепил на вилку летающую рыбу и выразительно приподнял ее над тарелкой.

– Вы шутите, Малыш. Через океан? Вам обязательно хочется впутать Америку?

– Боже, спаси наши души! Ягодки можно приписать только летящим самолетам эскадрильи.

Ральф мальчишески расхохотался:

– Вы чудо, Малыш! Недурно задумано. Баллистические ягодки! Гуманно!

– Гуманность, сэр, в скорейшем завершении конфликта. Мы с вами боремся за мир. Конфликт разжигают африканские коммунисты. Сейчас там уже интернациональная бригада спасения, завтра там окажется армия добровольцев со всего мира. Надо кончать раньше.

– Еще в первом раунде.

– Нужен нокаут.

– Так в чем дело? Я не замечал, чтобы вы долго размахивались перед нокаутом.

– Да, сэр. Не в моих правилах колебаться, но…

– Ах, боже мой, не будьте скучным!..

С палубы слышался женский смех. Стайка хорошеньких девушек в развевающихся купальных халатиках бежала мимо тента, крича:

– В праздничной программе сегодня полет на крыльях счастья!

– Полет? Надеюсь, Лиз не запоздает, – вслед им сказал Ральф.

Малыш наклонился к хозяину:

– Мисс Морган сейчас в Африке, сэр. В том самом месте…

Ральф приподнял брови, глаза его насторожились.

– Какая чепуха! – холодно рассмеялся он.

– Тем не менее, – настаивал Малыш.

– Впрочем, это даже лучше… Но я от вас, дорогой, ничего подобного не слышал.

Ральф Рипплайн непринужденно поднялся. Мистер Джордж Никсон тяжелым выжидающим взглядом смотрел ему в спину. Ральф почувствовал взгляд и обернулся. Рот его улыбался, но не глаза…

Мистер Джордж Никсон уже знал, что делать. Он деловито зашагал по палубе и чуть не споткнулся о небольшую платформу с глыбой мрамора, которую только что сюда вкатили. Прославленный скульптор, итальянец, приглашен был на яхту изваять статую Рипплайна. Наступил час, когда Ральф позирует ему.

Вся яхта тогда священнодействовала. Люди затаив дыхание смотрели на оригинал и выступающую из мраморной скалы застывшую, но совершенно живую копию великолепного Ральфа, баловня судьбы, успеха и счастья.

В запыленном мраморной крошкой синем халате, в берете, с зубилом и молотком в руках, носатый маленький скульптор мерно откалывал от мрамора крохотные кусочки, потом верными движениями резца удалял все лишнее, оставляя воплощенное в мрамор великолепие здоровья и удачи. Само собой разумеется, что мрамор не запечатлел старых, зарубцевавшихся ран, напоминавших о скверной «марсианской ночи».

Миссис Амелия Никсон хлопотала. Наступал кульминационный момент праздника.

Было объявлено, что мисс Элизабет Морган, занятая приготовлениями к свадьбе, прибыть на яхту не сможет. Она просит мысленно представить ее в воздухе на крыльях рядом с любимым.

Автоматы убирали паруса. Яхта шла малым ходом.

На воду спустили скутер. Мистер Ральф Рипплайн, бронзово-загорелый, стоя на водных лыжах, летел за пенной струей скутера, выпрямившись во весь рост. Он готовился к предстоящему полету.

– Как он красив! Как ловок! – слышались женские голоса.

Скутер делал круги вокруг яхты. Ральф, держась за буксирующую его веревку одной рукой, мчался на водных лыжах то лицом вперед, то спиной. Он наслаждался быстротой, солнцем, соленым ветром и брызгами.

С кормы яхты бросили тонкую нейлоновую нить. На скутере поймали ее. Потом спустили огромные черные крылья, напоминающие крылья исполинского грифа. Скутер отошел от яхты, натянув незаметную на фоне воды и неба нить, которая была прикреплена к крыльям.

Ральф, стоя на водных лыжах, надел черные крылья.

На яхте защелкали автоматы. Исполнительные механизмы совсем убрали паруса.

Яхта быстро набирала ход, она шла против ветра, со спущенными парусами. И тем не менее скоро она уже неслась, едва касаясь воды.

Ральф мчался на водных лыжах по волнам следом, незримо связанный с судном, с атомными двигателями, заменившими сейчас паруса. Он взлетал на гребни волн, пролетал над ними. Но вот, прыгнув с очередного гребня, он уже не опустился на следующий, он стал подниматься на крыльях, косо поставленных к встречному ветру.

Крики восторга прокатились по яхте. Черный демон взлетел выше мачт. Он клонил крыло то вправо, то влево, взмывал вверх, опускался почти к самой воде, едва не касаясь пенных гребней, потом снова летел, щеголял своей силой, ловкостью.

Озабоченный мистер Джордж Никсон получил новую депешу. Сидя один в каюте, он в бешенстве ударил кулаком по столу. Но что можно было сделать? Никсон представил, как десять черных тел, напоминая гигантских летающих рыб, выскочили из глубины океана и, подобно черным демонам, поднялись в воздух, нет, выше воздуха, ушли по плавным кривым за атмосферу, где рядом с солнцем светят звезды, чтобы упасть в строго рассчитанном месте на Черном континенте.

Он уже не мог их остановить.

Бессильно сжимая кулаки, мистер Джордж Никсон метался по каюте.

Яхта убавляла ход. Ральф Рипплайн ловко опустился на воду и несся теперь по ее поверхности без лыж, на одних пятках, вздымавших буруны.

Скоро яхта «Атомные паруса», выключив двигатели, легла в дрейф. Еще раньше скутер догнал ее, перехватил нейлоновый линь и подвез Рипплайна к судну. Ральф не пожелал снять свои исполинские крылья. Вместе с ними Ральф гордо поднялся на сверкающую палубу, где его встречали восхищенные гости.

Среди них был и Малыш с непроницаемым лицом.

– Ну как полет?! – весело крикнул ему Ральф.

– О, полет был изумительным! – ответила за мужа миссис Амелия.

– Мы все в восторге! Какой расчет!

– Какая смелость! Какая красота!

Окружившие Ральфа девицы старались завладеть его вниманием.

– В следующий раз я полечу с кем-нибудь из вас, – пообещал он.

– А как же мисс Лиз?

– Она, кажется, нездорова, – сказал Ральф и испытующе посмотрел на Малыша.

– Она совершенно здорова, сэр, – тотчас отозвался мистер Никсон. – Я только что получил известие.

– Ах, как жаль, что она не смогла приехать, – огорчилась Амелия.

Ральф изменился в лице. Он сбросил с себя крылья и, оттолкнув их ногой, подошел к Никсону.

– Совершенно здорова?

– Все, абсолютно все там совершенно здоровы.

– Все?

Малыш кивнул.

– Как это может быть?

– Вам нужно отдохнуть после полета, сэр, – сказал мистер Никсон.

– Это было упоительно! – воскликнула одна из девиц, но увидела лишь загорелую мускулистую спину Ральфа Рипплайна. Он направлялся в свою каюту.

– Он сейчас переоденется, он сейчас выйдет к ленчу, – старалась сгладить неловкость миссис Амелия Никсон.

Ее муж ушел вместе с Рипплайном.

Ральфу подали халат. Зябко кутаясь, он ходил по каюте. Мистер Джордж Никсон стоял около иллюминатора.

– Ну! Как это могло случиться, чтобы все десять?.. – хрипло сказал Ральф.

– Я знал, что это случится, но не мог остановить. Они уже вылетели из-под воды, как летающие рыбы…

– Обойдитесь без аллегорий. Если знали, то ответите за это.

– Я получил ценнейшее донесение агента.

– Это что? Утешение?

– Это козырь, который дорого нам стоил. Вот что сообщает наш агент. – Понизив голос, мистер Джордж Никсон прочел выдержки из донесения, которое так поздно было расшифровано: – «Советский физик Сергей Буров, отыскивая причину прекращения работы термоядерной установки „Подводное солнце“ в Проливах, обнаружил: перед извержением подводного вулкана через дно стала просачиваться особая доатомная Б-субстанция, обладающая способностью поглощать нейтроны. В присутствии всюду проникающей Б-субстанции цепные ядерные реакции (атомные взрывы) становятся невозможными, как невозможна и термоядерная реакция. Сергей Бурав получил доатамную Б-субстанцию искусственно в лабораторных условиях. Метод ее получения известен и сообщается в приложении, он очень прост и не требует сложной аппаратуры. Физик Сергей Буров после взрыва атомной бомбы в Африке куда-то вылетел, взяв с собой необходимую для приготовления Б-субстанции аппаратуру. Агент № 724».

Ральф старался раскурить сигару, но спичка в дрожащих пальцах не зажигалась.

– Мой репортер Рой Бредли, – продолжал ровным голосом мистер Джордж Никсон, – пишет о деятельности в Африке некоего физика Сербурга, который был уверен, что вторая бомба не взорвется. Его осведомленность и фамилия подозрительны.

– Но это провал! – повысил голос Ральф Рипплайн.

Мистер Джордж Никсон потряс донесением.

– За такие сведения можно заплатить и провалом. Теперь мы знаем, с чем и с кем имеем дело.

– А знаете ли вы, что надо делать?

– Я знаю, как надо делать. Быстро.

– Сербурга? – многозначительно спросил Рипплайн.

Малыш кивнул и вышел.

Яхта «Атомные паруса» с выключенными двигателями и спущенными парусами неуверенно поворачивалась то носом, то бортом к волне.

Глава вторая. «Made in USA»

«Помощники Сербурга возились около атомной бомбы, а я шел по летному полю аэродрома и не мог прийти в себя.

Я должен был превратиться в газ, оставив лишь тень на бетоне взлетной дорожки, а я шел по ней, видел солнечный свет, дышал пряным воздухом джунглей, все чувствовал и все помнил…

Мне следовало бы сфотографировать невзорвавшуюся бомбу, взять интервью хотя бы у того же Сербурга… Но я ограничился лишь короткой депешей боссу, упомянув в восхищенных тонах о Сербурге.

Я дал телеграмму с аэровокзала, потом прошел в бар. Черномазый бармен узнал меня и предложил мне русской водки и анчоусов.

Я сказал подсевшему ко мне знакомому репортеру, что соседний табурет занят.

Я воображал, что на нем сидит… Эллен.

Я смотрел на нее сквозь прозрачную жидкость в бокале.

Потом я пошел с ней той же самой дорогой, которой мы шли тогда. Я держал ее пальцы в своих…

Лианы задевали меня, когда я пробирался по узловатым корням. Я задерживался на полуистлевших поваленных стволах и вдыхал аромат сумасшедших африканских цветов, которые, как тогда, были яркими, зовущими, кричащими… Да, да, они приветно вскрикивали, взлетая попугаями. Обезьяны, виляя лоснящимися задами, щелкали мне языками, как старому знакомому.

Я шел без тропинки, но тем же самым путем, который вывел меня к шалашу.

Неужели он сохранился? Нет, конечно, это был другой шалаш, построенный на том же месте игравшими здесь негритятами.

В отличие от обезьян и попугаев они не узнали меня, испугались и убежали. В шалаше была такая же пахучая трава и орхидеи…

Я забрался в шалаш и лег. Закрыв глаза, я мог протянуть руку и почувствовать прохладную свежесть березки… Снаружи послышались голоса. Мне не хотелось никого видеть, и я решил не выдавать себя.

Оказывается, это были Сербург и Лиз. Я сразу не позвал их, а потом было уже неудобно…

– Я задыхаюсь в этом ужасном марсианском наряде, – слышался голос Лиз. – Я не буду шокировать вас, Сербург, если сниму балахон? Ведь здесь безопасно?

– Я могу отвернуться.

– Сербург, не надо. В Африке люди ходят нагими. И это красиво. В другом месте вы меня такой не увидите.

– Разве что на пляже.

– Вы этого хотите? Выбирайте: Лонг-Бич, Майами, Антильские острова… Или Тихий океан? Таити, Полинезия… Там женщины делают ожерелья из цветов. Я надену дурманящую гирлянду вам на шею. На мне будет только «бикини», оставляющий открытыми бедра.

– А в Африке пусть взрываются атомные бомбы?

– Почему проклято мое поколение?! – с горечью воскликнула Лиз. – Мы ведь не живем, мы все время доживаем последние минуты, подобно смертникам, которым предоставлен свободный час перед казнью… Нас упрекают в безверии. А во что верить, если те, кто был до нас, отняли у нас все, во что можно верить? Нас упрекают в распущенности. А для кого беречь себя, кому хранить ненужную верность, во имя чего? Чтобы радиоактивностью было поражено непорочное тело? Чтобы ничего не познать, ничего не почувствовать? Люди прошлого были счастливы, они могли думать о будущих поколениях, о потомках. У нас не будет потомков… Или они будут дикими, обросшими шерстью, беспалыми, одноглазыми, проклинающими тех, кто жил до них и дал им жизнь!

– В ваших словах много яда, Лиз.

– Да. Это потому, что против нашего поколения применено отравленное оружие, непредусмотренное никакими Женевскими соглашениями. Раньше чем убить нас атомом, нам отравили сознание неизбежностью конца.

– Но ведь вы приехали сюда, Лиз. Что заставило вас сделать это?

– Ах, Сербург!.. Я ненавижу тех, кто говорит так, как я. Я не хочу так думать, но я думаю. Я убежала от самой себя, от роскоши и удовольствий, чтобы, рискуя собой, принести хоть какую-нибудь пользу. Вы верно сказали: я хотела быть нужной. Но, Сербург, мы с вами видели здесь такое. Вот Рой проклинает бога, богохульствует… А кого нам надо благодарить за невзорвавшуюся бомбу, за то, что мы с вами живы?

– На вашем месте, Лиз, я благодарил бы не бога, а вон тех людей, которые устанавливают решетчатые башни.

– Что это? Радиолокаторы?

– Не думаю.

– Зачем они?

– Они стоят повсюду.

– Это язычники. Они устанавливают решетчатых идолов.

– А главное – заставляют их излучать что-то фиолетовое.

– Правда! Мне показалось еще утром, что поднялся чуть фиолетовый туман. Вы еще сказали, что это не туман.

– Это был не туман, – подтвердил Сербург.

– Сербург, я покажусь вам ужасной свиньей, если сознаюсь…

– В чем, Лиз?

– В том, что очень богата. Мы могли бы с вами уехать куда бы вы ни пожелали. Хоть в вашу Швецию.

– А если я живу не в Швеции?

– Куда угодно. Но только не думайте, что я хочу купить ваше внимание. Я кое-что уже в вас понимаю. Вы мне кажетесь очень сильным. Это смешно, но мне показалось… мне показалось, Сербург, что вы приказали бомбе не разорваться.

– Это так и было.

– Вы хотите свести все к шутке. Сейчас вы скажете, что живете где-нибудь в Гималаях или в Советском Союзе.

– Именно это я и хотел сказать. Я подскочил в шалаше, не веря своим ушам. Что это? Словесный пинг-понг? Сербург возвращает мячи?

– Я вам не нравлюсь? – непоследовательно спросила Лиз.

Я вспомнил, как мы говорили с Сербургом о любимых женщинах. Конечно, Лиз очень хороша, оказывается, богата и без ума от Сербурга… Из какого теста он сделан, чтобы вести себя, как каноник?

– Леди и джентльмены! – крикнул я. – Вы нарушили границы сеттльмента и вторглись в мои владения. Здесь у трав запах любовного напитка.

– Ой, Рой! – крикнула Лиз. – Не выходите! Я не одета!

– Не прикажете ли мне завидовать Сербургу?

– Не завидуйте ему. Он так и сидит спиной ко мне.

Я выбрался из шалаша и убедился, что Лиз уже надела защитный костюм. Кстати, он был элегантен и вовсе не походил на балахон.

Мы пошли мимо аэродрома к отелю.

По дороге видели решетчатые параболоиды. Отстав от Лиз и Сербурга, я подошел к ажурной башне, весело приветствуя негров, и присел на корточки.

Они решили, что я один из помощников Сербурга, и, обнажая белые зубы, стали показывать мне полированный щиток управления с кнопками. На нем не было привычной для меня надписи. Она была сделана не с помощью латинского алфавита, хотя буквы и были похожи…

Мое подозрение крепло. Я догнал Лиз и Сербурга.

Дело близилось к полудню. Солнце стояло прямо над головой. Экватор. В небе беззвучно летела эскадрилья бомбардировщиков. Грохот их двигателей обрушится позже, когда они уже пройдут.

Небо расцветилось белыми хвостами догоняющих ракет. Подбитые бомбардировщики снижались. Выше и ниже них кружили истребители двух враждующих лагерей. Воздушный бой нельзя было рассмотреть. Все совершалось с непостижимой быстротой. Кто-то продолжал лететь, кто-то падал дымящей свечой.

– Какой ужас! – прошептала Лиз. – Почему они не сбросили бомб?

Сербург указал на небо. В нем вспыхнула звезда. Она сверкала в лучах солнца, круто снижаясь.

Бомбардировщики еще виднелись на горизонте.

– Что это? Что?!. – воскликнула Лиз, бросаясь к Сербургу, словно ища у него защиты.

– «И пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, павшую с неба на землю, и дан ей был ключ от кладезя бездны…» – со странным выражением в голосе сказал Сербург.

– Что это? – совсем испугалась Лиз. – Апокалипсис?

– Но не выйдет из кладезя дым, как из большой печи, и не помрачится солнце и воздух от дыма из кладезя, и не выйдет из дыма саранча, чтобы жалить людей, подобно скорпионам!

Сербург замолк. Я знал, что он не так прочитал библейский текст, но не успел ему возразить.

Продолговатое, сверкавшее в лучах солнца, серебристое тело, напоминавшее исполинскую летающую рыбу, врезалось в джунгли.

Я не знал, чего ожидать: взрыва, смерти, землетрясения или трубного гласа Страшного суда.

Негры около параболоида запрыгали, размахивая руками.

– Рой, – сказал Сербург, – собирайте своих газетчиков. Вам будет на что посмотреть. Я жду в джунглях на месте падения.

– О'кэй, – отозвался я. – Дело пахнет сенсацией.

– Лиз, – продолжал Сербург, – откройте свое инкогнито и возьмите на себя труд собрать представителей ООН, которые есть поблизости. Приведите их к шалашу. Кажется, ракета упала где-то недалеко.

Я посмотрел на Лиз.

– Да, – сказала она. – Я – Элизабет Морган.

Я свистнул.

– Это была ракета? – спросила мисс Морган.

Сербург усмехнулся.

Я не стал терять времени. Мой «джип» стоял около канавы, ограничивающей летное поле. Мы сели в него с мисс Морган, на которую я теперь посматривал с искренним удивлением, и помчались к отелю-госпиталю.

Репортеры бежали мне навстречу. Я узнал, что в разных местах страны упало с десяток баллистических ракет. Ни одна не взорвалась…

Я не хотел верить ушам. Ведь конфликт был локальным, его нельзя было расширять.

Репортеры ехали, пока это было возможно, на моем «джипе».

Все взрослое население негритянской деревни ушло в глубь джунглей, очевидно, к месту падения ракеты. Просека, на которой росли банановые деревья, была полна возбужденных негров. Она показалась мне знакомой, но я не видел шалаша. Неужели ракета попала именно в шалаш?

Нет, вероятно, это была совсем не та просека. Мы ведь долго ехали по дороге.

Ушедшую в землю ракету откапывали. Здесь уже находились помощники Сербурга, которых я знал в лицо. Сейчас они начнут разделывать тушу гарпии…

Подъехала мисс Морган в сопровождении представителя госдепартамента Соединенных Штатов, индийского генерала, командовавшего здесь отрядом войск ООН, исландца, наблюдателя ООН, и посла одного из арабских государств.

Негры работали на славу; они выкопали искусственный кратер, обнажив с одной стороны ушедшую в землю головку ракеты… боеголовку с термоядерным зарядом.

Репортеры спрыгивали в яму, пачкая свои костюмы в жирной земле.

Сербург показывал внизу отливавший в синь, как лезвие безопасной бритвы, металлический защитный конус головки, нагревшийся при прохождении атмосферы. На нем отчетливо видны были буквы «Made in USA».

Мороз прошел у меня по коже. Я механически фотографировал невзорвавшуюся водородную бомбу и толпившихся около нее людей.

Я вылез из ямы и подошел к мисс Морган.

У нее было заплаканное лицо. Это поразило меня едва ли не больше того, что я видел вокруг.

Люди разговаривали вполголоса.

Представители ООН под председательством индийского генерала, сидя на поваленном ударной волной дереве, составляли протокол.

Представитель госдепартамента созвал пресс-конференцию. Она состоялась в джунглях под открытым небом, в тени банановых листьев. Из-за лиан выглядывали любопытные обезьяны, очень заинтересованные тем, что здесь происходит, хотя это было непостижимо не только для обезьяньего ума, но и для моего… человечьего…

Представитель госдепартамента был сухой молодой человек в темных очках, немного сутулый. Мне он не понравился.

– Джентльмены, – начал он, – я уверен, что вы заинтересованы в сохранении мира на нашей планете.

Автоматические ручки забегали по раскрытым блокнотам.

– Государственный департамент уполномочил меня заявить, что США не имеют никакого отношения к чудовищному недоразумению – провоцировать конфликт между великими ядерными державами и использовать в своих целях некоторые детали аппаратов, изготовленные в США. Это дело гангстеров или международных террористов. Они украли атомные бомбы, как этого давно боялся мир. Американское правительство никогда не брало и не возьмет на себя ответственность за оголтелых частных лиц.

«Made in USA» – сделано в Америке!

Миллионы фотографий с этой надписью обойдут все газеты мира!

Я посмотрел на мисс Морган. Может быть, эта ракета с термоядерной боеголовкой сделана на одном из заводов, контролируемых ее семейством. Я не сказал ей об этом.

– Скажите, сэр, – спросил один из моих приятелей, – могла ли эта ракета прилететь сюда с границы между Европой и Азией?

Мне стало не по себе. Еще вчера, пожалуй, я сам мог бы задать этот гнусный вопрос.

Представитель госдепартамента ответил, что не располагает сейчас никакими баллистическими данными, позволяющими судить о том, откуда прилетела ракета, но считает очень важным получить донесения от радарных станций, которые могли засечь полет ракеты.

– Почему не взорвалась боеголовка? – спросил мрачный человек с усами.

Представитель госдепартамента пожал плечами. Тогда вышел Сербург и сказал, что он хотел бы ответить на этот вопрос. Репортеры оживились.

Представитель госдепартамента объявил пресс-конференцию законченной. Сербург поднял руку.

– Леди, – поклонился он в сторону мисс Морган, – и джентльмены! – обернулся он к репортерам. – Позвольте мне продолжить пресс-конференцию по поручению Советского правительства.

Да, я ждал чего-то подобного! Я смотрел на мисс Морган. У нее было бледное, почти прозрачное лицо, на котором неестественно горели глаза.

– В эту минуту весь мир слушает заявление ТАСС, содержание которого я вам сообщу.

– Что это, Рой? – Лиз вцепилась мне в руку. – Кто он?

– Кто вы такой? – грубо выкрикнул тот самый репортер, который хотел занять сегодня табурет у стойки рядом со мной и спрашивал, не с территории ли СССР запущена сюда ракета.

Сербург улыбнулся.

– Я советский физик, обыкновенный ученый, задачей которого было помешать атомным бомбам здесь взрываться. Мое имя Сергей Буров.

– Сергей Буров! Сербург… – прошептала Лиз.

– Я уполномочен сообщить, что усилиями советских ученых найдена субстанция протовещества, обладающая свойством поглощать нейтроны. Мы назвали ее Б-субстанцией. Как известно, для цепной реакции атомного взрыва требуется, чтобы из разбитого ядра атома вылетали свободные нейтроны, которые разрушали бы соседние ядра атомов, откуда, в свою очередь, вылетали бы стремительные снаряды-нейтроны. В присутствии доатомной Б-субстанции эта реакция однозначно невозможна. Субстанция захватывает нейтроны, которые могли бы разрушить ядра. Поглощая нейтроны, она увеличивается в объеме… Получить ее крайне просто. Вы видели расставленные в джунглях излучатели? Достаточно облучить ими воздух – и вся округа будет прикрыта «атомным щитом» – Б-субстанцией, невидимой, если не считать чуть заметной фиолетовой дымки. Именно эта субстанция, которая насыщает сейчас окружающую атмосферу, не позволила взорваться второй атомной бомбе и баллистическим ракетам с термоядерными головками. Как известно, меч породил щит, ядро – броню.

Репортеры молчали. Все были ошеломлены.

Наконец все тот же бойкий парень решился задать вопрос:

– Мистер Буров, что грозит вам по возвращении на Родину за разглашение военных секретов?

Буров-Сербург улыбнулся.

– Я ведь уже сказал, что говорю по поручению Советского правительства. В сообщении ТАСС, которое передается сейчас на всех волнах и на всех языках, подробно сообщается, как построить излучатель и получить доатомную Б-субстанцию. Это может сделать любая страна, будь она размером с Сан-Марино или с Соединенные Штаты Америки. Атомный щит над каждой страной ничего не будет стоить, отныне он поднимется над всем земным шаром, наполнит земную атмосферу…

– И исключит ядерную войну? – звонко спросила Лиз.

– Да, мисс Морган. Ядерные взрывы становятся невозможными на Земле, тем самым исключаются войны, ненужным становится атомное оружие, в чьих бы руках оно ни находилось: в государственных, гангстерских или частных. Это и уполномочен вам я заявить от имени стран, давно предлагавших отказаться от ядерного вооружения.

Я смотрел на Сергея Бурова и не мог осознать всего, что произошло. Вместо того чтобы попытаться представить себе, что будет теперь в мире, я вдруг вспомнил, что все, кто здесь находится, – и Лиз Морган, и я, Рой Бредли, и другие американцы, так же, как и летчики посланных сюда эскадрилий, – были обречены на гибель. От всей страны не осталось бы ничего… Тот ужас, который я видел в уничтоженном городе, где кто-то двигался, умирал или помогал друг другу, этот ужас показался бы свидетельством жизни по сравнению с той мертвой пустыней, которая осталась бы на месте пышных джунглей, рудников и городов, на том месте, где жили миллионы людей, у каждого из которых были свои заботы, свои мечты и желания…

Ничего бы не осталось. И меня бы не было. А мисс Морган? Ее тоже не было бы… не было бы ее ненужной Сергею Бурову любви…

Ошеломленные репортеры не расходились, хотя Сергей Буров ответил на все вопросы и объявил пресс-конференцию законченной.

Сергей Буров подошел к мисс Морган и ко мне. Он по-приятельски улыбнулся нам. Лиз протянула руку Сергею Бурову и застенчиво улыбнулась:

– Я никогда не думала, что коммунисты такие.

– А я подозревал, что мистер Сергей Буров коммунист, – признался я. – Я не знаю, нужно ли вас благодарить от имени всего человечества, но от имени одного человечишки, оставшегося в живых, я благодарю вас, кем бы вы ни были.

Сергей Буров рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Что же теперь будет с моим поколением? – с горькой иронией спросила Лиз Морган. – Оно не обречено? Как бы оно не возмутилось, что вы связываете ему руки, ограничиваете свободу чувств и желаний, вдруг устранив близкий, привычный и все извиняющий конец мира!

– И все-таки конец ядерным войнам лучше ядерного конца мира, – сказал Буров.

– Вы не будете меня уважать? – тихо спросила Лиз.

– Буду, – пообещал Буров и крепко пожал руку сначала Лиз, потом мне».

Глава третья. Боярыня Морозова

«Москва, апрель…

Дедушка, милый, родной! Ты ужаснешься моим мыслям. Выдержу ли я, окажусь ли достойной твоего замысла?

Я достигла многого, вошла в их науку, оказалась на решающем участке. Мне не дано совершить подвиг на миру, я иду на смерть в темноте. Из этой темноты я сообщила о самом их сокровенном, что могло сделать их сильнее нас. Я была горда, даже счастлива… И вот… Все оказалось прахом. Нелепым, широким жестом они вдруг обнародовали то, что, кроме них, известно было только мне одной. И подвиг мой оказался ненужным, пустым…

С тяжелым чувством въезжала я в твой родной и любимый город. Я хотела бы увидеть его именно таким, каким ты помнил его, о каком рассказывал мне еще в детстве. Но где эти занесенные снегом переулки, трогательно кривые, с уютными особняками, в которых жили твои Зубовы, Шереметевы, Шаховские?.. Где бесчисленные маковки церквей, темные богатства икон и пестрая нищета на паперти? Где санки с медвежьим пологом, где лихачи в лакированных шляпах, подпоясанные кушаками, угодливые половые в ресторанах, бородатые купцы в поддевках, зазывающие в лавки с запахом материи, где звонкий цокот копыт по булыжной мостовой?

Я въезжала в город с аэродрома. Я не воспользовалась подвесной железной дорогой, которая вела прямо в центр, мне хотелось въехать по старинке, хотя бы на автомобиле.

Улица, расточительно широкая, как площадь, была едва ли не прямее нашей Пятой авеню и тянулась на десяток миль. Она казалась мне единым монолитом тысячеглазых домов, в которых живут люди иного времени, иной страны, страны, где повернуты вспять реки, орошены пустыни, разлились по дерзкой воле новые моря, где решено было отказаться от сжигания топлива для получения энергии и где изобилие началось с энергии. Старые тепловые станции дорабатывают свой век, как когда-то забытые теперь паровозы. Здесь отказываются и от сжигания нефти. Уголь и нефть оставляют потомкам, чтобы делать из них ткани и меха, пластмассы, дамские чулки и медикаменты, даже искусственную пищу.

Здесь почти жертвенно заботятся о будущих поколениях. Ради них люди десятилетиями отказывались от насущного, отдавали жизнь в боях, экономили, строили, воспитывали новых людей для жизни по-новому. Это новое трудно постигнуть. Можно еще понять, что электричество применяют повсюду, заменяя им и бензин и газ, не жгут больше дров даже в деревнях, можно еще понять, как небольшой электрической автомашиной, аккумуляторы которой заряжаются у любого фонарного столба, вправе воспользоваться каждый, взяв ее прямо на улице и оставив потом заряжаться у тротуара для следующего желающего на ней ехать, можно понять начавшееся расселение жителей городов ближе к природе: быстрые средства транспорта позволяют им жить среди лесов и полей, да и места их работы, цехи заводов часто строят теперь не за общей заводской оградой, а рассеянными вдоль шоссе, вблизи новых поселений. Все удастся понять, но невозможно постичь их психологию. Для них главным стал не комфорт, не устойчивое благополучие, работа, которая у нас служит лишь средством достижения всего этого. У них она возводится в ранг потребности.

Девочка, смешная и милая, еще бутон, полный грядущей силы и прелести, сидя рядом со мной, наивно гордилась всем этим вместо того чтобы думать о танцах или выпивке за стойкой, как, увы, делают ее сверстницы у нас.

Первый небоскреб, на который она мне указала, целый город этажей вместительнее нашего Эмпайер Стейт-Билдинга, был расположен очень удачно, его капризный зубчатый контур напоминал воздушные замки, которые я в детстве представляла себе, глядя на летящие облака.

И такой же сказкой детства показалась мне симфония красок, в которые недавно оделся город. Они применили цветной асфальт на мостовой и цветные плиты тротуаров. Машины на улицах встречаются только ярких цветов, их пестрый поток в разноголосом шуме города играет красками, как мечтал об этом когда-то Скрябин. Своеобразно использован цвет в домах, их архитектура пересмотрена теперь в общем плане цветовой симфонии города.

Я убеждала себя, что хочу видеть только старину, ее благородный темный налет… Я внутренне протестовала против того, что старое и прекрасное отодвинуто на задний план, прикрыто новым и чуждым.

Оно наступало на меня, теснило со всех сторон, смущало… Мне требовалось собрать все свои силы, чтобы противостоять ему, помнить о долге, приверженности только твоему пути, по которому должен все же пойти наш народ-богоносец, каких бы успехов он ни добился на пути ложном и мнимом. И я оказалась сильнее коварного искуса, смогла посмотреть на все это холодными глазами.

Поперечные улицы то и дело ныряли в туннели – здесь все пересечения сделаны на разных уровнях.

Наконец улица стала узкой, уже непрямой. Где-то рядом чувствовались твои переулки… Мелькали высокие ажурные краны, железными руками перестраивающие город, но переулки еще были, были… Я только не успевала заглянуть в них…

Но вот мы выехали на мост через совсем неширокую реку, и меня ослепило играющее на солнце золото куполов. Старинные башни, непревзойденные по своей красоте, стены, знававшие следы ядер, соборы, хранившие останки властителей Руси…

Мне предстояло работать в огромном институте, требовалось пройти формальности. Я страшилась. У меня были для этого основания… Не потому ли я так легко оказалась в суете лабораторий Великой заполярной яранги, что работы там умышленно не скрывались?

Я проходила по улице, которую ты помнишь еще с вековыми деревьями, ныне уничтоженными, и рядом с особняком знаменитого певца, друга твоего отца, видела высокое здание, где люди говорили на привычном мне языке, но куда я не смела ни зайти, ни говорить, как они…

Мне нужно было оправиться после удара, требовалось вновь найти себя.

Когда-то ты говорил о Великом расколе, повторенном ныне историей с удесятеренной силой, рассказывал о неистовой силе женщины, на которую я должна походить… Я захотела увидеть ее и немедля пошла в художественную галерею. Крепко сжав зубы, я искала нужный мне зал. И вдруг замерла, словно перед распахнутым окном. Я увидела заснеженную улицу с санной колеей, толпу народа.

Она сидела в розвальнях, исступленно подняв руку с двуперстным крестным знамением…

И я, раскольница конца двадцатого века, позавидовала ей, той, которая могла перед всем народом поднять закованную в цепь руку, звать народ на истинный путь… Я же должна была таиться и молчать…

Я всматривалась в лица окружавших ее людей. Ужас и сочувствие женщин, материнское горе нищенки, благословение на подвиг сидящего на снегу юродивого… Я увидела даже тебя, спокойного, углубленного в себя, тебя, странника с посохом, посылающего меня на подвиг из чужедальней страны…

Рядом с розвальнями шла сестра и последовательница боярыни Морозовой княгиня Урусова… А кто пойдет рядом со мной?

Я стояла перед картиной, углубленная в свои мысли, и вдруг услышала разговор на родном языке.

Я была окружена толпой американцев, которых сразу узнала по произношению и одежде. Их привела маленькая девушка в смешных круглых очках. Она старательно выговаривала английские слова:

– Первые наброски картины позволяют думать, что художник во время работы над картиной видел мрачный кортеж смертников 1881 года. Через Петербург тогда провезли повозки, на одной из которых спиной к лошади сидела на скамейке Софья Перовская с доской на груди, где было написано: «Цареубийца». Первый набросок боярыни Морозовой художник сделал тоже с доской на груди, лишь впоследствии убрав ее.

Дедушка! Ты только подумай! Героиня, которую ты мне ставил в пример, оказывается, списана с цареубийцы!..

– Софья Перовская, прикованная цепью за руки, ноги и туловище к скамье, была в черном арестантском одеянии, на голове ее был черный платок в виде капора, как и на этом этюде. – Девушка указала на другую стену зала, где развешаны были эскизы к большому полотну. – На ее бледном лице, как говорили, играла уничтожающая улыбка, глаза сверкали. Очевидец записал: «Они прошли мимо нас не как побежденные, а как триумфаторы, такой внутренней мощью, такой непоколебимой верой в правоту своего дела веяло от их спокойствия».

Я не могла стоять, опустилась на стул, который кто-то подвинул мне. С кого мне брать пример? С цареубийцы? Ведь ты так гордился родством с царствовавшим домом!..

– Вам нехорошо? – спросила меня незнакомая красивая женщина.

Я кивнула.

– Я провожу вас, вы позволите? В каком отеле вы остановились? В «Украине»?

Я вышла на воздух вместе с нею. Она окликнула такси. Мне не нужен был отель – я остановилась на квартире своей руководительницы, которая жила вместе с дочкой и с мужем-летчиком, постоянно отсутствовавшим. Но я все же села в такси.

Я позволила себе быть несобранной, воображая, что не занята сейчас делом.

Какая это была страшная ошибка!

Мы обменялись с незнакомкой несколькими фразами, и вдруг я поймала себя на том, что говорю по-английски. Она была американкой из той группы, которую привела к картине девушка в очках. И теперь она везла меня в отель «Украина», воображая, что я такая же, как и она, туристка.

– Как вам нравится наша Москва? – спросил на хорошем английском языке шофер такси.

Я поразилась его произношению. Моя спутница приняла это как должное и стала выражать восторги: ей понравился Кремль, Оружейная палата, она пленена университетом, мечтает поступить на последний курс (она окончила Колумбийский университет).

Я спросила шофера, какое у него образование, если он так владеет английским языком.

Шофер ответил, что высшее.

– Вам не удалось найти работу по специальности? – удивилась моя спутница.

Мы стояли перед красным светофором, и шофер мог обернуться. У него были тонкие черты лица. Он улыбнулся:

– Нет, я работаю по специальности. Я химик-почвовед.

– Простите, мы все же не понимаем…

И шофер рассказал об удивительном движении, начавшемся в этой непонятной стране, в которой, по словам химика-шофера, многие хотят быть учеными, писателями, художниками. Молодежь поставила вопрос: кто же должен заниматься тяжелым физическим трудом, который пока требуется, и обслуживать других? Ведь у всех здесь равные права на труд чистый и приятный. И вот среди молодых людей нашлись многие, кто пожелал в свободное от основной работы время выполнять самый обыкновенный обслуживающий труд: кто-то работает на канализации, кто-то ухаживает в больницах за больными, кто-то спускается в шахты, а наш знакомый водит такси.

– Мне это доставляет радость, удовольствие. Я люблю водить машину, – говорил он. – Но я и ремонтирую ее.

Он снова удивил нас, отказавшись взять плату за проезд. Плата за проезд у них отменена недавно на всех видах городского транспорта, в том числе и за такси.

Мне стало неловко.

– Неудобно, – сказала я, – что мы взяли такси. Мы могли бы доехать на автобусе.

Моя спутница тоже была смущена.

– Конечно, такси берут, когда торопятся или когда едут с вещами. Но ведь вы иностранки, – извиняюще сказал нам на прощание шофер и уехал.

Моя спутница настояла, чтобы я зашла к ней.

– Меня все удивляет в этой стране, – говорила она, когда мы поднимались на лифте. – Автомашинами тут пользуются, как у нас лифтами.

Хорошенькая лифтерша улыбнулась.

Американка снимала в отеле неуютный трехкомнатный номер.

– Мне как-то не по себе здесь, – вздохнула она, раздеваясь. – Я не сразу поняла, что номера в отелях бесплатные, как и квартиры для всех… Платить нужно лишь за роскошь, за лишнее, чем не принято здесь пользоваться.

Американка обязательно хотела, чтобы я пообедала с нею, но мне не улыбалось сидеть в ресторане с иностранкой, достаточно я уже допустила оплошностей.

Я сослалась на свое недомогание, и мы решили обедать в номере.

Пришел благообразный официант с лицом мыслителя. Мы уже готовы были принять его за профессора, отдающего дань общественному долгу, но он оказался обыкновенным официантом, почти не говорящим по-английски.

Мне нельзя было выдавать своего знания русского языка, и мы объяснялись с официантом с большим трудом. Американка хотела получить необычный обед, который здесь, как и в любой заводской столовой, подавали бесплатно. Она заказала самые дорогие кушанья, армянский коньяк и шампанское, чтобы обязательно заплатить за них.

Я не помню, когда я пила крепкие напитки. Кажется, только после катастрофы в Проливах…

Моя новая знакомая пила очень много.

– Зовите меня просто Лиз, – сказала она. – Я вовсе не туристка. Я приехала сюда потому, что не могла не приехать.

– Вы из Штатов? – осторожно спросила я.

Она отрицательно покачала головой, смотря в налитую рюмку. Потом подняла на меня глаза:

– А вы?

– Я уезжаю в Штаты, – не задумываясь, ответила я.

– Я много пью, потому что… потому что видела такое… Я не хочу, чтобы вы видели что-нибудь подобное.

У меня закралось подозрение:

– Вы из Африки?

Лиз показала глазами на спальню, одна стена которой была огромным шкафом.

– У меня там висит защитный противоядерный костюм… У него тоже был костюм, но он выглядел в нем не как в марсианском балахоне, а элегантно. У него был щит в руке, которым он прикрыл целую страну. Я могла пойти за ним на край света. И вот я здесь.

– Это было очень страшно? – спросила я.

Лиз кивнула.

– Вы знаете, – сказала она, – смертельный ужас очищает, перерождает… Я знала одного журналиста. Я мечтала разрубить его пополам. Одна его половина злобно измышляла… Это он придумал, будто дикарской стрелой нарушены Женевские соглашения об отравленном оружии, а потом всячески расписывал теорию второго атомного взрыва. Но, к счастью, у него есть и другая половина. Я не хотела бы поверить, что это он придумал то, о чем кричат сейчас наши газеты.

– Простите, Лиз, мне не удавалось здесь следить за нашими газетами.

– Ах боже мой! – с горьким сарказмом сказала она. – Все поставлено на свои места. Что такое ядерный щит, которым коммунисты прикрыли африканскую страну, секрет которого обнародовали, исключив тем возможность применять ядерное оружие? Что это? Высший гуманизм?

– А что же? – нахмурилась я.

– Оказывается, это вовсе не гуманизм, не забота о человечестве, а новое наступление коммунистов. Они, видите ли, хотят нанести цивилизации последний сокрушительный удар, они лишили мир предпринимательства священного оружия, которое до сих пор сдерживало разгул коммунизма, призрак которого бродит ныне по всему миру.

Лиз выпила и со стуком поставила рюмку на стол.

У меня сжалось сердце. До меня не доходил наивный сарказм ни в чем не разбирающейся американки! Я воспринимала сущность сказанного. И я ухватилась за эту ясную сущность, как утопающая за спасательный круг. Так вот каково истинное значение сенсационного сообщения, унизившего, уничтожившего меня!

– Наши газеты кричат, что теперь мир накануне гибели, ибо нет больше сдерживающей силы атомного ядра, – закончила Лиз.

Я залпом выпила рюмку, налила новую. Лиз с интересом смотрела на меня. Вероятно, я раскраснелась и глаза мои горели…

Так вот оно что! Я была лишь жертвой начавшегося наступления на мир капитала. Моя информация оказалась зачеркнутой, но это было лишь мое поражение, а не проигрыш битвы. Я должна остаться на посту. Я почти знала, догадывалась, была уверена, кто протянул мне руку через пропасти океанов, через стены гор и расстояний.

– Эту мысль мог бросить только Рой Бредли! – воскликнула я, в упор глядя на Лиз.

Она усмехнулась.

– Вы, конечно, слышали это имя. Кто его не знает? Слишком много шума. Но я по-настоящему знаю его… и мне не хотелось бы, чтобы это было его идеей…

Ей не хотелось бы! А я была уверена, что это сказал именно он! Если бы он знал, мой Рой, если бы он чувствовал, как это было мне сейчас нужно! Узнает ли он когда-нибудь, кем он был для меня в трудные минуты сомнений?

Чем-то я выдала себя. Лиз вдруг спохватилась и захлопотала. Она еще в художественной галерее догадалась, что я жду ребенка. Когда мне стало лучше, Лиз снова заговорила об этом ученом, с которым она познакомилась в Африке. Женщины иной раз бывают непонятно откровенными с первыми встречными. А может быть, Лиз просто не могла не говорить о нем.

– Я не знаю, придет ли он ко мне, – продолжала она, не отпуская моей руки. – Я известила его о своем приезде. Я ведь приходила к нему в палатку… Вы не осудите меня, ведь вы современная женщина, не ханжа? Если бы вы видели Сербурга! В нем буйная сила… Вам опять нехорошо?

Неужели я побледнела?

Так вот о ком шла речь, ну да, это он держал в руке ядерный щит, спасший африканцев… Значит, это она к нему приходила в палатку… конечно, не для того, чтобы применять там прием каратэ.

Я почти выдернула свою руку.

Вот так обманываешься в людях! Он сидел на медвежьей шкуре, а я смотрела ему в глаза, вцепившись пальцами в его буйные седеющие волосы, говорила, что никогда не полюблю его. Он казался потрясенным… И все только до того момента, когда к нему в палатку пришла ищущая приключений американка.

Я не могла больше быть с нею. Но если она встретится с ним, она неизбежно столкнется и со мной… Как мне тогда выпутаться?

Я попросила не провожать меня, пообещав позвонить ей или снова приехать в отель. Она стояла в дверях своего номера, смотрела мне вслед.

В лифте меня подташнивало. Голова кружилась, поэтому я шла через вестибюль, ни на кого не глядя.

– Лена? Вы здесь? – услышала я знакомый голос и прислонилась к холодному мрамору огромной четырехугольной колонны.

Мимо проходили негры и индусы в тюрбанах.

Он взял меня под локоть.

– Лена, – сказал он. – Ты?

Это был Буров.

Что мне оставалось делать? Я бросилась ему на шею и расцеловала его.

Он шел к Лиз… оказывается, к Лиз Морган!

Но он повез меня к Веселовой-Росовой.

Он взял такси, сидел рядом со мной и держал мою руку в своей. Я не думала в эту минуту ни о ядерном щите, ни о конце цивилизации. Я сидела с закрытыми глазами.

Мне было хорошо. Надеюсь, он не привезет мисс Морган в институт?..»

Глава четвертая. Превращение

Мария Сергеевна, Люда и Елена Кирилловна прилетели из Проливов на Внуковский аэродром. На летном поле их встречал Владислав Львович Ладнов, физик-теоретик, худой седовласый человек с молодым костистым лицом и злыми глазами. Он казался Люде насмешливым и высокомерным, делил мир на физиков и остальных людей, а физиков – на соображающих и сумасшедших, то есть тех, кто выдвигал неугодные Ладнову идеи, о ком говорил с яростью или презрением. Люда подозревала, что несумасшедшим считался только сам Ладнов, может быть, еще академик Овесян (задержался пока в Арктике) и Мария Сергеевна Веселова-Росова.

Ладнов взял вещи Марии Сергеевны, критически осмотрел Елену Кирилловну. Та ответила ему неприязненным, оценивающим взглядом.

Люда заметила это, но не подала виду. Ее радовало сейчас все: и то, что их встретил Ладнов, и то, что он такой умный и злой, и что вагончики бегавшего по летному полю поезда выглядят игрушечными, и что небо синее, и светит солнце, о котором она так соскучилась за полярную ночь.

Люда с удовольствием прокатилась бы по подвесной дороге, но Елене Кирилловне очень хотелось ехать непременно на автомашине.

Владислав Львович сам сел за руль и сразу же завел разговор с Марией Сергеевной о редчайшем случае в науке, когда теоретики не предсказали открытия Б-субстанции… Не будь Б-субстанция уже применена для защиты от ядерных взрывов, теоретики никогда бы не поверили в ее существование. Он сказал, что Буров не только типичный сумасшедший, но еще и «сумасшедший счастливчик», который вытащил выигрышный лотерейный билет, и что на скачках всегда везет новичку, ничего не понимающему в лошадях.

– Москва! Москва! – воскликнула Люда, схватив Елену Кирилловну за руку, хотя города, если не считать университета, еще не было видно.

Шаховская смотрела на причудливый контур университета, на россыпь его сверкающих на солнце окон и мысленно сравнивала его с чем-то…

Потом они ехали по Ленинскому проспекту. Елена Кирилловна почему-то интересовалась не новыми районами города, а теми, которые еще не успели снести, ей непременно хотелось посмотреть на кривые улочки Замоскворечья или Арбата.

Люда украдкой смотрела на Шаховскую. Кто же изменился из них? Губошлепик или «русалка»? По-прежнему безукоризнен профиль Елены Кирилловны, привычно подтянута фигура, не опиравшаяся на спинку сиденья, загадочен чуть усталый взгляд. Разве не восхищается ею, как раньше, Люда?

Как смешно она ревновала ее еще недавно ко всем… в особенности к Бурову. Бурова не было.

Он стал огромным, как его подвиг. Было странно подумать, что Люда знала такого человека, помогала ему, даже сердилась на него, словно можно быть знакомым с титаном, с Прометеем! Если бы Бурова приковали цепью к скале и орел стал терзать его грудь, Люда не плакала бы, как прекрасные и беспомощные океаниды, а своими руками разбила бы алмазные цепи, приготовленные гневом богов для титана. Титан скоро вернется. Никогда уже не станет он в глазах Люды обыкновенным. А Елена Кирилловна, а ее «русалка» с серыми глазами, думающая о таинственном ребенке?

Серые глаза Елены Кирилловны были словно прикрыты дымкой, а карие яркие глаза Люды широко раскрыты и по-новому впитывают мир.

Это был весенний мир, невозможно яркий, с пьянящим воздухом, с бездонным синим небом, с радостными и загадочными людьми, полными своих дум, желаний, стремлений, горя и счастья. Еще недавно Люда почувствовала бы, что хочет расцеловать каждого, кто идет под слепящим солнцем, а сейчас ей хочется совсем другого – заглянуть каждому в душу, узнать о нем самое сокровенное… Однако самое трудное, необходимое и невозможное заглянуть в собственную душу, в саму себя, где все было таким непонятным… Ах, если бы их встречал папа!.. Но летчик Росов всегда в полете, а сейчас… сейчас он даже готовится лететь к звездам вместе с молодыми космонавтами, которых воспитывает… Папа, огромный, как Буров, только спокойный, даже застенчивый, но отважный… он умел заглядывать в Людины глаза. Посадит перед собой на стул, чтобы коленки упирались в его большие и жесткие колени, заглянет в ее «миндалинки» и все поймет. Он бы и сейчас понял, что с ней творится… А сама Люда?.. Она только может смотреть по сторонам – на улицу, мокрую в тени и сухую на солнце, на последний апрельский снег, белый с чернью, как старое кавказское серебро, на его не убранные еще после прощальной метели гребни по обе стороны проспекта, на поток людей – и замирать от чего-то странного и необъяснимого, ловя себя на том, что ищет в толпе… Бурова.

Опять Буров! Это ужасно!

И Люда начинала рассказывать Елене Кирилловне о Москве. Она ведь должна заботиться о «русалке».

Шаховская поселилась в квартире Веселовой-Росовой. Люда самоотверженно готова была, как юный паж, повсюду следовать за Еленой Кирилловной, но та решительно уклонялась. Она, видимо, искала одиночества и, конечно, обидела тем Люду.

Ждали скорого возвращения Бурова и возобновления работы в лаборатории. Женщины нервничали.

Наконец Сергей Андреевич появился. Люда ахнула, когда он вошел в лабораторию – широкоплечий, высокий, чуть насмешливый. Он оглядел помещение: искал глазами Елену Кирилловну.

Ноги у Люды, ее тонкие и сильные ноги, которые она не раз в последнее время рассматривала, натягивая чулки, стали свинцовыми, она не могла встать с табурета.

Буров кивнул ей.

– Где мама? – спросил он.

– Маму куда-то срочно вызвали, а Елена Кирилловна ушла в Третьяковскую галерею. Она ведь впервые в Москве, – ответила Люда.

Он посмотрел на часы:

– Я сейчас поеду в гостиницу «Украина». Вечером постараюсь заглянуть к Марии Сергеевне.

– Хорошо, – сказала Люда. – Елена Кирилловна остановилась у нас…

Буров снова кивнул, глядя поверх Люды. Он даже не поздоровался с ней за руку. И руки у Люды повисли плетьми.

Буров ушел, а Люда, смотря перед собой сухими, невидящими глазами, мысленно произносила страшные клятвы навсегда уйти отсюда. Разве нужна она ему, если он не сделал разницы между нею и табуреткой, на которой она сидела!

Она уйдет отсюда, чтобы заняться самым тяжелым трудом, как это делают передовые люди. Если знаменитый дирижер в свободное время водит автобус, если Мария Сергеевна Веселова-Росова, ученый с мировым именем, каждый день ездит в оранжерею, занимаясь там черной подсобной работой среди любимых цветов, то Люда пойдет в больницу, в детскую больницу, будет выхаживать там самых тяжелых больных…

Когда Люда вернулась после работы домой, то застала там Елену Кирилловну и Бурова. Оказывается, они где-то встретились!

Мария Сергеевна обнимала Бурова, крепко целуя его в обе щеки.

– Спасибо, родной. Спасибо тебе, богатырь наш, от науки.

Буров наклонился и поцеловал руку Марии Сергеевны.

– Включать в Африке нашу аппаратуру мог каждый. Подвига в этом нет никакого.

– Подвиг в том, что все в мире изменилось, – проговорила Мария Сергеевна, садясь и тяжело дыша после быстрой ходьбы.

– Теперь позвольте и мне, – сказала Елена Кирилловна, вставая и подходя к Сергею Андреевичу.

Она притянула к себе голову Бурова и, встав на носки, поцеловала его.

Люда вспыхнула и отвернулась. Она бы выбежала из комнаты, если бы не побоялась выдать себя.

– Очень трудно разобраться, что происходит сейчас на Западе, – сказала Мария Сергеевна. – Представьте, к нам с особой миссией прибыла американская миллиардерша…

– Мисс Морган? – спросил Буров.

– Вы знаете ее? Завтра она посетит наш институт. Она распоряжается моргановским фондом женщин и передает его Всемирному Совету Мира для использования Б-субстанции в целях предотвращения ядерных войн.

– Они уже предотвращены, – спокойно сказал Буров, усаживаясь в кресло и доставая сигарету. – Вы разрешите? – спросил он Марию Сергеевну.

Люда отметила, что он начал курить.

– Вы, кажется, близко знакомы с ней, Сергей Андреевич? – безразличным тоном спросила Елена Кирилловна.

– Да, встречались в Африке, – так же безразлично ответил Буров, выпуская клуб дыма.

– Что же она там делала? Удовлетворяла свое любопытство в джунглях?

– Она ухаживала за умирающими, работала в госпитале, подкладывала негритянкам, страдающим лучевой болезнью, судна. Елена Кирилловна поморщилась:

– Что это? Современная эксцентричность американки?

– Я встречалась с нею в Доме дружбы, – вставила Мария Сергеевна. – По крайней мере, одета она удивительно просто.

– Эта простота дороже роскоши, – презрительно бросила Шаховская.

– Это не эксцентричность, а раскол, – улыбнулся Буров.

– Раскол? – повернулась к нему Елена Кирилловна.

– Да. Когда дело доходит до уничтожения апокалипсической саранчи, раскол не щадит и семьи магнатов, – непонятно для Люды ответил Буров.

Шаховская отвернулась к окну.

– Итак, друзья мои, приготовьтесь к завтрашнему визиту, – сказала Мария Сергеевна, поднимаясь с кресла.

Елена Кирилловна охватила виски ладонями, словно у нее разболелась голова.

– Хорошо, я приготовлюсь, – объявила Люда.

Буров не обратил на эту реплику никакого внимания.

– Надеюсь, американка не придет в нашу лабораторию? – небрежно поинтересовалась Елена Кирилловна.

– Нет, нет, – заверила Веселова-Росова. – Чисто официальный визит. Принимать ее лучше всего в кабинете академика.

– Но там рояль, – вдруг вспомнила Люда.

Мария Сергеевна задумчиво улыбнулась.

– Да… Наш Амас Иосифович любит играть «Лунную сонату», если что-нибудь не получается.

– Значит, он часто играет, – снова вставила Люда.

Мария Сергеевна нахмурилась.

– А ты оденься завтра как следует, – строго сказала она дочери.

– Может быть, я могу не приходить? – спросила Елена Кирилловна.

– Нет, дорогая, что вы! Она специально интересуется вами, женщиной – участницей открытия. Это связано с какими-то формальностями использования фонда.

Елена Кирилловна пожала плечами.

Буров встал:

– Ну что ж, значит, завтра свистать всех наверх. Начнем дипломатическое плавание…

– Я надену домино, а Елена Кирилловна – кокошник, – заявила Люда и с независимым видом вышла из комнаты.

Елена Кирилловна проводила ее настороженным взглядом.

– Кокошник! – усмехнулся Буров и, приветственно подняв руку, ушел.

На следующий день заместитель директора института профессор Веселова-Росова принимала американку мисс Морган.

Лиз, улыбаясь, быстро вошла в ее кабинет.

– Я счастлива пожать руку такому видному ученому, который заставляет гордиться собой всех женщин мира, – сказала она.

Мария Сергеевна радушно усадила ее.

Лиз рассматривала простое убранство профессорского кабинета, портреты ученых на стенах.

– Великие физики… Я не всех знаю. О! Это Курчатов!.. И две женщины…

– Мать и дочь, – подсказала Мария Сергеевна.

– О да! Мария и Ирэн Кюри!.. Как странно, физика оказывается женской областью. Она была бы страшной областью, если бы не ваши последние открытия.

– Справедливость требует отметить: Б-субстанция открыта мужчиной, физиком Буровым, у него была лишь одна помощница.

– О-о! Я уже знаю. Я должна ее увидеть. Мне это крайне необходимо! Вы мне устроите это, дорогой профессор?

– Я думаю, что Сергей Андреевич Буров согласится. Вы ведь встречались с ним?

– О-о! Сергей Буров, Сербург… Еще бы! Он никогда не видел меня в платье. Противоядерный костюм, монашеское одеяние сестры милосердия. Правда, странно?

– Вы сейчас встретитесь с ним, он ждет вас в кабинете академика. Я от всей души благодарю вас, мисс Морган, за передачу вашего фонда для антиядерных целей.

– Так поступила бы каждая женщина, которая видела то, что мне привелось, дорогой профессор. Позвольте мне вас поцеловать.

И американка обняла Марию Сергеевну.

Мария Сергеевна сама провела Лиз в кабинет академика, находившийся в другом конце коридора, – огромную комнату с лабораторными столами, столом для заседаний, роялем, киноэкраном и черной доской с мелом.

Буров, сидевший у окна в ожидании американки, поднялся им навстречу.

– Я полагаю, – сказала по-английски Веселова-Росова, – мне не требуется вас знакомить. Мисс Морган выразила желание встретиться с людьми, открывшими Б-субстанцию. Ей остается познакомиться лишь с вашей помощницей, Сергей Андреевич.

Буров поздоровался с Лиз и направился к телефону, но она остановила его:

– О, не сразу, мой Сербург, не сразу! Мне хотелось бы кое-что вспомнить только вместе с вами.

– Вы извините меня, мисс Морган. Я буду рада, если после беседы с нашими физиками вы снова зайдете ко мне, – учтиво проговорила Мария Сергеевна.

– О да, дорогой профессор! Я буду счастлива! – воскликнула Лиз, мило улыбаясь.

Веселова-Росова ушла.

Лиз подошла к концертному роялю, стоявшему около исписанной мелом черной доски:

– Формулы… и музыка…

Она открыла крышку рояля, взяла несколько аккордов, потом села за инструмент и заиграла.

Буров слушал, облокотившись о рояль и смотря на Лиз.

Зовущая мелодия сначала звучала в мужском регистре, потом отзывалась женским голосом, полным нежности и ожидания, потом слилась в бурном вихре, рассыпавшись вдруг фейерверком звучащих капель, наконец, задумчивая, тоскующая, замерла, все еще звуча, уже умолкнув…

– Лист, – сказал Буров. – Спасибо, Лиз…

Лиз осторожно закрыла крышку рояля.

– Правда, странно? – обернулась она к Бурову. – Взбалмошная американка бросает миллионы долларов и садится за рояль, чтобы сыграть «Грезы любви», словно слова на всех языках мира бессильны сказать что-нибудь…

– Лиз, вы хотели видеть мою помощницу? – напомнил Буров.

– Да, – оживилась Лиз. – Я почти догадываюсь, почему вы защищены не только от радиоактивных излучений. Я хочу ее видеть, Сербург… – И она вызывающе посмотрела на Бурова.

– О'кэй, – сказал Сергей Андреевич и снял телефонную трубку.

– Какая она? – спросила Лиз, смотря на телефон. – Почему в этом аппарате еще нет экрана? Она похожа на Ирэн Кюри? Она любит вас, Сербург?

– Простите, – сказал Буров и сказал в трубку по-русски: – Елена Кирилловна? Я попрошу вас сейчас зайти в кабинет академика Овесяна. Мисс Морган находится здесь и хочет познакомиться с вами, моей помощницей. Что? Елена Кирилловна! Алло! Что такое? Вы слышите меня? Так вот. Приходите сейчас же. Да что там такое с вами? Слова не можете вымолвить! Ждем вас. Все. – И он решительно повесил трубку.

Потом обошел вокруг стола и, усадив американку в мягкое кресло, сел напротив нее. Она достала из сумочки сигарету.

– Да, странно видеть вас в обычном платье, – сказал он, зажигая спичку и давая ей прикурить.

Лиз улыбнулась.

– Я многое предугадываю, Сербург. Я знала, что вы так скажете, и я знаю, что значит для вас ваша помощница. Я приехала, чтобы убедиться в этом.

– Вы могли узнать это еще в Африке, милая Лиз.

Лиз коснулась руки Бурова.

– Спасибо, дорогой, что вы так назвали меня. Я не хотела этого знать там… А теперь я хочу ее видеть. – И она, откинувшись в кресле, затянулась сигаретой.

– И не остановились перед затратой миллионов долларов вашего фонда? – усмехнулся Буров.

Лиз стала серьезной, положила сигарету в пепельницу. Она отрицательно покачала головой.

– Не думайте обо мне хуже, чем я того стою… Мы с вами вместе вытаскивали из-под обломков умирающих. Я готова отдать все миллионы, какие только есть на свете, чтобы этого не было.

– И все-таки вы молодец, Лиз!

– Правда, Сербург?

Буров взглянул на приоткрывшуюся дверь.

– Ну вот и моя помощница, которую вы хотели видеть, мисс Морган, – облегченно сказал он.

Дверь открылась.

Лиз смотрела на женщину, вошедшую в кабинет академика, и не могла видеть изменившегося лица Бурова.

– Хэллоу! – весело сказала вошедшая и бойко, почти правильно заговорила по-английски: – Я очень рада видеть вас, мисс Морган.

– О-о! Вы действительно хороши, как и следовало ожидать от женщины, которой будут поклоняться в мире, избавленном от всеобщего несчастья. Скульпторы станут высекать ваши статуи, – сказала американка, светски улыбаясь и протягивая руку.

– Благодарю вас, мисс Морган. Я никогда не мечтала стать натурщицей.

– О-о! Прелестная леди! В женщине всегда живет натурщица, которая позирует во имя красоты, пленяющей мир. Говорят, великий скульптор за деньги делает статую моего жениха. Мне смешно. А что бы вы подумали о своем женихе?

– Я думаю, что он уже превратился в каменное изваяние. Посмотрите на него сами, мисс Морган, и вы в этом убедитесь.

Обе женщины обернулись к Бурову.

Он стоял, действительно окаменев от изумления, возмущения или растерянности, он смотрел на «свою помощницу» и не верил глазам.

Нет! Перед ним, конечно, не Елена Кирилловна. Но это и не Люда, не та Люда, какую он знал, которую никогда не замечал.

Природа знает величайшее чудо: неуклюжая, прожорливая гусеница вдруг преображается, расправляет отросшие крылья и, блистательная в своей неожиданной красе, летит над землей, по которой лишь ползала, взмывает выше деревьев, у корней которых ютилась, летит на аромат прекрасных цветов, с которыми соперничает ныне в яркости…

Перед Буровым, смело и остро беседуя с американкой, стояла стройная девушка в модном платье – само совершенство форм! – с искусной прической, с огромными миндалевидными глазами, удачно оттененными карандашом. И сколько непринужденной грации было в ее позе, когда она присела на ручку кресла, сколько уверенности во взгляде!

Буров поражался всему: и насмешливым ноткам в грудном женском, откуда-то взявшемся голосе, и смелому вырезу платья, и великолепному рисунку чуть покачивающейся ноги в изящной туфельке с высоким каблуком, и полуоткрытому рту в загадочной улыбке полных жизнелюбивых губ.

– Простите, – наконец опомнился Буров и подчеркнуто сказал, – мы еще не виделись с вами.

Они действительно «никогда не виделись»!

И, подойдя к Люде, – да это была Люда… или, вернее сказать, это была та удивительная женщина, которая еще в свою пору куколки или гусеницы была Людой, – он взял ее руку, чтобы церемонно пожать, но она поднесла ее к его губам, и он непроизвольно поцеловал тонкие пальцы. Американка наблюдала, какой нежный взгляд подарила Бурову его помощница…

Она резко встала, прощаясь…

– Вы извините меня за этот маскарад, Сергей Андреевич, – насмешливо сказала Людмила Веселова-Росова, когда, проводив иностранную гостью, они остались вдвоем. – Меня попросила об этом ваша Елена Кирилловна…

И новая, гордая, знающая себе цену, она ушла.

Буров крякнул и потер лоб.

Глава пятая. Антиядерный взрыв

«Хорошенькая стюардесса в кокетливо заломленной пилотке попросила пассажиров застегнуть привязные ремни.

– Нью-Йорк! – мило улыбнулась она.

Самолет кренился, ложась перед посадкой на крыло.

Мне не терпелось. Я спешил. Я знал, что даже в нашем тресте «Ньюс энд ньюс» этой весной начались серьезные затруднения с распространением газет. Мой дневник мог, если его печатать фельетонами, оказаться спасительной гирей, которая перевесит чашу деловых весов. В нем есть все, как хотел того босс: и ужас, и интимность, и правда, все то, что я видел за этот год, и особенно в те несколько дней – в самом пекле… Бесценные странички лежали в несгораемом портфеле, который словно набит был долларами. Он послужит защитным костюмом против всего, что началось сейчас в Америке.

Я выскочил из самолета первым, сбежал по ступенькам приставленной к фюзеляжу лестницы и протянул паспорт полицейскому чиновнику. Нас почему-то встречала толпа людей. Они бросились ко мне, наперебой крича:

– Великолепное авто, сэр! Совсем новенькое!..

– «Шевроле», сэр! Последней марки. Уже обкатано!

– К черту, к дьяволу всех! Нет лучшей машины, чем «кадиллак»! Не упустите, парень! По цене велосипеда… Комфорт, изящество, скорость!..

Мне не давали сделать и шагу.

Полицейский чиновник, возвращая паспорт, усмехнулся.

Действуя локтями, я пробивался через толпу комиссионеров и коммивояжеров, которые предлагали мне коттеджи, яхты, обстановку для новобрачных, полный мужской гардероб и, конечно, автомобили, великолепные американские автомобили! Я приятно ощущал портфель, сознавая, что скоро смогу купить все это не размышляя. Мы будем жить с Эллен в сказочной Калифорнии, на берегу ласкового океана. У нас будут безмолвные слуги. Мы станем охотиться и скакать на взмыленных лошадях, собирать цветы и купаться в лесном бассейне. Я куплю ей самый звучный рояль и научусь понимать ее любимые пьесы Листа и Бетховена…

Я проходил через удивительно пустынный, словно вымерший, аэровокзал. Сумасшедшие комиссионеры атаковали отставших от меня пассажиров.

Какой-то хорошо одетый джентльмен распахнул передо мной двери, просительно протягивая руку.

Со всех сторон на меня ринулись парни в форменных фуражках. Я видел разъяренные лица, вылупленные глаза, открытые рты. Люди отталкивали друг друга, наперебой предлагая свои такси. Я улыбнулся, не зная, кого выбрать. Едва я сделал шаг к одному из шоферов, как остальные конкуренты накинулись на него и сбили с ног. Я отступил и оказался под защитой огромного детины, вставшего в оборонительную позу. Он пятился к своей машине, делая знак следовать за ним. Мне это не удалось. Я еле вырвался из свалки, поплатившись пуговицами пиджака, и в аэровокзале попал в объятия комиссионера, предлагавшего «кадиллак» по цене велосипеда.

– Я жду вас, сэр, – прошептал он, беря меня под локоть.

В конце концов, я мог себе это позволить, держа под мышкой неразмененный миллион. И я истратил в пути все деньги, оставив лишь мелочь, чтобы доехать до редакции в новом собственном автомобиле… Он был просто великолепен, не стыдно проехаться и с самой Эллен!..

Лишь много позже я понял, что увидел привычный наш мир как бы через «ЛУПУ ЖИЗНИ», когда все выглядит яснее, выпуклее, понятнее, но в существе своем остается самим собой, рожденным все теми же привычными нам кризисами: топливным, валютным, инфляцией, конкуренцией, стремлением к всемирной гегемонии и остальными гримасами. Сейчас все это столкнулось, исказилось, выросло, безобразя и без того отталкивающие нелепости нашей жизни. Словом, я увидел свой мир в микроскоп. Но не сразу, не сразу понял это!..

Я уже слышал, что Нью-Йорк бьет лихорадка, но ее проявления показались мне странными. У светофоров не было пробок, поток машин был непривычно редким. Зато у тротуаров их стояло несметное число, и чуть ли не все с надписями «Продается»…

Поистине паника, начавшаяся на бирже, подобно радиации, поразила здесь всех… кроме меня. Я-то был в защитном костюме удачи.

Остановиться около небоскреба треста «Ньюс энд ньюс» оказалось невозможно, я проехал две мили в тщетной надежде где-нибудь пристроиться около тротуара. Наконец, плюнув на грозивший мне штраф, я оставил машину во втором ряду.

На панелях бесцельно толкалось множество людей. Витрины сверкали товарами и наклейками с перечеркнутыми старыми ценами. Повсюду «дешевая распродажа», но магазины были пусты. Продавцы и хозяева стояли на пороге, зазывая прохожих, хватая их за рукава, как на восточных базарах. А некоторые, видимо уже потеряв надежду, смотрели на толпу унылыми глазами.

Тревога закрадывалась мне в сердце.

– Что, парень? Тоже в Нью-Йорк за работой? – спросил меня крепкий детина моих лет, бесцельно бродивший, засунув руки в карманы, у счетчика платной автомобильной стоянки.

– Я из Африки и плохо понимаю, что здесь происходит, – ответил я.

Безработный выплюнул окурок на тротуар.

– Что ж тут понимать? Закрылись атомные заводы. Шабаш. Кому они теперь нужны, если бомбы не взрываются? А мы, которые на них работали и кормились на будущих несчастьях, оказались за бортом. Ну и примчались сюда в надежде схватить работенку, а здесь…

– Но ведь здесь нет атомных заводов!

Парень усмехнулся.

– Все одной веревочкой связано. Порвалась веревочка – вот все и развалилось. Оказывается, не только мы там, но и все тут работали на войну. Автомобиль военной гонки на ходу затормозил, а мы все вылетели из кузова…

Мне стало жутко. Я подходил к тресту «Ньюс энд ньюс», замедляя шаг.

Все было уже ясно. Существовала ли хоть одна фирма, которая так или иначе не была связана с военным производством? Экономика наша была уродливой. И вот аннулирование военных заказов, замораживание средств, отсутствие кредита… Владельцы фирм хватаются за головы: нечем платить в очередную субботу рабочим и служащим. И они увольняли их, хотя те и должны были производить самые необходимые, совсем даже невоенные вещи. Цепная реакция краха распространялась с ужасающей быстротой, парализуя организм цветущей страны.

Мы отмахивались от устаревших, как нам казалось, выводов Карла Маркса о неизбежности промышленных кризисов. У нас в последние годы бывали только временные спады производства. Их всегда удавалось компенсировать военными заказами. В такие дни мы, журналисты, особенно старались разогреть деловую конъюнктуру на угольках военного психоза. Оказывается, военная истерия, страх, балансирование на грани войны нам были необходимы как наркотики, без которых не могло жить дряхлеющее тело мира свободной инициативы… И вот теперь шприц сломался… И словно выпал из арки запирающий ее центральный кирпич, арка нашего хозяйства рухнула… Рухнула как после взрыва. Да, да! Это был антиядерный взрыв, бесшумный, бездымный, но не менее разрушительный, чем тот, который я видел в пекле… Вся страна лежит сейчас в развалинах своего былого благополучия. Так неужели же перспектива ядерной войны была спасительной силой нашего хозяйства? Неужели без нее нельзя обойтись? Неужели только в работе военных заводов спасение?

Лифт в вестибюле небоскреба не работал… Значит, действительно произошло что-то ужасное, если в Нью-Йорке перестают работать даже лифты!

Знакомый швейцар грустно улыбнулся мне. Он признался, что не знает, служит он или нет:

– Все вокруг сошли с ума. Фирмы лопаются как мыльные пузыри, сэр. Сына выбросили на улицу. Он пекарь. Перестали выпекать хлеб. У хозяина не стало кредита на покупку муки. Мука гниет. Ее владельцы тоже разоряются. Не могут ее сбыть. Небо обрушилось на нас, сэр.

Воистину так! Небо обрушилось. Но ведь хлеб не снаряды!

Газеты треста «Ньюс энд ньюс» не выходили. Рабочие были уволены, помещения закрыты. Так бывало, но лишь при всеобщих стачках.

И тут я увидел босса. У меня потемнело в глазах, словно меня нокаутировали. Он шел через вестибюль.

Я бросился к нему. Ведь я могу оказать его тресту решающую помощь. Здороваясь, я протянул ему портфель. Босс тускло посмотрел на меня исподлобья. Его глаза казались сонными.

– Это дневник, мистер Никсон, – неуверенно начал я, расплываясь в улыбке. – Здесь все описано… Здесь ужас…

Босс усмехнулся.

– Ужас там, – показал он глазами на окно и отстранил портфель. – Ужас сейчас валяется повсюду, он дешево стоит. Вот так, мой мальчик. Идите к дьяволу и можете использовать свой дурацкий дневник для подстилки, когда будете ночевать в сквере на скамейке или под нею.

И он отвернулся. У него был крепкий, как у тяжелоатлета, затылок, переходящий прямо в шею.

Я не существовал для босса. Он не оглянулся.

Я выскочил за ним на улицу, но рука не послушалась, не ухватила его за полы пиджака.

Он сел в «кадиллак», почти такой же, как и мой, новый, никому теперь не нужный, и уехал.

Куда? Зачем?

Неужели и он погребен в развалинах антиядерного взрыва? Я видел улицы руин, которые лишь казались домами, толпы людей, которые лишь казались живыми, город, который лишь казался существующим, страну, которая лишь считалась богатой и сильной, страну, у которой отказался работать мозг… Да работал ли он когда-либо? Ведь у нас все было построено на стихийном регуляторе, на звериной борьбе, на конкуренции, на страхе быть выброшенными на улицу.

Я мог размышлять сколько угодно, даже стать нищим философом или философствующим нищим…

Мне некуда было идти. Домой, где домовладелец поспешит предъявить мне счет за квартиру, который мне не оплатить?

Начались страшные дни.

Газеты нашего треста закрылись. Еще выходил «Нью-Йорк таймс» и еще несколько старых газет. Я тщетно старался сбыть свой товар.

Один редактор, возвращая мне рукопись, покачал головой и посоветовал продать дневник в Москву… Я был ошеломлен. Мне казалось, что мои симпатии сквозили в каждом моем слове. Я всегда был предан свободному миру.

Я ночевал в своем проклятом «кадиллаке», на который истратил столько денег. С ними можно было бы протянуть, а теперь…

Я не смел и подумать о том, чтобы попросить помощи у отца. Каково-то ему теперь?

Пособия по безработице отменили. Государство не могло принять на себя весь удар антиядерного взрыва. Но голодным толпам все еще пока выдавали бобовый суп.

Да, я опустился до этого и часами стоял в длиннейших очередях, чтобы получить гнусную похлебку.

В кармане я сжимал потной рукой несколько своих последних долларов…

Мы ели похлебку стоя, прислонившись к столбу или к стене с плакатами, призывавшими посетить модный ресторан…

Мы не смотрели друг другу в глаза.

Я испачкал похлебкой свой серый костюм, но не смел показаться домой, боясь домовладельца.

Я ничего не делал. Оказывается, я ничего не мог делать, я решительно никому не был нужен со своими мускулами, со своими знаниями. Моя судьба ничем не отличалась от судеб миллионов людей, безнадежно толкавшихся на панелях Нью-Йорка, Чикаго, Филадельфии…

Если я не сошел с ума в городе, разрушенном атомной бомбой, то я терял теперь рассудок в городе, парализованном антиядерным взрывом.

Перестал работать сабвей. Взбешенная толпа однажды переломала турникеты, отказалась платить за проезд, взяла штурмом станцию «Централь парк»… и поезда перестали ходить. Биржевикам придется выбирать другие места для самоубийств… А может быть, не только биржевикам?

Обросшие, голодные люди бродили по великолепному и жалкому параличному городу.

Я брился электрической бритвой, сидя в своем «кадиллаке». Его аккумуляторы еще не разрядились. В баке еще был бензин. Я берег его, словно он мог пригодиться. Может быть, для того, чтобы разогнать машину до ста миль в час и вылететь на обрыв Хедсон-ривера?

Я понял, что должен напиться.

Я поехал во второразрядную таверну со знакомой развязной барменшей с огромными медными кольцами в ушах. Она видела меня с Эллен. Мы сидели тогда на высоких табуретах, и я сделал Эллен предложение за стойкой…

На табурете теперь сидела какая-то подвыпившая женщина. Я взобрался на соседний и заказал виски.

– Хэллоу, Рой!

Я вздрогнул. В ее голосе послышались такие знакомые нотки.

Да, знакомые! Это была Лиз Морган.

– Рой… – Она вдруг обняла меня за шею. – Выпьем, Рой.

Я обрадовался ей.

Мы выпили и заказали еще по двойной порции. Барменша налила стаканы и ободряюще взглянула на меня.

– Снова вместе, – сказала Лиз, смотря на меня через бокал.

– И снова после взрыва, – мрачно ответил я.

– Все плохо, Рой.

– Все плохо, Лиз.

– Но я рада вам, Рой. Вы единственный на земле, кого я хотела бы видеть.

Я промолчал, выпил и потом спросил:

– А как поживает мистер Ральф Рипплайн?

– К дьяволу Рипплайна. Хотите жениться на мне, Рой? Что?.. Скажете, что предложения не делают за стойкой? Я такая плохая и некрасивая? Вы тоже так думаете?

– Я плюнул бы в глаза тому, кто так думает.

– Вы никогда не плюнете в глаза Сербургу, Рой.

– Ему?

– Да, ему… – Лиз замолчала и пригорюнилась. – Так хотите на мне жениться? – снова обернулась она ко мне. – Дешевая распродажа… Миллионы за бесценок. Налейте мне еще. Можете пока собираться с мыслями…

– Вы считали, что меня надо разрубить пополам.

– А меня? Меня уже разрубили на части. Соберите их, Рой, и вам повезет…

Повезет? Гадкая мыслишка заползла мне в мозг. И всегда у меня так бывает!.. Лиз! Обладательница огромного состояния. Стоит ли слушать пьяную женщину? Трезвая, она не узнает меня, как это показывал еще Чарли Чаплин. Впрочем, почему же не узнает? Мы кое-чем связаны… И ей ничего не стоит издать мой дневник. Она получит лишь прибыль… Я возмещу ей все затраты.

Она предложила отправиться в поездку по веселым местам Нью-Йорка. Я мужественно хотел расплатиться с барменшей, но Лиз не позволила. Барменша нехорошо подмигнула мне. Я сгорал от стыда, но не стал спорить с Лиз. Рука в кармане комкала долларовые бумажки.

Лиз пожелала кутить. И мы кутили с ней, черт возьми! Ведь я не пил еще в Америке со дня возвращения. А в моем организме осела горчайшая соль, которая требовала, чтобы ее растворили в алкоголе.

Я уже не могу припомнить, где мы побывали за эту ночь. Лиз бросила свою машину у первой таверны, мы ездили в моем «кадиллаке». Лиз похвалила его и сказала, что мы поедем в нем в наше свадебное путешествие.

Я гадко промолчал, а она положила мне голову на плечо. Ее волосы нежно пахли. Я поспешил остановиться у какого-то клуба.

Это был тот самый клуб, в который нас с Эллен не хотели пускать. Нас и сейчас не пустили бы, если бы скандаливший тогда со мной распорядитель не узнал Лиз Морган. Он пятился перед нею, его согнутая спина, напомаженный пробор, плоское лицо – все превратилось в липкую улыбку.

Лиз заставила меня сплясать с нею. Тысяча дьяволов и одна ведьма! Она умела плясать, как Эллен!..

Лиз бросалась ко мне с истерически расширенными глазами, дурманящая, как опиум. Я ловил ее, желанную, как удачу… Да, да! Она моей удачей вернулась ко мне, суля снова жизнь и радость. Я возьму ее с деньгами! На ее деньги мы издадим мой дневник… Я переживу этот ужас антиядерного взрыва… Какой гнусный расчет!..

Я сидел за столом, не обращая на Лиз внимания. Я пил виски, джин, ром, пунш, коктейли и пьяно требовал африканского зелья беззубых старух… И я содрогался от воспоминаний об Африке… Я боялся этих воспоминаний… всех воспоминаний…

Лиз приказала принести орхидеи и засыпала ими наш столик. Она что-то объявила во всеуслышание, и к нам подходили респектабельные, сытые люди и поздравляли нас.

Потом она, шатаясь, подошла к роялю. Музыканты вскочили, прижались спинами к стене, слились с нею.

Я никогда не слышал такой игры, никогда!

Лиз упала головой на клавиатуру и заплакала. Я отпаивал ее содовой водой, но она снова потребовала виски.

Выпив, Лиз успокоилась и сказала:

– Мне стало нехорошо… Совсем так, как одной американке, которой я помогла в Московской художественной галерее. Только она ждала ребенка…

Я вздрогнул.

– У нас будут с вами дети, Рой? – спросила Лиз.

Я опять гадко промолчал. Уж лучше бы я заговорил об издании своего дневника.

– Она удивительная, Рой, эта американка. Она пила, как вы сейчас, но была свежа, как после утренней ванны. Мы говорили о вас. Она сама назвала ваше имя… Мы говорили о картине, которую видели в галерее, и она сказала, что хотела бы ехать по снегу в санях, а не ездить на резине по блевотине бетономешалок. Она была экстравагантна, Рой…

Испарина выступила у меня на лбу. Так говорить могла только она! Значит, Лиз встретила ее там, в чужом мире… И она ждет ребенка… нашего ребенка!

– У нас обязательно будут дети, Рой! Я хочу быть самой обыкновенной женщиной, счастливой, не отвергнутой…

Я протрезвел. Только два раза случалось со мной такое: когда босс приказал мне лететь в пекло и когда позвонил превратившийся потом в тень детектив…

– Слушайте, Лиз, – сказал я, кладя свою руку на ее тонкие пальцы.

Она нежно улыбнулась мне.

– Слушайте, Лиз… Я был бы свиньей, если бы не сознался вам, что… женат.

Лиз отдернула руку.

– Вы? Вы женаты, Рой?

– Да, Лиз. Перед богом.

– Это чепуха! Вы разведетесь. Кто она?

– Вам это надо знать? Она… Она смела и отчаянна, она нежна и прекрасна… и она ждет ребенка…

– Молчите. Ваше лицо говорит все без слов. Оно сияет, как реклама кока-колы. Я ненавижу вас.

Лиз встала и пошла пошатываясь.

Я ее не удерживал. Она не оглядывалась.

Подскочил лакей. Я отдал ему все, что у меня оставалось в кармане, все до последнего цента.

Лиз вышла из зала вместе с моими надеждами издать дневник…

Я догнал ее в вестибюле. Хотел все-таки отвезти даму в своем «кадиллаке».

– Уйдите! Вы вернули меня Ральфу Рипплайну. Этого я вам не прощу, – сквозь зубы процедила она, не попадая рукой в рукав манто, которое подавала ей смазливая гардеробщица.

Швейцар сбегал за такси.

Мне нечего было дать ему на чай».

Часть вторая

Цивилизованная дикость

Одна отравленная стрела убьет одну жертву, одна ядерная боеголовка – до миллиона.

Глава первая. Страх и совесть

«Никто не организовывал этот поход, уж положитесь на меня! Меньше всего здесь виноваты коммунисты, на которых пытались потом свалить всю ответственность.

Я стоял на панели в очереди за проклятой бобовой похлебкой. Голодные и промокшие, мы дрожали под проливным дождем. Я не мог спрятаться в своем «кадиллаке», он пристроен был у тротуара где-то на 58-й стрит, а пригонять его к очереди было неловко: слишком он был великолепен для жалкого и голодного безработного, ожидающего своей миски супа.

А тут еще объявили, что похлебки на всех не хватит. Вчера случилось то же самое. Многие из нас не ели более суток. У меня от голода кружилась голова. В кармане не было ни цента. Надежды выручить что-нибудь за пиджак, автомобиль или его запасное колесо не было никакой. Никто не хотел расставаться с деньгами. Нужно было родиться таким олухом, как я, чтобы рискнуть это сделать…

Голодные, узнав, что суп кончился, начали кричать. На панели собралось много народу. Даже счастливчики, которым досталось пойло, не уходили и кричали вместе с нами. Они заботились о том, что будут есть завтра. Да и сегодня своей порцией они насытиться не могли.

И мы двинулись по улице.

Поток людей рос, стихийно превращаясь в демонстрацию. В окна нижних этажей на нас смотрели прильнувшие к стеклам клерки, которых еще не успели выгнать с работы.

Хозяева магазинов закрывали двери и опускали жалюзи на витрины. Боялись.

Мы незлобиво разгромили несколько магазинов и аптек. Консервы передавали из рук в руки. Их тут же раскрывали и жадно пожирали, отнюдь не пользуясь предметами сервировки.

Полиция держалась от нас подальше.

Мы беспрепятственно двигались сначала по 48-й стрит, потом вышли на 5-ю авеню.

Толпа гудела и катилась вниз к Даун-тауну. Кто-то с горькой иронией потребовал открыть подвалы Уоллстрита, где хранятся уже не консервы. Эту мысль повторяли громко, насмешливо и даже злобно.

Мне не хотелось принимать участия в таком деле даже в шутку, но нечего было думать о том, чтобы выбраться из «голодного потока».

Кто-то запел «Янки-дудль». Это было здорово!

Толпа подхватила. Мы сняли шляпы и шли под моросящим дождем, вылизывая украденные банки из-под свиной тушенки и распевая американский гимн.

А что нам оставалось делать?

Беспокойная толпа жалких, голодных и промокших людей подходила к Уолл-стриту.

Узенькая улочка банков была запружена полицейскими броневиками, и мы остановились. Толпа сзади напирала, она заполнила все прилегающие улицы. Люди просто стояли и чего-то ждали, словно пред нами мог предстать сам президент.

Тогда-то и стали появляться ораторы. Сначала выступали джентльмены, указывающие рукой на церковь, которой словно запиралась улочка Уолл-стрит. Это была черная церковь с острым контуром. При полном нейтралитете полицейских проповедники что-то бубнили о боге и терпении. Но собравшиеся здесь люди хотели есть. Молиться они предпочитали на сытый желудок.

Потом выскочили лихие молодчики с хриплыми голосами. Они требовали еды и денег, предлагали взломать подвалы банков, около которых мы стояли. Может быть, полисмены ждали, когда мы наконец послушаем этих подстрекателей, чтобы начать действовать по инструкции…

Но вот все увидели рыжего парня, который попросту растолкал провокаторов. Узнав Рыжего Майка, толпа приветствовала его криками и свистками. Это был красный сенатор Майкл Никсон, восстановленный в своих правах нашумевшим решением Верховного суда США. Полисмены хотели стащить его за ноги с полицейского броневика, но им не дали этого сделать…

– Ну что ж, ребята, – запросто начал он. – Один старый и лукавый мыслитель сказал, что всякий народ заслуживает своего правительства. Но дело не в правительстве, а в том строе, который оно представляет. Выходит, мы с вами «заслуживаем» капиталистический строй, который выкинул всех собравшихся на улицу и который мы все же терпим. А что это за строй? Это «мир свободной инициативы»! Это мир свободной конкуренции, это мир свободного угнетения, это мир страха. Да, это мир страха и стихии. Каждый из нас, кто живет в этом мире, живет всегда под страхом потерять работу или под страхом конкуренции и разорения… Оказывается, у нас страх – главная действующая сила. Она подгоняет плетью рабочего, заставляет напрягаться инженера, вынуждает коммерсанта лучше торговать и хитрее обманывать, промышленника – лучше организовывать работу и крепче выжимать из рабочих пот. Все мы в «свободном мире» живем и работаем, как говорят в народе, за страх. Никому у нас в голову не придет, что можно работать за совесть. Какая совесть?.. У кого есть совесть во время бизнеса? Один только страх есть!.. И вот случилось самое страшное. Страна парализована. Вчерашние капиталисты разорены. Они или кончают с собой, или идут в очередь за бобовой похлебкой. Это и есть лицо страха. Вчера еще страх был организующим началом, направлял стихийную жизнь общества, создавал видимость рациональной организации и благоденствия. А сегодня превратился из пугала в действительность, сам стал стихийной силой, которая ураганом пронеслась по всей стране, не вскрыв ничего нового, показав лишь подлинное лицо старого.

Я слушал Рыжего Майка и не мог подобрать возражений. Чертовски ловко пользуются коммунисты положением. Да, я всю жизнь боялся потерять место. Я хотел заработать миллион, чтобы избавиться от страха, потому и старался работать лучше. И мне никогда не приходила мысль, что можно работать за совесть. Это что же? Без выгоды? Не так устроен человек!.. И, словно отвечая мне, Рыжий Майк продолжал:

– Теоретики и защитники «свободного мира» твердили, что наш строй (который мы терпим, а потому и заслуживаем) более соответствует существу человека, чем идеи коммунистов. Если разобраться, то выходит, что наш строй рассчитан на худшие черты человека, на лень и непорядочность, на волчью злобу и ненависть к другому; каждый член общества считается наделенным самыми плохими качествами, которые и компенсируются только страхом. Таким же страхом, по существу говоря, удерживались в повиновении прежде рабы… А ведь можно строить жизнь совсем на иных основах. Не на страхе, а на совести, то есть на высоком самосознании людей, готовых отдать обществу все, что они могут, получая взамен все необходимое, но не больше необходимого – по совести… Разве нельзя представить себе общество, которое основывалось бы не на худших сторонах характера людей, а воспитывало бы в людях лучшие стороны. Совесть – это ведь проявление всего того хорошего, что может и должно быть в человеке, это любовь и долг, это справедливость и милосердие и это Разум. В таком обществе не случай и слепая стихия будут главными вождями, а Разум и научный Расчет. Мне кричат сейчас: «В чем выход?..» Выход в том, чтобы сменить в нашей стране страх на совесть, стихию на разум и расчет! Чтобы справиться с болезнью, охватившей страну, нужно уничтожить микробы, ее породившие, а эти микробы – микробы капитализма. Выход – в социальных изменениях, в перемене устоев нашего общества, в изменении принципа его управления. Поймите, что беда не в том, что не будет больше войн из-за того, что якобы недостаточно решительные наши политики связали себя договорами о разоружении, уступив коммунистам, а теперь эти коммунисты придумали Б-субстанцию, сделав войны невозможными независимо от договоров. Так беда не в том, что войны отныне невозможны, а в том, что благо всего человечества становится несчастьем для нашей страны с ее уродливой экономикой, работавшей на войну и не могущей существовать без войны. Ведь не было бы этого страшного кризиса, если бы планомерно переключили силы страны с нужд войны на строительство домов и школ, если бы позволили людям меньше работать, больше отдыхать…

Рыжего Майка, несмотря на парламентскую неприкосновенность, арестовали бравые парни из полиции, арестовали за «призыв к свержению власти…».

Мы сами заслуживаем своего правительства, как напомнил нам Рыжий Майк, мы молча смотрели, как увезли Майка в полицейском автомобиле. Но его дерзкие мысли остались с нами, их уже нельзя было увезти в броневике.

После Майка перед нами выступал правительственный чиновник, который сообщил, что благодаря щедрому пожертвованию семьи Морганов и Ральфа Рипплайна в связи с предстоящим бракосочетанием мисс Элизабет Морган с мистером Ральфом Рипплайном выдача похлебки будет увеличена…

Итак, благодаря Лиз, которую я сам же толкнул в объятия ее жениха, я смогу снова хлебать на панели свою порцию пойла.

Стадо голодных людей, слушавших правительственного чиновника, выло.

Газеты потом писали, что правительственное сообщение о заботе финансовых магнатов о народе было встречено восхищенным гулом.

Нет! Воем…

Во всяком случае, я выл… Выл от отчаяния, от унижения, оттого, что проклятый Майк разбередил мне ум и душу.

Мы расходились после голодного похода на Уолл-стрит как побитые собаки.

Майк отравил меня…

Да одного ли меня?

Мне теперь действительно казалось, что я жил всегда в мире страха. А я презирал страх, я не хотел быть трусом, рабом, извивающимся под ударами бича страха… Страх-надсмотрщик, страх-каратель, страх-учитель…

Проклятый Майк!

Не может быть, чтобы из создавшегося в стране положения не было иного выхода, кроме капитуляции перед коммунизмом… Есть же у нас прогрессивные умы! Есть!

И тогда я решил взять напрокат свое былое имя репортера, получить «последнее интервью» у прогрессивного капиталиста, которого уважали даже коммунисты, – у мистера Игнэса. Но я не мог явиться к нему в таком жалком виде, в котором околачивался по панелям. Мне пришлось перебороть страх (поистине прав этот проклятый Майк: мы живем в стране страха) и заехать к себе домой…

Я мечтал проскользнуть незаметно, переодеться и отправиться в свое последнее репортерское плавание. Но случилось так, что домовладелец тоже околачивался на панели, только у своего дома.

Я снимал квартирку во втором этаже небольшого коттеджа во Фляшинге. Мой «кадиллак» произвел на домохозяина ошеломляющее впечатление. Он подскочил к машине, подобострастно улыбаясь, хотя едва узнал меня за рулем.

– Хэлло! – небрежно помахал я ему рукой. – Я прямо из Африки. Вот купил себе еще одну таратайку на радостях, что вернулся домой.

Домовладелец завздыхал, открывая мне дверцу машины.

– Ох, мистер Бредли! Уж лучше бы мне быть в Африке вместе с вами, чем терпеть то, что происходит вокруг.

Я вышел из машины. Лицо домовладельца вытянулось. Должно быть, слишком ощипанный у меня был вид.

Я стал выгружать из багажника свои вещи. Они так и болтались там со дня моего возвращения. Но не мог же я напялить на себя тропический костюм или, что еще хуже, «марсианское одеяние», чтобы тащиться в таком виде к миллионеру за интервью.

Домохозяин подозрительно наблюдал за мной, не помогая. Это был плохой признак. Он проводил меня до дверей моей квартиры и без улыбки протянул счет.

Я небрежно взял бумажку:

– О'кэй, я только переоденусь, съезжу за деньгами, и мы с вами выпьем.

Домовладелец расплылся в улыбке и трясущимися руками стал открывать предусмотрительно водруженный на дверь добавочный наружный замок. У меня кружилась голова. Смертельно хотелось не столько есть, сколько курить.

Я обшарил все углы комнат, как детектив. И по-мальчишески обрадовался, когда нашел две пачки сигарет, начатую бутылку виски и сыр…

Я пожирал этот сыр, как изголодавшийся тигр отшельника. Я выпил бутылку обжигающего зелья до дна и на минуту забыл все невзгоды.

Побрившись, переодевшись, свежий, бодрый, я сбежал с лестницы, угостил домовладельца сигарой – завалялась с хороших дней в ящике стола – и вскочил в свой великолепный автомобиль.

Хозяин семенил рядом с машиной. Я отправился в свой рейс. Бензина – на дне бака. Я боялся, доеду ли…

Но я благополучно доехал до офиса мистера Игнэса и даже остановился у тротуара.

С сигарой в зубах, великолепно одетый и чуть пьяный, я вбежал в вестибюль, похлопав по плечу открывшего мне дверь негра-швейцара. Тот расплылся в улыбке.

Я угостил быстроглазую и белокурую секретаршу леденцами – тоже остались от прежних дней, – и она, обещающе опуская ресницы, скрылась за пластмассовой дверью своего босса.

Мое имя еще не забыли. Мистер Игнэс принял журналиста Роя Бредли, которого недавно поминали в ООН.

Я сразу узнал Боба Игнэса, крепкого, уже седого, лощеного человека, поднявшегося навстречу.

– Хэлло, мистер Бредли! – протянул он мне руку.

Но я узнал и другого человека. Он сидел в кресле, выставив острые колени и огромную челюсть, когда-то прозванную лошадиной, – знаменитый строитель подводного плавающего туннеля, Арктического моста между коммунистическим миром и Америкой через Северный полюс, инженер Герберт Кандербль.

Он кивнул мне.

Я вынул блокнот и автоматическую ручку, пристроившись у журнального столика. Мистер Игнэс прохаживался по кабинету.

– Итак? Вы не будете рассматривать сигарный дым, мистер Бредли, как газовую атаку на вас в нарушение Женевских соглашений? – сказал мистер Игнэс, предлагая мне сигару.

Я мог бы многое ответить мистеру Игнэсу по поводу дикарских стрел и дикарских атомных бомб, но отшутился:

– Если отравленные стрелы дикарей вызвали атомный взрыв, то антиядерный взрыв в Америке вызван стрелами пропаганды, мистер Игнэс.

– Антиядерный взрыв? – повторил мистер Игнэс. – А этот молодчик по-прежнему изобретателен! Очень здорово сказано!

– Не так здорово сказано, как здорово сделано, – отозвался я. – Я пришел к вам узнать, что вы по этому поводу думаете. Где выход из этой антиядерной катастрофы?

– Выход? – переспросил мистер Игнэс и прошелся по кабинету. – Выход диктуется законом выгоды, который я открыл и который управляет миром…

– А разве выгодно закрывать фирмы, выпекающие хлеб, глушить жизнь страны даже в областях, не имеющих к военным никакого отношения?

– Э, мой мальчик! Не мне вас учить, вы стреляный зверь. Несчастье человечества в том, что оно не понимает своей выгоды. Наш свободный мир настолько богат…

– Богат? – быстро переспросил я.

– …настолько богат возможностями, силами, средствами, что вопрос лишь в том, куда их приложить, чтобы вернуть страну к преуспеянию.

– И что же думаете вы как промышленный магнат и как философ, открывший закон, управляющий человеческим обществом?

– Лучше спросим сперва, что думает об этом инженер Кандербль? Он пришел ко мне с кучей проектов. Будет полезно написать о них.

Я повернулся к старому инженеру.

Кандербль заговорил отрывисто, резко, как бы выплевывая слова:

– Мир не может быть рассечен. Это не яблоко. Каменные стены строили в Древнем Китае, а железные занавесы – политиканы. Человечество едино и если погибнет, то от смертельной дозы радиации в атмосфере. К счастью, атомные бомбы уже не будут больше взрываться.

– К счастью ли, мистер Кандербль? – перебил я. – Ведь для американского народа это стало несчастьем.

– Потому что вместо бомб, ракет и атомных заводов нужно строить другое.

– Что же?

Кандербль поднялся. Он был худ и тощ, как Дон-Кихот. И проекты его показались мне донкихотскими.

Инженер расстелил на столе карту мира. Океаны на ней пересекались прямыми линиями проектируемых им трасс.

– Плавающий туннель, прямое железнодорожное сообщение на примере Арктического моста, зарекомендовал себя. Мир нуждается в дешевой и надежной связи между всеми континентами. Можно в первую очередь проложить такие трубы-туннели под водой между Америкой и Африкой. Мир сжимается. Города становятся пригородами один другого. Темп жизни возрастает. Быстрота, скорость, взаимообмен товарами, идеями, людьми! Две тысячи миль в час по безвоздушному пространству внутри труб. Это лучше, надежнее, дешевле ракет! К черту ракеты!..

– Нет, нет, не торопитесь, Кандербль, – остановил его Игнэс, – ракеты нам с вами еще пригодятся.

Инженер Кандербль развивал свои фантастические проекты. Континенты сдвинутся вплотную, океаны перестанут существовать как разделяющее препятствие. На стройках будут заняты десятки, сотни миллионов человек, они будут работать на сближение разрозненных частей человечества. Огромные выгоды, прибыли, перспективы…

Я с удивлением смотрел на него. Он уже не казался мне Дон-Кихотом, он говорил как поэт – вдохновенно, возвышенно, искренне…

Можно ли это напечатать?

– Трубы погружены на сто метров под воду, где всегда царит покой! Их удерживает от всплытия система канатов и якорей. В таких плавающих туннелях без сопротивления воздуха, в вакууме, несутся электрические снаряды-поезда, пересекающие океаны за считанные минуты…

И никакой безработицы! Никаких панелей и очередей за пойлом…

– Вы фантазер, Кандербль, – сказал Игнэс. – Это великолепно! Подлинный инженер – это строитель своей фантазии. Но я практический деятель. Я поддерживал как мог сооружение Арктического моста. Я готов поддержать строительство всех предлагаемых вами трасс, чтобы крепко связать разваливающиеся части мира. Слава богу! Больше нет опасности атомных взрывов. А с антиядерными взрывами можно справиться…

– Красный сенатор Майкл Никсон арестован за требование социальных преобразований, он хотел воспользоваться антиядерным взрывом и сделать Америку коммунистической.

– Майкл – славный парень, и не только с рыжей, но и с умной головой. Я его знаю давно. Мы с ним никогда не сходились в убеждениях, но всегда находили общий язык. Я отнюдь не за то, чтобы у меня отобрали все мои заводы и деньги. Можете этому поверить, но я согласен с его критикой нашего строя. Да, страх – наш двигатель. Это вытекает из моей теории «закона выгоды». Майкл ошибается, что мой закон можно обойти социальными преобразованиями. Совесть не может быть двигателем выгоды. Поэтому бесполезно пытаться спрятаться от страха… Славный парень Рыжий Майк просто утопист. Его нечего брать в расчет. В расчет надо класть только выгоду. Приемлемы ли планы мистера Кандербля? Они станут приемлемы, когда будут выгодны. А что нужно для этого? Прежде чем сблизить разъединенные части мира физически, с помощью сети плавающих туннелей, надо сблизить сперва их интересы. И здесь нам пригодятся ракеты, джентльмены. Надо их все скупить у правительства! Надо продолжать их строить…

– Зачем? – удивился Кандербль.

Игнэс расхаживал по кабинету, жестикулируя.

– Можете написать в газетах, Рой, что у всех частей мира сейчас есть одна общая цель – это выход в космос. Он требует огромных усилий, и это обеспечит занятость всем тем, кто оказался сейчас за бортом деловой жизни. Надо строить корабли, организовывать дерзкие экспедиции на другие планеты, для этой цели приобрести все баллистические ракеты обанкротившихся генералов, переоборудовать их для космических целей. Для этого использовать все освободившиеся и замороженные сейчас средства! Оживить труп, восстановить дыхание, снова перейти на бег! Любая цель бизнеса хороша. В этом выгода.

Я глядел на «прогрессивного капиталиста» восторженно. У меня было ощущение, что я сытно пообедал в хорошем ресторане, я смотрел в будущее бодро.

Нет, все, что здесь говорилось, не могло остаться втуне. Я должен это опубликовать. Найден выход для деловой инициативы, найден выход из ужасающего тупика.

На последних каплях бензина я мчался к боссу. Он должен понять все, он должен опубликовать мое интервью. Мной руководил уже не только страх, меня вела сейчас совесть. Ведь я любил свою страну, свой несчастный народ, я хотел выхода не только себе, но и ему…

Мистер Джордж Никсон допустил меня до своей особы. Его офис интенсивно работал, хотя газеты и не выходили.

Он внимательно выслушал меня, иногда вскидывая казавшиеся всегда сонными, но сейчас жадные глаза.

– О'кэй, мой мальчик! Я знал, что из вас выйдет толк. Тут что-то есть… Тут что-то есть… – проговорил он, встав из-за стола и расхаживая по кабинету почти точно так, как делал это мистер Игнэс.

Сердце у меня застучало, лицу стало жарко.

– Вы напечатаете это? Я могу это интервью сделать заключительной главой дневника. Дневник расскажет, как мы попали в тупик, и в то же время покажет выход из него.

– Идите к дьяволу, приятель! Мы никогда не опубликуем ни вашей стряпни, ни этих бредней выжившего из ума идиота…

Из жара меня бросило в холод.

Босс остановился передо мной, чуть наклонив голову, как, вероятно, прежде делал на ринге, посмотрел исподлобья.

– А вот мысль скупить все баллистические ракеты у правительства… Тут кое-что есть… Как тут у вас сказано? «Одна отравленная стрела убивает одну жертву. Одна ядерная боеголовка – до миллиона». Так… миллион? Миллион? Мы-то с вами знаем, что не в долларах счастье, а в миллионе долларов. Вот так, мой мальчик.

Что он задумал, этот человек, так недавно называвшийся «сверхгосударственным» секретарем? Пытается ли он восстановить свое пошатнувшееся положение… и что у него на уме? Что он задумал?

Он дал мне чек. Мне противно было его брать, но я взял. Мной владел страх. Была ли совесть у босса?»

Глава вторая. «SOS»

«В конце июня ко мне нагрянула из деревни родня.

Первым в холл влетел веснушчатый гангстер Том и повис у меня на шее. Когда только мальчишка успел так вытянуться! Бочком проскользнула, смущенно улыбаясь и завистливо поглядывая вокруг, тонкогубая сестрица Джен.

Громыхая тяжелыми подошвами, отец ввалился последним. Он тащил огромный пакет, перевязанный бечевой.

– О'кэй, мой мальчик! – сказал он. – Хорошо, что ты вернулся. Окрестные фермеры присылали мне газеты, где упоминалось твое имя.

В пакете были кое-какие продукты и даже картофель.

– Кто знал, что тут у вас творится, – оправдывался отец. – Впрочем, надеюсь, что у тебя все о'кэй, мой мальчик? Не могу сказать этого про себя. Чертовски необходимо внести проценты, иначе банк потребует ссуды обратно. – И он выжидательно посмотрел на меня.

Я отвел глаза.

Том умирал от восторга, разглядывая мою африканскую коллекцию страшных масок, луков и стрел. Я крепко ударил его по руке, чтобы не тянулся к наконечникам. Они были вымазаны чем-то коричневым…

Сестрица тоже умирала, только от другого чувства. Все вздыхала, переходя из одной комнаты в другую, словно в моей тесной квартирке холостяка их было не три, а добрый десяток. Она открыла все шкафы и, как полицейский чиновник, взяла на учет жалкую дюжину моих костюмов, которые я с радостью сбыл бы хоть за четверть цены. Ведь после реализации боссовского чека мне пришлось заплатить домовладельцу.

Рассыпаясь в благодарностях за заботу, я заставил Джен готовить обед из привезенных продуктов. Том чистил картофель.

Два дня можно протянуть. Но не больше… Было от чего прийти в отчаяние!

А тут еще эта «самая скандальная свадьба двадцатого века», и снова мелькнула на миг Лиз…

Я повел Тома в город – показать 5-ю авеню. По случаю свадьбы магнатов ее превратили в «венецианский канал». Резиновые заводы Рипплайна поставляли прежде противогазы и антиядерные костюмы, теперь изготовили огромные резиновые ванны. Склеенные в стыках, заняв всю авеню от тротуара до тротуара, они образовали длинный резиновый канал, заполненный водой из Хедсон-ривера. И все это ради зрелища, которое должно было убедить американских томов, что все в этом мире «о'кэй!».

И, как в лучших фильмах, в царственно убранной черной гондоле доджей, доставленной на самолете из Венеции, плыли счастливые новобрачные.

Там сидела Лиз, которую, увы, я сам, по ее словам, толкнул в объятия Ральфа Рипплайна, прозванного Великолепным. Позади – «счастливцы всех времен». Любимец шпаги и фортуны ловкий д'Артаньян фехтовал с пляшущим на носу соседней гондолы пиратом Морганом, впоследствии губернатором Джамайки и родоначальником банкирского дома. Енох, взятый на небо живым, стоял рядом со знаменитым изобретателем Эдисоном, кто стал из продавца газет миллионером. Боксер Джо, тот, что убил на ринге своего противника Черного Циклопа, играл в карты с удачливым Синдбадом-Мореходом. В узких клетчатых брюках по гондоле метался янки – символ американской деловитости при дворе короля Артура. Аль-Капоне, великий чикагский гангстер, награждал призами за красоту кинозвезд, обмеряя портновским сантиметром претенденток, которым вовсе не следовало бы показываться в таком виде перед Томом…

На резиновые берега канала напирала толпа. Края ванн доставали до плеч Тома. Люди жадно смотрели на великолепие свадебной процессии и любовались красотой жениха и невесты.

Лиз узнала меня в толпе близ особняка Рипплайна и потребовала, чтобы я принял участие в свадебном пире.

Тома отправили ко мне домой в роскошном моргановском автомобиле. Бедняга Том! Фермерские ребятишки будут считать его отчаянным лгунишкой…

Я был очень нужен Лиз. Она представила меня равнодушно-изысканному Рипплайну, а потом отвела в сторону и шепнула:

– Рой, вы записали в Африке номера невзорвавшихся боеголовок?

– О'кэй! – отозвался я.

– Тогда сверьте.

Она сунула мне в руку конверт и с улыбкой обернулась к счастливому супругу, позируя перед фоторепортерами.

В письме одного из директоров моргановских заводов перечислялись номера боеголовок, приобретенных под видом субсидирования ядерной промышленности Ральфом Рипплайном. Я сверился со своей записной книжкой, подошел к Лиз.

– О'кэй. Номера совпали, – доложил я.

Она резко повернулась к супругу и, сощурясь, видимо, продолжая разговор, спросила:

– Значит, вы знали, Ральф, что я была тогда в Африке?

– Конечно, – очаровал всех своей знаменитой белозубой улыбкой Ральф Рипплайн. – Я всегда думал о вас.

Ай да Лиз! Без всякого перехода от пиано к форте она взрывоподобно разыграла великосветский скандал в чисто американском темпе. Пробыв целых сорок минут замужем, она потребовала немедленного развода. Она обвинила мужа в ядерном шантаже и в нарушении законов США.

Ошеломленный, но респектабельный и даже ироничный Ральф Рипплайн если и понял, что раскрыла Лиз, то не подал виду.

Сам мэр Нью-Йорка пытался убедить разбушевавшуюся юную леди, что немедленный развод невозможен, нет повода для него… и нет таких законов в штате Нью-Йорк. А нарушение федеральных законов надо еще доказать, потребуется немало времени.

Лиз, вперив в злополучного супруга сверлящий взгляд, заявила, что повод есть… и пусть мистер Ральф Рипплайн попробует его опровергнуть.

Ральф Рипплайн улыбнулся и пожал плечами.

Она сказала, что не желает быть женой евнуха турецкого султана или кастрата папского двора.

Супруг побледнел. Все ахнули: Рипплайн не мужчина?

– Расскажите-ка о загадочном ранении в «марсианскую ночь» в Ньюарке! – крикнула Лиз.

Ральф молчал. Мог или не мог он опровергнуть свою разгневанную супругу? Или боялся новых разоблачений?

Так или иначе повод был найден, а причина… Не будем ее касаться!.. За деньги можно сделать все. Я еще раз немного помог Лиз хлопотами, и развод был тут же оформлен.

Сквозь изнемогающую от сенсации толпу великосветских зевак ко мне протиснулся босс, мистер Джордж Никсон.

– Всегда считал, парень, что в вашей голове работает хороший фордовский мотор, – шепнул он, вцепившись в мой локоть клешней.

– У меня не «форд», а «кадиллак», – огрызнулся я.

– Неважно, что у вас, важно, что у меня. А я хочу приобрести ваш фордовский мотор вместе с вашей головой.

– Прикажете отрезать и подать под соусом? – осведомился я, словно обладал пухлым текущим счетом в банке.

Он усмехнулся:

– Нет, она нужна мне на вашей шее вместе с воротничком и туловищем на длинных ногах. Зайдите утром, есть бизнес.

И он сунул мне в руку чек.

Когда только он успел его выписать!..

Бизнес есть бизнес! У меня не было миллионов мисс Лиз Морган, снова получившей свое девичье имя.

У босса всегда был размах в работе. Он возобновлял выпуск газет и поручил мне завещание астронома.

На беду тяжело заболел Том. Грипп в своей новой, не поддающейся лечению форме вечно приходит после каких-нибудь бед и несет беду еще большую… Скопление безработных, беспросветность и голодные походы – все это способствовало появлению новой эпидемии. Люди валились как кегли после удачного удара и умирали как мухи поздней осенью.

Том схватил проклятую заразу, глазея на дурацкий свадебный кортеж. Не помогали ни антибиотики, ни патентованные средства… Мальчику было худо. Он лежал на моей постели в спальне, исхудавший, совсем маленький, какой-то сморщенный, и покорно смотрел провалившимися взрослыми глазами…

Сердце у меня разрывалось. Я рассказывал ему сказки и… даже про завещание астронома Минуэлла.

Отец зашел посидеть около больного.

– Никогда не принимал всерьез звездочетов, – глубокомысленно сказал он. – Может быть, морякам и надо знать расположение звезд, да и то лишь самых крупных, которые видны простым глазом. Я человек практический. Выращиваю кукурузу. Другой делает автомобили, третий должен лечить вот таких мальчуганов… Зачем нам далекие звезды?

– Нужно же знать, отчего они горят, – сказал я, сдерживаясь. – Мистер Минуэлл занимался нашим Солнцем.

– Делать ему было нечего, – проворчал старик. – Что оно? Погаснет, что ли?

– Нет, дедушка, – вмешался Том, двигая спекшимися губами. – Солнце не погаснет, оно разгорится, станет белым карликом…

– А-а, сказки про белого карлика…

Отец поднялся, чтобы уйти, но остался.

А я рассказывал мальчику, что звезды проходят фазы развития и могут превращаться в белых карликов, когда их вещество так сжимается, что квадратный дюйм его будет весить больше любого небоскреба.

Старик крякнул, махнул рукой, но так и не ушел. Он, конечно, не понял, что сжавшееся вещество звезды представляет собой лишь ядра атомов, утративших оболочку, слипшихся в одно исполинское ядро какого-то немыслимого космического элемента.

– И когда Солнце сожмется в белый карлик, – продолжал я, – то так ярко вспыхнет, что сожжет все живое в околосолнечном пространстве.

– Постой, постой! – забеспокоился старый фермер. – А Земля как же? Что же у нас, засуха, что ли, будет?

– Если б засуха! – усмехнулся я. – Я пишу сейчас очерк, посвященный завещанию Минуэлла, и назвал его «Тысяча один градус по Фаренгейту».

Старик свистнул.

– Я понимаю: тысяча один градус, тысяча одна ночь… Сказки для больного… А читатели вашей газеты тоже больные? – строго спросил он.

– Это же не сказка, отец! Это открытие ученых.

– Веселенькое открытие. Будь моя воля, я ввел бы средневековый костер как высшую премию за такие открытия ученых.

Я покосился на старика. Поистине устами простаков глаголет истина! Вчера – ядерный взрыв, сегодня – антиядерный, завтра – «сковородка белого карлика»…

– После нас – хоть потоп, после нас – хоть космическое пекло. Не так ли сказал бы теперь веселый французский король?

– Вся беда, отец, в том, что Минуэлл предупреждает: это будет не после нас, а при нас…

– Как так – при нас? – изумился старый Бредли.

– По Минуэллу, катастрофа будет в двадцать первом столетии.

Глаза у Тома блестели. Недаром мальчишка с таким восторгом привык смотреть гангстерские фильмы.

– Ух, как здорово! – сказал он. – Вот бы посмотреть, что получится тогда в Нью-Йорке… при тысяче одном градусе!

– Будет как в горне у кузнеца. Могу тебе это показать, – пообещал я.

– Не знаю, у кого из вас температура сто один градус: у мальчика или у журналиста? – проворчал старик.

На самом деле у мальчика была температура сто два градуса, а у меня, у отца, у мистера Джорджа Никсона – девяносто восемь, так же как у всех европейцев – 36,6 по Цельсию. Возможно, мистер Джордж Никсон рассчитывал несколько повысить температуру у живущих на Земле и решил сопроводить мой очерк о завещании Минуэлла «документом из будущего». Чтобы его изготовить, он предоставил в мое распоряжение лучших фотографов, фотомонтажеров и мастеров комбинированной съемки… нашел бы и фальшивомонетчиков, если бы понадобилось.

Фотомонтаж получился на славу. Я показал отцу и Тому. Вошла Джен и, ахая, тоже рассматривала фото.

Так будет выглядеть Нью-Йорк с птичьего полета, когда на Земле не останется птиц…

Нью-Йорк можно было узнать. Многие небоскребы остались стоять, образуя знакомые улицы. Но город был расположен не на берегу океана, а словно на горе. Остров Манхеттен выглядел как скала начинающегося горного плато, разрезанного ущельем высохшего Хедсон-ривера.

Бруклинский мост провалился, его мягкие остатки валялись на дне каньона. Так же выглядел и мост Вашингтона на бывшем дне Хедсон-ривера. Он словно был сделан из воска, который нагрели до ста двух градусов, до температуры Тома.

Да, все железное после вспышки Солнца, по Минуэллу, размякнет, осядет, потеряв всякую прочность. Железные башни сникнут, завернутся, искривятся…

– Спаси нас, всевышний! – сказала Джен. – Что же будет с людьми?

– Видишь ли, сестрица, – сказал я, – в нас свыше восьмидесяти процентов воды. Вода испарится. На Земле останется много сухих корочек…

Джен ахнула и убежала на кухню, боясь, как бы бифштексы не превратились в сухие корочки.

Отец презрительно морщился. Том жадно разглядывал фотографию. Нельзя было предположить, что она не снята с натуры.

Что ж, немало людей, узнав о завещании Минуэлла, будут презрительно фыркать, как мой старик. Пожалуй, большинство, подобно сестрице Джен, искренне ужаснутся грядущему и тотчас забудут об этом в повседневных заботах. Ну а двойники моего Тома всех возрастов захлебнутся от смеси восторга и страха…

Газеты раскупались как никогда…

Из них можно было узнать, что мистер Ральф Рипплайн скупил у правительства все межконтинентальные ракеты, как не имеющие в современных условиях практического военного значения. (Обычная в нашем мире дешевая распродажа!) Правительственные заказы на ракеты в связи с новым спросом были восстановлены. Вновь заработали заводы, а вместе с ними словно проснулось от спячки и множество фирм-банкротов или почти банкротов. Рабочие вернулись к станкам. Убавилось людей на панелях, сократились очереди за бобовой похлебкой. Акции на бирже начали даже подниматься. Биржевики перестали кидаться на рельсы подземки.

Газеты славили Рипплайна, который после великосветского скандала снова стал сенсацией номер один. В это время и состоялся помпезный запуск к Солнцу ракетной армады.

Я исписал целую газетную полосу, во всех подробностях сообщая, как происходил этот запуск, как автоматические приборы опровергнут теперь европейских и американских ученых, всех, кто усомнился в завещании Минуэлла, как одиннадцать ракет из двенадцати – одна упала-таки в Тихий океан! – вышли на свои орбиты и помчались к Солнцу… Они, получив информацию в непосредственной близости от светила и передав ее на Землю, должны доказать близкий конец света согласно завещанию Минуэлла, которого теперь именовали «пророком Самуэлем».

Отправка ракетной армады к Солнцу была обставлена загадочной формальностью. Международной коллегии нотариусов были предъявлены несгораемые вымпелы с надписью «SOS», а впоследствии и официальные показания обсерваторий в подтверждение того, что все одиннадцать ракет с вымпелами упали на Солнце, которому предстояло вскоре стать белым карликом, как это случается со множеством звезд в галактиках.

Босс постарался, чтобы одновременно с моей статьей газеты поместили портрет пьяной Лиз Морган; ее выводили из только что открывшегося ночного заведения «Белый карлик», где люди спешили повеселее дожить свой век.

– Ну, сынок, – сказал мне отец, откладывая газету в сторону, – кажется, дело идет на лад. Теперь можно и домой. А то мы и так задержались у тебя.

Я помог отцу деньгами, и он уезжал довольный. К тому же возвращался он на ферму не в своем стареньком «форде», а в моем прежнем открытом каре. Когда-то мы совершали в нем с Эллен идиллическое путешествие на ферму.

Я провожал родичей в своем «кадиллаке». Том сидел рядом со мной и жадно рассматривал здания, которые мы проезжали, воображая, что с ними случится при тысяче одном градусе по Фаренгейту. Фонарные столбы, как он утверждал, должны непременно согнуться, как гвозди после неумелых ударов, и напоминать ландыши…

Мы с Томом на моем «кадиллаке» и отец с Джен на моем бывшем каре подъехали к Хедсон-риверу, чтобы переправиться на ту сторону на пароме – древнейшем из всех суденышек, когда-либо плававших по мореподобному Хедсон-риверу, которому, по предсказанию новоявленного пророка Самуэля, предстояло превратиться в высохшее ущелье.

В предвкушении этого мы плыли на ноевом ковчеге, модернизированном, как я шутил когда-то с Эллен, двумя тоненькими трубами «раннего геологического периода».

В воде по-прежнему отражались небо, облака и след реактивного самолета. Кудрявясь, он расплывался в синеве.

Радио, прервав джаз «Белый карлик», вдруг замолкло. Диктор объявил, что сейчас будет передано экстренное и очень важное сообщение.

Отец почему-то с упреком посмотрел на меня. Том вцепился в мой рукав. Я стоял, опершись о фару «кадиллака». Джен красила губы, смотрясь в карманное зеркальце. Какой-то коммивояжер делал вид, что любуется ею, наверное, хотел всучить новую помаду. Пожилые супруги из соседнего автомобиля, который при въезде на паром едва не ободрал краску с моего «кадиллака», полезли в свою машину, чтобы слушать непременно собственное радио.

Все на пароме терлись около своей собственности. И нечего было удивляться, когда по радио сообщили о новой собственности Общества спасения, созданного Ральфом Рипплайном.

И все же мы удивились. Даже я, вполне уверенный, что это очередная затея моего босса.

Вначале по радио передали сожаление главы Общества спасения мистера Ральфа Рипплайна, что его обращение к правительствам всех стран о грядущей опасности для человечества, угаданной покойным мистером Минуэллом (святым пророком Самуэлем), не возымело желанного действия. Большинство правительств даже не ответило, некоторые сослались на мнения своих ученых, будто никакой опасности нет. Даже правительство США ограничилось лишь заверением, что оно настоит на включении вопроса о завещании Минуэлла в повестку дня очередной сессии Ассамблеи Организации Объединенных Наций сто тридцать седьмым вопросом. Мистер Ральф Рипплайн склонялся к немедленным действиям. Первым его шагом, оказывается, и был запуск ракетной армады к Солнцу. И назначение этих ракет вовсе не в подтверждении пророчества мистера Минуэлла, в чем Ральф Рипплайн не сомневается, а в доставке на Солнце заявочных вымпелов Общества спасения, которое отныне будет называться: «Servis of Sun» («Система обслуживания Солнцем»), или «SOS». Все было как на Клондайке во время золотой лихорадки – старатель ставил заявочный столб и объявлял прииск своим. Или как в эпоху конкистадоров, когда достаточно им поднять испанский флаг, чтобы объявить «открытую» страну собственностью испанской короны. При современных же космических масштабах развевающийся флаг заменялся несгораемым вымпелом, а право собственности, священное и неприкосновенное, оставалось прежним, покоящимся на силе (силе денег!).

Эта организация объявляет, что согласно протоколу международной коллегии нотариусов после фиксирования впервые в истории человечества падения вымпелов «SOS» на Солнце «на основе существующих международных соглашений о географических открытиях и преимущественных правах заявителей на обнаруженные ими месторождения, по аналогии с существовавшей до сих пор практикой, Солнце провозглашается собственностью Организации „SOS“, которая отныне берет на себя обслуживание Солнцем населения Земли».

Кто-то громко расхохотался. Многие недоуменно переглядывались.

– Что же, они теперь солнечные счетчики поставят, что ли? – предположил седовласый джентльмен из соседней машины.

– Общество «Сервис оф Сан», создающее систему обслуживания Солнцем, – продолжал диктор, – сообщает, что это обслуживание будет безвозмездным, чисто христианским, проводимым с благословения святой церкви, во имя любви к ближним…

– Тут что-то не то… – пробормотал мой старик.

– Общество «SOS», являясь не только коммерческой, но и благотворительной организацией, возлагая на себя тяжелое бремя заботы о бесперебойном обслуживании Земли солнечными лучами, готово принять для этого необходимые меры.

– Они будут управлять Солнцем, вот что это значит, – решил коммивояжер, пододвигаясь к Джен.

Отец вопросительно посмотрел на меня.

По радио снова загремел залихватский джаз «Белый карлик».

Кстати, в джазовой песенке были слова:

Солнце светит с высоты,

Хищник ищет темноты.

На пароме оживленно обсуждали радиосообщение, хотя никто к нему серьезно не отнесся.

Я провожал своих милых родичей по бетонному шоссе миль тридцать. Мы прощались около рельсового пересечения, по местному обычаю не огражденного шлагбаумом. Перед рельсами полагалось останавливаться, все равно – есть поезд или нет.

Том перебрался из моего «кадиллака» к деду в открытый кар. Не знаю, жаль ему было покидать великолепную машину или расставаться со мной, но он плакал.

Отец выбрался на шоссе и отвел меня в сторону.

– Спасибо за все, мой мальчик… Когда она вернется…

Я вздрогнул.

– …Непременно приезжайте вдвоем снова к нам на ферму. Я все-таки поговорю с соседом Картером… О'кэй? Если начнутся вдруг засухи… из-за этого «карлика»… вдвоем нам легче будет.

Мы трясли друг другу руки, потом обнялись.

Я долго смотрел вслед уменьшающемуся автомобилю. Потом развернулся на шоссе перед железнодорожным полотном и поехал обратно в Нью-Йорк».

Глава третья. Дикое мнение

Газеты высились стопкой перед киоском. Прохожие брали пахнущие типографской краской листы, тут же разворачивали их, усмехались и шли дальше.

Шаховская, к концу беременности обязательно гуляя каждое утро, тоже взяла свежий номер газеты.

Едва пробежав глазами первую страницу, она побледнела.

– Вам нехорошо? Позвольте помочь вам, мэм? – услышала она рядом английскую речь.

Елена Кирилловна отрицательно покачала головой, посмотрела исподлобья. Где она видела это лицо? Умные глаза… высокий лоб…

Она пошла, тяжело ступая по тротуару. Сердце готово остановиться. Почему заговорил по-английски? Елена Кирилловна провела рукой по влажному лбу. Она знала: идет сзади. Обернулась. Нет, стоит на углу. И тут она узнала его. От сердца отлегло. Тот самый шофер, который возил ее вместе с Лиз Морган, болтал с ними по-английски. Кажется, почвовед, водил такси, как здесь говорят, «в общественном порядке». Как много у них здесь делается на общественных началах! Даже нет полиции. Порядок охраняют общественники с красными повязками на рукавах. Они же регулируют движение на улицах…

Шаховская оглянулась. Шофер-общественник стоял на углу, а за Еленой Кирилловной, видимо, желая нагнать ее, быстро шел человек с красной повязкой на рукаве…

Суды у них тоже общественные. Наказание – общественное мнение. Самое страшное – всеобщий бойкот. Но зачем он идет следом? Наверное, все-таки здесь существуют не только общественные суды!.. Ах, он хочет перевести через улицу стайку малышей.

Елена Кирилловна свернула за угол, сделала крюк в несколько кварталов. Никто не преследовал ее.

Шаховская вошла в переднюю своей небольшой трехкомнатной квартиры. Калерия Константиновна настороженно встретила ее:

– Что с вами, Эллен? На вас лица нет.

– Прочитайте, – протянула ей газету Елена Кирилловна.

Калерия Константиновна надела очки и, подсев к окну, прочитала нечто поразительное. Возглавляемая американским миллиардером Рипплайном так называемая Организация «SOS», якобы из христианских побуждений стремясь предотвратить предсказанную «пророком Самуэлем» вспышку Солнца, решила послать к светилу группу ракет с Б-субстанцией, которая после публикации СССР стала всеобщим достоянием, исключив тем возможность ядерных войн. Но, попав на Солнце, Б-субстанция снизит активность Солнца, поскольку в ее присутствии хотя бы на части светила ядерные реакции происходить не смогут. Солнце начнет тускнеть, и тем самым, по утверждению Организации «SOS», задержится превращение Солнца в белого карлика. Конечно, это будет связано с некоторыми неприятностями, изменениями климата континентов со всеми вытекающими отсюда последствиями для их населения. Исходя из высших гуманных соображений, Организация «SOS» готова отложить операцию по предотвращению разгорания светила, предоставив все воле божьей, однако лишь при условии, что у нее будет уверенность в том, что страны-потребители принадлежащего Организации «SOS» солнечного тепла смягчили гнев божий и сошли наконец с богопротивной стези, упорядочив у себя отношение к священной собственности. Чтобы помочь в этом упорядочении, – имелась в виду, конечно, ликвидация всяких социалистических преобразований, – Организация «SOS» готова направить правительствам стран-потребителей своих советников, которые помогут либерализации внутренней обстановки в странах – потребителях солнечного тепла, заинтересованных в бесперебойном снабжении, ради которого им придется обеспечить все без исключения права своих граждан, включая право на деловую инициативу.

Это был незамаскированный ультиматум. Правительства социалистических и коммунистических стран должны были допустить советников «SOS», которые помогут желанному капиталистам торжеству частной собственности в этих странах, иначе… иначе к Солнцу будут посланы ракеты с Б-субстанцией и оно начнет гаснуть.

И весь этот международный шантаж делался в «порядке личной инициативы», в обход межгосударственных отношений!

Елена Кирилловна видела на улице, как искренне смеялись люди, читающие газеты. Они считали это сообщение бредом параноиков, обреченной гангстерской авантюрой и небрежно засовывали газеты в карман или бросали в урны.

Калерия Константиновна положила газету и сняла очки.

– Помолимся, Эллен, – вполголоса сказала она. – Теперь для нас начинается самая ответственная пора. Будем достойными нашей великой миссии.

Елена Кирилловна отобрала у Калерии Константиновны газету и снова развернула ее.

– Это невероятно! В это нельзя поверить! – сказала Шаховская.

– Почему же, милочка? Вспомните практику последних десятилетий – терроризм уже давно стал международным. Сначала похищали детей, требуя выкупа, потом дипломатов. Потом брали заложников из числа пассажиров лайнеров или в залах аэровокзалов, наконец, в посольствах. Захватывали заложников даже из числа подсудимых, прямо в зале суда. Разве это не так? Так, милочка, именно так. Человечество оказалось бессильным против подобных методов. Оно беспомощно шло навстречу требованиям активных людей…

– Активных? – перебила Елена Кирилловна. – И вы осмеливаетесь называть этих негодяев просто активными?

– Пусть среди них были и негодяи, но они проявляли себя своей активностью. Против этого нельзя возразить. Но я напомню вам и более масштабное. Взамен материальной помощи Америка настаивала на выполнении своих требований…

– Помню, помню, – снова перебила Шаховская, – вмешательство в чужие дела, начиная от диктата в области выращивания маков в Турции и кончая процедурой выдачи выездных виз из Советского Союза. Наконец, произвольное объявление любых районов мира зонами своих национальных интересов, не говоря уже о столь же произвольном прекращении договоров в одностороннем порядке.

– Вас послушаешь, так нет более ярого пропагандиста, чем вы, для коммунистов, в стране которых вы находитесь с совсем иными целями.

– Не вам говорить, Марта, о моих или ваших целях. Это вы заговорили о правительствах и их практике. Я возмущалась действиями частных групп, к которым приходится отнести и пресловутую организацию капиталистов «SOS». Поистине прав Карл Маркс, говоря, что «нет такого преступления, на которое не пошел бы капиталист, если он может получить от этого прибыль». И я добавлю еще, что при этом он готов рисковать и своей головой. Ведь капиталисты, разжигая ядерную гонку, отлично понимали, что она может привести к их собственному концу, но прибыли, барыши, сиюминутная выгода ослепляли их, заставляли думать лишь о получении долларов сегодня, а не о радиоактивном пепле их собственных тел завтра. Так же и с Солнцем.

– Довольно, княжна! Я наслушалась вдоволь вашего пересказа козырей коммунистической пропаганды! Я не желаю вас больше слушать. Нам с вами даже такой ценой не вымолить их прощения. Давайте, пока еще светит солнце, помолимся.

Елена Кирилловна резко повернулась и вышла из комнаты. У себя она еще раз перечитала газету и скомкала ее.

Перечитывал вслух газету и академик Овесян.

Ученые института собрались в его кабинете на экстренное заседание.

– Правительство хочет знать наше мнение, – закончил академик.

– Мне кажется, что это не имеет отношения к нашей специальности. Мы только физики, а не психиатры, – заметил старейший из присутствующих ученый с густой белой бородой.

Овесян кивнул.

– Я считаю, – взяла слово Мария Сергеевна Веселова-Росова, – что лучше всего пользоваться математическими сопоставлениями. Сколько Б-субстанции можно доставить в ракетах на Солнце? Достаточно сравнить ее количество с массой Солнца. Это все равно, что капнуть в океан чернил и утверждать, что все моря после этого почернеют… Мы дали задание группе теоретиков подготовить к нашему заседанию, так сказать, «математический анализ» угрозы…

Затем слово было предоставлено физику-теоретику Ладнову. Исписав доску формулами и цифрами, он заключил:

– Эта авантюра, пожалуй, основывается на чрезмерном признании заслуг нашего уважаемого собрата Сергея Андреевича Бурова. Замораживание ядерных реакций в объеме небольшой боеголовки, умещающейся на грузовике, порождает желание заморозить светило, не сопоставимое по размерам с боеголовкой. Как видно из наших вычислений, с тем же успехом можно утверждать, что зажженная в космосе спичка подогреет межзвездное пространство (предположив, что она там сможет гореть).

Собравшиеся в кабинете Овесяна физики с единодушным раздражением реагировали на «сумасшедший ультиматум вселенной», рассчитанный на невежд.

Тем более странно прозвучало выступление Бурова.

– А я не склонен отмахнуться от опасности попадания на Солнце Б-субстанции, – сказал он, подойдя к доске, около которой обычно выступали ученики Овесяна на научных коллоквиумах. – Да, на Солнце можно забросить ничтожное количество Б-субстанции, если сравнить это количество со всей массой Солнца. Однако надо понять сперва, что такое Б-субстанция?

– Почетная задача для будущего, – усмехнулся Ладнов, – но люди прекрасно пользовались солнечным теплом, не зная, как оно получается на Солнце, пользовались электрическим током, не подозревая, что это такое. Так же применили мы в антиядерных целях и Б-субстанцию, не разгадав ее природы. Вам просто повезло, Сергей Андреевич, когда вы ее открыли. Может быть, на стыке граничных условий.

– Можно и в темноте пройти комнату, задевая за все предметы, – возразил Буров, – но лучше зажечь огонь, чтобы все видеть. Я против слепого метода исследования, я против слепого прогноза.

– Любопытно, – сказал недовольным голосом Овесян. – Надеемся, что вы просветите нас. – И он скрестил руки на животе, откинувшись на спинку кресла.

– Да, я против слепых методов. В исследовании нужна ведущая гипотеза, в прогнозе нужно исходное положение. Гипотеза о протовеществе, о Б-субстанции как одном из свойств материи помогла нам получить эту субстанцию. Для того чтобы оценить последствия забрасывания на Солнце Б-субстапции, надо понять законы развития Вселенной. Некоторые ученые, обнаружив общеизвестное теперь разлетание галактик, сделали вывод, что Вселенная произошла от первичного взрыва некоего первоатома. Покойный римский папа Пий XII даже объявил, что это был акт творения. Процесс расширения Вселенной рассматривался как односторонний. Ведь можно рассматривать замеченное расширение объектов Вселенной лишь как один из процессов пульсации, состоящей из расширения и потом сжатия. Взрыв первоатома был не актом творения, а крайней точкой пульсации, переходом сжатия в расширение. Но не только в этом дело…

Овесян заинтересованно переглянулся с Веселовой-Росовой.

– Вселенная бесконечна не только в своих размерах, но и во времени. Более того, различные части Вселенной, возможно, переживают одновременно различные фазы пульсации – расширение и сжатие могут происходить одновременно, притом в самых различных стадиях. Словом, переход протовещества в вещество происходит и в наши дни и вполне может быть, что и повсюду. Б-субстанция – это проявление концентрирующей силы сжатия. Она не просто захватывает нейтроны, она уплотняет вещество, стремится перевести его в состояние протовещества, то есть в состояние непостижимой плотности, какое мы наблюдаем, скажем, на таких звездных объектах, как квазары. Б-субстанция существует. Она нами получена, ее можно удержать в магнитном поле, ее можно послать на Солнце. Ее мало по сравнению с массой Солнца, но пока что мы знаем о Б-субстанции только одно ее свойство захвата нейтронов и концентрации вещества. Мы встретились с такими процессами при сравнительно низких земных температурах. А что произойдет при миллионах градусов в недрах Солнца? Ведь получение с помощью Б-субстанции протовещества в чудовищно нагретых недрах Солнца может повести к тому, что это протовещество само станет носителем Б-субстанции, то есть начнет поглощать вещество, потребляя при этом огромную энергию. Словом, образно выражаясь, я вижу в отправке на Солнце ракет с Б-субстанцией опасность заражения Солнца раком. Да, да… раком! Ракеты с Б-субстанцией будут подобны тлетворному началу солнечного заболевания. Правда, рак Солнца будет связан не с опухолью, а с некой ее противоположностью; вещество в месте заболевания Солнца будет не распухать, а уплотняться, поглощая энергию, превращаясь в протовещество. Но светило начнет гаснуть.

Буров закончил и сел.

Ученые шептались, выражая неодобрение.

Снова поднялся Ладнов и развел руками.

– Неслыханно! – сказал он. – Непостижимо! На месте руководителей «SOS» я провозгласил бы Бурова пророком наряду с пресловутым Самуэлем. Сергей Андреевич слишком увлекается гипотезами. Гипотеза – вещь хорошая, но ей можно доверять не больше, чем когда-то доверяли прогнозам погоды. Пусть гипотеза помогает искать, но чему способствует сейчас новая буровская гипотеза? Она помогает не объективному научному выводу, не здравой оценке очередной гангстерской авантюры, а разжиганию всемирной паники. Здесь уже пахнет политикой. А в вопросах политики позвольте нам руководствоваться прежде всего политическим чутьем и выводами математики, если хотите, а уж никак не воображением. Кому выгодны страхи «SOS»? Капиталистам. Чего хотят добиться своими угрозами гангстеры «SOS»?.. Реставрации капитализма в странах коммунистического лагеря. Не выйдет, товарищ Буров! Не удастся вам сеять панику, лить воду на мельницу авантюристов из «SOS»… Впрочем, к чему излишние споры, простым голосованием можно скорее выявить общественное мнение ученых по этому вопросу. Гипотеза Бурова слишком невероятна, чтобы ее поддержало большинство.

Буров встал, упрямо, по-бычьи, опустив голову.

– Научные истины не устанавливаются голосованием, – начал он. – Методом голосования пришлось бы отвергнуть все идеи Ломоносова, идеи Пуанкаре, проекты Циолковского. Отмахиваясь от проблемы, вы хотите закрыть ее, но она от этого не перестанет существовать. Мой подход, напротив, заставляет рассмотреть проблему, пусть даже с сомнительной стороны, но изучить. Я зову к деятельности и к бдительности. Вы – к высокомерной беспечности.

– Это уже слишком! – не выдержал Овесян. – Сергей Андреевич высказал, признаюсь, любопытную, но очень спорную гипотезу. Мы внимательно выслушали, и никто ни в чем его не обвинял. Почему же вы, Сергей Андреевич, кстати, пренебрегая математической логикой, обвиняете своих коллег?

– Потому что их может обвинить народ, к которому я обращусь через печать.

– Так!.. Теперь вы угрожаете! Вы кто? Ученый или спекулянт на научных сенсациях? Вы хотите научного спора? Пожалуйста, пишите вот на этой доске формулы, показывайте в таблицах результаты ваших опытов, говорите с теми, кто в состоянии понять вас и должным образом оценить ваши выводы, а не обращайтесь к людям честным, но неподготовленным. Научные споры должны решаться только учеными. Народ должен знать результат спора, а не участвовать в его процессе.

– Гамбургский счет в науке? – презрительно бросил Буров.

– Что вы хотите этим сказать? – взъерошил рукой свои седые, словно наэлектризованные сейчас волосы Овесян.

– В былые времена существовали профессиональные борцы, которые за деньги боролись перед публикой. Но настоящая борьба происходила раз в год в Гамбурге при закрытых дверях. Там на ковре однозначно решались подлинные споры, а потом публике демонстрировались уже готовые результаты схваток. Не к такому ли гамбургскому ковру для научных схваток вы призываете?

– Неуместное сравнение, – отрезал Овесян. – Призывая к закрытым научным спорам, я не предлагаю потом демонстрировать на «ковре общей печати» ловкие приемы дискуссии. Я считаю, что в общей печати должны публиковаться только результаты, к которым пришли спорившие ученые.

– Ученые редко приходят в споре к общим результатам, – упорствовал Буров. – Великий физик Макс Планк говорил, что новые идеи никогда не принимаются. Они или умирают сами, или вымирают их противники.

– Теперь он уже готов нас похоронить во имя торжества своих ничем не доказанных идей!.. Нет, я действительно вынужден прибегнуть к голосованию. Есть желающие поддержать мнение Бурова? Нет?.. Таким образом, большинство ученых института, основываясь на математическом анализе, отвергает авантюристические угрозы «SOS»… Однако, поскольку есть диаметрально противоположное мнение Бурова, о нем следует доложить Академии наук.

Ученые расходились, с подчеркнутой вежливостью раскланиваясь с Буровым.

К Сергею Андреевичу подошла Веселова-Росова и ласково попросила зайти к ней. Буров, словно проснувшись, поднялся и пошел следом за Марией Сергеевной. В коридоре научные сотрудники поспешно сторонились, уступая им дорогу.

Буров ни на кого не глядел.

– Сергей Андреевич, голубчик, – мягко сказала Веселова-Росова, усадив Бурова на диван и сев с ним рядом. – Ведь мы все вас любим. Вы напрасно заняли такую донкихотскую позицию. Надо уважать чужое мнение, прислушиваться к нему.

– А разве мое мнение уважают?

– Ну вот, вы опять!.. Не надо так. – Мария Сергеевна погладила Бурова по рукаву. – Я хочу отговорить вас от попытки вынести научный спор по нерешенной проблеме на суд неподготовленных читателей.

– Мария Сергеевна! В какое время мы живем? Это на Западе люди интересуются светской и уголовной хроникой. У нас – наукой!.. Научные проблемы близки людям со школьных лет. И есть проблемы, которые надо решать не в тиши кабинетов, а опираясь на опыт и инициативу народа. Например, проблемы биологические, проблемы сельского хозяйства, естествознания, проблемы, нуждающиеся в массовом наблюдении, в постановке масштабных опытов. Нет! Переход к коммунистическому обществу характерен не изоляцией от народа секты жрецов науки, а привлечением к проблемам науки народа, признанием его высокого интеллектуального уровня. Со временем расцвет науки станет у нас таким, что почти каждый человек сможет делать в нее свой вклад, будет ученым.

– Ах, Сергей Андреевич, это же утопия! Нам не надо столько ученых!.. Когда-нибудь… через тысячу лет… Ведь мы пока что достигли лишь всеобщего среднего образования.

– Те, кто получает это среднее образование, самые интеллигентные, самые восприимчивые люди. Они еще не отвлечены повседневными заботами жизни, они еще пытливы, горячи, неравнодушны, каждый из них может стать солдатом науки.

– Но зачем же дезориентировать их? Вот вы были против голосования среди ученых. Так ведь общее голосование неспециалистов еще бессмысленнее! Поймите, что вы, объективно говоря, удовлетворяете, сами того не подозревая, довольно низменную жажду сенсаций. Вместо уголовной – научная…

– Значит, молчать во всех случаях, когда наука не сказала еще последнего слова? Мы не знаем точно происхождения солнечной системы – следовательно, молчать о тех точках зрения, которые выдвигают ученые, споря друг с другом? Значит, молчать, скрывать от народа, скажем, значение нуклеиновых кислот, управляющих развитием всех частей организма, поскольку вчерашние ученые отрицали кибернетическое начало жизни? Значит, молчать о теориях рака, поскольку их несколько и нет единой? Значит, передать науку в храмы, переименовать профессоров в жрецов, перейти им на тайный жреческий язык, латынь или санскрит, скрывать в темноте научных капищ живую мысль от людей? Подумайте только, к чему вы призываете! Ведь, по-вашему, теорию относительности нельзя было публиковать, потому что существовали ее противники. А ведь теория в свое время стала пробным камнем идеологии! Папа римский не боялся оперировать научной гипотезой, провозглашая ее как откровение перед сотнями миллионов католиков! А вы? Вы отвергаете воинствующий стиль, цепляетесь за научное единогласие, которое означало бы застой в науке и торможение прогресса.

Веселова-Росова зажала уши.

– Довольно, довольно, Сергей Андреевич! Я не хочу с вами ссориться. Вы способный экспериментатор, но…

– Способный экспериментатор! – с горечью перебил ее Буров. – Всяк сверчок знай свой шесток. Разрешите уйти?

Мария Сергеевна встала. Она задержала руку Бурова, когда он прощался:

– Мы еще поговорим с вами, Сергей Андреевич. Я ведь очень ценю вас.

Буров вежливо склонил голову, поцеловал ее руку.

Когда дверь за ним закрылась, Мария Сергеевна тотчас подошла к телефону, набрала номер.

– Леночка, это вы? Ну вот… вас сейчас нельзя волновать, вы в отпуске, а я назойливо лезу с просьбами. Только на вас вся надежда… – И она заговорила тихим убежденным тоном. – Я ведь женщина, Леночка, – закончила она. – Я знаю, какое вы можете оказать на него влияние.

Сергей Андреевич долго бродил по Москве. Дома ему бросилась в глаза красная лампочка на автомате, подключенном к телефону с записью в его отсутствие всего, что Бурову хотели передать. Включив магнитофон, Сергей Андреевич с радостью услышал голоса друзей, до которых дошел слух о конфликте между Буровым и сотрудниками его института. Некоторые ученые советовали ему быть выдержанным, некоторые, в том числе совсем незнакомые, поддерживали его право на собственное мнение. Редакции нескольких центральных газет просили связаться с ними, если он согласен дать интервью.

И вдруг зазвучал женский низкий, волнующий Бурова голос:

– Сергей Андреевич! Мне сейчас лучше всего было бы прятаться от вас… а я прошу… я прошу прийти ко мне. Вы знаете адрес. Я очень жду… Сразу же, как только вернетесь домой.

Буров даже не стал звонить в газеты, помчался к ней…

Он впервые входил в ее квартиру. Знал, что она живет не одна, с этой странной Калерией, которую так решительно отстранил от себя в последнее время Овесян.

Лена сама открыла дверь, чуть смущенно улыбаясь. Она оставалась привлекательной даже в ее положении, в ней была красота грядущего материнства.

– Здравствуйте, Сережа, – сказала она, протягивая руку.

Как редко она называла его так!

Шаховская сразу провела его через общую гостиную в свою спальню, где чувствовался легкий аромат духов. Перед зеркалом были разбросаны таинственные пузырьки и баночки, у стены стояла еще незанятая, аккуратно прибранная детская кроватка. Шторы на окнах были приспущены.

– Здесь нет медвежьей шкуры, придется вам сесть со мной рядом на диван, – сказала Лена с улыбкой.

– Мне бы сейчас что-нибудь пожестче, – угрюмо отозвался Буров, – пол пещеры или поваленный бурей ствол дерева, в крайнем случае обрывистый берег реки. – И он тяжело опустился на низкий и широкий, покрытый мягким ковром диван.

– Опять у вас, Буров, налитые кровью глаза бизона, опять вы ломаете изгородь коралля, – совсем не с упреком сказала Шаховская.

– Вы слышали, что произошло в институте?

– Мне звонила Мария Сергеевна.

– Ну вот!.. И вы тоже против меня?

– Нет, не против. Но я знаю, о чем вы думаете.

– Колдовство?

– Нет, просто я помню наш разговор об Апокалипсисе, ядре и броне.

– О двух противоположных, всегда борющихся началах?..

– Да, о них. И если есть Б-субстанция, должна быть противоположная ей А-субстанция. Не так ли?

– Лена, черт возьми! Кто вы такая? Сколько раз я задаю себе этот вопрос!.. В средние века вас сожгли бы на костре.

– Я согласна взойти на костер. Но только вместе с вами…

– Если вместе со мной, то… зачем на костер?

Он взял ее руки в свои, посмотрел в глаза.

– Знаете, зачем я должна была вас увидеть? – сказала она, чуть отодвигаясь.

– Чтобы по поручению Марии Сергеевны отговорить от выступления в общей печати.

Лена кивнула.

– А знаете, зачем я вас позвала?

Он молчал, выжидательно глядя на нее.

– Чтобы восхититься вашей принципиальностью, вашим упорством, вашей силой бизона науки.

– У женщины есть страшное оружие против мужчины. Похвала и лесть подобны ножницам, которыми Далила срезала кудри Самсона, лишив его силы.

– Нет, Буров, вас нельзя лишить силы. Может быть, вас можно сломать, но сломить… Нет, сломить нельзя!..

– Сломать – это уничтожить. Для этого пришлось бы отнять у меня возможность трудиться. Такая казнь у нас невозможна.

– Как много людей на Западе обрадовались бы «такой казни», с радостью отказались бы от труда…

– Да ведь это все равно что перестать дышать!

– Но дышать иногда трудно.

– Да, когда взбираешься на гору. Но тем больше хочется вдохнуть воздуха… тем больше хочется сделать, Лена.

– Тогда дышите, Буров, всей своей грудью дышите! И взбирайтесь… к самым звездам.

– Хочу, Лена, добраться до дозвездного вещества. И вместе с вами… Я знаю, вы друг. Мне было очень важно сейчас убедиться в этом.

Буров поцеловал руки Елены Кирилловны и ушел. Она провожала его, и глаза ее в полутьме передней, где она не зажгла огня, светились.

Он спускался по лестнице через три ступеньки, ему хотелось вырвать столб из земли и забросить его на крышу дома.

Калерия Константиновна ждала Шаховскую в гостиной.

– Милая, – сладко сказала она, – если бы это доставило вам удовольствие, я расцеловала бы вас.

– Подите прочь, Марта, – сквозь зубы сказала Шаховская и заперлась в своей комнате.

Назавтра в газетах появилось неожиданное интервью физика Сергея Бурова, открывшего Б-субстанцию. Он предупреждал о серьезных последствиях авантюры «SOS», если будет выполнена угроза посылки на Солнце ракет с Б-субстанцией.

Интервью было перепечатано во всех газетах на Западе под сенсационными заголовками.

Глава четвертая. Космический патруль

В кабине космического корабля было тихо. Такая тишина бывает только в пустоте – без звона в ушах, без далекого лая собаки или гудка прошедшего вдали поезда, без жужжания мухи или стука дождевых капель за окном, тишина полная, глухая, «глухонемая»…

Перед пультом сидел космонавт. Широкая спина, чуть опущенные тяжеловатые плечи, оттененное сединой загорелое лицо, широкое, с резкими морщинами и усталыми, но внимательными глазами.

Старый полярный летчик Дмитрий Росов, воспитатель молодых космонавтов, давно отстаивал право опытных пилотов на вождение межпланетных кораблей, считая, что, кроме силы и отваги, ценны еще знания, опыт и летный талант звездолетчика. Сам он был не молод, но здоров: за его плечами, кроме пятидесяти лет, было более пяти миллионов километров, более пятидесяти вынужденных посадок, восемнадцать аварий и столько же ранений, неизлечимой осталась только боль утраты погибших товарищей. Полететь в космос ему привелось раньше своих учеников.

Приезжая прощаться с женой и дочкой, он встревожился: Губошлепик стала другой – модная прическа, напускная веселость, горечь в уголках глаз и обидчивая припухлость губ. И еще Шаховская… Жила она у них в доме и ему не понравилась. Красива, умна, но… как-то холодна и неспокойна. Люда сказала – ждет ребенка. Еще при Росове переехала на другую квартиру, чтобы жить с Калерией Константиновной, сухой истерической дамой сомнамбулического типа, дружбу с которой трудно было понять. Смену настроений Люды тоже нелегко объяснить. Тут был замешан Буров… Росов устроил с ним встречу в мужской компании и исподволь разглядывал ученого. Ведь когда-нибудь этому парню отольют памятник из чистого золота, а он не пропускает футбольных матчей и сам не прочь ударить по мячу, автомашину не только водит, но и умеет забраться под нее, не боясь перепачкаться. Сказал: если понадобится, готов лететь в космос, хотя в свое время и слышать об этом не хотел. Что ж, Дмитрий Иванович такого бы парня взял к себе в воспитанники. А у космического дядьки Черномора это было высшей оценкой человека. Но о Люде они ни слова не сказали… Впрочем, Росов и жене о ней ничего не сказал. Только в космосе, во время полного одиночества, смог он поделиться своими тревогами…

Воспитывая космонавтов, Росов немало прочел рассказов о грядущих полетах и одиноких звездолетчиках, беседовавших со специально созданными разговорными машинами, возражавшими собеседнику и даже бунтовавшими… Он не относился к этому всерьез. Но в долгие часы патрулирования в космосе он вспомнил о фантастических «спутниках в полетах». На его корабле был Центральный Автомат, призванный управлять всеми приборами и вовсе не предназначенный в «приятные собеседники». Но он был снабжен «магнитной памятью» – воспроизводимой записью всевозможных сведений и рассчитан на обучение, обладал, как и все электронные устройства этого типа, способностью логически «мыслить», то есть делать выводы и четко отвечать… Росову захотелось поболтать с таким устройством. Ведь говорят же люди с собаками, которые лишь немного понимают их. Автомат же не только «понимал», но и отвечал, жадно воспринимая все новое, что не было заложено в его памяти. Вот ему и поведал Росов как другу свои тревоги, связанные с Людой, Буровым и Шаховской, рассказав о «неразрешимом уравнении с тремя неизвестными».

Решение Автомата восхитило Росова:

– Люди с меньшим количеством лет должны решать свои дела без участия других людей с большим количеством лет.

– Правильно! Умница! – воскликнул Росов, похлопав ладонью по теплой полированной панели.

– Умница? – спросил Автомат. – Ум – это способность запоминать, сопоставлять, вычислять и делать выводы. Умница – это ум женского рода?

– Машина тоже женского рода. Но у тебя логика мужская, – рассмеялся Росов.

– Следовательно, женская логика – способность делать правильные выводы без промежуточных вычислений и умозаключений, – определил Автомат.

– Чертовски верно! – снова восхитился Росов. – Как тут посоветуешь дочери, если у нее такие способности!..

Резко зазвенел над самым ухом сигнал тревоги. Замигали красные лампочки.

– Внимание! Ракеты справа, – предупредил Автомат.

Росов нахмурился. Плечи его поднялись, тело напряглось. Едва он пожелал повернуть вращающееся кресло, как оказался лицом к экрану локатора.

– Даю координаты цели, – бесстрастно сообщил Автомат.

Электронно-вычислительная машина, минуту назад размышлявшая над неразрешимым людским треугольником, сейчас выдала магнитную карточку с отпечатанными цифрами.

Росов нажал несколько клавиш, словно играл на безмолвном инструменте, потом наклонился к микрофону и дал задание своему кибернетическому другу:

– Вывести корабль к точке встречи с ракетами.

Теперь нужно было ждать. Автомат все сделает сам.

На экране локатора видны были три ракеты, шедшие на разных расстояниях от корабля.

Автомат доложил, что ракеты идут по крутой орбите к Солнцу и упадут на него. Встреча корабля и ракет произойдет через двадцать семь минут восемнадцать секунд.

– Что, друг, сейчас скажешь? – спросил Росов своего электронного помощника. – Что скажешь, если ракеты несут Б-субстанцию, чтобы погасить Солнце? Как до этого можно было дойти?

– Запуск ракет к Солнцу людьми вполне логичен, – ответил Автомат.

– Где же тут целесообразность? Как ее вычислишь?

– Запуску ракет с Б-субстанцией предшествовали другие запуски в космос.

– Кораблей с аппаратурой? С людьми?.. Что-то ты тут…

– Нет, – бесстрастно поправил Автомат, – магнитных иголок, нарушающих радиосвязь с неземными объектами.

– Так. Космическая диверсия номер один.

– Номер два – взрыв в космосе ядерных устройств в целях разрушения структуры ближнего к Земле космического пространства.

– Так. Это два.

– И третьей логической ступенью людей стал запуск ракет, вредящих Солнцу, – закончил Автомат.

– Людей? Вернее было сказать «не люди».

– Не люди, – согласился Автомат, – индивидуумы, одержимые логикой уничтожения.

– Снова прав, друг, – вздохнул Росов.

– Внимание, – предупредил Автомат, – включаются боковые дюзы руля.

Росова прижало к спинке кресла, все тело налилось нестерпимой тяжестью. Автомат счел нужным изменить курс корабля. Ускорение превысило даже взлетное.

Росов подумал, что нужно повернуть кресло. Автомат среагировал на биотоки Росова, привел в действие механизм поворота кресла. Перед глазами Росова оказался экран радиолокатора.

Боковые дюзы выключились. Росов вздохнул свободнее. На лбу у него была испарина. «Надо вытереть пот», – подумал он и почувствовал нестерпимую жажду.

Ученые уже давно создавали механизмы, реагирующие на биотоки в организме человека. Так работали манипуляторы, копирующие движения рук и пальцев человека, действуя в опасной радиоактивной зоне, так устроены были протезы рук человека, который мыслью повелевал железными пальцами. Точно так же и в космическом корабле Автомат улавливал биотоки космонавта, передавая приказ тем или иным исполнительным механизмам.

Манипулятор подал Росову полотенце и грушу с водой для питья.

– Спасибо, – непроизвольно сказал Росов.

На экране появились ракеты, уже не три, а четыре неяркие звездочки. Их трудно было отличить от остальных звезд. Но Росов слишком хорошо знал звездное небо, чтобы ошибиться. Четыре новых звезды стали быстро расти, наконец достигли яркости звезд первой величины.

Росов доложил на Землю о замеченных объектах, потом связался по радио с соседними кораблями-перехватчиками.

Сосед слева, француз Лорен, сообщил, что в его секторе идут две ракеты, но, к счастью, добавил он смеясь, они не подобны двум зайцам, и он рассчитывает все же догнать их через тридцать пять минут.

Сосед справа, один из первых советских космонавтов, гнался сразу за пятью ракетами. По расчетам, он сможет догнать их лишь через час.

Автомат доложил:

– Вторая группа ракет обнаружена сзади.

Росов сделал усилие, чтобы кресло повернулось, и почувствовал, что его желание уже выполнено. Кресло само повернулось, и он оказался перед экраном заднего обзора, увидел шесть звезд.

Росов дал задание Автомату найти наилучший вариант перехвата новой группы ракет.

Сосед сзади вызвал Росова по радио. Это был чех Пехман. Он сообщил, что уже не может перехватить эту группу. Надеется только на Росова.

Росов сближался с первой группой ракет. Теперь они были видны в переднем иллюминаторе. Две из них походили на крохотные серебристые полумесяцы, две другие – на продолговатые звездочки.

Пора было выпускать космические торпеды. Четыре штуки по числу ракет. Они сами найдут цели и пристроятся им в хвост. Тогда надо взорвать их все разом, чтобы преждевременный взрыв не раскидал ракеты, вместо того чтобы уничтожить.

Но прежде необходимо было уйти из опасной зоны.

Снова тело налилось свинцовой тяжестью, перед глазами замелькали зеленые мухи.

Когда Росов пришел в себя, на экране четко виднелись четыре пары ракет и торпед.

Космонавт дал сигнал о взрыве. Все три соседа ответили, что готовы и находятся на безопасном расстоянии.

Росов решительно нажал красную кнопку.

В кабине было по-прежнему тихо. Мощный взрыв, превративший преследуемые ракеты в рассеивающийся газ, не нарушил тишины.

В правом иллюминаторе, в нижнем правом углу, сверкнула вспышка. На радиолокационном экране расплывалось облачко. Все четыре пиратские ракеты были уничтожены.

Скоро сообщил об уничтожении еще двух ракет весельчак Лорен.

Так как же? Покушение на Солнце – логическое продолжение прежних диверсий в космосе? Как дошли люди до того, чтобы интернациональный космический патруль должен был перехватывать пиратские ракеты, летящие к Солнцу?

Нет! Не люди! «Индивидуумы, одержимые логикой уничтожения!..»

Организация «SOS» сделала неслыханное по наглости и безрассудству заявление, объявив, что на Солнце будут брошены ракеты с Б-субстанцией и светило начнет гаснуть, если правительства стран Земли не допустят советников «SOS», которые помогут ликвидировать богопротивные социалистические преобразования. Европейские страны вежливо обратили внимание правительства США, что именуемая «SOS» организация допускает неприкрытую угрозу космической диверсии.

В ответной ноте США говорилось, что «филантропическая организация „Сервис оф Сан“ пока не нарушает никаких установлений, регламентирующих ее деятельность. Обращение же организации, произвольно именуемое „ультиматумом вселенной“, не выходит за рамки допустимого свободой слова».

Печать западных стран стала уверять, что вся эта история с покушением на Солнце и ликвидацией социалистических преобразований не стоит прошлогодних апельсиновых корок.

Однако, когда в советской прессе вдруг появилось интервью физика С. А. Бурова, его перепечатали все газеты мира. Угроза безумцев из «SOS», предупреждал Буров, вовсе не так безобидна. С Б-субстанцией шутить нельзя. Попав на Солнце, она станет не только поглощать нейтроны, но и будет способствовать «обратному звездному процессу», превращению солнечного вещества в дозвездное протовещество с одновременным поглощением гигантской энергии. Это действительно может повлиять на Солнце, на его баланс энергии, на течение ядерных реакций…

Ведь даже ничтожные колебания солнечной активности, связанные с появлением солнечных пятен, резко сказывались на Земле. Требовался совсем небольшой толчок, чтобы нарушить на планете баланс энергетического равновесия.

Правда, в печати сразу же появились опровержения точки зрения Бурова. Известный теоретик Ладнов выступил с резкой отповедью Бурову, называя его «фантазером от паники». Опубликовано было также вежливое, но решительное письмо других советских физиков, которые не признавали опасений Бурова, предлагая экспериментальным путем установить, насколько опасна для Солнца Б-субстанция.

Но ждать было нельзя. Организация «SOS», повторно объявив, что не имеет других целей, кроме спасения мира от гнева божьего, подтвердила срок ультиматума, истекавший пятнадцатого августа.

Ответом было повышение курса акций на нью-йоркской бирже.

Ральф Рипплайн обратился к папе римскому с просьбой благословить его на безвозмездную заботу о человечестве. Папа после церемонии внесения его в кресле в собор святого Петра обратился ко всем верующим, сказав, что забота о людях – долг каждого христианина.

Тогда христианин Ральф Рипплайн объявил, что во имя спасения заблудшего человечества пятнадцатого августа отправляет к Солнцу первую партию ракет с Б-субстанцией.

Гнев и возмущение охватили всех людей доброй воли, в том числе и американцев. Перед Белым домом состоялись демонстрации, особняк Рипплайна пикетировался рабочими, но Ральфа там не было, возможно, он находился на своей яхте «Атомные паруса», откуда и руководил своей безумной авантюрой.

Президент США на пресс-конференции в Белом доме заявил, что одновременно с принятием отставки губернатора Нью-Йорка мистера Ральфа Рипплайна, являющегося отныне лишь частным лицом, он направит к нему лучших психиатров страны. Однако специалисты по душевным болезням не нашли бывшего губернатора Нью-Йорка.

«Ультиматум вселенной» остался без ответа.

Но никакая возможная диверсия не должна была застать мир врасплох. Человечество обязано было помешать засорению космоса чем бы то ни было. И если имелась хоть малейшая действительная опасность, как на этом настаивал физик Буров, то ее нельзя было игнорировать.

Частная инициатива или гангстеризм бросали вызов государственности.

Пятнадцатого августа, когда с одной из подводных баз «SOS» состоялся запуск ракет, несущих к Солнцу Б-субстанцию, их уже ждал на высоте в сотни километров заслон.

В космос поднялись добровольцы на ракетах-перехватчиках. Начал свою службу интернациональный космический патруль.

Автомат доложил Росову, что шесть ракет, которые прошли сзади, догнать уже невозможно.

Росов помрачнел, он не поверил Автомату.

– Что ты докладываешь, друг? – сердито сказал он. – Корабль может развить скорость большую, чем ракеты, и он догонит их. Это и без электронной техники ясно.

Машина сухо ответила рядом цифр. Это были координаты точки встречи корабля с ракетами.

– Ну вот. Так-то лучше, – проворчал Росов. – А то получалось, что точки встречи с ракетами не существует.

– Точка встречи существует, но недостижима, – бесстрастно ответил Автомат.

– Хочешь сказать, что наш корабль…

– Наш корабль будет захвачен в точке встречи солнечным притяжением и не сможет вернуться.

– Так, – сказал Росов. – По твоей логике из этого следует, что точка встречи недостижима?

– Недостижима, – подтвердил Автомат.

– И шесть ракет упадут на Солнце?

Машина выбросила на стол карточку с цифрами, характеризующими траекторию полета ракет и время их падения на Солнце.

– Шесть ракет с Б-субстанцией… Это много или мало для Солнца?

Капля Б-субстанции ничтожна по сравнению с исполинской массой Солнца. Но… чем больше образуется с помощью Б-субстанции протовещества, тем больше проявится Б-субстанция, кажется, так говорил Буров… Что такое геометрическая прогрессия? Старая задача про древнего мудреца, который придумал шахматы и в награду потребовал у восточного владыки зерна для народа: на первую клетку шахматной доски – одно зерно, на вторую – два, на третью – четыре… На последнюю клетку потребовалось бы больше зерна, чем было во всей стране…

Автомат решил математическую задачу с Б-субстанцией и протовеществом мгновенно и выбросил на панель новую карточку.

Росов только взглянул на нее и нажал на клавиатуре несколько клавиш.

– Идти к точке встречи, – приказал он.

– Противоречащие логике задания не выполняются, – строго, как показалось Росову, сказал Автомат.

– Черт тебя подери! – крикнул Росов. – Твоя магнитная память знает что-нибудь про амбразуру, которую закрывают телом?

– Амбразура? – повторил Автомат. – Закрывается телом? Тело может быть из бетона, стали, из песка, заключенного в мешки…

– Нет! Из живого тела, чувствующего, но понимающего, что такое долг!

– Долг? То, что надо отдать, перед тем взявши.

– Да, получив жизнь, ее отдают. Эх, друг! Тебе не понять, не вычислить! Прости, но я отключаю тебя, перехожу на ручное управление.

Раздался тревожный звонок. Красные лампочки неистово мигали. Автомат сопротивлялся, он протестовал против недопустимого, с точки зрения его железной логики, поступка космонавта.

Росову некогда было толковать с машиной, даже думать о чем-нибудь… Он должен был один заменить всю автоматическую аппаратуру, которую он отключил вместе с управляющим ею Автоматом.

Автомат был поставлен в тупик. Если бы он мог, то стал бы препятствовать космонавту, мешать его нелогичным действиям. Но, отключенный, он в состоянии был только неистово звонить и метаться по панелям красными огнями.

У Росова зарябило в глазах, и он выключил электрическое питание Автомата. Но Автомат неожиданно заговорил:

– Фиксирую обрыв сети. Перешел на аварийное питание от батарей. Требую включения в основную цепь управления. Корабль еще может вернуться.

Росов не слушал своего электронного друга. Он твердо знал, что делает.

Соседи справа и слева запрашивали по радио, что с ним. Вместо него ответил Автомат. Он «донес» на него, он сообщил, что человек, для того чтобы уничтожить летящие к Солнцу ракеты с Б-субстанцией, намеренно повел корабль в опасную зону тяготения Солнца, откуда не сможет вернуться.

Соседи справа и слева молчали. Они уже ничего не могли предпринять. Может быть, они благоговейно сняли шлемы в своих кабинах…

Управлять кораблем без помощи Автомата было очень трудно. Но это было необходимо. Следовало подвести к каждой ракете по торпеде… Потом взорвать их все вместе.

Групповой чудовищный взрыв не нарушил космической тишины. Она была в кабине Росова полной, глухонемой, какой бывает только в пустоте, без звона в ушах, без далекого лая собаки, без стука дождевых капель за окном…

Росов послал по радио донесение и включил Автомат. Автомат щелкнул и выбросил на панель карточку.

– Что это? – спросил Росов, рассматривая цифры. – Приговор тяготения?

Автомат, словно обиженный, молчал.

– Прости, друг, не мог поступить иначе, – понизив голос, сказал Росов.

– Нужно дополнить магнитную память, – наконец ответил Автомат.

– Что имеешь в виду?

– Амбразура может быть закрыта телом. Тело может быть стальным, бетонным, песчаным или живым.

– Умница! Мне приятно, что меня понял. Останемся друзьями… до конца.

Автомат снова выбросил карточку.

– Что это? Координаты конца? А знаешь… может быть, амбразуру все-таки закрыть собой легче. Сразу конец. А тут будет становиться все жарче… у тебя расплавятся предохранители.

Снова карточка лежала перед Росовым. Он мог узнать, по какому закону и в какие сроки будет повышаться температура в кабине.

Ему сразу стало жарко, пот выступил на лбу. Автомат уловил его биотоки, и манипулятор протянул ему полотенце и грушу с водой.

– Лишь бы Маша и Люда поняли меня, – прошептал Росов.

Автомат сказал:

– Женщины способны делать правильные выводы без промежуточных вычислений и умозаключений.

Росов похлопал ладонью по теплой панели:

– Кажется, мы с тобой тоже научились этому. А знаешь… все-таки вдвоем легче…

…Корабль-перехватчик Росова, неумолимо притягиваемый Солнцем, летел навстречу ослепительно яркой смерти.

Глава пятая. Голубая тетрадь

«Да, я пишу дневник! Настоящий дневник, который буду прятать под подушку, в который стану заносить все, что думаю, что чувствую. Это уже не школьная тетрадка, куда записывалось невесть что…

Говорят, дневники ведут только для самих себя или… рассчитывают, что они будут прочитаны всеми.

Я пишу в этой голубой тетради с бархатным переплетом вовсе не для себя и уж во всяком случае не для всех… Я хочу, чтобы только один человек прочитал его когда-нибудь, проник в тайники моих мыслей и чувств и, может быть, по-мужски пожалел об упущенном, о том, что никогда – повторяю, никогда! – ему не достанется…

Я открываюсь перед вами, Буров! Заглядывайте в глубину, если у вас не закружится голова. Я бы хотела, чтобы она закружилась. Мне будет смешно, что она у вас кружится, потому что, когда вы будете читать эти строки, вы мне будете совершенно безразличны.

А теперь я постараюсь забыть, что разговариваю с вами. Я хочу быть такой же гордой и холодной, какой была в кабинете академика, когда вы принимали эту колючую американку. Это был единственный раз, когда вы поцеловали мне руку. И ничего-то вы не понимали! Я потом исцеловала себе пальцы… А утром левую руку не вымыла!.. Я ведь протянула вам левую руку…

Тогда мне было смешно. Мужчина, огромный и прославленный, казался совсем растерянным. И я чувствовала себя сильнее мужчины…

А потом вдруг такое ребячество с мытьем рук!

Я сейчас переживаю удивительное время. Я словно обладаю фантастической «машиной времени». Хочу, поворачиваю рычаг – и становлюсь такой, какой была недавно. И снова могу молиться на Шаховскую, считать ее сказочной русалкой и даже… играть любимой чернокожей Томочкой. Она забавна до невозможности, резиновая, надувная, уморительная и кокетливая. Она как бы закрывает ресницами глазищи. На самом деле это только оптический эффект: куклу чуть повернешь – и глаза ее кажутся зажмуренными.

Но я могу повернуть рычаг «машины времени» и… смеяться над собой. Елена Кирилловна перестает быть богиней. Слишком ясны ее приемы жадного кокетства. Ей нужен Буров, ей требуются все мужчины мира, словно она может сложить всех у своих точеных ног. И глаза ее вовсе не щурятся кокетливо! Это только оптический обман! Я не могу понять: неужели все-таки ребенок у нее от Бурова и я была такой дурой, что ничего не заметила? Как гадко! Самой противно перечитывать свои «зрелые» мысли. Уж лучше верить, что у куклы закрываются глазки, чем расточать подобные «рентгеновские взгляды» с закрытыми глазами, лучше прижиматься щекой к бархатному переплету, лучше прятать дневник под подушку или совсем сжечь его, чтобы никто не прочитал…

. . . . . . . . . .:

Голубая тетрадь… Наивный альбом далекого детства, которое было больше двух недель назад. Я снова берусь за этот дневник только для того, чтобы записать в него то страшное и огромное, бесконечно тяжелое и жестокое, что обрушилось на меня, навеки излечив от нелепого девичьего недуга, о котором я собиралась повествовать…

Вот уже две недели для меня не существует ничего… Не светит солнце… Для других оно светит, потому что он хотел, чтобы оно светило. Но для меня все серо, все пусто… Я хожу, вернее «передвигаюсь», как в темноте, отвечаю людям на пустые вопросы и ничего не чувствую… У меня нет желаний, нет веры в будущее, нет любви ни к кому на свете, даже к маме… Я, гадкая, лишь могу себя за это презирать!

Я читала правительственное сообщение о присуждении ему вторично звания Героя Советского Союза, как мертвая, словно это обо мне говорилось «посмертно»… Автомат, который передавал с борта корабля последнюю радиограмму, был более живым, чем я. Он сообщал, что температура в кабине стала выше ста градусов, что пульс космонавта сначала очень повысился, а потом…

Автомат сгорел, у него плавились предохранители, и он передавал что-то странное об амбразуре и о новом виде логики без промежуточных вычислений. У меня тоже сгорело… сердце. В груди теперь пустота и боль. Я не знала, что такое горе. Я воображала, что в горе можно биться головой о камни, рвать на себе волосы, плакать, кричать… Теперь я знаю, что горе – это пустота, отсутствие всего, что существует, даже жизни…

А зачем она мне, эта жизнь, если я не могу сесть напротив него, чтобы мои коленки упирались в его жесткие колени, и, смеясь, смотреть в его щурящиеся глаза с лапками морщин, думая о самом заветном и радуясь, что он узнает это без всяких слов? Зачем, если он никогда больше не придет, если я никогда не услышу его голоса, не ощущу его запаха, отдающего табаком, кожей и немного бензином?.. Зачем?

Я хожу как с закрытыми глазами, натыкаясь на предметы и на людей, иногда на Бурова в лаборатории и тогда с ужасом отстраняюсь. Ведь он открыл Б-субстанцию… Более того, он уверил, что она опасна на Солнце, и побудил тем корабли-перехватчики лететь к Солнцу. Впрочем, ведь я сама помогала ему: мыла посуду, таскала тяжелые катушки проводов, вела журналы наблюдений… А если он не прав и никакой опасности Солнцу не было?.. Если жертва отца напрасна?

Две недели я жила во мгле. И мне страшно теперь, что мгла начинает рассеиваться, что жизнь вопреки всему существует и может затянуть меня своими неумолимыми зубчатыми колесами…

Мама сказала, что я не имею права быть такой парализованной. Папа отдавал жизнь во имя жизни.

Да, это так! Перестал биться измеряемый Автоматом пульс, и вскоре на Земле затрепетал новый пульсик беспомощного существа, которое словно пришло взамен.

Оно родилось, это слабенькое крохотное существо, которое ни в чем не было повинно, родилось в одном из московских родильных домов… И вот, оказывается, подчиняясь условностям жизни, я обязана, понуря голову, идти и приветствовать появление нового человека, рожденного далекой и чужой мне теперь женщиной.

Я подчинилась, потому что мне было все равно. Мне было безразлично, что Владислав Львович Ладнов не отходит от меня. Куда только делась его насмешливость и злость, он стал трогательно внимателен. Если бы я переключила рычаги своей «машины времени» на вчерашнюю девчонку, я вообразила бы, что он старается из-за моей убитой горем мамы, однако сейчас из своей пустоты я вижу все насквозь. Но мне все равно.

Ладнов пошел со мной в родильный дом. Мы купили по дороге уйму цветов. Я прятала в них лицо, чтобы не было видно, когда реву. Со мной это случается сейчас каждую минуту. Ладнов покорно шел рядом – я не захотела ехать в его машине – и говорил, говорил, говорил… Я только слушала его далекий голос, не распознавая слов, но угадывая мысли, которые он, может быть, не решался высказать. Ладнов жалел меня. Оказывается, я была нужна ему. Он и Бурова не признавал, сказал, что Сергей Андреевич слишком много взял на себя… Ладнов недолюбливал Бурова, потому что я была нужна ему.

А мне был нужен только папа, единственный человек, похороненный на Солнце. Неужели и в этом виновен Буров?

В приемной родильного дома мы встретились с Сергеем Андреевичем. Я пожалела, что Ладнов остался ждать меня на тротуаре… Боясь взглянуть на Бурова, я отдала ему цветы, чтобы он передал их вместе со своими.

Значит, он все-таки пришел сюда!.. Несмотря ни на что, не отступает от Елены Кирилловны. И где она взяла такое привораживающее зелье?

Вошла, как сушеная цапля, Калерия Константиновна.

– Как трогательно, что Лену на работе так все любят, – сказала она, величественно кивнув нам.

– Как ваш ревматизм? – едко осведомилась я. Ревматизм у нее был выдуман, чтобы подчеркнуть ее «арктические заслуги».

Калерия Константиновна сделала самоотверженное лицо и посмотрела на меня.

– Ах, дитя мое, – сказала она. – Что в моей трагедии!.. Ведь у вас такое горе. Какой ужасающий несчастный случай.

Слезы у меня высохли.

– Это не несчастный случай, – резко возразила я, – он сделал так, чтобы не погасло Солнце.

– Ах, боже мой! Я до сих пор не могу принять этого всерьез. Солнце – и вдруг погаснет. Многие ученые ведь до сих пор еще не согласны с этим.

– Да, погаснет, – упрямо сказала я. – Может погаснуть.

– Ах, так же говорили про радиоактивную опасность. Но ведь мы живем.

Я ненавидела ее.

Буров был каменным, словно его это не касалось. Именно таким он и должен был быть.

– Я все решила, – объявила Калерия Константиновна. – Ребенка буду воспитывать я. Леночка должна вернуться к работе. Моргановский фонд женщин прославил ее на весь мир.

Вышла няня в белом халате, забрала цветы и коробки, которые принесли мы с Буровым. Калерия Константиновна передала изящную корзиночку, плотно запакованную.

Няня привела нас в гостиную. Здесь лежали дорогие ковры, стояли мягкая мебель, цветы и почему-то несколько телевизоров. На один из них и указывала няня.

– Сейчас вы можете повидаться с вашей мамой.

Я не поняла ее. Почему – мама? Разве она пришла?

Но речь шла о Елене Кирилловне.

– Можно пройти к ней? – глухо спросил Буров.

– Вы папа? – простодушно спросила няня.

У нее было удивительно знакомое лицо. Только потом я поняла, что это известная киноактриса, которую я обожала.

Буров не ответил. И это было невежливо.

Няня-кинозвезда подвела нас к видеофону.

– Сейчас увидите ее. И она вас увидит. Поговорите, но только недолго.

На экране появилась Елена Кирилловна. Изображение было цветным и даже объемным. Из-за чуть неестественной контрастности лицо ее выглядело усталым, но поразительно красивым, неправдоподобным, нарисованным. На подушке отчетливо виднелись разбегающиеся от головы складки.

– Лю, милый! Как я рада… – услышала я ее голос.

Сердце у меня сжалось, слезы заволокли глаза. Она заметила только меня, хотя мы стояли перед экраном все трое.

– Как бы я хотела тебя обнять…

– Вы рады? Он – мальчик? – спросила я, чувствуя, как была не права к этой изумительной женщине.

Она, видимо, ничего не знала о моем несчастье. И хорошо! Не надо ее волновать, хотя… хотя, кажется, они с папой не очень друг другу понравились. Но все равно она была чудесной, она должна была кормить малютку, ее нужно было беречь.

– Я так боялась, – говорила Елена Кирилловна. – Я не верила, что у него все в порядке, что есть и ручки, и ножки, и пальчики… А у него даже волосики вьются.

– Ах, теперь все боятся, – вздохнула Калерия Константиновна. – Эта ужасная радиоактивность подносит омерзительные уродства.

– Вы же не верили в радиоактивность, – буркнула я. – И в гаснущее Солнце не верите…

– А мы уже все решили, – не обращая на меня внимания, весело сказала Калерия. – Мальчик будет жить у меня. Я буду… я буду его…

– Кормилицей, – подсказала я, бросив взгляд на доскоподобную фигуру тонной дамы.

Калерия ответила мне сверкнувшим взглядом.

– Работа ждет, – выдавил из себя Буров, пожирая глазами экран.

Елена Кирилловна скользнула по Сергею Андреевичу равнодушным взглядом.

– Нет, Буров, – сказала она. – Я не вернусь к вам.

Калерия Константиновна резко повернулась.

– Я не понимаю вас, Лена, – сухо сказала она. – Значит, вам не нужны мои услуги?.. Во всяком случае, с марта вы могли бы работать, – добавила она многозначительно.

Тень скользнула по лицу Елены Кирилловны.

При чем тут март? Нет, я решительно не выношу эту Калерию, или у меня уже появились признаки истерии. Надо было обо всем рассказать папе. Рассказать!.. Теперь уже никогда не расскажешь…

– Почему ты плачешь, Лю? – послышался участливый голос Елены Кирилловны. – Ты плачешь, что не увидишь меня на работе? Но ты будешь приходить ко мне, глупенькая.

– Почему вы не хотите работать… со мной? – снова выдавил из себя Буров.

– Не с вами, Буров… Я просто больше не могу. Помните, мы говорили с вами о науке… Вы открыли средство против ядерных войн. Воображали, что одарили человечество. И что же? Вашей Б-субстанцией, которую я помогала вам добывать, теперь гасят Солнце. Я не хочу больше в этом участвовать… даже в марте, – добавила она, твердо глядя на Калерию Константиновну. – Лучше патрулировать в космосе…

Калерия Константиновна делала многозначительные знаки. Она не хотела, конечно, чтобы я сейчас сказала ей о папе. Я не сказала.

Буров стал мрачнее тучи. Должно быть, Елена Кирилловна попала ему в самое сердце. Она всегда била без промаха.

А я вдруг сказала:

– Елена Кирилловна, милая… У меня к вам огромная просьба.

– Да, моя Лю.

– Назовите мальчика… Митей…

Она пристально посмотрела на меня.

– Я слышала по радио сообщение, Лю. Я все знаю. Я горюю вместе с тобой. Но я не могу назвать сына именем твоего отца. Я уже назвала его.

– Вот как? – оживилась Калерия. – Как же?

– Это прозвучит странно. Но зачем называть новых людей именами старых святых, в которых никто не верит. Пусть имя говорит как слово. Он приходит в мир…

– Друзья мои, – сказала подошедшая нянечка. – Мы уже утомили мамочку.

– Сейчас, родная, я только доскажу, – заторопилась Елена Кирилловна. – Пусть он придет в мир не одиноким бойцом, пусть он олицетворяет собой целый рой чувств, целый рой надежд, рой трудолюбивых пчел…

– Как же будет он называться? – строго спросила Калерия.

– Рой, – ответила счастливая мать. – Просто Рой.

– Рой? – удивился Буров.

– Ну да, Рой. Разве это плохо?

Лицо Калерии покрылось пятнами.

Няня выключила экран, и я едва уловила лукавую улыбку на усталом, но прекрасном лице, растаявшем на светлом матовом стекле.

– Поразительные капризы! – пожала плечами Калерия Константиновна и заторопилась к выходу.

Мы вышли вместе с Буровым. Я старалась понять, что он чувствует. Ведь ему в лицо было брошено обвинение. Я, потерявшая отца, и, быть может, из-за него… я этого не сделала, а она… она отказалась работать с ним.

Я считала, что должна сказать что-то очень важное:

– Сергей Андреевич! Это неверно, что она сказала… Может быть, вам совсем не нужна моя помощь, но я хочу работать с вами. Я верю вам так же, как верил папа… Я постараюсь быть полезной… Я уже поступила на заочный факультет, но я не успела вам сказать…

Буров посмотрел на меня, словно видел впервые. И улыбнулся. Не насмешливо, а по-хорошему. У меня защемило сердце, я покраснела и тут же готова была себя возненавидеть. Ведь папа летел к Солнцу!.. А я? Я переживаю от улыбки мужчины.

Он сказал:

– Спасибо, Лю…

Мне было немного неприятно, что он так назвал меня.

– Спасибо, Люд, – словно поправился он.

– А что вы… что мы теперь будем делать?

– Что искать?

Он взял меня за руку. Ой, кажется, мне не придется неделю мыть ее!..

– Знаешь, Люд, что такое движение вперед?

– Движение вперед – это борьба противоположностей, – услышала я голос Ладнова. Он догнал нас. Я и забыла, что велела ему ждать меня у выхода. – Простите, но, кажется, вы переходите на физику, и я могу оказаться не лишним.

Буров посмотрел на него не очень приветливо.

– Борьба противоположностей! – мрачно повторил он. – Да, чтобы заставить их бороться, нужно найти «противоположное». Вы, Ладнов, теоретик. Взяв на себя тяжесть прогнозов и даже облачившись в мантию «судьи от физики», вы зачислили меня в паникеры… И все же я не перестаю уважать вас как теоретика.

– В восторге от этого. Чем могу служить? – ядовито осведомился Ладнов.

– Допускаете ли вы, что у Б-субстанции должна быть ее противоположность? Не вытекает ли это из ваших же формул?

– Допустим, что вытекает. Я даже допускаю симметричную парность во всем, что существует в мире. Мы с вами хорошая этому иллюстрация.

– Может быть, в том, что мы противоположны – залог движения вперед?

– Остроумно.

– Так вы не думали об этом?

– Допустим, думал. Но мне не хотелось связываться с вами, Буров. А надо было засесть вместе, ругаться…

– Это я могу.

– Я тоже, – огрызнулся Ладнов.

– А если бы мы засели? – спросил Буров.

– Пришлось бы отказаться от многого. Наши нынешние теоретические представления о физических процессах слишком грубы. Вы счастливец! Вы допускаете умозрительные выводы. У меня не может существовать ничего математически не доказанного.

– Вот потому-то вы и нужны мне. Ругайте меня, объявляйте паникером, сомневайтесь во всем… Но если вы в чем-то согласитесь, это будет истиной! Однозначной!

Я с восхищением смотрела на Бурова.

– До сих пор мы оперировали с узенькой полоской явлений, законов, действующих сил, – продолжал Ладнов (они, честное слово, забыли обо мне!). – Взаимодействие электрических зарядов и электромагнитных полей, гравитационные силы. Грубо! Первое приближение. Нет! Ответ, почтенный мой Сергей Андреевич, нужно искать в незнаемом. Надо угадать природу внутриядерных сил, с одной стороны, и сил взаимодействия галактик – с другой. Разгадать циклопическую кухню в ядре галактики, откуда вырывается струя всего того, из чего строятся миры… Именно там взаимодействуют ваша, буровская, Б-субстанция и еще не открытая, ей противоположная антисубстанция, если хотите, А-субстанция!

– Верно, черт возьми! Именно там! Эх, если бы дотянуться дотуда руками! – крякнул Буров.

– Выше, выше берите, экспериментатор Буров! Куда не хватают руки, дотянется мысль. Нужно воспроизвести кухню рождения миров, воспроизвести здесь, на Земле.

– Черт вас возьми! Мне нравится такая моя противоположность! – восхищенно воскликнул Буров.

– Я, теоретик, могу только вообразить, в лучшем случае представить в формулах, а вы… если бы вам не мешали ваши гипотезы, могли бы воссоздать эту кухню на Земле, чтобы потрогать руками… любую субстанцию.

– Пожалуй, мало этих рук, – сказал Буров, отпуская мои пальцы и рассматривая свои огромные руки.

– Маловато, – процедил Ладнов. – Тут нужны руки всех физиков мира, не загипнотизированных никакими гипотезами. Нужны мозги всех математиков, искусство всех химиков…

– Но проверять-то они все же будут гипотезу об А-субстанции?

– Проверять нужно все, сомневаться во всем.

– Черт возьми! В вас, Ладнов, я бы не сомневался. Свою ругань вы в формулы не перенесете.

– Нет обозначений, – усмехнулся Ладнов.

– А что, если поставить такую задачу на Лондонском конгрессе?

– Там многие будут против вас, но… искать примутся!..

– Так ведь только это и надо!..

Я медленно отставала от ученых. Они вдруг показались мне великанами, а я была такой маленькой…

Они ушли вперед».

Часть третья

Ледниковый период

Период холодной войны не менее губителен для планеты, чем ледниковый период.

Глава первая. Рак солнца

Солнце висело над морем. В багровом небе не было ни облачка, но на потускневшем красном диске, почти коснувшемся горизонта, появилась тучка и стала увеличиваться, словно разъедая светило изнутри.

Корабль шел вперед, а впереди… умирало Солнце.

За этой небесной трагедией, опершись о перила палубы, наблюдал седой джентльмен с устало опущенными плечами, старчески полнеющий, но еще бодрый, с чистым лицом без морщин, в очках с легкой золотой оправой.

О чем думал этот очень старый человек с поникшей головой, глядя на закатное солнце? О закате цивилизации? О своей роли в жизни?

Леонард Терми, знаменитый физик, последователь Лео Сцилларда, Бора и Оппенгеймера, создателей атомной бомбы, который помогал Ферми и Сцилларду запускать в Чикаго первый в мире атомный реактор и знал о тревожном письме президенту Рузвельту Сцилларда и Эйнштейна о возможности появления атомного оружия в гитлеровской Германии и необходимости создания атомной бомбы прежде всего в Америке. Может быть, Леонард Терми, стоявший теперь на палубе и наблюдавший закат, тот самый Терми, имя которого упоминалось во всех секретных документах Манхеттенского проекта, вспоминал о том, как много было им сделано для того, чтобы в пустыне Невада произошел первый в мире испытательный атомный взрыв.

После открытия второго фронта в Европе молодой Леонард Терми был направлен в оккупированные зоны, чтобы установить, как далеко продвинулись ученые гитлеровской Германии по пути создания атомной бомбы.

Вернувшись в Америку, Леонард Терми стал торопить Лео Сцилларда дать на подпись Эйнштейну второе письмо Рузвельту о том, что у Гитлера нет ядерной бомбы, ее не разработали для него немецкие ученые и потому созданная в Америке бомба не должна существовать, не может быть применена.

Как известно, письмо это не было прочитано Франклином Делано Рузвельтом. Во время его похорон оно лежало на столе президента в Белом доме.

За этот стол уселся мистер Трумэн. Прочитав письмо ученых, он не замедлил вскоре отдать приказ об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, погубив сотни тысяч жизней, не солдат, а мирных жителей, женщин, стариков и детей, родившихся и еще не родившихся, но уже обреченных… И в течение следующих десятилетий взорванные бомбы неотвратимым проклятием продолжали губить в госпиталях несчастных людей.

С тех пор Леонард Терми потерял покой. После тщетных обращений к военным и гражданским властям с требованием контроля над использованием энергии атомного ядра, поняв, что эта запретная сила попала в руки ни с чем не считающихся политиков и генералов, Леонард Терми проклял их… и самого себя, помогшего создать ядерную бомбу. И, подобно Лео Сцилларду, он оставил ядерную физику, которой занялся еще в ту пору, когда она считалась «бесперспективной областью». Он перешел теперь на биофизику, едва делающую свои первые шаги и, казалось бы, ничего не сулящую…

Леонард Терми на многие годы порвал со своими былыми коллегами. Они знали его непреложность в суждениях и поведении, и все же на этот раз они сумели настоять на его поездке в Лондон для участия в мировом конгрессе ядерных физиков.

Корабль возвращался в Америку. Путь был долгим, и времени для мучительных раздумий у Леонарда Терми было достаточно.

Неподалеку от него, лежа в шезлонгах, беседовали две дамы. Одна из них была все еще интересной, неустанно следившей за собой, одетая и причесанная по последней моде, кричаще увешанная бриллиантами. Другая была скромна, не боролась с сединой и полнотой, но что-то было в ее облике такое, что заставляло многих оглядываться на нее и спрашивать: кто она? Временами стареющая дама с участием и затаенной тревогой поглядывала в сторону ученого, недвижно стоящего у палубных перил.

Женщины всегда находят общий язык, и особенно в дороге.

– Вы не представляете, миссис Никсон, как мой муж заботит меня… И не только своим преклонным возрастом.

– Зовите меня просто Амелией, миссис Терми.

– Благодарю вас, милая Амелия. Я преданная жена, не рискующая не только осуждать, но и обсуждать поступки такого человека, как мой муж. Ведь и вы, милая, этого не делаете?

– Еще бы! – сказала миссис Амелия Никсон, вспоминая свою направляющую руку в карьере мистера Джорджа Никсона.

– Мой муж отказался от Нобелевской премии, неожиданно покинув область физики, для которой так много сделал. Не скрою, мы очень нуждались. Если бы не помощь друзей, мы бы лишились и не оплаченного полностью дома, и всей обстановки. Мой муж перешел в другую область науки на пустое место. Я всегда подозревала, что он хочет отвернуться от смерти, которой служил, и работать на жизнь, тем самым компенсировать хоть в малой дозе вред, принесенный человечеству.

– Это так благородно, – заметила Амелия.

– Мой, муж всегда несправедлив к себе. Ужасные открытия все равно были бы сделаны даже без него… Но мой муж был сам себе судьей. Он стал другим. Конечно, не внешне. Он так же задумчив и сосредоточен, по-прежнему предупредителен ко всем, такой же, как и раньше, джентльмен! Но… он стал другим, стал печальным…

– Это так трогательно, дорогая миссис Терми! Но чем можно в наше время помочь людям, кроме выражения скорби и печали? Нашему поколению остались только слезы и молитвы.

– Ах нет, дорогая! Мой муж вскрывает сейчас структуру самой жизни, как вскрывал когда-то структуру атомного ядра. Вы подумайте только? Когда он начинал, в науке не было ни малейшего понимания того, как развивается все живое, почему из зародыша вырастает человек, а не лягушка и не оса… почему у нас по два глаза и по пяти пальцев?

– Это ужасно, миссис Терми! Газеты то и дело пишут о рождении детей без пальцев… или с одним глазом.

– Мой муж говорит, что науке теперь стали яснее законы развития живого. Как бы вам объяснить… оказывается, все живое развивается «по записанной инструкции», запечатленной в молекулах нуклеиновых кислот; в комбинациях этих молекул на ясном и точном языке Природы, который можно прочитать, запрограммировано все… и сколько пальцев, сколько волос должно вырасти у живого существа… Мой муж говорит, что организм развивается при считывании одними комбинациями молекул соответственных строк, закодированных на других комбинациях молекул «нуклеинового кода» Природы. Я, по правде сказать, не все здесь понимаю, миссис Никсон, однако кое-что даже мне ясно: радиоактивность может стереть одну только букву, одну только строчку в этой нуклеиновой инструкции, и развитие живого существа будет идти неправильно, появится урод.

– Это ужасно! Хорошо, что у меня нет детей.

– Но они могут быть у других, моя дорогая.

– Ваш муж должен в принципе восставать против деторождения, не правда ли, миссис Терми?

– Почему же? Напротив, моя дорогая. Он мечтает о счастье разрастающегося человечества, о долголетии людей.

– О долголетии? Фи!.. Говорят, что все люди умирают преждевременно. Но это было бы ужасно, если бы весь мир был населен преимущественно стариками и старухами. Я покончу с собой прежде, чем состарюсь.

– Благодарю вас, моя дорогая.

– Ах, нет, нет. Простите! Это не относилось к вам, моя милая миссис Терми. Вы чудесно выглядите, и мне хотелось бы на вас походить. Как же хочет ваш муж продлить жизнь людей?

– Победить рак.

– Что? – едва не подскочила в шезлонге миссис Амелия Никсон.

– У него своя точка зрения на возникновение рака, от которого умирает людей больше, чем от любой другой причины, включая войны.

– Миссис Терми! Вы не представляете себе, в какое мое больное место попали. У меня перехватило дыхание… Знаете ли вы, что мой супруг… О! Это железный человек, бизнесмен, газетчик… прежде спортсмен, человек клокочущей энергии, неиссякаемый, но… даже у великих людей бывают свои слабости… Одним словом, он замучил меня, миссис Терми, дорогая! Вам я могу признаться. Умоляю вас, познакомьте моего супруга с вашим…

– Ах, я не уверена, дорогая… Мой муж стал таким необщительным.

– И все же, все же! Вы окажете мне неоценимую услугу.

– Чем же я помогу вам?

– Мистер Джордж Никсон, мой супруг, каждую минуту, каждую секунду думает о том, что у него рак чего-нибудь.

– Вот как? Он болен?

– Напротив. Он совершенно здоров. В этом согласны все медики мира. Он болен только мнительностью. Каждый день он находит у себя все новые и новые симптомы рака. Рак преследует его, угнетает, отравляет существование и ему и мне… Он переплачивает бешеные деньги всем знаменитым онкологам… и даже знахарям…

– Как это неожиданно для столь знаменитого рыцаря печати, как мистер Джордж Никсон.

– Утром, едва проснувшись, он начинает ощупывать себя, заглядывать к себе в горло… Ему постоянно мерещатся затвердения кожи и опухоли внутри живота. Он рассматривает себя в зеркале часами. Приобрел рентгеновский аппарат и, никому не доверяя, просвечивает себя сам. Он весь покрыт шрамами, потому что постоянно отправляет в лабораторию кусочки собственного тела.

– Ему очень хочется жить, – заметила миссис Терми, поджав губы.

– Вы пообещаете мне, дорогая, познакомить моего Джорджа с мистером Терми?

– Охотно, дорогая, но ведь он только физик… биофизик, но не врач. Он не лечит.

– Но вы сказали, что он хочет победить рак.

– Да, ему кажется, что он докопается до его причины.

– Это зараза? Это микробы? Это вирус?

– И да и нет. Это совсем не так, как обычно представляют.

– Мы непременно должны их познакомить!..

Миссис Терми уступила. Женщины решили, кого из всего человечества должен прежде всего спасать мистер Терми, ухвативший тайну рака.

Но мистер Терми, смотря на скрывающееся солнце, думал о совсем другом раке, о раке Солнца, о котором говорилось на конгрессе физиков в Лондоне.

Лондон! Город его юности. Там он мечтал стать певцом. Он унаследовал от итальянских предков дивный голос, который мог бы принести ему мировую славу. Там, в Лондоне, ему был устроен друзьями и покровителями дебют в театре «Конвент-гарден». Но… лондонская сырость… Он осип и не смог петь в опере, завоевывать лондонцев… И вместо оперы попал однажды в скучный Кембридж. Он встретился там с самим лордом Резерфордом, оказывается, знавшим о его студенческих работах. Великий физик был вне себя от негодования, узнав, что автор известных ему статей по физике собирается петь на сцене. Лондонская сырость и гнев лорда определили дальнейшую судьбу Леонарда Терми. Он стал физиком.

И вот он снова был в Лондоне, снова поражался, как в юности, необычайному количеству зонтов, старомодных котелков, даже цилиндров и своеобразных домов, разделенных, как куски сыра, по всем этажам сверху донизу на отдельные квартиры с самостоятельными подъездами в первом этаже. Что-то неизменно солидное, незыблемое было в этой манере жить в своих частных крепостях и даже красить в собственный цвет свою половину колонны, разделяющей два подъезда. И вдруг… город с такими подъездами и двухцветными колоннами, которые, видимо, еще не успели перекрасить, примкнул к социалистическому миру, сделал это, конечно, по-английски солидно, парламентским путем после предвыборной борьбы, но…

В старинном здании, покрытом благородным налетом старины, или, иначе говоря, многими фунтами лондонской сажи, собрались физики всех стран мира. Патриарха науки, Леонарда Терми, здесь встречали с подчеркнутым уважением. А ведь уважения заслуживал не он, а молодой русский физик Буров, который открыл Б-субстанцию и тем исправил «непоправимое», что помогал создавать когда-то Леонард Терми.

Леонард Терми познакомился с Буровым в узком и темном коридоре. Их свел веселый француз с острым носом, ученик Ирэн и Фредерика Жолио-Кюри. Он был огромен и приветлив, этот русский. Не всякому удается завоевать такое признание, какое сразу же получил он в научном мире. Ему уже сулили Нобелевскую премию, но он заслужил большего!..

И это большее было выражено в том внимании, с которым весь конгресс стоя слушал каждое слово его выступления.

Он был скромен, этот физик. Отнюдь не все ученые отличались в прошлом скромностью, не прочь порой были подписаться под работами своих учеников… Буров сказал, что не считает открытие Б-субстанции научным открытием, это лишь «научная находка». Один человек может счастливо найти что-нибудь, но один ученый не может научно осознать столь сложное явление, как действие Б-субстанции на ядерные реакции. А сейчас, когда Б-субстанция использована безответственными элементами для диверсии против Солнца, осознать это становится необходимым. Для этого нужно, чтобы «ученые всего мира»…

И Буров поставил перед собравшимися четкую задачу. Для того чтобы спасти Солнце, нужно понять, что там сейчас происходит, а для этого узнать, что такое Б-субстанция. Идти вслепую здесь нельзя. Нужно выдвигать гипотезы, чтобы потом, может быть, отвергнуть их, заменить или же… подтвердить. Буров далек от мысли высказывать нечто непреложное, он скорее рассчитывает, что возражения помогут найти истину… Его друзья, теоретики, направили его мысль экспериментатора на… тайны космической первоматерии. Как известно, для объяснения процессов, происходящих в ядрах галактик, некоторые ученые допускают существование «дозвездного вещества» непостижимой плотности. Все дальнейшие катаклизмы образования звезд и туманностей связаны с делением этого сверхплотного вещества и освобождением при этом несметной энергии (как в квазарах). Булавочная головка, сделанная из такого дозвездного вещества, весила бы десяток миллионов тонн. Ее можно представить себе как скопление примыкающих плотно друг к другу элементарных частиц, в том числе и нейтронов. Какая же сила до поры до времени удерживала эти нейтроны вместе? Не имеет ли к этому отношение открытая случайно Б-субстанция? Не является ли она той субстанцией, которая была когда-то «цементом» дозвездного вещества? Дозвездное вещество при известных обстоятельствах разрушается, спаивающая сила, быть может, принадлежащая Б-субстанции, преодолевается силой противоположной. То, что эта противоположная антисубстанция существует, доказывают все протекающие и наблюдаемые процессы образования и развития галактик: протовещество распадается, порождая вещество, находящееся в знакомом нам несверхплотном состоянии, из которого и состоят все звезды и туманности, а также планеты ненаселенных и населенных миров.

Что может происходить сейчас на Солнце? Туда попала извне Б-субстаиция. Появится ли там протовещество, начнется ли процесс, обратный образованию звезд, который нарушит установившийся цикл солнечных реакций? И как помешать этому обратному процессу, если он начнется? Чтобы решить, как это сделать, надо ответить на вопросы: что способствует делению протовещества, превращению его в наше обычное вещество, что нарушает связи, носителем которых является Б-субстанция, и можно ли искать субстанцию, ей противоположную?

Решить такую титаническую задачу способен лишь весь научный мир. Здесь удача экспериментатора, которую в лучшем случае считал для себя возможной Буров, – капля в океане исканий.

Исследования по общей программе решено было начать, едва делегаты достигнут своих лабораторий.

Что же теперь должен сделать Леонард Терми? Снова вернуться к ядерной физике, оставив свою биофизику, вернуться, но уже не просто к ядерной, а к до-ядерной физике, которая начала существовать после выступления Бурова на Лондонском конгрессе.

– А рак?

Можно ли говорить об этом сейчас, когда Солнце тускнеет, когда проблему рака человеческого тела заслоняет рак Солнца?

Леонард Терми вздрогнул. Он почувствовал на своем плече руку жены.

– Мой друг, – сказала миссис Терми, – позвольте познакомить вас с почтенным джентльменом.

Солнце уже зашло, на палубе зажгли огни. Леонард Терми ничего этого не заметил и был несколько удивлен произошедшей на палубе переменой.

Он обернулся и увидел неподалеку показавшуюся ему издали красивой и элегантной молодую даму, а с нею рядом низенького плотного человека, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу.

– Мой дорогой, это мистер Джордж Никсон, владелец газетного треста «Ньюс энд ньюс»…

– И правая рука Ральфа Рипплайна, руководителя Организации «SOS», или, как они называют себя, «Servis of Sun»? – добавил Леонард Терми.

– Я, право, не знаю, дорогой.

Мистер Терми не успел ничего сказать. Джордж Никсон с присущей ему развязной напористостью атаковал ученого:

– Хэлло, док! Как поживаете? Кажется, у нас с вами найдется о чем поговорить. Пройдемтесь. Вам не улыбается перспектива встать во главе великолепного исследовательского института? Директор… Можно – совладелец. Мы с вами поладим, не так ли? Моя жена что-то тут тараторила о раке. Сейчас много шарлатанов занимаются этой проблемой. Но вы-то не из их числа. Мы с вами знакомы еще по отчетам генерала Гревса о Манхеттенском проекте. Ха-ха!.. Я тогда таскал горячие угли сенсации из вашей атомной кухни. Как поживал бы теперь папаша Оппи? Или кто там еще остался жив?

– Я не уверен, что вас очень интересуют мои дружеские привязанности, – сухо сказал Леонард Терми.

– К черту! – признался Джордж Никсон. – Деловые отношения куда устойчивее. И я вам их предлагаю. Если вы на пути к тому, чтобы поймать рак за хвост… то сколько вы хотите, док? Миллион я могу вам предложить сразу… Конечно, в акциях нашей совместной компании. Хотите выпить, док? Скажите, алкоголь предохраняет от рака? Я твердо в это верю. Мне было бы очень горько разочароваться.

– Я боюсь разочаровать вас в ином, мистер Никсон.

– Не бойтесь, старина, не бойтесь. Только не разочаруйтесь сами. Вам мало миллиона? Но я сперва должен узнать, как далеко вы зашли с раскрытием тайны рака.

– Я еще только собираюсь ею заняться, сэр.

– Вот как? Так какого же черта…

– Я совершенно не осведомлен, сэр, какого черта…

Мистер Джордж Никсон сдержался. Он усадил старого профессора за столик и приказал принести коктейль.

Леонард Терми мрачно молчал.

– К делу, старина. Не надо водить меня за нос. Я-то уж все знаю. Вы подобрались к самому сердцу проблемы рака. Если узнать, что такое рак, то ему крышка. А за эту крышку я вам заплачу черт знает сколько… дам в придачу голову Ральфа Рипплайна.

– Вот именно, – повторил Терми, – Ральфа Рипплайна…

– Он чем-нибудь вам не нравится?

– Он… и не только он заставляет меня именно сейчас заняться проблемой рака.

– Опять только заняться?

– Да. Заняться проблемой рака Солнца.

Никсон присвистнул и откинулся на спинку кресла. Он откусил кончик сигары, которую достал из жилетного кармана, сплюнул на палубу и достал зажигалку.

– О'кэй, – сказал он. – Значит, проблема рака, которым я могу заболеть, вами не решена?

– Не решена. И я буду заниматься иной проблемой, которую, если не ошибаюсь, сэр, поставили перед миром вы сами.

– К дьяволу! – заорал мистер Джордж Никсон, но сразу умолк, сдержавшись.

Подошел стюард и принес коктейли.

– Выпьем, старина, может быть, договоримся? Не умирать же мне от этого гнусного рака, который лезет ко мне со своими клешнями со всех сторон! Выпьем!

Леонард Терми медленно поднялся с кресла, взял в руки бокал и выплеснул его в лицо Джорджу Никсону.

Джордж Никсон побагровел и кинулся на старого ученого. Но на руке его повисла Амелия:

– Мой дорогой, что вы! Опомнитесь!.. Ведь он же спасет вас от рака!..

– Старая падаль, – прохрипел Джордж Никсон. – Он хочет спасти от рака их всех. – Он обвел налитыми кровью глазами собирающихся вокруг пассажиров. – Это ему не удастся!

Пассажиры удивленно смотрели вслед уходящему коренастому человеку с шеей атлета.

Глава вторая. Сугробы Нью-Йорка

«Когда-то за этот злосчастный дневник босс обещал мне миллион… лишь бы я побывал в африканском пекле.

Я готов был хоть в пекло, но по возможности без надгробных монументов, считал, что меня рогами дьявола не запугаешь, если из-за них выглядывают доллары, которые можно выменять на столь необычный товар, как искренность.

Однако монета оказалась неразменной. А не меняли ее просто потому, что она никому не требовалась.

Впрочем, может быть, она все-таки нужна хоть одному человеку на Земле? Например, славному парню тридцати лет, шести футов ростом, но уже не двухсот фунтов весом, с великолепным подбородком, выносящим не только удары кожаных перчаток, но и затрещины судьбы, с волнистыми, уже седеющими волосами, которые больше не застревают в колечках, нанизанных на тонкие пальчики. Что еще? Ах да, усики! К черту усики! Они сбриты в знак изменений, которые произошли в человеке, видевшем не только преисподнюю, встречаясь там с Горгоной горгон, с собственной совестью, но и заглянувшем по ту сторону ада, в страну, где нет завтра, где нет надежды.

Теперь дневник пишется уже не для бизнеса. Не знаю, выиграет он или проиграет? А кому от этого будет жарко или холодно? Впрочем, холодно теперь всем.

Гнуснейшая зима выпала нам на долю. Можно подумать, что вся эта болтовня о тускнеющем Солнце, с помощью которой мы делали в почтенной Организации «SOS» свой бизнес, имеет под собой хоть малейшую почву. Господь ли наказал нас за грехи, или Солнцу впрямь не понравилась капля попавшей на него дряни, именуемой «Б-субстанция», но светило наше стало ныне так скупо, словно получило в старости крупное наследство.

Не знаю, когда отмечались в Нью-Йорке такие морозы! Черт возьми, ведь Соединенные Штаты, хоть и «Северо-Американские», но государство все-таки южное, и такой «северный» город, как Нью-Йорк, расположен «южнее» Неаполя…

Авеню и стриты всех номеров заметены ныне снегом. Ветер воет в ущельях между небоскребами, поднимая поземку, а порой и буран. Пурга слепит глаза, залепляет фары, заносит снежные колеи и ухабы, в которых буксуют несчастные автомобили.

Впрочем, большинство из них давно замерзло. Американцы не подозревали, что воду из радиаторов в холод надо сливать. И вода замерзла, радиаторы лопались, испорченные автомобили заносило снегом. Вдоль тротуаров выросли безобразные сугробы, погребя испорченные или исправные машины, которые не удалось завести на морозе.

Никто не задумывался, что снег можно и нужно вывозить из города. Говорят, так делают… в Москве.

Мы, американцы, не приспособлены к чему-нибудь необычному, мы рыцари налаженной жизни, устоявшегося стандарта и бесперебойного массового производства. Ставить нас в непривычные условия, скажем, непочтительно сбрасывать на наши города бомбы (я уже не говорю об атомных!) или угощать нас в собственном доме арктическим климатом, просто бестактно! Не знаю, испытывает ли почтенная леди Природа угрызения совести по этому поводу, но мы клянем все на свете, веруем в бога… и мерзнем.

По улицам, отворачиваясь от колючего ветра, бредут закутанные во что попало прохожие, напоминая известные картины: «Отступление французов из России» и «Немцы под Москвой», которые я до сих пор именовал «красной» пропагандой.

Едва Солнце стало греть скупее, как все вдруг вспомнили запуск нашей Организацией «SOS» ракет с Б-субстанцией к Солнцу. В свое время эту спасительную акцию, которая должна была «предотвратить вспышку Солнца по Мануэллу», высмеивали, а теперь в снегопадах Нью-Йорка, Сан-Франциско, Марселя и Сорренто увидели кару господню, обрушив на Организацию «SOS» обвинения в диверсии против Солнца.

Правительство США, являя пример беспристрастной справедливости, реагировало на всеобщее возмущение тем, что пренебрегло заслугами Организации «SOS» во времена антиядерного кризиса и специальным актом закрыло ее. И даже возбудило против ее руководителей судебное дело.

Мистеру Ральфу Рипплайну пришлось отдать вместо себя под суд служивших у него отставных генералов, которые, оказывается, самовольно выпустили к Солнцу ракеты, вместо того чтобы держать их, как-то подобало, лишь нацеленными в небо.

Вот вам логика нашего времени! Почему не отдали под суд тех же генералов, которые без решения сената начали войну во Вьетнаме, а потом так же без высшего согласия производили ядерные взрывы в космосе, создав тем вполне ощутимый пояс искусственной радиации? Его никак не сопоставить с сомнительным гашением Солнца, которое может оказаться всего лишь совпадением!

К счастью, наши генералы гуляют на свободе. Они сумели из своих скудных пенсий нанять самых дорогих и крикливых адвокатов и, что самое главное, заполучить от видных газет огромный денежный залог, внесенный в судебные органы. Теперь верные служаки Пентагона, переданные ныне Рипплайну, верно служат новому хозяину, следя за тем, чтобы ракеты находились в полной боевой готовности.

Надо думать, что озябшие на Земле люди побаиваются этих ракет и… конца света. Многие теперь пытаются согреться молитвами в нетопленых храмах, воображая, что с Солнцем действительно что-то происходит.

Когда босс вызвал меня к себе, я был уверен, что разговор пойдет о всеобщем религиозном психозе, к которому, конечно, были несколько причастны и наши газеты.

Офис ликвидационного комитета закрытой властями Организации «SOS» помещался в деловой части города, в небоскребе Рипплайна.

Меня сразу же поразило, что старые таблички сменились новыми, где огненные буквы на космически черном фоне сообщали, что здесь теперь находится не Организация «Сервис оф Сан» (система обслуживания Солнцем), а «Спасение от Солнца» – богоугодное сообщество… Сокращенно все так же «SOS»…

Я поднялся на двадцать первый этаж и предстал перед боссом, сидевшим в просторном кабинете из пластмассы и «пустоты». Не было даже стула для посетителя. Оказывается, босс при появлении гостя теперь смиренно вставал ему навстречу, за исключением тех случаев, когда он доверительно садился, радушно кладя ноги на стол.

У нас с ним были давние отношения, и он встречал меня в офисе нового богоугодного сообщества отнюдь не в богоугодной позе.

Я присел прямо на стол рядом с подошвами мистера Джорджа Никсона.

– Хэлло, сын мой, – сказал он, пододвигая мне коробку с сигарами. – Дело идет неплохо.

– Немножко холодно, – заметил я, косясь на электрический камин, единственный предмет обстановки, кроме стола и кресла.

– Ничто так не располагает к религии, сын мой, как ухудшение жизни. Если папа римский взял бы меня в свои святые советники, я бы научил его, как быстро сделать все население Земли добрыми католиками.

– Я полагаю, сэр, что вы уже посоветовали мистеру Ральфу Рипплайну, как сделать их всех хорошими членами нашей секты «Спасение от Солнца».

– Не секты, – поморщился босс, – а ордена, богоугодного сообщества.

– Все равно, – сказал я, – важно привлекать новых членов.

– Они уже стремятся к нам, сын мой, слетаются, гонимые ветром времени… Люди теперь понимают, кто наследовал права и обязательства Организации «SOS», предупреждения коей о гневе божьем надлежало услышать!

– Значит, их гонит к нам страх божий, насколько я понимаю, – заметил я, раскуривая сигару и бросая спичку на паркет.

– Вот именно, «страх божий». Еще недавно они и слышать не хотели о наших благочестивых советниках при правительствах европейских стран.

– Как? – поразился я, вынимая сигару изо рта. – А теперь?

– Теперь… вам придется написать серию статей, мой мальчик. В Европе произошли большие перемены. Когда-то там предательски изменили свободному миру, левые завладели парламентским большинством. Но зато теперь… Читайте, парень!..

Он передал мне последние сообщения, переданные по телетайпу.

– Так! – присвистнул я. – Военный переворот. Правые вызвали танки и ухватились за страх божий!

– Как видите, сын мой, страх божий оказался тем самым рычагом с точкой опоры, о котором мечтал еще язычник Архимед.

Из сообщений явствовало, что новые военные хунты на западе Европы обратились с просьбой к сообществу «SOS» направить к ним благочестивых советников, выражая надежду, что Организация «SOS» впредь воздержится от посылки к Солнцу ракет с Б-субстан-цией.

Я пытливо посмотрел на босса. Смиренно опустив глаза, он сказал:

– Как вы смотрите, сын мой, на то, чтобы стать помощником Верховного магистра «SOS», то есть моим помощником?

– Благодарю вас, сэр, – сказал я, прикидывая в уме, что означает такое повышение. – Будет ли мне выдана какая-нибудь мантия и потребуется ли от меня обет безбрачия?

– Никакого безбрачия и никаких мантий или балахонов, мой мальчик. Хватит с нас воспоминаний о марсианской ночи. Руководители нашего сообщества должны быть не менее респектабельны, чем высший свет на съемках в Голливуде.

– О'кэй, – согласился я, – я вызову своего портного.

– Позаботьтесь заказать черные дипломатические пары. Вам предстоит уехать.

– Куда? – насторожился я, вспоминая злосчастную Африку.

Босс встал и принялся расхаживать по пустому кабинету с видом Наполеона после получения им от Талейрана сообщения о капитуляции Европы.

– Они капитулировали, – сказал босс. – Вам предстоит поехать благочестивым советником в любую из европейских стран по вашему выбору.

Я вздрогнул. Европа! Там была лишь одна страна, о которой я тайно мечтал.

Босс изучал меня, глядя исподлобья.

– Ну? Англия? Франция! Или другая страна?

– Да, сэр, другая! – выпалил я, соскакивая со стола и с достоинством вытягиваясь, как наполеоновский маршал перед императором. – Но мне кажется, что еще не все страны капитулировали.

– О'кэй, парень, пока еще не все… Но я полагаю, что разум восторжествует. Никому не захочется, чтобы к Солнцу полетели еще новые ракеты с Б-субстанцией. Так какую страну вы выбираете?

– Россию, сэр, если можно.

Я вымолвил свое сокровенное. Я хотел быть только там, где Эллен.

– Что ж, – ничем не смутившись, сказал Джордж Никсон. – И за этим дело не встанет. Идет игра нервов. Но она должна кончиться. Никому не любо замерзать на новых ледниках, даже русским, хотя, вероятно, они… капитулируют последними.

– Почему последними, сэр?

– Возможно, потому, что они более привычны к холоду. И потом… они самые упорные. Так что лучше вам не ждать. Работы хватит всюду. Нужны хорошие советы, чтобы защитить права людей, восстановить священную собственность и добиться свободы частной инициативы, дав доступ нашим капиталам, дабы произошло чудо. Вы будете в числе чудотворцев «SOS», мой мальчик.

– О'кэй, сэр. Но если возможно, я подожду, когда это чудо надо будет делать в России.

Босс улыбнулся.

– О'кэй, – сказал он, снова садясь в кресло и доверительно показывая мне подошвы ботинок, взгроможденных на стол. – Россия так Россия! Там особенно много полей, где трудно выращивать хлеб… под ледниками.

– Да, сэр. Вы полагаете, что рак Солнца…

– Не болтайте чепухи! Мы регулируем накал светила, чтобы оно не вспыхнуло. И никакого рака там нет. И зарубите себе на вашем подбитом носу – никогда не говорить при мне ни о каком раке! К черту Солнце!.. Если понадобится, то для вразумления русских коммунистов мы угостим старую накаленную сковородку новой порцией прохладительного субнапитка, так удачно изобретенного русскими.

Я привык верить в босса, как в мир частной инициативы или в господа бога. Босс мог сделать все, что угодно, вернее, все, что ему выгодно. Надеюсь, упорство на Европейском континенте не протянется слишком долго и нашей планете не будет нанесен опасный ущерб. В конце концов, все мы на Земле заинтересованы, чтобы все утряслось возможно быстрее.

Босс милостиво отпустил меня, довольно неуклюже благословив только что придуманным знаком Верховного магистра ордена – поклоном со скрещенными на груди руками.

Я шел по улице, кутаясь в пальто. Я мысленно был в Москве, я разыскивал свою Эллен.

Россия! Я знал, что Эллен была русской, ведь ее великолепный предок был князем царских времен и фамилию его нужно было выговаривать не Сэхевс, как у Эллен, а Шаховской. У нас в Америке любят упрощать фамилии, произнося их на свой лад. Но я предпочел бы, чтобы Эллен выговаривала свою фамилию как мою.

Итак, Россия! Непонятная страна, столько десятилетий служившая пугалом свободного мира. Понадобилось дотянуться до Солнца, чтобы наконец поставить ее на колени. Впрочем, я, пожалуй, несколько забегаю вперед. Конечно, мне приходилось немало писать о коммунистической России, и я даже считался в газете специалистом по русскому вопросу, но если говорить начистоту, то что я знаю о русских? Если я попаду в Россию и стану руководить этими малопонятными скифами, то… Кстати, у них ведь уйма народов. Они говорят чуть ли не на ста семидесяти языках. Какое-то вавилонское столпотворение!

Конечно, можно было бы посоветоваться с другими специалистами по русскому вопросу, но я хорошо представлял себе, что они мне скажут. Сто семьдесят языков! Значит, надо преобразовать эту опасную страну в сто семьдесят враждующих между собой государств, связанных лишь общностью вложенных в них капиталов, надо полагать, преимущественно капиталов «SOS». Собственность будет новым цементом, который удержит в состоянии равновесия враждующие племена.

Но… это все не то, не то, не то!..

Кто действительно знает, как обходиться с русскими? Конечно, только Эллен могла бы направить меня…

И тут меня осенило. Так ведь есть же ее дед, старый русский князь, мистер Кирилл Шаховской!

Я уже не брел, а летел к знакомому дому, вблизи которого словно по наитию оказался. 47-я стрит, 117, 14-й этаж…

Я благословлял, что в Нью-Йорке хоть лифты еще не замерзли. Впрочем, я взлетел бы на любой этаж как ракета с Б-субстанцией.

Я рассчитывал, что надменный предок моей русской княжны сам откроет мне дверь, давно отвыкнув от лакеев, но мне долго никто не открывал. Наконец я услышал за дверью шаркающие старческие шаги.

Я почтительно снял шляпу, пригладил волосы и натянул на лицо светскую улыбку.

Дверь открыла пожилая леди в одеянии сиделки.

– Князь очень плох, – печально сказала она.

Я снял пальто, отряхнул снег с ботинок и, ступая на носки, пошел следом за сиделкой.

– Очень холодно в доме, – сказала она. – Прибавилось еще и воспаление легких.

Я почтительно вздохнул, подумал об остывающем Солнце и неприспособленных к холоду нью-йоркских квартирах.

Квартирка у князей Шаховских в Нью-Йорке была убогая. При Эллен я этого не замечал, она умела придать блеск и нищете…

Самым дорогим здесь были почерневшие иконы, висевшие в изголовье больного. Я подумал, что им нет цены. Но они красовались здесь отнюдь не как шедевры живописи. Должно быть, старый князь был богомолен. Я иронически подумал, что это, пожалуй, не так уж современно, но поймал себя на том, что имею, кажется, отношение не то к секте, не то к ордену «SOS», но тотчас утешил себя, что это лишь мой бизнес, а не убеждения.

Под иконами лежал изможденный старик. Он умирал.

На подушке виднелись только одни брови… брови бывшего придворного красавца, двойной кривизны, приподнятые у переносицы в обратном изгибе темной волны. Надеюсь, он не красил их.

Под бровями едва тлели бесцветные глаза. Он узнал меня.

Я сел у изголовья.

Иссохшие губы зашевелились. Мне пришлось наклониться. Кажется, он говорил о ней.

– Мы с ней поженились в Африке, – сказал я.

– Она не там, – прошептал он.

– Знаю, – кивнул я.

– Она… назвала… правнука… Роем.

Сердце у меня заколотилось. Кровь прилила к лицу.

Он знал все о ней! Он, а не я!..

Сиделка подошла и дала выпить старику капель.

Он обессилел от нескольких сказанных слов.

Тяжело умирать в сознании. Почему врачи не настолько гуманны, чтобы помогать людям если не приятно, то хотя бы незаметно уходить из жизни?

Брови снова зашевелились. Сиделка склонилась над кроватью.

– Князь хочет остаться с вами наедине, передать вам свою последнюю волю, – сказала она и, шурша юбками, вышла.

– Я поеду в Россию, найду Эллен и сына, – сказал я.

Брови протестующе задвигались.

– Я не должен этого делать?

Брови утвердительно кивнули.

– Но кто послал ее туда? Кто?

Брови взметнулись.

– Вы? – догадался я.

Брови подтвердили.

– Но зачем? – прошептал я.

Горькие складки легли возле опущенных губ. Больной сделал усилие приподнять голову с подушки, но бессильно уронил ее.

Непостижимо как, но я понял князя Шаховского и просунул руку под подушку. Там хрустнул конверт.

Я достал конверт и вынул из него листок, написанный уже дрожавшей, неверной рукой тяжелобольного.

Это было письмо Елене Шаховской:

«…Княжна! Бесценная боярышня моя! Съ детства я направлялъ тебя на тернистый путь подвига, передавъ въ руки тъхъ, кому менъе всего нуженъ былъ твой подвигъ..»

Я старательно изучал в последний год русский язык и мог прочесть все, что было написано в этом письме, хотя меня и затрудняла непривычная для меня, по-видимому, старая орфография. Я посмотрел на князя. Он лежал с закрытыми глазами.

«…Ты должна была помочь намъ вернуть многострадальный русскiй народъ-Богоносецъ на прежнiй его путь, съ котораго онъ свернулъ въ безумiи революцiй. Я воспиталъ тебя, какъ русскую Жанну д'Аркъ, я послалъ тебя съ острейшимъ мечомъ современности – съ познанiями физика въ самую кузницу вражеской силы. Ты совершила тамъ невероятное…

Аленушка, родная моя! Все неверно, все! Я умираю, все пересмотревъ, все переосмысливъ. У насъ было слишкомъ мало силъ, чтобы сдълать Россiю прежней, мы вынуждены были полагаться на мощь страны, воплощавшей въ нашемъ представленiи прогрессъ… Я боялся, что ты и я на дълъ будемъ служить противъ нашего народа. Но въ жизни получилось еще хуже… Всъ мы оказались на службъ у гангстеровъ, которыхъ такъ почитаютъ въ странъ, где я воспиталъ тебя. Мы, оказывается, помогли имъ замахнуться на Солнце, поставить не только нашъ русскiй народъ, но и все народы Земли передъ ужасной катастрофой новаго ледниковаго перюда.

Увы, но въ этомъ заключена глубочайшая внутренняя логика. Мы дълали безумную ставку на ХОЛОДНУЮ ВОЙНУ, не понимая, что она могла привести только къ своему логическому концу – къ всеобщему холоду, къ новымъ ледникамъ на Землъ. Перiодъ холодной войны не менее губителенъ, чемъ ледниковый перiодъ.

Я слишкомъ поздно понялъ это, но я утъшаюсь, что вмъстъ со мной и даже раньше меня это поняли многие… И, можетъ быть, поняла уже ты сама.

Моя забота теперь въ томъ, чтобы передъ смертiю снять съ тебя клятву, которую потребовалъ съ тебя, клятву служенiя вздорнымъ идеямъ, служеiня, по существу, противъ великаго русскаго народа, которому я хотелъ бы отдать свое последнъе дыхаiне…»

Я посмотрел на старика.

Он был мертв.

Рука моя дрожала. Я почти с ужасом смотрел на конверт с именем Эллен. Что я должен сделать с ним? Что хотел от меня этот старый джентльмен, который под влиянием близкой смерти, потеряв рассудок (или обретя его?), пересмотрел все свои идеи?

Стоило ли ждать смерти для того, чтобы начать мыслить?

Должен ли мыслить помощник Верховного магистра «SOS»?

Я тихо вышел из комнаты.

Сиделка все поняла по моему лицу».

Глава третья. Черная магия

«Я проснулась в холодном поту.

Не страшное пугает во сне, пугает правдоподобие ощущений, реальность всего того, что, словно наяву, происходит с тобой, когда беспомощность и сознание неотвратимости порождают ужас…

Я лежала на кровати с широко открытыми глазами и дрожала. Я только что видела дедушку. Я была около его постели, чувствовала запах лекарств, видела его изможденное лицо, но не могла расслышать ни единого слова… А он говорил с кем-то бесконечно знакомым, кто находился рядом и на кого я не смела оглянуться. У дедушки гневно хмурились брови, выразительно взлетали, утвердительно опускались… и вдруг застыли в скорбном вопросе. И я поняла, что его уже нет… и что он только что говорил обо мне.

Я проснулась, нисколько не сомневаясь, что это произошло на самом деле.

Марта заметила, что я встала. Она шпионит за мной даже по ночам. Я сказала, что уж лучше бы она последила за мальчиком.

Маленький Рой блаженно спал. А первое время он очень страдал животиком.

Мне нечем было дышать, я оделась и выбежала на улицу.

Город еще не просыпался. Горели редкие фонари. Работали снегоочистительные машины. Дугообразными лапами они загребали снег на транспортер, снежная струя сыпалась с его ленты в кузов грузовика.

Я шла, распахнув шубку, не ощущая холода, вдыхала обжигающий морозный воздух и старалась внушить себе, что это был лишь дурной сон. Ощущение сна исчезло, но не образ дедушки. Я уже готова была верить, что видела его не во сне… Я начала замерзать и вспомнила, как замерзали в России во времена Наполеона и Гитлера непрошеные гости. Генерал Мороз всегда был союзником русских. А теперь… Теперь, кажется, кто-то рассчитывает, что русские не выдержат мороза.

Я, во всяком случае, не могла его выдержать, хотя и была русской по рождению, по своим предкам, по великой цели, которой хотел посвятить меня дедушка и которую словно заслонило теперь от меня тускнеющее Солнце…

Я так замерзла, что как безумная побежала домой. Да и пора было кормить малыша.

Марта, гневно гремя посудой, подогревала в горячей воде бутылочки с молоком, чтобы кормить Роя без меня. Наряду с этой показной заботой она не упускала возможности отравить мне минуты кормления. Она все время требовала, чтобы я вернулась работать к Бурову. Ей, конечно, снова были нужны сведения о том, что делается в его лаборатории.

Я все еще никак не могла согреться.

Марта остановилась, пытливо смотря на меня. Что-то хищное было в ее костлявой фигуре, чуть сгорбленной сейчас, как у Бабы Яги.

– Я видела дурной сон, – сказала я.

– Сейчас же расскажите, – потребовала она.

– Может быть, у вас найдется толкователь снов? – усмехнулась я.

– Глупо говорить о суевериях, когда речь, может быть, идет… о внушении на расстоянии.

– Уж не думаете ли вы, что кто-нибудь навел на меня кошмар? – ядовито спросила я.

И все же мне пришлось уступить ей и рассказать все, что видела ночью.

Марта отнеслась к этому с излишней серьезностью. Она мерила мою комнату большими шагами и говорила по-английски:

– Слушайте, Эллен. Вы не понимаете значимости виденного, не можете связать воедино различные явления. Я проверю правильность вашего видения.

– Вызовете по телефону моего дедушку?

Она остановилась передо мной:

– Я… я откроюсь вам сегодня, мисс Сэхевс. Кажется, это единственное, что может еще повлиять на вас.

Рой уснул. Я уложила его в кроватку. Марта вышла из комнаты. Мы с ней занимали небольшую квартирку всего лишь в три комнаты. Из нашей общей гостиной двери вели в ее и в мою спальни.

Поцеловав мальчика в крохотный лобик с такими же залысинами, как у отца, я вышла в гостиную. За окнами было еще темно, но в доме напротив начали загораться окна. Я люблю смотреть на огни в окнах, всегда пытаюсь представить себе, кто их зажигает, кто тушит… в каком мире живет.

Дверь в комнату Марты была открыта. Там тоже был свой мир… тайный и страшный.

Вышла Марта, неся в руках бокалы и бутылку.

Я удивилась. Марта никогда не злоупотребляла напитками, тем более с утра.

– Приближается час связи, – сказала она.

– И вы наконец покажете мне свой таинственный радиопередатчик, который прятали даже от меня.

– Надо привести себя в нужное состояние.

– Пейте «Кровавую Мэри». Понравитесь мужчинам.

– Вы видели важный сон, Эллен, – сказала Марта, потом наполнила бокалы, но не притронулась к своему.

Я только пригубила бокал, наблюдая за своей «дублершей». Так представили ее мне еще в самолете на далеком африканском аэродроме. С тех пор мы, почти ненавидя друг друга, не расставались, попали на советское побережье, потом на ледокол, в Проливы, наконец в Москву… И даже числились под одним именем…

– Возможно, что это был не сон, а «дальневидение», – сказала она.

– Разновидность телевидения? – с насмешкой осведомилась я.

Марта оставалась серьезной:

– Не телевидения, а телепатии.

Она готовила себе какое-то лекарство.

– Что это? Коктейль «Деревянная нога» или «Содранная кожа»?

– Это пейотль, моя дорогая. По-латыни «Eshiocactus williamsii», хлороформенная вытяжка из мексиканского кактуса «пейотль». Доза два грамма, если когда-нибудь решитесь попробовать. Спустя полтора часа обретете удивительную способность. Закрыв глаза, будете видеть яркие картины… Сильное и длительное возбуждение зрительной области мозговой коры…

Я закурила сигарету и щурясь смотрела на Марту, выпуская дым. Мне хотелось напомнить ей, что ведьмы, которых сжигали на кострах, под пыткой признавались в том, что втирали себе в кожу сильнодействующие снадобья, которые переносили их в мир демонов, позволяя летать по воздуху на помеле или на козле, кружиться нагишом в пьяном хороводе во время шабаша, общаться с похотливыми бесами, убеждаясь, что у них ледяное семя…

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала Марта, тоже закуривая, но какую-то особую пахучую сигарету. – Должна напомнить вам, что все те, кто отмахивается от телепатии, остались в дураках.

– Вот как? А те, кто гадал на кофейной гуще… или у цыганок… наконец, на гадальных автоматах?

– Приходилось ли вам испытывать на затылке чей-нибудь взгляд? Оборачивались ли вы на смотрящего на вас сзади?

Я утвердительно кивнула. Марта странно посмотрела на меня и вышла в свою спальню. Она вернулась с конвертом в руках:

– У нас в Штатах давно беспокоились, как бы русские не опередили нас. – Она достала из конверта газетную вырезку. – Писали, что никто «…не предвидел, что именно русский университет в Ленинграде организует первую лабораторию „мозговой связи“». Наши военные эксперты писали. – Она вынула новую вырезку. – «Для военных сил США, без сомнения, очень важно знать, может ли энергия, испускаемая человеческим мозгом, влиять на расстоянии тысяч километров на другой человеческий мозг… Овладение этим явлением может дать новые средства сообщения между подводными лодками и наземной базой».

– Я что-то слышала об этом, – небрежно отозвалась я.

Марта усмехнулась:

– Могу напомнить. – И она достала из конверта новую вырезку. – Летом 1959 года на американской атомной подводной лодке «Наутилус», лежавшей на дне океана на расстоянии сотен или даже тысяч километров от базы, находился один из участников «телепатической пары». Дважды в день в строго определенный час он общался с другим участником, находящимся в Америке. По внушению на расстоянии подводник выбирал одну из пяти фигур: волнистые линии, крест, звезду, круг или квадрат, которые выбрасывались на берегу машиной, исключающей какой бы то ни было сговор. Было зафиксировано 70 процентов полных совпадений. Конечно, сейчас это напоминает лишь первые опыты беспроволочного телеграфа по сравнению с современной радиотехникой.

– Вы хотите сказать, что все это серьезно?

– Пренебрегать наблюдаемой связью явлений – такое же суеверие, как и выдумывать несуществующие связи. Сколько мы знаем случаев, когда мать или жена с помощью необъяснимых чувств или снов узнают на расстоянии о смерти близкого человека, как-то принимают усиленный и обостренный в миг смерти телепатический сигнал умирающего. Об этом писал выдающийся ученый: «Явления телепатии не могут подлежать сомнению… чуть не каждый поживший семьянин не откажется сообщить о лично им испытанных телепатических явлениях. Почтенна попытка объяснить их с научной точки зрения».

– Кто так говорил?

– Циолковский.

Марта рассказала, как еще на заре научного исследования явлений телепатии были проведены опыты внушения на расстоянии… рисунков. Русский приват-доцент Я. Жук наблюдал воспроизведение таких сложных фигур, как рисунок зайца, лодки с веслом, сердца, бутылки… Он даже изучал характерные ошибки воспроизведения, которые оказались такими, как в рисовании мельком увиденных предметов. Еще в 1928 году Афинским обществом психических исследований были проведены опыты внушения рисунков из Афин в Париж, в Варшаву, в Вену на расстоянии от тысячи до двух тысяч километров. Оказалось возможным даже усыплять на расстоянии. Французские психиатры Жане и Живер в Гавре еще в 1885–1886 годах неожиданно для перципиентки усыпляли ее на расстоянии в один-два километра.

– Уж не впасть ли мне в транс? – заметила я. – Еще немного, и я поверю в спиритизм и в духов.

– Можете поверить, что советские ученые спиритическими приемами не пользуются и с духами не общаются, но именно у них были проведены сенсационные опыты усыпления на расстоянии свыше тысячи километров – из Ленинграда в Севастополь. И сделал это советский профессор Васильев, член-корреспондент Академии медицинских наук, организовав первую в мире лабораторию телепатии.

– Бедные марксисты! – воскликнула я, осушая наполненный Мартой бокал. Она к своему так и не притронулась. В голове зашумело, но я продолжала беседу:

– Нелегко объяснить все это? Электромагнитные излучения? Радиопередатчик и радиоприемник мозга?

– Как раз это и опровергли марксистские ученые. Тот же Васильев, находясь в полностью экранированной от радиоволн металлической кабине, усыплял своих пациентов на расстоянии. Подводная лодка, не говоря уже о слое воды, тоже была великолепным экраном для радиоволн. Известны также и незапланированные в космическом полете опыты. Их провел астронавт Митчелл. На Земле в оговоренный час «индуктор» смотрел на выброшенные машиной карты с различными изображениями, а Митчелл на Луне угадывал их. Это стоило ему его космической карьеры, но, вернувшись на Землю, он посвятил себя парапсихологии.

– Так что же такое эта телепатия или парапсихология? – уже не выдержала я, оставив свой иронический тон.

Марта усмехнулась:

– Особая форма информации или общения живых существ без посредства известных нам органов чувств, влияние на расстоянии нервно-психических процессов одного существа на такие же процессы другого.

– Так это и есть наша с вами секретная связь?

Марта посмотрела на часы.

– Вы будете при этом присутствовать, – сказала она и только теперь залпом выпила бокал, снова наполнила его и опять выпила.

Глаза ее неестественно заблестели. Не знаю, что здесь действовало: алкоголь или пейотль?

Марта принесла из соседней комнаты пишущую машинку. Споткнувшись о ковер, она чуть не упала вместе со своей ношей. Поставив машинку на столик, она виновато улыбнулась.

– Конечно, для черной магии не хватает курений, – сказала она, посмотрев на золотые часики.

Если бы в воздухе плыли клубы дыма, если бы слышались какие-нибудь бесовские постукивания и над горящими углями колдовала бы страшная старуха, а не элегантная подвыпившая дама, то, пожалуй, все выглядело бы естественнее.

Где-то в Америке другой участник телепатической пары в эту минуту тоже готовился к сеансу. Я попыталась представить себе скучную комнату разведывательного офиса, залитый чернилами стол и пишущую машинку на чернильном пятне… Я настолько ярко представила себе все это, словно я, а не Марта приняла дьявольское индейское средство. Неужели вокруг меня все так заполнено тайной силой внушения, что я против своей воли вовлечена в это «научное колдовство» и вижу внушаемые моей соседке галлюцинации?

Я не сказала об этом Марте, но она, странно усмехнувшись, произнесла заплетающимся языком:

– Известно много случаев, когда внушаемое на расстоянии принималось… другим человеком.

Мне стало не по себе.

– А это не опасно? – непринужденно спросила я и добавила: – Для нас…

Марта рассмеялась:

– Неужели увиденные кем-то сны или записанные ни с того ни с сего пришедшие на ум строки могут быть признаны даже чекистами разоблачительным материалом? Нет, мисс Эллен!..

Я не ответила.

Недокуренная Мартой сигарета дымилась, источая дурманящий запах. Марта сидела за машинкой, полузакрыв глаза, словно прислушиваясь.

Что же будет? «Автоматическое письмо», о котором я читала, будто бы внушаемое медиуму на спиритическом или телепатическом сеансе? С помощью чего же это делается, если не посредством электромагнитного излучения? Нечто, не знающее расстояний и препятствий, подобно тому, как не знает их тяготение? Или, может быть, здесь причастен поток частичек «нейтрино», пронизывающих космос со скоростью света? Они не имеют ни электрического заряда, ни массы покоя, не знают ни преград, ни расстояний!..

Марта, застыв в сомнамбулической позе, все еще не начинала сеанса. Вдруг она открыла глаза с неестественно расширенными зрачками:

– Он передал мне сейчас, что сеанс откладывается на несколько минут. Ждут важного сообщения, – сказала она, замедленно произнося слова и смотря куда-то поверх моей головы.

– Кто передал? Кто «он»? – спросила я, силой воли отгоняя уже знакомое видение канцелярии со столом и пишущей машинкой на чернильном пятне.

– Кто он? – переспросила Марта. – Индуктор… Внушающий… А я перципиент, принимающий внушение. Но наша телепатическая пара особенно ценна тем, что мы можем меняться ролями. Я передаю, он принимает. Потому мне и платят так много.

– Сколько же надо платить, скажем, крысам, бегущим с корабля в предвидении его гибели?

– Я не крыса, – процедила Марта, сверкнув на меня глазами. – Предчувствия и гадания – это чепуха и невежество, ничего общего не имеющие с парапсихологией. Телепатия – это свойство реального, материального мира. Но люди одарены шестым, «телепатическим» чувством в разной степени, порой и не подозревая о нем. Оно атрофировалось у человека на протяжении тысяч и тысяч поколений.

– У животных оно было развито сильнее?

Марта перегнулась через стол. Губы у нее запеклись, словно у нее был жар, глаза сузились:

– Не у животных! Это чувство мы получили не от низших по развитию существ, а от высших!..

– Ах, от ангелов!.. Простите, сразу не догадалась.

– Отбросьте суеверную чепуху. Вы же ученый, физик, материалист, как здесь говорят. Лучше поймите, что мозг наших предков был более развит, чем наш.

– Обезьяны будут в восторге! – объявила я.

Марта покачала головой:

– Человек не произошел от «земной» обезьяны.

– Несчастный Дарвин!.. Кто только его не опровергает!..

– Дарвина глупо отрицать. Его теорию эволюции надо распространить и на другие планеты, помимо Земли. Только тогда можно дать ответ, почему мозг пещерного человека не отличается от современного, как и мозг ученого и дикаря, которые, увы, оба, подобно пещерному человеку, не в состоянии использовать все возможности дарованного им Природой мозга. А ведь Природа слишком скупа, чтобы наделять живое существо органом, которым оно не в состоянии пользоваться. Вам, конечно, известно, что современные люди в малой доле используют свои десять миллиардов мозговых клеток даже к концу жизни.

– Что вы хотите сказать? – уже серьезно спросила я.

– Между человеком и животным миром Земли нет связующего звена. Человек произошел от обезьяны, но от инопланетной обезьяны, и он ведет свой род на Земле от космических пришельцев, когда-то не смогших вернуться на свою планету, потерявших связь с родной цивилизацией… Увы, но они не смогли передать даров цивилизации своим одичавшим в чуждых условиях потомкам. Для этого ведь требовалось «образование», школы, библиотеки, индустрия… Всего этого не могло быть у застрявших на чужой планете пришельцев, занятых лишь только тем, как бы выжить. От былого величия своей культуры они передали правнукам лишь могучий мозг, который те не в состоянии были использовать, мозг, способный вместить несметные знания высшей культуры, до которого еще не поднялось ныне человечество в своем повторном восхождении по лестнице цивилизации.

– Что же выходит… наши предки прилетели на Землю? – сказала я, не веря своим ушам.

– Вполне возможно, – без тени сомнения сказала Марта. – И у нас с вами, дорогая, даже сохранилась память предков.

Бредила она или издевалась надо мной?

– Разве вы никогда не ощущали во сне состояния невесомости, разве не парили в воздухе без всяких мускульных усилий? Откуда эта память предков? Ведь мы произошли не от птиц… скорее мы произошли от тех, кто летал уже в космосе, ощутив незабываемое чувство невесомости, передающееся в виде воспоминания даже потомкам…

– Потомки… марсиан? – сказала я, стараясь вернуть насмешливый тон. – Что же, наши предки были высланы с Марса и не посмели вернуться?

– Кто вам сказал, что они были с Марса? Между Марсом и Юпитером была еще одна планета. От нее остались лишь обломки, расположившиеся теперь кольцом астероидов. Она взорвалась миллионы лет назад, эта планета Фаэтон… Как раз тогда на Земле внезапно появился человек…

– …обладая шестым чувством фаэтов?

– Почему не предположить, моя дорогая, что наши предки не сотрясали воздух для того, чтобы передавать звуками свои мысли? Они просто и естественно читали мысли друг друга, как это способны и сейчас делать… влюбленные или близкие друг другу.

– Как же они лгали, как скрывали что-нибудь, как шпионили?

– А им это требовалось? Впрочем, кто знает, почему взорвался Фаэтон? Может быть, цивилизация фаэтов, выходя в космос, познала и атомную энергию, дошла до своего естественного конца, до… ядерных войн, в результате которых взорвались все океаны планеты, содержащие, как известно, самое опасное ядерное горючее – водород.

Я передернула плечами, как от озноба. Гибель цивилизаций космоса. О них когда-то говорил Буров, считая это столь же редким и исключительным, как самоубийство людей.

Что-то возмутилось во мне. Я уже слышала это, нет… читала! Но где? Где? Вспомнила!

– Зачем вы пересказываете мне содержание фантастического романа? Сказки!

– Фантастика – отражение действительности! «Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок», – заплетающимся языком закончила Марта.

Она снова впала в сомнамбулическое состояние. Должно быть, подошел срок связи. Я поймала себя на том, что с волнением смотрю на нее. Я уже не иронизировала, я, кажется, всерьез верила и в телепатическую связь, и в унаследованное от несчастных предков вместе с неиспользуемым мозгом шестое, телепатическое, чувство.

Затрещала пишущая машинка. Марта раскачивалась из стороны в сторону и бойко печатала с закрытыми глазами. Я была уверена, что в этот миг кто-то, сидящий в сером офисе за залитым чернилами столом, печатает те же самые строчки.

От дымящейся сигареты Марты или от выпитого вина кружилась голова и даже слегка подташнивало, как при беременности.

Марта резким движением переводила каретку.

У меня перед глазами плыли дымные круги. Сигарета Марты лежала прямо на дымящейся бумаге.

Я не могла двинуть ни руками, ни ногами, словно усыпленная на расстоянии…

Марта кончила писать.

Вдруг до моего затуманенного сознания дошло, что она должна ведь проверить мое кошмарное видение…

Дедушка! Что с ним? Как я могла говорить о внушенных рисунках и звездных предках, когда дедушка, быть может, умер?!

Вцепившись в ручки кресла, подавшись вся вперед, я смотрела на Марту. Она с трудом раскрыла глаза.

– Что? Что? – спросила я хрипло.

– Не знаю… Ничего не знаю, – устало сказала она. – Я только писала… – Обмякнув, она вдруг сползла с кресла на ковер.

Только сейчас я пересилила себя, опустилась на колени и стала приводить ее в чувство. Когда я давала ей воды, зубы ее стучали о край стакана. С трудом я подняла ее и отвела в спальню, уложила в не прибранную с ночи постель, положила на голову мокрое полотенце. Потом вернулась в гостиную, открыла окно. Оттуда вместе с морозным воздухом ворвались клубы пара. Нужно было выветрить запах сигарет Марты.

В моей спальне жалобно пищал Рой. Я хотела броситься к нему, но увидела пишущую машинку с напечатанной страницей.

Рой надрывался. Я не могла пойти к нему, я читала:

«Мистер Кир Сэхевс, русский князь Кирилл Шаховской, скончался в своей квартире два часа назад, завещав внучке выполнить его последнюю волю. Во имя идей, которым служил до последнего вздоха, он приказал ей, находящейся на посту, совершить подвиг до конца, ибо именно сейчас, в обострившихся условиях надвигающегося ледникового периода, будет сломлено последнее сопротивление коммунистов и великий русский народ-богоносец будет возвращен на свой исторический путь…»

Строки плыли перед глазами. Рой кричал.

Выглянула Марта с завязанной полотенцем головой.

– Неужели вы не слышите? – слезливо спросила она.

– Я пойду… я пойду теперь к Бурову, – мрачно сказала я и пошла к Рою».

Глава четвертая. Ледниковый период

«Мой «кадиллак», как условлено, стоял перед баром «Белый карлик».

Босс сказал, что я должен участвовать в щекотливой операции Билла просто как журналист. Репортер ведь на все должен идти!..

Билл был из тех отчаянных парней, которые держат в страхе целые районы Чикаго или Нью-Йорка, навязывая испуганным клиентам свою «отеческую заботу», и если попадают в тюрьму, то лишь за неуплату налога со своих туманных доходов. Он гордился тем, что среди убитых им в перестрелках людей не было ни одного полисмена. Надо думать, что полиция отвечала ему столь же гуманным отношением, ибо к полученным им ножевым и огнестрельным ранам она отношения не имела.

Это был огромного роста сутулый детина, чем-то напоминавший чисто выбритую гориллу. Вместо левой руки у него был протез с железным крючком, который был очень опасен в драке, заменяя стилет. Но сейчас Билл уже не пользовался им, как в юности, а мирно и величаво восседал в своем фешенебельном офисе в Даун-тауне, где помещалась его Ассоциация безопасности, решительно навязывая свои услуги частной охраны магазинов и фирм от… молодчиков, получавших задание от него же самого или от его конкурентов. Охрана эта, конечно, оплачивалась по очень высоким ценам, устанавливаемым самим Биллом. Ныне гориллообразный и респектабельный Билл сидел перед аппаратурой диспетчерской связи на вращающемся кресле и отдавал хрипловатым голосом ясные распоряжения своим младшим помощникам, гангстерам и рэкетирам по одной терминологии или доверенным лицам по другой терминологии, более удобной для деловых людей.

Мне предстояло на этот вечер стать одним из таких доверенных лиц. Я знал, на что иду и ради чего…

Конечно, в этом шаге можно увидеть логический конец скользкого и горького журналистского пути…

На улицах, во всяком случае, было достаточно скользко. Люди падали на льду, автомобили заносило при торможении, в завывании весенней вьюги в городских ущельях то и дело слышался визг сирены «Скорой помощи».

Однако «Скорая помощь» требовалась не только незадачливым пешеходам. Помогать пора было всему человечеству. Дело складывалось скверно. Кончилась весна, скоро июнь, а снег едва лишь подтаял. Ледяная корка не сходила с земли. Многие верили, что Солнце остывало. О Страшном суде говорили как о ближайших выборах президента, военные хунты и дальновидные правительства, консультировавшиеся с благочестивыми советниками «SOS», объявляли свои страны на чрезвычайном положении.

В числе чрезвычайных мер, по крайней мере у нас, была и забота о повышении нравственности, поскольку на Страшный суд надлежало являться в «чистом белье».

Для проверки чистоты этого нравственного белья по инициативе Ральфа Рипплайна у нас со дня на день должна была быть введена полиция нравов. Ждали принятия билля о морали. Но так как в предвидении этого билля некоторые лица, чья мораль показалась бы на Страшном суде сомнительной, могли скрыться, то… позаботиться о них было поручено Биллу, в доверенные лица к которому я и попал.

Я отлично понимал, для чего я понадобился.

Мой «кадиллак» стоял перед баром «Белый карлик». Я должен был выйти из бара с дамой, которая, конечно, по-прежнему доверяла мне, по возможности напоив ее там «до отказа». Мне поручалось потом бережно усадить ее в машину и… незаметно уступить место за рулем Биллу.

Я мог вернуться в бар и дописывать свой репортаж… о сенсационном похищении мисс Лиз Морган.

Мы сидели с Лиз за стойкой и пили коктейль «Кровавая Мэри», эту дьявольскую смесь томатного сока со спиртом.

– Вспомнили обо мне, Рой? Не забыли, как делала вам предложение за стойкой, хотела выйти за вас замуж?.. – спрашивала Лиз, глядя на меня сквозь недопитую рюмку с густо-красной жидкостью.

Лиз переменила прическу, и, как всегда при перемене моды, мне это не нравилось. Удивительная вещь эти моды! Казалось бы, они придуманы для вящего обольщения мужчин, но именно им-то они поначалу и не нравятся. Только привыкнешь к платью-балахону или к туфлям с тяжелой, словно свинцовой, подошвой, к копне разноцветных волос на голове, к мертвенному цвету губ, только привыкнешь ко всему этому и женщины начнут тебе нравиться даже и в таком виде, как все опять меняется: платья, шляпы, туфли, губы, волосы и даже цвет кожи, неприятно поражая неожиданностью красок, линий и форм… Что поделаешь! Приходится привыкать и к этому. Или я уже начал стареть?..

У Лиз была новая прическа, волосы хитроумно размещались вверху крыльями бабочки, напудренная шея была обнажена, и я заметил на ней тонкие морщины, которые когда-нибудь станут складками. Впрочем, едва ли природа успеет завершить свою разрушительную работу на этом недурном женском теле. Не знаю только, что или кто этому раньше помешает: тускнеющее Солнце или Билл с теми, кто его нанял?

Лиз делала мне предложение за стойкой… Но я сам еще раньше делал такое же предложение Эллен вот за этой самой стойкой бара, который тогда назывался не «Белым карликом», а как-то иначе…

– К черту, Рой! Я уже больше не лезу за вас замуж. Я уже побывала замужем, черт меня подери!

– С тех пор, Лиз, вы, кажется, не перестаете пить?

– Не кажется ли вам, Рой, что это неплохой и доступный способ отстраниться от всеобщего сумасшествия?

– Вы позволите отвезти вас домой, Лиз?

– Позволю ли я? Я многое могу вам позволить, Рой… Можете везти меня хоть к дьяволу, если у него есть отель греха.

Я поддерживал Лиз под руку, вернее, Лиз попросту повисла на мне.

В таком неустойчивом виде мы выбрались в гардеробную, где смазливая девушка кинулась нас одевать. Лиз никак не могла попасть рукой в рукав манто и в конце концов ограничилась одним рукавом, волоча дорогой мех за собой по полу.

Я сунул девушке доллар на чай и подхватил свою словно борющуюся с призраком даму.

Мы вышли на освещенный подъезд. Снег искрился в лучах электрического света. Дюжий полисмен охранял порядок и благополучие платежеспособных джентльменов, посещающих «Белый карлик».

Мой «кадиллак» ждал нас.

За лимузином я увидел сутулый гориллообразный силуэт.

Все разыгрывалось как по нотной партитуре.

Лиз никак не хотела садиться. А может быть, я делал слишком много суетливых и ненужных движений, мешая ей сесть в машину.

Думаю, что полисмен, Билл и его доверенные лица с изумлением смотрели за моими стараниями. Долго ли усадить подвыпившую даму в удобную машину?!

Но я рассудил иначе, и сначала сам залез через сиденье пассажира на шоферское место. Это была совсем не лишняя предосторожность, потому что Билл уже налегал на запертую ручку с наружной стороны, намереваясь сесть на мое место, как было условлено.

Когда я сел за руль, Лиз без всякой помощи плюхнулась рядом со мной. Теперь надлежало вставить ключ зажигания, открыть левую дверцу, посадить вместо себя Билла и идти в бар расписывать ужасы похищения гангстерами прекрасной Лиз.

Но я сыграл не по нотам.

Мотор моего «кадиллака» взревел.

Билл, вцепившийся крючком протеза в ручку машины, несколько ярдов волочился по обледенелой мостовой, пока протез не слетел с его культи, так и оставшись висеть в виде людоедского украшения на моем «кадиллаке».

Послышались выстрелы.

Одна пуля прошла между моей головой и пышной прической Лиз, пробив лобовое стекло.

Через маленькую дырку с сеткой лучевых трещинок со свистом ворвался ветер.

Сзади надрывались полицейские свистки.

– Куда вы гоните, Рой? – совсем трезво спросила Лиз.

– Куда?.. Я это не очень отчетливо себе представляю, Лиз. Но вот от кого я вас увожу, это мне более или менее ясно.

– Вот как? – сказала она и присвистнула.

Оказывается, эта дьявольская девчонка играла не хуже меня и все прекрасно заметила. Ей не слишком долго пришлось объяснять обстоятельства дела.

За углом я резко нажал на тормоза, что недопустимо на обледенелой дороге. Но я сделал это умышленно, рассчитывая на то, что произошло.

Машину мою занесло, она повернулась вокруг вертикальной оси и сразу же ринулась в обратном направлении к бару.

Мы пролетели мимо гангстеров, садящихся в автомобиль, чтобы гнаться за нами, мы промчались мимо все еще свистевшего полисмена, выбежавшей из бара смазливой гардеробщицы и неизменных зевак…

Никто не мог допустить, что это наш молниеносно вернувшийся автомобиль мчался сейчас мимо них. Ведь номера на нем заботой Билла были залеплены снегом. Мало ли автомобилей снует взад и вперед по ночному Нью-Йорку!

Но я был уверен, что выехать из города нам не так просто. Все «кадиллаки» будут перехватывать. Уж об этом позаботятся и Билл и… босс.

Но я не мог поступить иначе. Я знал, чем все это грозит Лиз. Я мог бы объяснить свой поступок даже самому боссу.

Ведь билль о морали подготавливался Ральфом Рипплайном. Новый закон, опиравшийся на церковь, не признавал гражданского развода для брака, заключенного в церкви. А это значило, что полиция нравов, когда она начнет действовать, обязана будет силой водворить блудную супругу Лиз к ее требовательному мужу мистеру Ральфу Рипплайну. Об остальном лучше было не задумываться…

Босс считал, что я должен помочь гангстерам, которые безобидно «попридержат» Лиз до начала действий полиции, похитив ее из бара.

Я выполнил задание босса, но без помощи Билла. Я сам похитил Лиз.

Лиз успела все это себе уяснить из нескольких брошенных мною фраз.

– Рой, я всегда считала вас настоящим парнем.

– О'кэй, Лиз! Я хотел бы сделать в жизни хоть одно настоящее дело.

– У вас были шансы получить в затылок настоящую пулю, – сказала Лиз, указывая на дырку в стекле.

– У нас еще есть эти шансы, Лиз, пока мы не переберемся на тот берег Хедсон-ривера.

– Через туннель?

– О нет, Лиз. В туннеле нас легче всего перехватить. Мы хоть один раз используем остывшее Солнце и в летний месяц пересечем Хедсон-ривер по льду.

Мы съехали на лед мореподобной реки в том месте, где прежде стояли паромы.

По-видимому, такого сумасшествия от нас гангстеры и полицейские не ожидали. Как ни остыло бедное Солнце, но все же днем снег таял, с крыш небоскребов свисали огромные сосульки, которые, срываясь, калечили прохожих.

Лед на Хедсон-ривер был шершавый, как бетонное шоссе, фар из предосторожности я не зажигал…

Лед хрустел, я всем своим существом ощущал, как проседает он под колесами машины. Спасти нас могла только скорость.

Лиз окончательно протрезвела, сидела, молча вцепившись в мою руку.

Я управлял только одной рукой и гнал, как на треке…

Что ж… погибнуть подо льдом? Немного раньше, немного позже… какая разница!

Пьяных, лунатиков и одержимых бережет великий бог исключений. Погибшие под колесами, сорвавшиеся с карнизов или другим способом сломавшие себе голову об этом не повествуют. Поражают удачей только случайно выжившие, воображая, что исключение, под которое они попали, является «законом».

Мы проскочили через Хедсон-ривер по ломающемуся льду вопреки всем законам и взбирались теперь по крутому берегу штата Нью-Джерси.

Хорошую машину, черт возьми, купил я в дни антиядерного кризиса!

Я благословлял начавшуюся метель. Дырка в стекле верещала, как полицейский свисток. Мы уже выбрались на нужное нам шоссе, где совсем не встречалось машин. Мы мчались в белую муть, которую не могли пробить фары.

Начинало светать. Фары скорее мешали, чем помогали. Я выключил их.

Лиз склонилась ко мне, положив голову на мое плечо, и мирно спала.

Это было то самое шоссе, по которому мы с Эллен ехали к отцу на ферму. Интересно, не приревновала ли бы Эллен меня, увидев сейчас здесь в таком виде и в такой компании?

Впрочем, увидеть что-нибудь было невозможно.

Я не знаю, мчался ли кто-нибудь за нами, но я гнал «кадиллак» так, словно меня уже хватали гориллы за колеса.

Становилось все светлее, и я ощущал, что слепну. Страх охватил меня. Я ничего не видел в снежных рассветных сумерках. Стеклоочистители лихорадочно и бесполезно работали. Я оказался словно в белом мешке. Все вокруг было тускло-бледным, одинаковым, неясным, слившимся в один рыхлый снежный ком, который обнимал и машину, и шоссе, и, наверное, всю нашу несчастную обледеневшую Землю… В снежном обмане конец стерег меня на каждом ярде. Если бы шоссе делало повороты, я бы уже давно оказался в кювете. И вместе с тем убавить скорость было нельзя. Я вел машину вслепую, не отличая в снежной мгле ничего… Меня выручало какое-то неведомое чувство.

Лиз по-прежнему держала меня за руку, и я боялся высвободить ее и, не сбавляя скорости, управлял одной рукой.

Но я все-таки не ослеп. Оказывается, я видел… И я затормозил. Машину занесло, она сделала полный оборот вокруг вертикальной оси, как это было около бара, чудом не свалившись с насыпи, и остановилась.

На шоссе лежали запорошенные снегом тела людей.

Я не решился на них наехать. Я остановился.

Лиз проснулась.

– Что? Приехали или попались? – спокойно спросила она.

Она все-таки была настоящая девушка!

– Надо посмотреть, что тут такое, – сказал я, открывая дверцу.

Только теперь я заметил, что на дверце висит «рука Билла» с крючком, но снять ее так и не успел.

Из-под колес на меня смотрело мертвое лицо, с которого ветер сдул снег.

Это была индеанка, некрасивая, широкоскулая, худая, изможденная… Черные волосы разметались патлами.

Я подошел к другому телу.

Тоже индеанка. Она походила на первую, как родная сестра. Мне даже показалось, что я заплутался в белой мути и вернулся к первому трупу. Но та лежала под самыми колесами автомобиля, будто я сшиб ее.

Неподалеку словно ползла по шоссе и застыла, притаилась старуха…

Может быть, у этих, теперь замерзших, индеанок мы с Эллен когда-то покупали смешную сувенирную дрянь? Что купила тогда у них Эллен? Нож для снимания скальпов и томагавк, которые, конечно, были изготовлены на заводах «Рипплайн-стилл-корпорейшен», туфли с мягкой подошвой, орлиное перо… Она еще горевала, что в продаже не было головного убора вождя… Она хотела носить его в деревне, но носила там косынку, завязанную под подбородком, стиль «а-ля рюсс»… Она оказалась русской, и она ушла в Россию совершать подвиг, выполняя клятву, от которой освободил ее старый князь, а я… я даже не мог ей дать об этом знать.

Лиз вышла из машины и рассматривала трупы умерших от голода и замерзших людей.

– Здесь недалеко должна быть резервация, – сказал я. – Как-то я хотел посмотреть ее, но не привелось. Но я все равно знаю, что там нет ванн и клозетов.

– Там нет еды, Рой, – сказала Лиз.

Да, конечно, она была права. Еды в резервациях не было! Она вообще исчезала… не только из резерваций.

Конечно, продуктов питания в мире было нисколько не меньше, чем год назад, ведь новый урожай поспел бы только к осени, но остывшее Солнце основательно влияло на конъюнктуру рынка, как выразились бы у нас в газете. Надежды на новый урожай могли остаться только у людей, потерявших от голода разум. Лед покрывал поля. О севе не могло быть и речи. Цены на продукты бешено подскочили. Их еще по введенным карточкам можно было покупать в Нью-Йорке, но… только тем, кто работал на предприятиях особого правительственного списка. Остальные… на остальных людей запасов все равно бы не хватило.

Голодные дни антиядерного кризиса казались мне теперь днями благоденствия. Еще бы! Ведь, стоя на панели, можно было дождаться миски горохового супа!..

Признаться, я старался не думать об умирающих с голоду, поскольку я сам не попал в их число.

У меня была работа, у меня был босс… А теперь?

Теперь передо мной на шоссе валялись трупы умерших с голоду. И теперь у меня была Лиз, но не было больше работы у босса.

Должен признаться, что размышления – убийственная вещь при отсутствии перспективы. К счастью, багажник моего «кадиллака» был предусмотрительно до отказа набит продуктами.

Убирая трупы с шоссе, я сказал об этом Лиз.

Мы сели в машину и тихо поехали сквозь белую мглу.

Впереди нам почудилось темное пятно.

Я еще больше сбавил скорость.

На нас надвигалась толпа…

Стало светлее, снег перестал идти, и мы могли рассмотреть странную процессию, которая обходила наш стоявший автомобиль.

Мне показалось, что я схожу с ума. Что это? Последствия снежной слепоты? Галлюцинация, привидения?!

В машину заглядывали провалами глазниц трупы… Мимо брели скелеты, на которых висели заснеженные тряпки. Мне показалось, что я снова перенесся в разрушенный атомным взрывом город… и настал день Страшного суда: все покойники, ссохшиеся, полуистлевшие, встали из могил и бредут на последнее слушание их дел… у Высшего Судии.

У Лиз были круглые от ужаса глаза. Ей, наверное, тоже казалось, что она видит процессию вставших из гроба.

Но она сказала:

– Рой, сейчас же откройте дверцу. Это голодный поход… Они умирают с голоду.

Я открыл дверцу, мы вышли.

Жалкие подобия людей окружили нас. Они смотрели на нас жадными глазами, заглядывали в машину.

Мне стало жутко. Сам не знаю почему. Ведь я достаточно слышал о былых голодных походах и в Америке, и в других странах, но… Ведь статистикой установлено, что даже в лучшие годы ежегодно в мире умирает с голоду не один миллион людей! А вот видеть – это совсем другое, чем читать о том.

Появились женщины, которые тащили на себе живые скелетики детей. Они шли в Нью-Йорк за хлебом. Они уже давно ничего не могли купить… Их были тысячи…

Снег перестал идти. Теперь видна была печальная черная процессия завтрашних похорон, которая растянулась по прямолинейному шоссе, уходя за выпуклость холма.

– Надо что-то сделать.

– Надо уехать, – шепнул я, – пока нас… не съели.

Лиз гневно сверкнула глазами, я прикусил язык.

– Откройте багажник, – скомандовала она.

Я сдвинул шляпу и почесал затылок. Не могу сказать, чтобы я долго сопротивлялся. Я просто стал больше уважать Лиз и меньше себя.

Я доставал из багажника продукты, а Лиз тут же отдавала их сначала женщинам и детям, потом всем, кто тянул к нам исхудалые руки с шевелящимися пальцами.

Люди кричали от радости, на глазах у них были слезы. Я стал противен себе: как только повернулся мой язык сказать, что они могли нас съесть!

Консервы тут же раскрывались, их ели руками, стоя или сидя на снегу. Ели с плачем, с рыданиями…

Подходили все новые толпы живых скелетов.

В багажнике у меня уже ничего не осталось…

Через толпу прорывались изголодавшиеся люди, они вырывали куски хлеба, пачки печенья, коробки с сухарями у тех, кто раньше завладел ими.

Я шепнул Лиз, что надо сесть в машину. Но она стояла не шевелясь, смотрела на начавшуюся свалку, прижав кулаки к подбородку.

И тут голодающие стали надвигаться на нас, требуя еды.

Какой-то старик с вылезающими из орбит глазами и седой щетиной на лице кричал громче всех.

Лиз протянула в машину руку и достала свою кожаную сумочку.

Она вынула из нее деньги и стала совать их шевелящимся мертвецам.

Я видел, как вырвали у нее из рук сумочку… Деньги высыпались на шоссе, но никто не поднимал их. Лиз всполошилась, хотела поднять помаду и пудру, но их втоптали в снег. А сумку, кожаную сумку разорвали на части… и обезумевшие люди тут же пожирали ленточки кожи.

Сумка была съедена.

И тогда нас с Лиз оттолкнули от машины. К сиденьям тянулись скрюченные руки… сверкнул нож…

Великолепная обивка красной тисненой кожи была изрезана, сорвана, съедена…

Я пытался защитить свое добро, но был избит этими слабыми, едва стоящими на ногах скелетами.

Лиз тоже помяли. Я не знаю, почему с нее не содрали ее меховое манто и не съели его.

И крики, вой, плач, завывания…

И когда в машине не осталось ни кусочка кожи, нам позволили сесть на жалкие, вылезшие пружины…

На ободранной, изувеченной машине с незакрывающимся багажником, крышку которого помяли, когда очищали его содержимое, мы тихо двинулись через голодную толпу.

Скелеты медленно брели мимо нас, держась друг за друга. Эти ничего не знали, они не ели ни наших продуктов, ни сумочки Лиз, ни обивки «кадиллака». Они шли без надежды, гонимые мукой голода, шли в город, где могут быть магазины, где были когда-то магазины…

Лиз плакала.

Черт меня возьми, я тоже не мог совладать с собой».

Глава пятая. Ледяной шар

«У невысокой скалы с косыми слоями, срез которых огибала снежная дорога, я узнал свое любимое место и остановил изувеченный «кадиллак».

И у меня и у Лиз затекли ноги. Почти сутки мы были в пути. Кроме того, я предложил Лиз воспользоваться крутым поворотом шоссе у скалы, поскольку природа не предоставила нам большего комфорта.

Уже темнело. С горьким чувством я смотрел на снежное поле внизу. Здесь когда-то было зеленое море кукурузы. Оно всегда служило мне символом американского благополучия: откормленный скот, молоко, масло, консервы, мука, экспорт, текущие счета и поджаренные початки, которые я так любил еще в детстве и которые с таким аппетитом мы уплетали с Эллен на ферме у отца…

Теперь перед глазами в сумеречном свете вечера расстилалось безбрежное мертвое снежное море. Прежде в это время заканчивался сев. Вырастет ли здесь еще когда-нибудь кукуруза?..

Вернулась Лиз, посвежевшая, умывшаяся снегом.

– Я в отчаянии, – сказала она, – у меня не осталось ни пудры, ни помады. Я, вероятно, ужасно выгляжу.

Я усмехнулся:

– А я в отчаянии от этой чертовой пудры, которая покрыла отцовские поля. Они действительно ужасно выглядят.

– Как? Ферма уже так близко?

Я кивнул.

Лиз оглянулась на машину, осмотрела мою оборванную одежду. Ее наряд был не лучше. Манто, оказывается, все-таки порвали живые скелеты…

– Я не могу в таком виде показаться вашим родителям, – сказала Лиз.

Я махнул было рукой, но она строго посмотрела на меня:

– Как выглядит ваша машина!.. Вы обязаны завтра утром заняться ею, надеть хотя бы чехлы на эти гнусные пружины, выправить багажник.

– Утром? – устало спросил я. – Так не лучше ли это сделать на дворе фермы, в гараже?

Лиз решительно замотала головой.

– Нет, – сказала она. – Мы не можем явиться туда как побитые собаки. Рой, вы не сделаете этого! Будьте мужчиной.

Я не переставал удивляться Лиз Она вечно ставила меня в тупик. Было решено, что переночуем в машине.

Съехали вниз к тому месту, где мы с Эллен прятались в кукурузных джунглях и где я собирался защищать ее от леопардов, аллигаторов и анаконд. Сейчас мне предстояло защищать Лиз от зверей пострашнее.

Я остановил автомобиль на обочине. Спинка переднего сиденья машины откидывалась, и получался матрас двуспального ложа. Надо ли говорить, что вылезшие пружины не делали его особенно приятным. Я не знал еще, чем мне удастся утром прикрыть эти вывороченные машинные внутренности. Однако утро светлее вечера во всех отношениях. Я чувствовал себя разбитым и дорого бы дал за теплую постель в мотеле.

Лиз принялась устраивать наше ложе с помощью своего манто и всего, что попадалось ей под руку.

Укрылись мы моим пальто, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть.

Это была неспокойная, но целомудренная ночь. Я несколько раз просыпался, чувствовал трогательное мерное дыхание Лиз, прислушивался к завыванию ночной метели и снова засыпал…

Погони не было, очевидно, мы затерялись в снежном просторе, если нас искали, то в гостиницах. Я снова просыпался, прислушивался. Мне хотелось повернуться, но я считал это неучтивым.

Лиз уютно устроилась на моем плече. Теперь я даже боялся пошевелиться и в конце концов уснул.

Проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на меня.

Я открыл глаза, вздрогнул и сразу разбудил Лиз. Мы оба сели, виновато озираясь.

Через лобовое стекло, протерев снаружи его от снега, на нас смотрела знакомая мне веснушчатая рожица моего Тома. Он накрыл нас здесь, лежащих в объятиях друг друга.

Он не скакал на одной ноге, не кричал озорным голосом: «Э-э-э! Как не стыдно! Голубочки, любовники! Кошки на крыше!..» Он только печально и осуждающе смотрел на меня, сразу узнав, что со мной не Эллен.

Я, наверное, покраснел, как баптистский проповедник, уличенный в краже дамских панталон.

– Кто это? – возмутилась Лиз, поворачивая к себе зеркало заднего обзора, чтобы привести в порядок волосы. Они уже не лежали у нее, как крылья бабочки, а скорее напоминали прическу недавней моды, заимствованной у пещерного века.

– Это Том… Мой племянник, Том, – пробормотал я.

– Так представьте меня ему, – сказала Лиз и улыбнулась мальчишке.

Том скривился в гримасе.

Я открыл дверцу.

– Хэлло, Том! – сказал я. – Это Лиз… моя жена.

Лиз быстро взглянула на меня.

Том оторопело уставился на нас. Потом по всем правилам этикета шаркнул ножкой:

– Простите, дядя Рой, я совсем не думал… Дедушка подпрыгнет до потолка. Мы совсем не ждали. Позвольте вас поздравить, миссис Бредли.

Лиз мило протянула мальчику руку:

– Мы будем друзьями, не правда ли, Том? В особенности когда я действительно выйду замуж за Роя, – и она рассмеялась.

Том посмотрел на меня, на нее и тоже рассмеялся.

Потом он заинтересовался увечьями, нанесенными моему «кадиллаку».

Лиз была удивительно настойчива, и мы втроем кое-как привели машину в относительный порядок, использовав чехол запасного колеса. Лиз оказалась по-женски искусной. Теперь хоть не видно было проклятых пружин, которые всю ночь впивались мне в бок.

Делая вид, что непринужденно веселы, мы поехали на ферму.

Пораженные старики обрадовались мне, но Лиз встретили недоуменно.

Мать, оказывается, была очень истощена и не вставала с постели.

Сестра Джен с плохо скрываемым торжеством рассматривала изорванное дорогое манто Лиз.

Мы все собрались около материнской кровати. Я не хотел делать из чего-нибудь секрет. Я рассказал, почему Лиз здесь, правда, не уточнив ее родословной.

Мой старик покачал седой, словно облинявшей, головой:

– Полиция нравов. Это нехорошо. Этим можно было бы возмущаться, если бы… Ты знаешь, Рой… Я совершенно разорен. У меня были подготовлены семена, но я не смог их использовать. Ты видишь, поля покрыты ледяной коркой.

– Это новые ледники, мистер Бредли, – сказала Лиз.

Старик не понял.

– Ледяная корка на полях, – стал он дотошно объяснять. – Я уж думал, нельзя ли посеять все-таки. Пытался вспахать обледенелую землю, сломать ледяную корку. У меня ничего не вышло, Рой. Вот, может быть, теперь, вместе с тобой?.. Иначе я совсем разорюсь, Рой…

Бедный старик, несчастный фермер, он не видел дальше принадлежавшего ему, уже несколько раз заложенного и перезаложенного участка… Он горевал о своем разорении, не в состоянии объять мыслью весь обледенелый мир, скованный новым ледниковым периодом.

Настало время второго завтрака.

Отец виновато посмотрел на меня:

– Надеюсь, Рой, ты приехал не с пустыми руками?

Джен засуетилась.

– Я могу сбегать к багажнику, – предложила она, накидывая на себя пальто. – Пора готовить ленч.

Мы с Лиз переглянулись.

– Он не дает кукурузы. Бережет на семена, – сказала мать, не то извиняясь, не то жалуясь, и посмотрела на мрачного отца.

Отец отвернулся, чтобы не встретиться со мной глазами.

А я был рад этому. Я тоже не мог смотреть на него. Я сделал знак Джен, и она, удивленная, успевшая надеть пальто, стала раздеваться.

– Нам слишком быстро пришлось уехать из Нью-Йорка, – сказал я, оправдываясь. Любопытно, что я не смел сознаться в единственном приличном поступке, который совершил в жизни, я не мог сказать, что мы с Лиз отдали все продукты голодающим.

Мать встала с постели, несмотря на общие протесты, принялась хлопотать, хотя Лиз уверяла, что мы с ней совершенно не голодны и последний раз великолепно поели в мотеле, где ночевали…

Отец сумрачно смотрел на нее.

И вдруг в дом ворвался Том.

Оказывается, он удирал из дому и носился на мотоцикле по окрестностям.

– Полиция! Полиция! – кричал он, круглыми глазами смотря на меня. – У тебя есть револьвер, дядя Рой? У нас есть дедушкин кольт и охотничье ружье. Мы будем отстреливаться, дадим бой, как индейцам!..

Отец сел за стол и опустил на руки голову.

– Полиция! – в отчаянии сказал он. – Я еще вчера слышал, что билль о морали подписан президентом. Полиция нравов рыщет по вашему следу.

– Не беспокойтесь, – сказала Лиз. – Ведь у вас есть револьвер, Рой? Или просить у вашего отца?

– Боюсь, что огневая мощь нашего укрепления будет недостаточна, – усмехнулся я.

– Не беспокойтесь, – повторила Лиз. – Дайте мне оружие.

– Вы можете попасть в апельсин на лету? – осведомился я.

– Нет, я просто застрелюсь, – спокойно ответила Лиз.

Мы с отцом переглянулись. Он спрашивал глазами. Я кивнул. Я знал, что она может это сделать.

Отец встал.

– Вот что. Пока мать готовит кукурузные блюда из семян, Том должен привезти соседа Картера.

– Он еще не продал свою ферму? – осведомился я.

Том бросился к дверям, ожидая последнего распоряжения.

– Он глава нашей общины «искренних евангелистов». Вам придется стать такими же…

– Эта секта прощает самоубийство? – осведомилась Лиз.

– Нет. Просто Картер как представитель одной из христианских церквей обвенчает вас. Тогда…

Лиз и Джен захлопотали. Сестра увела ее к себе наверх, чтобы примерить подвенечное платье.

Отец принес мне виски, и я мрачно пил, отгоняя лезущие ко мне мысли.

Мать, еле волоча ноги, накрывала торжественный стол, на который нечего было подать.

Том привез взъерошенного Картера.

– Мир этому дому, – прогнусавил он, простирая руку. – Хэлло, Рой, – сказал он обыкновенным голосом и, шаркая ногами и улыбаясь бабьим лицом, пошел ко мне для рукопожатия.

– Хэлло, Картер! Надо карьером обкрутить одну парочку, чтобы утереть нос полиции, – решительно сказал отец, сжимая свои огромные натруженные кулаки.

Картер оглянулся, ища невесту. Потом, чуть согнувшись в длинной спине, стал потирать руки, хихикая:

– Утереть нос полиции? Я уже утер ей нос, когда она явилась конфисковать за долги мой урожай на полях… увы, покрытых льдом.

Вышла Лиз.

Конечно, это была дурацкая выдумка Джен, за что-то мстившей мне. Она нарядила Лиз в свое подвенечное платье с фатой. Я готов был плюнуть от злости.

– О'кэй, мисс, мисс… Как вы поживаете, мисс?..

– Мисс Морган, сэр, – сказала Лиз.

Отец удивленно посмотрел на меня.

Ведь мы с Лиз и словом не обмолвились, из какой она семьи.

Мой несчастный старик засуетился. Боже мой! Он, наверное, думал, что как-нибудь отсрочит разорение с помощью моей нелепой женитьбы, что на будущий год лето будет нормальным… Я не знал, что станется на будущий год… С меня вполне хватало событий этого года.

Лиз показалась бы мне очаровательной, если бы я всеми клетками своего неуклюжего тела и всеми дыминками моего невезучего духа не так ненавидел ее…

Но у меня не было выхода. Только придуманный отцом план мог спасти Лиз.

– Хэлло, Картер, захватили ли вы какую-нибудь там книгу, кроме Библии? – беспокоился старик.

– Я надеялся найти Библию у вас, но я захватил свою канцелярию шерифа, – сказал Картер, умильно глядя на Лиз. – Никогда еще я не венчал столь красивых леди, – добавил он. – Вы позволите начать?

– Если уже не поздно, – буркнул я, глядя в окно.

Вдали на дороге виднелись автомобили и мотоциклы.

– Полиция! – крикнул Том, вбегая с ружьем в комнату.

– Приступим, леди и джентльмены, – гнусавым голосом пригласил Картер.

Хорошо, что все процедуры у секты Картера были упрощенными. И хорошо, что этот чертенок Том был так сообразителен, что вытащил трактор и комбайн, поставив их поперек дороги почти в миле от фермы.

Полицейским пришлось идти к ферме пешком.

За это время проповедник, он же шериф, Картер успел принять нас с Лиз в свою дурацкую секту и обвенчать сразу церковным и гражданским браком.

Мы надели обручальные кольца – они тоже нашлись у Джен. Потом мы расписались на какой-то гербовой бумаге.

Картер торжественно приложил к ней печать.

Перед богом и людьми мы были теперь мужем и женой, черт бы всех побрал!..

Первым на ферму ворвался сутулый верзила. Он в бешенстве вращал глазами и был настроен отнюдь не миролюбиво. Я понял, что теперь мой выход.

– Не сообщите ли вы нам, сэр, чем все присутствующие обязаны неприятности видеть вас?

Билл хмыкнул и отступил. Вошел запыхавшийся полицейский и поднял руку:

– Именем Федерального правительства! Кто здесь будет миссис Елизавет Рипплайн, жена мистера Ральфа Рипплайна?

– О'кэй, сэр! Такой здесь нет. Позвольте представить вас, мистер… мистер…

– Комиссар Зейс к вашим услугам.

– Позвольте представить вас, комиссар Зейс, моей супруге миссис Елизабет Бредли, одно время побывавшей замужем за мистером Ральфом Рипплайном.

– Не болтайте чепухи, – прорычал Зейс.

– Нет, почему же чепуха, господин комиссар? Я бы хотел, чтобы вы вместе с директором-распорядителем Ассоциации безопасности убедились, что моя жена только что сочеталась со мной законным браком, освященным религией. К сожалению, шампанское уже выпито.

– Прошу вас, сэр, – гнусавым голосом вмешался Картер, протягивая комиссару полиции нравов свежеиспеченный им документ.

– Черт возьми! – сказал Зейс, читая бумагу.

– Я просил бы вас, сэр! Я слуга церкви, – почтительно напомнил Картер.

Комиссар Зейс посмотрел на Билла. Тот яростно сжимал свой огромный кулак.

– Заберем их, – предложил он.

– Вы не имеете права этого делать как представители полиции нравов, – сказал я, подбрасывая на ладони револьвер.

Полицейский перевел свой взгляд с меня на Картера.

Служитель церкви рассматривал огромный ковбойский кольт, который, оказывается, висел у него сбоку.

И совершенно такой же громоздкий старомодный кольт, словно свалившись с дешевого киноэкрана, оказался и в руке отца.

Комиссар Зейс круто повернулся к двери.

– Здесь мне делать нечего, – заявил он.

Они вышли и зашагали по шоссе.

Атака была отбита, но…

Там, где не сможет действовать полиция нравов, будет действовать Ассоциация безопасности.

На ночь мы забаррикадировали все входы в дом. Передвинули шкафы, столы, забили досками оконные проемы.

Можно было ждать всего.

Я положил свой револьвер под подушку. Я ночевал в комнатушке Тома, в той самой комнатушке, которая оказалась запертой ночью, когда в ней спала Эллен.

Я вспомнил об этом и тоже закрылся на крючок! Я почти боялся, что… дверь эту попробуют открыть. Нет! Не гангстеры, конечно…

Джен уступила Лиз свою комнату на втором этаже. Комнатушка Тома была на чердаке.

Я поднялся по дьявольски скрипучей лестнице.

Пожелав мне спокойной ночи, Лиз сказала, что никогда не забудет того, что сделала для нее моя семья.

Я думал об этом перед тем как заснуть. И я думал об Эллен. Она бы меня поняла… Потом все устроится… Лишь бы этот проклятый лед… Иначе и устраивать незачем…

На меня наплыли белые снежные сумерки. И я тихо взмыл в воздух, словно потерял вес. Так со мной бывало только в детстве.

Я блаженно уснул.

И вдруг проснулся, просунул руку под подушку и сжал револьвер.

Дверь в каморку пытались открыть совсем так, как я пытался сделать это тем летом…

Пристыженный, я тогда ушел, а сейчас… Я слишком поздно понял, что произошло. Шпилька, обыкновенная дамская шпилька, которая удерживала великолепную прическу с крыльями бабочки, эта шпилька оказалась достаточной, чтобы снять крючок с петли.

И она вошла ко мне… Кто? Моя законная жена… перед богом и людьми, но только не перед моей совестью!..

Уж лучше бы это был Билл! Я по крайней мере знал бы, что делать…

Во сне я взлетел в снежное небо. Наяву я пал, низко пал… как только может пасть мужчина… в свою «брачную ночь».

Утром… утром она встала счастливая. Я никогда не думал, что Лиз может быть такой радостной, такой красивой!..

Но я не мог смотреть на нее, я опускал глаза, я был противен сам себе, я ненавидел себя! В Прекрасные Иосифы я, безусловно, не годился… Я обзывал себя павианом и двоеженцем…

Лиз стояла у окна, распустив волосы, и изредка оглядывалась на меня со счастливыми глазами.

– Милый, я назову нашего сына Роем, – сказала она.

Я готов был кусать подушку, рвать простыни, разбить свою голову о стену.

В этот день в сумерки, крадучись, пешком, бросив свой автомобиль, мы пробрались с Лиз на ближний железнодорожный полустанок.

Там не было пассажиров, кроме нас. Никто нас и не провожал.

Прощаясь, Том сунул мне холодный апельсин.

Стоял морозный июньский вечер. Электрические фонари были словно окутаны светящимися шарами.

Я передал Лиз апельсин.

– Можешь ты подбросить его? – спросил я.

– Может быть, положить на голову? – спросила она. Она была очень умна.

– Нет. Просто подбросить. Мне хотелось бы попасть в него на лету.

– Он совсем смерзся, как стекляшка, – сказала Лиз и подбросила апельсин.

Я выстрелил. Апельсин упал на перрон. Что-то звякнуло.

Мы с Лиз подбежали к нему.

Нет, я не попал. Апельсин был подобен кусочку льда… каким станет скоро весь земной шар.

Мы сели в поезд и поехали, сами не зная куда.

Книга третья

К свету

Нет силы, равной силе человечьей, нет ничего в мире, что может устоять перед потоком общей воли.

Часть первая

Искатели

Неустанный поиск нового – залог движения вперед

Глава первая. «Ядро Галактики»

«Апрель первого года обледенения…

…В каменную щель смогла пролезть только я одна. Мне было страшно, но я знала, что это нужно. Ведь ради этого я и оказалась под землей, настояла, чтобы меня взяли с собой. И я не задумываясь полезла, освещая электрическим фонариком готовые придавить меня каменные глыбы, едва сдерживающие тяжесть полукилометровой толщи. Но об этом нельзя думать. Я извивалась, как змейка, и проползала все дальше и дальше. Камни влажные и скользкие. Не знаю, смогла бы я вылезти обратно? Повернуться невозможно, а при движении вперед приходилось расчищать перед собой путь, отбрасывать мелкие камни назад, отталкивать их ногами, загромождая щель. Отступления не было…

Именно с этого мгновения мне хочется продолжать свой дневник…

Я ползла вперед. Буров и Елена Кирилловна остались ждать в последней пещере, до которой мы добрались за двое суток, проведенных под землей. Дальше тупик, но Буров заметил щель и посмотрел на меня.

Я была тоньше Елены Кирилловны, как бы хорошо она ни была сложена. Только мне удалось бы пролезть в эту щелку. И я, умирая от страха, поползла…

Мой фонарик освещал мрачные черные камни, которых никогда не касался человек. Но тогда я об этом не думала, разгребая каменные завалы, и лишь горевала, что ломаю себе ногти.

Два раза я отдыхала, погасив фонарик и закрыв глаза. Один раз разговаривала с Буровым по радиотелефону. Узнала, что они расширяют вход в щель. Доносились удары кирки. Другой раз я слушала музыку из Москвы. У меня с собой был мой любимый транзисторный приемник, умещавшийся в брошке.

Не могла же щель упереться в стену!.. Ведь здесь протекал когда-то ручеек!

Я упрямо ползла вперед. Освещенные камни влажно поблескивали… И вдруг свет фонаря словно провалился куда-то вперед. В первый момент я ничего не поняла, решила, что фонарь погас, стала щелкать выключателем, испугалась… Потом у меня дух захватило совсем от другого. Предо мной зияла пустота.

Я высунулась из щели, не рискуя выбраться совсем, и ощутила перед собой громадное темное пространство, в котором тонул жидкий лучик моего фонарика.

В телефоне слышался тревожный голос Бурова. Прежде чем ответить ему, я вытащила осветительный патрон и засунула его в ракетницу, которую уже сжимала в руке.

Яркая полоса метнулась вверх. Я зажмурилась, потом жадно открыла глаза.

Ракета шипела где-то вверху. Вправо и влево раздвинулись бородатые, все в волнистых каменных прядях стены подземной пещеры, так непохожей на «бездну Бурова», этот вертикальный колодец, по которому мы спускались сюда на нейлоновых лестницах.

Блики на влажном полу грота тревожно разбегались. Вслед за ними двигались тени от каменных кипарисов, острых минаретов и колонн недостроенных храмов, тянущихся вверх. А навстречу им, кое-где срастаясь как бы с собственным отлитым из камня зеркальным изображением, с мохнатого, едва уловимого в высоте игольчатого свода свисали каменные сосульки сталактитов. Они напоминали то исполинский орган, то окаменелые смерчи, то рыцарские замки со стенами, башнями и подъемными мостами…

Бурова, конечно, интересовали прежде всего размеры подземного зала. Я выпустила еще три осветительные ракеты, но противоположной стены так и не рассмотрела. Пещера могла тянуться на километры. Это было как раз то, что искал Буров!

Дрожащим голосом я доложила ему о том, что увидела.

Он сказал:

– Ну, Люд, считай, что на свете есть теперь пещера Люды! Однозначно!

Нет, я не хотела, чтобы пещера носила мое имя, хотя так принято у спелеологов, исследователей пещер.

Я не стала возвращаться. Бурову не терпелось. Его спутники, опытные спелеологи, принялись расширять щель, по которой я пролезла сюда.

Выход из щели был на высоте двух моих ростов от пола пещеры. Смешно, но я долго не решалась спрыгнуть с этой высоты. Не потому, что боялась ушибиться, а потому, что не могла бы забраться обратно.

Потом я сидела на мокром камне внизу, заставляя зайчик моего фонаря бегать по причудливым сталактитам и сталагмитам, и слушала музыку падающих капель. Где-то журчала вода.

Говорят, под землей люди теряют представление о времени. Оказывается, спелеологи продвигались ко мне шесть часов, а мне показалось, что я просидела одна в пещере только минут двадцать…

Спелеологи назвали эту пещеру пещерой Росова в честь папы.

Сидя одна под землей, я размышляла о грандиозном плане Бурова.

Страшные дни Земли после гибели моего папы и потускнения Солнца стали для меня – стыдно подумать! – счастливейшими днями жизни.

Елена Кирилловна отказалась от дальнейшей работы с Буровым, я стала единственной его помощницей. Он оказался прав со своей «безумной гипотезой», как называл ее Ладнов. Солнце потускнело.

Трудно поверить, Солнце потускнело, но это так. Впрочем, человек давно привык к тому, что Солнце тускнеет каждую зиму, даже по вечерам на закате… Почему же удивляться, что произошло с ним сейчас? Ведь если взглянуть в даль прошлого, то так случалось с Солнцем, и не раз. Это отмечалось появлением на Земле ледниковых периодов.

Очевидно, колебания яркости Солнца естественны. В нашем печальном случае потускнение его вызвано искусственно. Возможно, на нем стали происходить угаданные Буровым реакции превращения вещества в протовещество и излучение тепла в окружающую среду уменьшилось. Я долго не понимала сущности такого явления, пока не придумала сама для себя вульгарных аналогий. Мне пришлось зарыться в книги по астрономии и астрофизике.

Разные авторы по-разному представляли историю возникновения звезд и галактик. Некоторые считали, что звезды и их скопления образовались в результата сгущения рассеянного в пространстве вещества. Но это не объясняло особенностей звездообразования. Пришлось допустить, что галактики, состоящие из миллиардов звезд, возникли в результате распада, как бы «испарения» какого-то дозвездного тела непостижимой плотности, где ядра и оболочки атомов находились в таком сжатом состоянии, когда масса галактик уменьшалась в объеме до ничтожной планетки. Вспоминали квазары. Ученые ужаснутся, но я представила это себе в виде выдуманного мной «атомного первольда», который может вдруг испариться, образовав облако паров, где каждая молекула – звезда.

Чтобы представить себе такое сверхтвердое состояние «атомного первольда», я воображала существование некоего сковывающего этот «атомный лед» начала. Когда оно по какой-то причине ослабевало, из «атомного первольда» с чудовищной силой вырывалось струей «паров» вещество, образуя звезды и туманности. При этом выделялась несметная энергия.

Процесс этот продолжается и после образования галактик. В их центрах всегда существует ядро из «атомного первольда», все время выбрасывающее, как видно из множества фотографий, исполинскую струю вновь возникающего вещества, сгущающегося в звезды…

«Перволед» в ничтожных количествах мог сохраниться в любой звезде, даже на остывшей планете.

Буров предположил, что открытая им «Б-субстанция» является не чем иным, как свойством «атомного первольда». Это свойство выражается в способности поглощения нейтронов и концентрации вещества в состояние первоматерии, в «перволед».

Когда в ядре галактики происходит «испарение первольда», «Б-субстанция» побеждается противоположным началом, «А-субстанцией». Представив себе этот механизм, Буров решил создать в лабораторных условиях модель «Ядра галактики», для этого с помощью «Б-суб-станции» сгустить вещество в «перволед», а потом найти способ его освобождения, испарения, то есть обнаружить «А-субстанцию», чтобы использовать ее для излечения Солнца от появившихся на нем язв.

Первоначально ему хотел в этом помочь Ладнов, который по-прежнему был влюблен в меня и искал со мной встреч. Я обычно избегала их, но однажды согласилась, чтобы узнать все о плане Бурова. Мы пошли с ним по лесу на лыжах от кольцевой автодороги в сторону Барвихи.

Ладнов заявил мне, что все рассчитал и убедился в полной невозможности осуществить «бредни протоманьяка»… Я сказала ему, что тотчас уйду, если он будет так называть Сергея Андреевича. Он пообещал быть сдержанным и объяснил, что невозможно провести «великое короткое замыкание», чтобы на миг создать необходимую Бурову мощность. Это потребовало бы вывода из строя всех энергосетей и электрических станций мира, пришлось бы остановить все заводы, железные дороги, погрузить города во тьму, отбросить мир в энергетическое варварство средневековья… Кроме того, проведение задуманного опыта могло бы повести к гибели всего живого на планете, так как невозможно предусмотреть последствий. Ладнов сказал, что ничто не может помочь Бурову, даже его «сенсационный авторитет» после Лондонского конгресса и присуждения ему Ленинской и Нобелевской премий, от денежной части которых Буров отказался в пользу страдающих от обледенения планеты. Сейчас даже нельзя рассматривать предложений Бурова, потому что академик Овесян выдвинул реальный и обещающий план борьбы с обледенением Земли. Он предложил немедленно использовать опыт работы в Арктике «Подводного солнца», построенного на синтезе водорода морской воды в гелий, и соорудить на всех побережьях подобные установки, зажечь десяток тысяч «подводных солнц», компенсировав ими недостающее тепло меркнущего Солнца.

Этот план получил название плана «Подводных созвездий».

Вернувшись с лыжной прогулки, я спросила Бурова, что он думает об этом плане.

Буров, всегда сдержанный, взорвался. Он сказал, что план Овесяна – капитуляция перед Природой, приспособление к ее изменениям, а не устранение последствий причиненного ей вреда.

– Каково придется нашим потомкам, когда Солнце еще больше потускнеет и когда будут сожжены все океаны на Земле? – спросил он.

Потом он признался мне, что пока не вступает в открытый бой с Овесяном. Нужно доказать практическую выполнимость модели «Ядра галактики», найти место, где ее можно создать, а вот тогда…

После конфликта из-за его «дикого мнения» Буров ушел из института Овесяна и работал сейчас в одном из второстепенных физических институтов. Само собой разумеется, что я пошла туда за ним следом, даже не спросив у мамы разрешения. Правда, мама не протестовала… Я была все это время подле него. И я была счастлива.

Руководил этим институтом очень широко мысливший ученый, сразу оценивший приход к нему Бурова. Он предоставил новому сотруднику полную свободу действий, однако возможности института были не по буровским масштабам. Сергею Андреевичу требовалось место для «Ядра галактики». И он вспомнил о своем былом увлечении спелеологией, исследованием пещер. В нем проснулся, как он говорил, «зов бездны», и он устремился на Кавказ, где когда-то при его участии были обнаружены обширные горные полости. Буров сам открыл там подземную пропасть, получившую название «бездны Бурова», глубиной в пятьсот шестьдесят метров. В нее спускались на нейлоновых лестницах. Во время спуска погиб один из исследователей, учитель из Читы. Его тело поднимали на веревках. Это несчастье сорвало экспедицию, и «бездна Бурова» так и осталась неисследованной.

Теперь Буров задумал создать на ее дне модель «Ядра галактики». Группа спелеологов, Буров и я с ним вылетели в Сочи.

Замерзшее впервые Черное море напоминало Арктические проливы.

Из-за гололедицы автомашина еле тащилась по шоссе. Горько было смотреть на заснеженные пальмы с пожухлыми листьями. За бурыми свечками облезших кипарисов на снегу виднелись кабинки пляжа. У самого берега в зеленоватой воде плавали почерневшие льдины. Оторвался припай. Дальше простирались ровные ледяные поля с темными пятнами разводий.

И это Сочи в апреле! С крыш беломраморных санаториев сбрасывали снег…

Здесь нас ждали спелеологи…

Я никого не могла рассмотреть, машинально знакомилась со всеми, лишенная дара речи…. Я видела только ее, свою бывшую русалку, Елену Кирилловну, каким-то чудом оказавшуюся здесь…

Видите ли, она передумала, она решила снова работать с Буровым! И он не отказался!.. Он принял ее в экспедицию…

Я едва сдерживалась. А ведь нужно было не выдать себя. Мы даже расцеловались. И она сказала:

– Ты меня совсем разлюбил, мой Лю.

Что она могла знать о том, кого я разлюбила и кого полюбила!.. На ее лице, конечно, тоже ничего не прочтешь! Все такая же загадочная русалка с глазами цвета тины…

К «бездне Бурова» наша экспедиция была доставлена на вертолете. Они устроились рядом, а я отсела от них на самое заднее сиденье и смотрела вниз, на заснеженные горы.

Потом мы спускались в бездонную пропасть на нейлоновых лестницах. Кто рискнул это сделать, может уже больше ничего на свете не бояться. Полкилометра веревочных лестниц, тысяча шестьсот восемьдесят движений, когда нога робко нащупывает в темноте мягкую ступеньку… А ведь по этим лестницам предстояло еще подняться. Хватит ли сил? Но подниматься надо будет к свету, к солнцу, к жизни!.. А спускались мы в темноту, где все было неизвестно, откуда только раз подняли тело смельчака-учителя…

А потом мы двое суток бродили по подземным пещерам, пока не дошли до последнего зала с узкой щелью, ведшей дальше… в открытую потом мною пещеру Росова.

Спелеологи вместе с Буровым и Еленой Кирилловной пробились в эту пещеру, цепочкой проползли по расширенной щели, спрыгнули вниз ко мне, а я уже чувствовала себя здесь хозяйкой.

Пещеру осветили переносными прожекторами. Я ревниво следила за впечатлением, произведенным на Бурова моей сказочной пещерой. Я гордилась ею.

Буров сжимал меня в объятиях, благодарил. Он даже поцеловал меня!.. И Елена Кирилловна видела!..

Потом он, освещенный прожекторами, скрестив руки на груди, сказал:

– Здесь, под землей, будет город заложен!..

Могучая его фигура отбрасывала на стену со струящимися каменными потоками гигантскую тень.

Я могла бы представить его тень, отброшенную на звездное небо.

И он уже отдавал приказания будущим подрывникам – снести все минареты, колонны и кипарисы, проложить вместо трещины широкий туннель, расширить колодец «бездны Бурова», чтобы по нему могли спускаться вертолеты!..

Но подрывников пока не было.

Мы вернулись в Москву.

Буров решил действовать в обход Овесяна, сразу ставить вопрос о «Ядре галактики» в высшей инстанции.

В новом институте у нас не было лаборатории. Буров еще не производил экспериментов, все это время он только придумывал свое «Ядро галактики». Мы занимали с ним вдвоем небольшую комнату, я старалась не дышать, когда он думал, угадывала каждое его желание, бегала в электронно-вычислительный центр, чтобы сделать очередную прикидку, или просила разрешения у физиков-теоретиков, чтобы Буров пришел к ним. Но они сами спешили к нему.

Я безгранично верила в него: у этого полководца еще не было армии, но незримое войско уже выстраивалось за стенами блиндажа.

Я была счастлива в то время, Я была бы счастлива и сейчас, если бы Елена Кирилловна не вторглась к нам. Комната была рассчитана только на два стола, и она бесцеремонно заняла мой. Я ютилась в уголочке.

Буров ничего не замечал. Он разрабатывал стратегию боевых действий. Добиться права на эксперимент – это завершить его первую стадию, иногда самую трудную, считал он.

Приближались решающие дни. Однажды Бурова срочно пригласил к себе директор института профессор Бирюков. Он никогда не вызывал к себе Сергея Андреевича, слишком высоко его ценя, он сам всегда приходил к нему. Мы с Еленой Кирилловной понимающе переглянулись.

Буров ушел и скоро вернулся. Лицо его потемнело.

– Он здесь, он с Бирюковым идет сюда. Это он вызвал меня.

Нам не надо было объяснять, о ком шла речь. Буров нервно прибрал на своем столе.

Скоро в нашу комнату ворвался Овесян. Бирюков, невысокий, толстый, вошел следом за ним.

– Ага! Вот где штаб заговорщиков! – воскликнул Амас Иосифович, кивая нам с Еленой Кирилловной.

Мы в нерешительности встали, не зная, можно ли нам оставаться.

Вошел Ладнов. Он тоже был тут!..

– Сесть всем некуда, так что проведем нашу встречу а-ля фурше, – смеясь сказал Овесян. – Не смотрите на меня исподлобья, как разбойник на воеводу, – обратился он к Бурову. – Я знаю все, о чем вы думаете. Вот пришел, дескать, чтобы придавить научных раскольников в их гнезде. Можете ничего не рассказывать. Я все знаю. Ладнов выдал вас с головой, показал мне все ваши расчеты.

– Признателен, – мрачно отозвался Буров.

– Я знаю, что вы хотели обойтись без меня, без обсуждения у нас вашего замысла, снова построенного на гипотезах. Я знаю, что вы видите во мне даже не противника, а врага…

– Амас Иосифович, – вмешался румяный Бирюков, вытирая платком лицо, – нельзя же так…

– Что нельзя? Откровенно нельзя?

– Нет… Стоя нельзя… Я сейчас попрошу принести стулья… Лучше бы ко мне пройти…

– Ничего, братья-разбойники! Мы сядем на столы. – И Овесян первым подал пример, взгромоздясь на наш с Еленой Кирилловной стол.

Я подвинула стул Бирюкову, сами мы с Еленой Кирилловной уселись на один стул. Ладнов завладел буровским креслом, а Буров устроился на столе напротив Овесяна. Поединок начинался.

– Допускаю, что существовали ученые, которые во имя собственного престижа до конца дней отстаивали свои уже отжившие точки зрения, – начал Овесян. – Допускаю, что Макс Планк в какой-то мере был прав, говоря, что новые идеи никогда не принимаются, что они или умирают сами, или вымирают их противники. Но я могу вспомнить высказывание одного из его современников, великого физика лорда Резерфорда. Он говорил: «Когда кончается честность, кончается наука». Некоторые ученые, забыв об этом, в свое время переставали быть учеными, хотя и носили свои ученые звания.

– Да, я хотел обойти вас, Амас Иосифович, – сказал Буров, – чтобы сберечь силы и время. Я предвидел…

– Что вы предвидели? Научные предвидения у тебя лучше получаются, дорогой. Чтобы уважать себя, надо уважать других!..

– Я решил спорить с вами сразу там, вверху…

– А если я не собираюсь с тобой спорить?

– То есть как так? – ошеломленно переспросил Буров.

Овесян ударил кулаком по столу:

– Потому что наука не кончилась для меня! Ученый не может быть нечестным! Потому что там, где кончается честность, кончается наука!

– Но ведь ваш план «Подводных созвездий»…

– Плохой стратег, у которого нет резервов. Пусть мы с тобой разойдемся лишь в одном, кто у кого будет в резерве? Твой план лечения Солнца так же нужен, как и мой. Я буду поддерживать твою затею с «Ядром галактики». Неустанный поиск нового – залог движения вперед!

Елена Кирилловна нашла мою руку и крепко сжала своими длинными жесткими пальцами.

Буров встал.

– Как? Вы не будете против?

Овесян тоже встал. Плохо же мы разбирались в нем. Он принадлежал не прошлому, а будущему!

Они оба склонились над столом, за которым сидел Ладнов, и заговорили все трое на своем языке, который непонятен непосвященному. Ладнов и Буров писали на бумаге формулы, Овесян вырывал у них из рук листки.

– Однозначно!.. Экстраполяция… Дискретно… Экстремально, – доносились их голоса.

Бирюков вышел первым, ступая на цыпочках.

Мы с Еленой Кирилловной тоже выскользнули из комнаты.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно для того, чтобы никого больше не пускать.

Но по коридору спешила моя мама. Она тяжело ступала и дышала с трудом. Ее мне все-таки пришлось пропустить.

Так начал работать штаб «Ядра галактики»».

Глава вторая. Шпангоуты

И снова всю ночь мистер Джордж Никсон не мог уснуть. Мешал надсадный стон шпангоутов. Он метался на мягком губчатом матрасе, вставал, подходил к иллюминатору, плотнее задергивал штору, чтобы проклятый лунный свет не проникал в каюту… Даже курил, чего давно себе не позволял. Пугающая боль то нарастала, то отпускала. Дышать было трудно.

Он оделся потеплее, поднял меховой воротник пальто и вышел на палубу.

Лунный свет, словно удесятеренный платиновыми льдами, сиял над скованным океаном. Конечно, в этом и было все дело, в проклятом лунном свете! У него колдовская сила, он лишает покоя. Полная луна, бледная, как угасшее Солнце, висела над обледеневшими снастями.

На мостике топтался капитан, закутанный шарфами. Не годится этот прогулочный щеголь для полярных рейсов, черт бы его побрал! И чего он торчит ночью на своем дурацком мостике?

И как бы в ответ издалека донесся грозный рокот. Льды наползали на поля, выпучивали их зубчатыми хребтами. Ледяной вал мог докатиться и до жалкой, вмерзшей в лед яхты. Вот тогда и хрустнут окончательно шпангоуты… и не помогут смешные паруса или бесполезные атомные двигатели. Одна надежда на геликоптеры. А этот болван Ральф все цепляется за ненужную скорлупу.

Мистер Джордж Никсон вернулся в каюту, разделся, лег, но не мог согреться под одеялом. Боль терзала невыносимо…

Проклиная все на свете, он встал, накинул на себя халат и пошел будить Амелию в соседней каюте-спальне.

– Что с вами, дорогой? – спросила Амелия, едва он приоткрыл дверь.

– Все то же, словно вам это неизвестно, – огрызнулся мистер Джордж Никсон.

Амелия зажгла ночник в форме черепахи с вытянутой шеей и светящимися глазами, спустила ноги на мягкий коврик и потянулась за пушистым халатиком.

Мистер Джордж Никсон брезгливо посмотрел на ее ноги.

– Не понимаю, почему пижама должна быть в обтяжку? – буркнул он.

– Малышу не хочется выпить? – спросила Амелия, забираясь с ногами на постель, укутывая их полами халата и обнимая руками. – Джин, коктейль, виски?

Джордж Никсон тяжело опустился рядом:

– Если бы я мог напиться, чтобы никогда не протрезветь! Если бы это могло унять боль!

– Полно, Джо, ведь вас уверяли, что это самовнушение. Боль рождена вашей мнительностью. Запомните медицинскую заповедь: «От мнительности заболевают, от надежды выздоравливают».

Амелия лгала. Вырвав у нее клятву молчания, врачи сказали ей все… И муж стал для Амелии ближе, бедный, обреченный, жалкий. У нее появилось к нему материнское, никогда не изведанное ею чувство.

– Я знаю, – тяжело дыша, сказал он, – ничто уже не спасет меня. Рак разъедает меня изнутри. Я слишком хорошо знал, чем это кончится.

– Если бы вы стали молиться, Джо…

– Молиться? К черту это все, мэм!.. Папа приравняет меня к кардиналам, даже возвысит над ними. Мне ничего не стоит, чтобы меня еще при жизни объявили святым. На какой черт мне нужно молиться, хотел бы я знать? Не молиться я хочу, а жить. Понимаете, жить! Дышать, дрыхнуть, петь, пить, как вы предлагаете, жрать до пресыщения, уничтожать кого-то, над кем-то возвышаться, заставлять страшиться себя! Словом, наслаждаться жизнью. Я не хочу ее терять, и я ее не потеряю.

– Слава богу, Джо. Наконец-то вы заговорили разумно.

– Я? Разумно? Что вы понимаете в разуме? Разум – это я! Я не хочу умирать, когда кто-нибудь останется в мире после меня. И у меня есть одно утешение: после меня не будет уже ничего. Эта уверенность подобна шпангоутам, которые сдержат любые силы, грозящие мне. Их просто нет, этих сил…

– Что вы, Джо! Вы шутите? – чуть отодвинулась от него Амелия.

Джордж Никсон нагнулся к ней и задышал ей в лицо гнилым запахом:

– После меня не останется ничего, потому что и сейчас уже нет ничего! Ни вас, ни этого халатика, ни этой проклятой постели, ни этой проклятой яхты, ни ее дурацкого хозяина, ни папы римского, ни коммунистов… Все это плод моего воображения, все это только мои и только мои ощущения. Вне моих ощущений нет ничего. Я все выдумал: и Землю, и Солнце, и жалкое человечество. Я погасил в своем воображении проклятое Солнце…

Амелии стало жутко, она передернула плечами.

– Я погасил Солнце и выдумал ледники на Земле, – продолжал ее муж. – И я выдумал рак, который пожирает меня, и я выдумаю собственную смерть, после которой не останется ничего: ни Земли, ни Солнца, ни людей, ни страха, ни боли…

Амелия знала, что рак он не выдумал. Если можно собственным воображением привить самому себе рак, то он сделал это, несчастный…

Джордж Никсон уткнулся носом в колени жены, а она гладила его жесткие, коротко подстриженные, как у боксера, волосы. Плечи у него вздрагивали, а сердце у Амелии разрывалось от жалости.

– Я не хочу уступать жизни никому, в особенности этому бесполому красавчику Ральфу. Я ненавижу его только за одно то, что он останется жить, – бормотал Никсон.

– Полно, Джо, – продолжала гладить его по голове Амелия. – Даже против рака есть сила.

Мистер Джордж Никсон резко отстранился:

– Не хотите ли вы призвать на помощь мое воображение?

– Нет, Джо… Я хочу, чтобы вы призвали на помощь профессора Леонардо Терми.

– Этого мерзавца, который выплеснул мне в лицо вино? Дрянного еврея, которого я еще не успел раздавить?

– Он не еврей, а итальянец.

– Это все равно.

– Но он великий ученый, Джо. Если бы он закончил свои работы… Мне все рассказала миссис Терми… Вы были бы снова здоровым, сильным…

Джордж Никсон колючим взглядом посмотрел на жену:

– Черт возьми! А почему бы не заставить эту дряхлую скотину поработать? Разве я не могу вообразить, что кто-то доставляет его на яхту?

– Я знаю, Джо, кто мог бы это сделать.

– Удивительная осведомленность. Она знает все, что я могу вообразить.

– Я имею в виду вашего репортера Роя Бредли. Вряд ли найдется кто-нибудь более ловкий.

– Этот дьявольский щенок, помесь лисицы с гориллой, который умудрился породниться с банкирским домом Морганов?

– Неплохая деловая характеристика. Если бы он продолжал служить нам…

– Он сам может теперь нанять меня.

– У каждого есть своя ахиллесова пяточка, Джо. Что вы думаете об этой девушке, которая его занимала?

– У вас змеиная мудрость, Амелия. Я должен был бы чаще вас слушать, черт возьми! У этого парня пята, в отличие от мистера Ахиллеса, помещается в области сердца. Едва ли мисс Морган щекочет ему эту пятку.

Мистер Джордж Никсон тотчас связался с ночным редактором газетного треста «Ньюс энд ньюс».

Уже на следующее утро во всех газетах треста было помещено объявление о том, что бывшего репортера треста «Ньюс энд ньюс» в Африке просят прочесть воскресное приложение.

В воскресном приложении был помещен бездарный рассказ, в котором до неузнаваемости был перевран эллинский миф о Прекрасной Елене и Троянской войне. Троянская война, оказывается, была атомной, а Прекрасную Елену похищал из стана коммунистов бесстрашный репортер треста «Ньюс энд ньюс». Но Елена действительно была прекрасной. Газета даже поместила ее современную фотографию.

Это была фотография Эллен Сехевс, которую ловкий фотограф облачил в древнегреческую тунику…

И Рой клюнул.

В воскресенье вечером мистера Джорджа Никсона пригласили в переговорную к видеоэкрану.

На голубом экране размером с витрину магазина был нанесен растр, сетка двухгранных ребер, расположенных так, что каждый глаз видел только левые или правые грани, на которых возникали изображения соответственно для левого и для правого глаза. Изображение на экране казалось объемным. И Рой Бредли словно на самом деле сидел за окном, расположившись в мягком кресле и куря сигару, пепел с которой сбрасывал на пол. Он снова отпустил тоненькие усики, виски у него заметно поседели, глаза беспокойно бегали.

Мистер Джордж Никсон некоторое время наблюдал его, не включая свою видеокамеру. Он для того и выбрал такое средство связи, а не телефон, чтобы иметь возможность изучать выражение лица противника.

– Хэлло, Рой, мой мальчик! – сказал наконец мистер Джордж Никсон.

Рой вздрогнул. Он увидел на экране босса, сразу заметив нездоровую его худобу.

– Как поживаете, сэр?

– Не хотите ли отправиться в современную Трою и стать героем воскресного рассказа?

– Вы шутите, шеф?

– Я так и думал, что вам это понравится.

– О'кэй, шеф. Я способен забыть все на свете… Лишь бы привезти ее…

– И не только ее, мой мальчик. Нужна определенная последовательность. Сначала вы доставляете на яхту «Атомные паруса» профессора Леонардо Терми. Его не нужно будет утруждать знанием маршрута.

– Я все понял, сэр. Вы попросту предлагаете мне похитить ученого.

Мистер Джордж Никсон поморщился:

– Фи… Не выношу вульгарной речи.

– Но я, как вы знаете, – продолжал, не обращая на него внимания, Рой Бредли, – уже участвовал в похищении одной молодой леди.

– У вас это недурно получилось. Неплохой бизнес.

Рой Бредли поднялся:

– Я сожалею, что передо мной только экран, иначе я разбил бы вам физиономию.

Мистер Джордж Никсон поспешно повернул рукоятку звука. Он видел перед собой гневное лицо журналиста, его шевелящиеся губы, но он уже не слышал всего, что говорил ему возмущенный, еще недавно столь послушный репортер.

Впрочем, можно было не слушать. Неужели Амелия ошиблась и он уже не интересуется своей девчонкой? Или вместе с капиталом он обзавелся и принципами?

Мистер Джордж Никсон в бешенстве выключил экран.

Он тотчас связался с директором Ассоциации безопасности. На экране появилась гориллообразная фигура Билла. Он наслаждался опробованием только что полученного усовершенствованного протеза взамен его крючка на левой руке. Он поднял кисть протеза в знак приветствия, а выслушав щекотливое задание биг-босса, выразительно щелкнул искусственными пальцами, которые сработали на биотоки его мозга. Босс мог быть спокоен.

Ночью мистер Джордж Никсон снова не спал и ходил смотреть трюмные помещения, где хотел создать лабораторию для дрянного итальянца. Лишь бы выдержали шпангоуты!..

Он раздраженно мотал головой всякий раз, как вспоминал смотревшие с экрана гневные глаза Роя Бредли.

Каков репортеришка, женившийся на миллионах!..

Он поднялся на палубу утром, когда слабеющее Солнце пыталось поднять на красных пиках темную тяжесть ночи.

Прежде в это время на яхте становилось празднично. При общем восхищении Ральф Рипплайн пробегал два обязательных круга. Теперь он не выходил из каюты, злой и небритый, валялся на диване.

– Не воображаете ли вы, что все должны страдать вашей бессонницей? – раздраженно встретил он Малыша, когда тот зашел к нему. Он даже не поднялся с дивана, а только взгромоздил свои длинные ноги на его спинку.

Мистер Никсон устроился в кресле напротив. Каюта была отделана бесценным черным деревом, цвет ее стен, беспорядок и запущенность делали ее мрачной.

– Что еще придумали ваши иссохшие мозги? – осведомился Ральф.

– О'кэй, сэр! – бодро отозвался Малыш. – Будущее должно быть прекрасным. Мир и счастье человечества. Мне уже подсчитали, что на приэкваториальной части суши, которая не будет покрыта ледниками, установится приятный умеренный климат. Там можно будет выращивать пшеницу, даже кукурузу. Эти земли смогут прокормить около двух-трех миллионов человек на Земле.

– Кажется, их сейчас восемь миллиардов?

– Мы поправим безбожного Дарвина, сэр, толковавшего о естественном отборе. Отбор будет искусственный. Почти все земли приэкваториальной полосы уже стали собственностью «SOS».

– Эту собственность еще придется защищать.

– Миром повелевают те, у кого Солнце в руках. На эти земли мы пустим только лучшую часть человечества, сэр! Это будет малое человечество! И конечно, без коммунистов.

Ральф встал. В неопрятном халате он выглядел тощим и нескладным, взмахнул рукой:

– Малое человечество! Без коммунистов! Почему я должен заниматься глупейшей философией и судьбой трех миллионов совершенно мне безразличных людей?

– Вы не правы, сэр… Нужны люди, которых можно нанимать на работу и увольнять… Нужны дети, чтобы они подрастали для смены. Только не нужно их учить излишней грамотности и… физике.

Ральф налил себе виски, не предлагая Джорджу Никсону. С некоторого времени тот перестал пить и курить. Ральф потянулся, преодолевая сутулость. Загадочно посмотрел на Джорджа Никсона.

– Так чего вы хотите, сэр? – спросил его Малыш.

Ральф обернулся, снова согнулся. В лице его мелькнуло что-то птичье, ястребиное:

– Не трех миллиардов смертей, а одной! И даже не одной смерти! Это слишком мало, Малыш. Изысканное удовольствие не в наслаждении смертью, а в волнующем, опьяняющем зрелище быстрого превращения этой ненавистной женщины в дряхлую старуху. Как бы я упивался ее безобразием и ее отчаянием! Вот в чем подлинная изысканность, дружественный враг мой!

– У вас есть вкус, сэр! Смотреть, как у нее седеют и вылезают волосы, как сморщивается кожа, сгибается в три погибели спина, отвисает беззубая челюсть… Ха-ха! Это недурно! Зрелище для джентльменов. И дать ей еще зеркало, чтобы любовалась! Однако, простите, сэр, вы еще не умеете как следует мечтать о мести. Дряхлая старуха вместо очаровательной Лиз Морган? Этого мало! Черт возьми, я хотел бы, чтобы одновременно вы стали вновь не только великолепным, но и распутным! Как до «марсианской ночи».

– Паршивая падаль! Я хотел бы проделать над тобой некую операцию коновала, чтобы ты побывал в моей шкуре.

– Зачем так грубо, сэр? У нас есть профессор Леонардо Терми, тот, кто научился читать код наследственности в нуклеиновых кислотах, по которым, как по чертежам, строится наш организм. В комбинациях молекул нуклеиновых кислот записано все, что только есть у нас. Он знает этот язык природы, этот старый золотозубый колдун разгадал ее письмена. Стоит ему только поковырять эти нуклеиновые скрижали, подправить стершиеся буквы и… Ральф Рипплайн снова станет не только великолепным, но и настоящим мужчиной! Тем же способом, ковыряя лазерным лучом в «диспетчерской», задающей программу жизни некой юной и привлекательной особы, он у вас на глазах превратит ее в дряхлую развалину. Недурно?

Ральф сел, тяжело дыша и подозрительно глядя на Малыша:

– Вы говорите сладостные вещи. За них можно платить хоть долларами, хоть распиской кровью. Я буду ваш, как говорили в средневековье.

– Давно устаревшие церемонии, – усмехнулся Малыш. («Ты уже давно мой», – подумал он.) – Но я щедр. Фауст получил еще и Маргариту. Месть только тогда будет полной, если дряхлая Лиз увидит в объятиях великолепного Ральфа не кого-нибудь, а Прекрасную Елену…

Послышался щелчок включенного репродуктора, и голос Амелии почтительно произнес:

– На яхту на геликоптере прибыл лауреат Нобелевской премии профессор Леонардо Терми.

Ральф вскочил:

– Я должен побриться. Что нужно для начала операции?

– О, сущие пустяки, сэр. Уговорить старикашку.

– Можете пообещать ему все что угодно.

– О'кэй, сэр, – сказал Малыш и выбежал на палубу.

Первым человеком, на которого он наткнулся, был гангстер Билл, щелкнувший металлическими пальцами левой руки.

– Где он? – быстро спросил Никсон, не здороваясь.

– В салоне, босс, – прохрипел Билл.

Малыш распахнул двустворчатую зеркальную дверь.

Перед стойкой на высоких табуретах сидели миссис Амелия и Леонардо Терми. Радушная хозяйка угощала гостя коктейлем.

– Я была так очарована вашей женой, мистер Терми. Я не встречала в жизни более приятной и проницательной женщины.

– Я несколько не понимаю, мэм… – сердито бормотал старый ученый. – Меня отвлекли…

– Ах, не делайте того, профессор, что смогут сделать и другие. В ваших руках жизнь и смерть миллионов. Вы, говорят, умеете читать книгу, по которой строит людей природа. Вам известна каждая строчка.

– Хэлло, старина! – окликнул Леонардо Терми вошедший Джордж Никсон.

Профессор оглянулся и нахмурился.

– Оставь нас одних, дорогая, – сказал мистер Никсон. – Нам нужно обсудить с Леонардом устройство здесь его лаборатории.

– Здесь? Вы с ума сошли? – Эти последние слова старого профессора услышала Амелия, плотно закрывая за собой дверь.

Она стояла на ветру, задерживая дыхание. Ей было очень интересно, чем кончится разговор в салоне. На корме, прислонясь к реллингам, стоял гориллообразный Билл. Амелия не узнала в нем одного из тех гангстеров, которые когда-то похищали ее. Слишком много времени прошло!..

Расхаживая по палубе, она пожалела, что не взяла темные очки. Эти ужасные льды, покрытые сверкающим снегом, могут ослепить… И глаза щурятся. От этого появляется много лишних морщинок у глаз.

Джордж Никсон вышел из салона, зло захлопнув за собой дверь.

Амелия бросилась к нему.

– Он объявил голодовку!.. – сказал мистер Джордж Никсон и, повернувшись спиной, побрел по палубе.

Где-то близко раздался гневный рокот. На глазах у испуганной Амелии поднялся зубчатый горб льда. Что-то захрустело под палубой.

Это ломались шпангоуты. Ледяной вал дошел до яхты.

Амелия, вся в слезах, бессильно опустилась в шезлонг.

Глава третья. Великое короткое замыкание

Пещера Росова, гигантская полость в глубине Кавказского хребта, открытая в апреле, к концу июля преобразилась. После совместного доклада Овесяна и Бурова, сделанного правительству, здесь за считанные недели был создан гигантский подземный научно-исследовательский институт.

Люда, стоя на возвышении, пыталась представить пещеру, какой она ее открыла, и не могла. Только свод с остатками свисавших сталактитов да каменные натеки на стенах напоминали ей, что она под землей. У ее ног раскинулось сооружение, похожее на огромный стадион с трибунами, где вместо зрителей виднелись ряды изоляторов. Бетонная беговая дорожка была приподнята над скалистым основанием. По ней могли скакать лошади, мчаться гоночные автомобили. Она обнимала некое подобие цирковой арены с фантастическими аппаратами иллюзиониста.

В центре сооружения в свод пещеры упиралась решетчатая вышка. Еще в июне здесь закончилось бурение пятнадцатикилометровой скважины. Буровая головка во время работы порциями выделяла струю жидкой взрывчатки. Микровзрывы дробили породу и вместе с взрывными газами выбрасывали наверх, углубляя скважину в сотни раз скорее всех известных до сих пор способов.

По замыслу Бурова, на безопасной глубине под землей должно было возникнуть ядрышко протовещества, во всем, кроме размера, подобное исполинскому ядру нашей Галактики. И теперь в земные недра нацелено было фантастическое электроорудие, представляющее собой развернутый на пятнадцать километров статор двигателя трехфазного тока, в котором вращающееся магнитное поле превратилось в непрерывно бегущие вниз магнитные волны. В течение последних недель они неустанно нагнетали в глубинную камеру «Б-субстанцию», которая способствовала образованию там протовещества. Его было много меньше булавочной головки, но из-за непостижимого своего веса оно способно было прошить всю земную толщу до самого центра Земли. И лишь могучее магнитное поле удерживало его во взвешенном состоянии. Теперь предстояло добиться обратного превращения, при котором ядрышко протовещества выбросит струю вещества, как это происходит в ядре Галактики. Буров готовил для этого грандиозный энергетический удар.

Вверху, на пути к «бездне Бурова», на вершинах гор, подобно вышкам старинного сигнального телеграфа, поднялись над облаками исполинские мачты беспроволочной энергосети. Вместо проводов они соединялись острыми нерасходящимися лучами света колоссальной яркости, в миллионы раз превосходившей солнечную. Мечта фантастов о тепловом луче, разрезавшем пополам броненосцы, воплотилась теперь в лазер не для целей уничтожения, а для передачи энергии на расстояние без проводов. Роль «гиперболоида инженера Гарина» или загадочных марсианских треножников ныне играли синтетические кристаллы, обладавшие многократно умноженной способностью узким пучком направлять квантовое излучение атомов, прокладывая в воздухе нити лучистых каналов. Эти каналы должны были донести до пещеры Росова величайший всплеск энергии, какой только способны были дать все энергосети Европы, Азии, Африки во время «великого короткого замыкания».

Решительная минута близилась.

Сотни научных сотрудников, рабочих и инженеров, затаив дыхание, думали о ней. Кто знает, что произойдет во время подготовленного опыта.

Ладнов заблаговременно уехал, заявив, что теоретику надлежит ждать результатов опыта в кабинете. Безошибочные выводы требуют тишины. Люде было досадно, что Буров не мог без него обойтись. Она гневно называла Ладнова крысой, покинувшей корабль.

Но, кроме Ладнова, пещеру Росова должны были покинуть и все остальные специалисты, не занятые проведением опыта.

Люда все еще надеялась, что останется с Буровым.

Накануне для опыта в пещеру Росова прилетел Овесян. Он совещался теперь с Буровым в бункере.

Люди в комбинезонах собирались группами, смотрели на напоминавшую Великую ярангу «беговую дорожку», словно прощаясь с ней.

Люда делала вид, что следит за светящимися циферблатами приборов, но на самом деле не спускала глаз с серого черепашьего панциря наблюдательного дота.

И вдруг завыла сирена. Люда вздрогнула. Из-под свода пещеры раздался усиленный репродукторами, гулкий под землей, энергичный, не терпящий возражений голос Бурова:

– В течение десяти минут всем без исключения предлагается покинуть пещеру Росова и подняться на поверхность земли. – И он еще раз повторил: – Всем без исключения. Однозначно!

Люда встревожилась, но старалась улыбаться, словно к ней это строгое предупреждение не могло относиться.

Из бункера вышли трое. Они стали подниматься по окружающим «беговую дорожку» ступеням, так похожим на скамьи трибун стадиона.

Люда нерешительно направилась к бункеру. Ей встречались спешащие к выходу подземники. Они с удивлением оглядывались на медлившую почему-то девушку.

С бьющимся сердцем и напускной беззаботностью предстала Люда перед Буровым.

– Люд? – удивился он, потом строго добавил: – Почему ты здесь? Разве ты не слышала предупреждения?

Люда привычно закусила губы, потом, глядя в упор на Елену Кирилловну, непринужденно сказала:

– Я хотела идти вместе с Еленой Кирилловной.

– Иди, мой Лю, иди, – обняла ее Шаховская. – Я остаюсь с Сергеем Андреевичем.

Буров положил руку на остренькое плечо Люды и сжал его. Женским чутьем Люда поняла, что не должна прощаться. Нужно было уйти, словно выходишь в соседнюю лабораторию.

– Я схожу наверх за сигаретами для Сергея Андреевича, – чуть лукаво сказала она.

Буров улыбнулся ей. Он провожал ее глазами, пока она, не оглядываясь, шла к выходу. Кажется, он догадывался, чего это ей стоило.

Овесян уходил последним. Он крепко пожал Бурову руку:

– Ну как договорились, богатырь! Но смотри, при малейшей опасности…

– Будьте уверены, Амас Иосифович, это единственный вопрос, в котором Сергею Андреевичу придется подчиниться мне, – вмешалась Шаховская.

– Ну ладно, ладно!.. Я царь еще!.. – полушутливо прервал ее Буров.

Овесян ушел, тяжело ступая, свесив на грудь голову и опустив плечи. Елена Кирилловна подумала, что ему ведь много лет. Буров проводил его до входа в туннель. Рядом с Овесяном он казался огромным, тяжелым, уверенным в себе и во всем, что произойдет.

На обратном пути он задержался у одного из пультов.

Шаховская ждала его, опираясь рукой о бетонную полусферу бункера. Она смотрела на игольчатый свод с остатками сталактитов, ярко освещенных сейчас прожекторами.

И вдруг прожекторы стали гаснуть. Шаховская зябко повела плечами. Из глубины пещеры на нее двинулась тьма.

Это Буров выключал ненужный уже свет.

Шаховская торопливо открыла тяжелую дверь в бункер и вошла в тесное и светлое помещение, где стрелки приборов, тревожно дрожа, предупреждали о надвигающейся космической буре в недрах Земли.

Толстая бетонная броня с прослойками свинца и антирадиационного пластика должна была во время дерзкого эксперимента предохранить скрытых в бункере ученых от неизвестных излучений.

Нагнувшись в дверях, в бункер вошел Буров. Ему пришлось сразу сесть в вертящееся кресло, чтобы не упереться головой в свод. Шаховская уже сидела в соседнем кресле, глядя на клавиатуру кнопок перед собой, как пианистка, готовящаяся взять аккорд.

Буров подумал, что ему не хватает дирижерской палочки, взмахом которой он начнет «галактическую симфонию». Но надо было ждать, когда «публика наверху займет места».

– О чем думаете? – спросил он.

– О Рое, – ответила Шаховская чуть сдавленным голосом.

– Сколько ему теперь?

– Двадцать девять… – сказала она и поспешно добавила: – Конечно, недель… то есть что я это! Больше! Одиннадцать месяцев.

– Он как… уже сидит? – рассеянно продолжал спрашивать Буров.

Шаховская улыбнулась:

– Он уже ходит, Буров. А я сейчас думала… будет ли Рой, – она подчеркнула это имя, – когда-нибудь стоять на собственных ногах.

– Ну если уже ходит, так и стоять будет, – безучастно отозвался Буров.

Через час Овесян сообщил, что всем энергостанциям Евразии и Африки дан сигнал готовности.

Буров подумал, что сейчас все энергетическое вооружение человечества, созданное разными народами в разное время и на разных принципах, должно будет послужить единой цели. Гигантские гидростанции, построенные на великих реках или в морских заливах, где использовалась энергия приливов и отливов, знаменитое кольцо ветростанций с их огромными вращающимися башнями или дорабатывающие свой век, дымящие, как в старину, тепловые станции, термоядерные установки типа «Подводного солнца», превращающие в электричество энергию синтеза водорода в гелий, и, наконец, гигантские, вымощенные фотоэлементами поля Средней Азии (и Сахары!), снимающие самую богатую солнечную жатву в виде того же электрического тока… – все это всей мощностью установок и энергией магнитного поля сетей, своей колоссальной мощностью обрушится в момент общего короткого замыкания на скрытую в глубинной скважине пружинку искусственного протовещества. Для этого Бурову надлежало лишь нажать неприметную кнопку, напоминающую дверной звонок. Ведь совсем такая же с виду безобидная кнопка могла еще недавно вызвать термоядерную войну и конец цивилизации. Теперь она включала в единый канал всю силу человека.

И Буров уверенно нажал ее.

На мгновение, условно говоря, как бы накоротко замкнулись все энергосети мира, защита которых была своевременно отключена. Многие машины задымились, перегорели, вышли из строя… Никогда не виданный электрический удар прошелся по сетям. Бессильно упали на землю провода с оплавленными концами… Но прежде чем это произошло, переданная лучистыми световыми каналами мгновенная мощность успела в ничтожную долю секунды воздействовать на висящую в магнитном поле глубинной камеры крупинку дозвездного вещества..

Энергетический удар непостижимой силы отразился в бункере лишь скачком стрелок приборов… Буров переглянулся с Шаховской. Она пожала ему руку и глазами показала на один из циферблатов.

Стрелка на нем дрожала.

Что произойдет? Ринется ли по пятнадцатикилометровой скважине «галактическая струя» впервые полученного на Земле искусственного вещества?

Стрелка прыгнула… Да и без прибора было видно, как могучая струя раскаленных газов гейзером вырвалась из-под земли, сорвав, смяв, расплавив ажурную буровую вышку.

Струя газов ударилась о свод пещеры и расплылась облаком.

Буров прильнул к спектрографу.

– Водород! – прошептал он. – Водород, как в ядре Галактики!..

Шаховская взволнованно наблюдала то за ним, то за гейзером рожденного вещества, бушевавшего в пещере. Вдруг взгляд ее упал на сейсмограф. Она схватила Бурова за руку. Впрочем, и без сейсмографа было ясно, что происходит. Пол бункера уходил из-под ног, кресла наклонились.

– Скорей! – крикнул Сергей Андреевич. – Скорей! Асбестовые скафандры!..

Они помогли друг другу застегнуть магнитные швы скафандров.

Бункер треснул. Струи раскаленного газа ворвались в наблюдательный пункт, но герметические шлемы уже защитили исследователей.

Дверь бункера открылась сама собой. Сработали аварийные механизмы. Машины сочли, что людям надо спасаться. Буров и Шаховская в своих неуклюжих костюмах выскочили из бункера. Пол пещеры вздрагивал, со свода сыпались камни, гул доносился из-под земли.

Нужно было бежать, хотя… вряд ли можно было спастись.

А Буров еще возился с переносным электромагнитом, стоявшим у стенки бункера, ведь ради него Сергей Андреевич и находился здесь, а не наблюдал за всем происходящим из безопасного места по телеприборам. Шаховская вспомнила, что именно с этаким электромагнитом отправлялся Сергей Андреевич когда-то и к кратеру подводного вулкана. Она восхищалась Буровым…

Они побежали вместе. Водородный вихрь несколько раз бросал их наземь. Лишь бы скафандры не порвались, иначе конец…

Буров, сгибаясь под тяжестью ноши, упрямо шел вперед…

Вот и туннель, пробитый на месте щели, когда-то приведший сюда первого человека…

Сейчас по этой расширенной щели бежали последние смельчаки.

Шаховская помогала Бурову.

Они остановились перед шлюзом.

Буров в своем проекте подземной лаборатории предусмотрел даже этот исход. Крепкая стена задержала вихрь рожденного в глубинной камере вещества, он не мог пока вырваться наружу.

Сзади грохотало. Кто знает, что там творилось? Может быть, рухнул свод пещеры или разверзлась каменная твердь…

Шлюзом не надо было командовать. Механизмы его сами реагировали на приближение людей в скафандрах. Перед ними открылись спасительные двери… Еще одно усилие…

Шаховская упала на колено, встала, хромая, снова упала. Вихрь ударил ее в спину, закрутил над ней мелкими камнями…

Буров вернулся. Поднял ее одной рукой, не выпуская тяжести из другой, и вошел в шлюз. Там он рухнул на пол рядом с Шаховской.

Словно ожившие, камни в бешенстве бились о стенки шлюза. Автоматические двери закрылись.

Сразу будто наступила тишина, хотя и стены и пол шлюза содрогались от грозного гула.

Буров нашел рукой асбестовую перчатку Лены и пожал ее.

Медленно открывалась противоположная дверца шлюза, который наполнен был сейчас уже обычным воздухом. Теперь можно было встать, лишь для безопасности оставаясь в скафандре, и снова идти… Лишь бы бушевавшие в пещере газы не смели жалкое препятствие, вставшее у них на пути…

Шаховская не двигалась. Размышлять было некогда. Он схватил обмякшее тело помощницы, поднялся сперва на колени, потом встал и снова нагнулся, чтобы свободной рукой взять электромагнит.

Нужно было пройти всего несколько шагов до подземного электрокара, ждавшего смельчаков.

Лишь бы успеть!

Конечно, управлять процессом и наблюдать за ним можно было бы и снаружи, но Бурову непременно требовалось вынести из пещеры, может быть, вырвавшуюся из недр воображаемую «А-субстанцию».

Глава четвертая. Вулкан Бурова

Люда, до крови кусая губы, полными слез глазами смотрела на разбуженный вулкан.

Уж лучше бы она была там и ничего этого не видела!

Вместе с эвакуированными из пещеры Росова научными сотрудниками она оказалась вблизи небольшого, занесенного снегом горного селения. Тропинка за голыми скалами вела на обледенелый горный склон, откуда в одной стороне до половины неба поднималась ледяная равнина Черного моря, переходившая в неясной дымке в синеву без привычной линии горизонта, а в другой виднелся чуждый облику гор мрачный вулкан, огненным смерчем возникший там, где остались они…

Люди назвали его вулканом Бурова.

Гора содрогалась под ногами Люды. Гул несся не только со стороны вулкана, но и, казалось, из-под земли.

Черные тучи вдали подпирались огненным столбом, менявшим окраску. Яркая струя как бы превращалась в остывающий железный стержень и потом снова светлела, пульсируя. Иногда под ней что-то взрывалось, и тогда в черной клубящейся пене внизу сверкали искры раскаленных камней и во все стороны разлетались хвостатые ракеты. Потом на снежном склоне там и тут белыми джиннами из разбитых кувшинов взвивались столбики пара. Седловина снежной горы была совсем не конической, как обычно у вулканов, а прогнутой и темной. На исполинского коня словно накинут был черный бархатный чепрак, а на каменном седле высился огненный всадник-великан с черной грибовидной шляпой, скрывавшей загадочное лицо. Багровые потоки магмы, прорвавшись в ущелья, походили на ноги исполина в красных штанах, пришпорившего грузного коня, гулким топотом содрогавшего землю.

Смахивая слезы, Люда с отчаянием смотрела на это видение, отнявшее у нее самое дорогое в жизни…

По крутой тропинке к наблюдательному пункту, выбранному Людой рядом с готовым к взлету вертолетом, поднимался Овесян. Он торопился лететь к вулкану, осмотреть его склоны, все еще на что-то надеясь.

Люда была уверена, что он не позволит ей лететь с ним. И все же она подошла к нему:

– Амас Иосифович!.. Я не могу не полететь… Я их любила.

– Вот как? – нахмурился Овесян.

– Совсем по-разному, Амас Иосифович, но очень любила.

Люда не поверила сама себе. Овесян приказал ей садиться в машину. Врач вместе с группой инженеров находился в соседнем селении. Овесяну некогда было залетать за ним. А у Люды в санитарной сумке было все для оказания первой помощи.

Пилот включил двигатель. Со свистом завертелся горизонтальный винт.

Научные сотрудники и рабочие подземной лаборатории вместе с горцами, запрокинув головы, провожали взглядами разведчиков, летевших к страшному вулкану. А словно застывший столб термоядерного взрыва с расплывшейся по небу грибовидной шапкой зловеще возвышался над снежными горами.

Совсем незадолго до этого пилот другого вертолета, оставленного на дне «бездны Бурова», чтобы вывезти отважных физиков, стоял около машины, расставив ноги в меховых унтах, и с тревогой смотрел в глубь пещеры на поблескивавшую от огней влажную дорожку. За его спиной стоял вертолет с открытой дверцей кабины. Огромный винт словно нехотя вращался, но его свистящий шум, обычно отдающийся в каменных стенах, был не слышен из-за подземного гула. Только аварийные прожекторы освещали сейчас каменные стены «бездны Бурова». Свежие изломы камня, следы недавних взрывов для расширения колодца оттеняли более темные, отполированные водой и временем отвесные стены пропасти.

Латыш Вилис Драйнис, инженер и летчик-испытатель, ученик Дмитрия Росова, называвшего его самым немногословным человеком на Земле, космонавт, участник космического патруля, не мог назвать в своей жизни минуту большего волнения. Он сам бы хотел быть там, в пещере, превращенной в подземную лабораторию, откуда доносился сейчас грозный гул…

Вилис Драйнис ощутил, как заколебался под ногами каменный пол. Бетонная дорожка треснула и вздыбилась буграми.

Вилис Драйнис нахмурился, но не двинулся с места. Он понимал, что спустя минуту вертолету уже не подняться… Огромная трещина только что расколола стену пропасти. Даже небольшого камня, упавшего сверху, было бы достаточно… Но летчик ждал.

Подземные толчки усиливались. Каменные глыбы под ногами и над головой качались…

Погасли прожекторы аварийной сети. Должно быть, при растрескивании стен порвало кабели. Теперь свет падал только из окон и раскрытой дверцы вертолета. Пещера, откуда должны были прийти физики, превратилась в черный проем.

Грохот словно мчащегося на Вилиса Драйниса поезда надвигался, рос, оглушал…

Ноги летчика вросли в камень. И сам он уподобился каменному изваянию, опустив голову с устремленным в темноту пещеры взглядом. Эту позу угадал скульптор, который в память подвига героя вырубил из гранита статую, впоследствии установленную в Риге.

Грохот горного обвала достиг физической плотности, он сдавливал летчику голову, душил его. В глубине пещеры появилось яркое пятно.

Окаменелый летчик продолжал стоять. Казалось, приближающийся поезд сейчас сшибет его с ног.

Яркое пятно превратилось в слепящее солнце и вдруг погасло.

Вилис Драйнис ничего не видел. Кто-то тряс его за плечо.

Наконец зрение вернулось к нему.

Гигант в жароупорном скафандре показывал на лежащую в автокаре помощницу.

Вилис Драйнис ожил. Он схватил бесчувственную Шаховскую на руки. Буров, горбясь от тяжелого груза в руке, едва поспевал за ним. До вертолета нужно было пробежать лишь несколько шагов. Драйнис бросил в проем двери свою живую ношу и вскочил в кресло пилота, как прыгают на всем скаку в седло скакуна. Буров с кряхтением влез за ним. Он не успел захлопнуть за собой дверцу, а машина уже рванулась вверх.

Требовалось поразительное искусство пилота, чтобы по узкой пропасти подниматься, не задевая лопастями винта за камни стен.

Буров не решался расстегнуть на Шаховской скафандр или хотя бы снять ее шлем. Но она сама зашевелилась и порывисто села. Через очки скафандра на Бурова смотрели ее расширенные глаза.

Она стала растирать колено.

И вдруг страшная тяжесть налила свинцом тела Бурова и Шаховской, прижала их к полу кабины, вдавив и пилота в кресло.

Подземные газы смели шлюз, что стоял на их пути, и вырвались наружу через вертикальный колодец, как пороховые газы в гигантском орудии. Разбуженный вулкан выстрелил вертолетом в небо, как вулканической бомбой. Эта была его первая бомба. Вертолет вылетел из колодца впереди устремившихся за ним камней. Только это и спасло машину от полного разрушения. Но вертолет уже не был летательным аппаратом. Горизонтальный винт был сорван потоком газов, хвост фюзеляжа исковеркан. Теперь лишь одна кабина взлетала в последний раз высоко в воздух над снежными склонами Кавказских гор.

Держа руку Лены в своей, Буров приподнялся на колени, заглянул через окно. «Ну, кажется, теперь все… Лишь бы нашли электромагнит…» – подумал он.

Пилот Вилис Драйнис, напряженно щурясь, смотрел через окно, сжимая, казалось бы, бесполезные рычаги.

Сделанная людьми из металла и пластмассы первая бомба вулкана Бурова достигла максимальной высоты прямо над новым кратером и стала падать…

Когда-то конструкторы вертолетов бились над безопасностью аварийного спуска. Винт рассчитывался так, что при падении с выключенным мотором он вращался струей воздуха в режиме парашютирующего спуска, развивая достаточную подъемную силу для плавной посадки машины. Но это не помогало при катастрофах, когда по какой-нибудь причине разлетались лопасти винта и когда, казалось бы, уже ничто не могло помочь падающим вместе с машиной людям. Знаменательно, что на помощь винтовым машинам пришли конкурирующие с ними реактивные двигатели. Вертолет Вилиса Драйниса был снабжен аварийными ракетами, которые он и включил сейчас, когда вертолет стал приближаться к земле. Взревели дюзы, резко встряхнув кабину. Пилот регулировал их тяговую силу, чтобы выровнять машину… И осторожно посадил ее на камни, совершенно так, как совершали мягкую посадку спускающиеся отсеки космических кораблей.

Открыть дверцу покореженной кабины даже таким силачам, как Буров и Драйнис, оказалось не под силу. Уходили драгоценные мгновения.

Выход нашел Буров: он высадил ударом ноги окно и выбросил в него свой бесценный электромагнит.

Потом в окно выбралась Шаховская, спрыгнула на камни и тотчас молча припала на колено. За ней легко выпрыгнул Буров.

Капитан воздушного корабля покидал его последний. Уходя, он оглядывался на изуродованную машину. Буров с грузом, прихрамывающая Шаховская спускались на снег со скалы, где остался вертолет.

Внизу дымовой завесой вставали клубы пара. Случилось самое страшное: лава опередила беглецов, преградила им путь… Надо было бежать, состязаясь с огненным потоком.

Чтобы выбрать дорогу, они легли на скалу и заглянули вниз, откуда вырывались клубы пара. Сквозь пар был виден густой тестообразный поток, в котором словно нехотя двигались красные, оранжевые, фиолетовые струи. Встречая препятствие, магма лениво останавливалась, набухала и медленно переваливала через камень, оставляя на нем твердую тускневшую пену. Испарения многоцветными клубами поднимались из глубины ущелья.

Если бы это был единственный поток, его можно было обогнать, но там, внизу, судя по клубам пара и дыма, двигалось еще несколько огненных ручьев.

Оставаться на скале было невозможно. Раскаленные камни с шипением то и дело падали на нее, отскакивали, рассыпались свистящими осколками. Одна из таких бомб попала в вертолет. Машина вздрогнула, упала набок, из нее повалил дым, и она вспыхнула.

Огонь бушевал повсюду. Ветер понес дым из ущелья. Буров и Шаховская были защищены скафандрами, а Драйнис… Летчик задыхался. И все же он мужественно продолжал спускаться, помогал хромающей Шаховской, даже хотел взять у Бурова тяжелый электромагнитный сосуд.

Скоро путники убедились, что окружены огненной лавой со всех сторон. Поток смыкался, сужая кольцо. Люди оказались на небольшом каменном островке, постепенно погружавшемся в тестообразную огненную магму.

Можно было поражаться, что Драйнис все еще держится на ногах. Буров стал снимать с себя скафандр, чтобы надеть на летчика, но тот, разгадав замысел ученого, побежал вниз, перепрыгивая через огненные струи лавы. В несколько прыжков он оказался в недосягаемости. Даже в жароупорных костюмах нельзя было пройти к нему. Лавовые ручьи набухли, разлились, наполняя все вокруг клубами пара и дыма.

И снова стоял каменный пилот в той же позе, как и в пещере, расставив ноги в дымящихся унтах, упрямо нагнув голову.

Так на глазах у потрясенных ученых погиб отважный пилот, который, даже задохнувшись в отравляющих газах, не упал, а лишь прислонился спиной к утесу, словно и сам был сделан из камня. Лава подобралась к нему снизу и скрыла его фигуру в клубах дыма, а с утеса на него низвергнулся огненный водопад.

Шаховская, стоя на коленях, рыдала, Буров вытянулся, не отрываясь глядел на стену дыма. Она занавесом скрыла героя.

Лава поднималась все выше и выше. Ученые понимали, что жароупорные скафандры не помогут им. Они только что видели свою собственную участь.

Радио в скафандрах не работало, нельзя дать о себе знать.

И тут Буров вспомнил об электромагните, который с таким трудом вынес из пещеры. Ни при каких обстоятельствах он не разомкнул бы обмотки, не выключил бы бесценное магнитное поле, быть может, удерживающее «А-субстанцию», но… Он решился на другое – использовать часть аккумуляторов для получения электрической искры, которая, как радиопомеха, будет отмечена любым радиоустройством, подобно тому, как была, принята первым радиоприбором Александра Попова.

Буров решился мгновенно. Только он и мог бы оторвать руками часть провода, как, бывало, гнул его дед подковы. Этим куском провода он стал накоротко то замыкать, то размыкать несколько банок аккумулятора.

Шаховская не сразу поняла, что он делает. Но она заметила, как периодически вспыхивает у него под белой перчаткой электрическая искра.

И вдруг Эллен Сехевс с омерзением вспомнила, как готовили ее за океаном к секретной миссии, как учили простреливать апельсин на лету, писать тайнописью, передавать шифры по азбуке Морзе…

Она узнала азбуку Морзе во вспышках искры в руках Бурова. Он передавал только одно слово, то самое, которое принял по своему беспроволочному телеграфу Александр Попов.

– Герц… Герц… Герц… – Ученый передавал имя ученого.

А лава поднималась, затопляя скалу, послужившую Бурову и Шаховской последним убежищем.

Превозмогая боль в ноге, Шаховская подползла к Бурову.

– Что передать… от вас? – крикнул он ей через шлем.

– Передайте… – вдруг на что-то решившись, сказала она, но потом добавила: – Нет… ничего от меня не передавайте…

И снова вспыхивала искра:

– Герц… Герц… Герц…

Искровые помехи, в которых опытные радисты отгадали слово «Герц», были сначала обнаружены в Армения и почти одновременно в Тбилиси.

Академик Овесян, находившийся в воздухе на вертолете, получил запеленгованные координаты спустя восемь минут после приема первых искровых помех. Еще через шесть минут он уже снижался над огненным потоком, где в клубах дыма едва удалось рассмотреть два белых асбестовых скафандра.

Вертолет застыл в горячем воздухе над лавовым потоком. Спуститься ниже было нельзя, и из кабины сбросили нейлоновую лестницу.

Шаховская стала взбираться первой. Одна нога ее беспомощно висела. Как матрос парусного корабля, она поднималась на одних руках.

Буров же мог использовать только одну руку, в другой он держал свою тяжелую ношу.

Люда и Овесян подхватили и втащили в кабину Шаховскую. Она была в полном изнеможении.

Вертолет поднимался, хотя на лестнице, перехватывая рукой перекладины, еще висел Буров.

Он появился наконец в кабине, когда с Шаховской уже сняли скафандр.

Буров выпрямился и сбросил с себя шлем, шумно вдохнул воздух, расправил плечи.

– Где пилот? – обернулся к нему, стоя на коленях около Шаховской, Овесян.

– Отлит из камня, – сказал Буров, опустив голову.

Овесян понял его. Он поднялся на ноги и сказал:

– Память ему… в сердцах.

– Вот здесь то, что вынесла из ядра Галактики струя рожденного там водорода, – сказал Буров, указывая на электромагнит.

– Получилось? – радостно воскликнул Овесян, потом, спохватившись, стал спрашивать: – Радиация? Каков был спектр излучения?

– За красной чертой, – ответил Буров.

– Счетчик! Счетчик Гейгера! Радиометр! – требовал Овесян.

Люда осматривала ногу Шаховской, оказывая первую медицинскую помощь.

– Лю, милый, – сдерживая стон, тихо сказала Елена Кирилловна. – Как хорошо было, когда ты меня любила…

– Радиометр! – тряс за плечо Люду Овесян.

Люда нашла в сумке прибор.

Едва его приблизили к Шаховской и к Бурову, как он начал неистово трещать, зловещая красная точка загорелась на нем.

Буров и Овесян переглянулись.

– В Москву! – зашумел Овесян. – Сейчас же в Москву! Они получили чудовищную дозу облучения. В госпиталь!

– Буров! – в отчаянии крикнула Люда, бросаясь от Елены Кирилловны к Бурову, прижимаясь к его груди.

– Сейчас же отойди! – резко скомандовал Овесян. – Ты с ума сошла! Они же сейчас источники излучения!

Неизвестно, действительно это было так, или Овесян этим окриком лишь хотел привести Люду в чувство, но девушка отпрянула, а Овесян встал между нею и Буровым.

Вертолет переменил курс и полетел прямо на аэродром, чтобы пересадить больных в предупрежденный по радио скоростной лайнер, который уже через два часа доставит их в Москву.

Глава пятая. Малое человечество

«Снова Африка! Милая сердцу Африка, в вечной любви к которой я поклялся на банановой просеке, где мне сверкнуло счастье.

Знакомый отель, занятый теперь под штаб «SOS», и знакомое место, где была разбита палатка, в которой мы разговаривали ночью с Буровым и Лиз…

Лиз! Она числится моей женой перед богом и людьми. Увы, несчастливы все браки, заключаемые из долга, жалости или каких-либо других чувств, кроме одного… способного валить столетние дубы.

Лиз преобразилась. Лиз, которую я знавал в одеянье сестры милосердия, в противоядерном костюме дьяволенка и в изодранном живыми скелетами манто, эта Лиз, сняв одолженное сестрицей Джен подвенечное платье, сидя со мной в купе поезда, сразу же объявила, что отныне наша жизнь будет иной. Мы будем наслаждаться ею на коралловом пляже тихоокеанского островка, где она будет плести мне гирлянды из дурманящих цветов, любуясь на босоногих и загорелых ребятишек, которых мы народим вопреки всему, что творится в обледенелом мире, где должно хватить экваториального тепла на нас двоих.

Я вспоминал об этих ее рассуждениях, когда с ужасом наблюдал из засохших после морозной зимы джунглей за великим переселением народов, вернее, за попыткой такого переселения…

Я примчался сюда, извещенный о грозящих событиях, и спрятал «джип» в зарослях, где вымерли уже попугаи и обезьяны.

Вдали на рейде стояло несколько кораблей. Катера буксировали к берегу огромные лодки или маленькие баржи, кунгасы, как их зовут моряки.

Я видел чернокожих, притаившихся в чаще. Они один раз уже освобождались от гнета тех, кто захватывал их дедовские земли, и теперь враждебно смотрели на погруженных в баржи людей и ждали.

Я тоже ждал, затаив дыхание, стараясь разглядеть маленькие точки голов над бортами кунгасов. Ведь в каждой из них был целый мир чувств, надежд, страстей.

Что касается моей головы, то в ней надежд и страстей, очевидно, было так много, что для всего остального не осталось места. Потому, верно, я и не бежал с Лиз на купленный ею островок с бронзовыми таитянками на услужении, могущими услаждать танцем живота, а снова стал журналистом, всегда стремящимся в центр событий.

Пекло снова было в Африке, где я оказался одновременно со штабом «SOS», узнав о гибели раздавленной льдами яхты «Атомные паруса».

Да!.. Я снова впрягся в лямку журналиста, хотя мог бы нежиться под долларовым покровительством своей супруги. Печать – отрава! Кто был напечатан хоть раз, всю жизнь будет стремиться напечататься снова!.. Даже если ради этого опять понадобится лезть в пекло.

И я бежал от Лиз в Африку, чтобы все увидеть самому.

На атомных руинах бывшего африканского города должна была вырасти новая столица малого человечества. Оказывается, то, что не могли сделать штыки, пули и даже атомные бомбы, сделали доллары Рипплайна. Чернокожее, неустойчивое, запуганное атомной бомбой правительство охотно пошло на сделку с организацией «SOS», заблаговременно скупавшей приэкваториальные земли. И теперь штаб «SOS» хозяйски готовился править ими.

У меня, у журналиста, была одна цель – наблюдать…

Людская волна на кунгасах приближалась.

Катера из-за мелководья не могли подойти к берегу и разворачивались ярдах в пятидесяти от пенной дорожки прибоя.

Кунгасы еще десяток ярдов шли к берегу, пока не натягивался буксирный канат, заставляя их повернуться. Они становились бортом к волне, готовой опрокинуть суденышки. Люди спрыгивали прямо в воду, оказываясь в ней по пояс, и мужчины и женщины. Малолетних несли на руках.

Толпа людей, вздымая фонтаны брызг, с ликующими криками побежала к берегу.

И тогда раздались выстрелы и засвистели стрелы.

Люди бросались в воду, некоторые доползали до пенной дорожки. Волны прибоя кидали их на берег и тут же стаскивали обратно в воду.

Никто из высадившихся не повернул назад к кунгасам, которых, впрочем, уже и не было.

Я видел озабоченное выражение лиц чернокожих стрелков, а у некоторых даже испуганное.

С разноязычными дикими криками совершенно безоружные люди с жалким скарбом в руках, размахивая палками и зонтами, выбежали на прибрежный песок. Некоторые падали или садились словно дли того, чтобы отдохнуть. Остальные продолжали бежать к джунглям.

И негры дрогнули, не выдержали непонятной безоружной атаки одержимых захватчиков. Они стали отходить в поблекшую чащу джунглей.

Люди на берегу плакали и обнимали друг друга. Им казалось, что они уже достигли всего, чего хотели, что теперь останется только выйти на целинные просторы согреваемой Солнцем земли, чтобы скорей начать ее пахать. Увы, они не представляли себе, что в романтической Африке, воспетой в век колонизации, ныне не найти уже невозделанных земель или непроходимых чащ, которые можно корчевать. Разве что в заповедниках, приобретенных организацией «SOS».

К берегу приближалась новая волна катеров с кунгасами. По воде, уже не падая в нее, бежала новая толпа надеющихся на счастье людей.

На берегу кто-то плакал над трупами или стонал. Но это тонуло в общем ликовании.

Схватив топоры, несколько человек пошли рубить померзшие лианы для костров и обнаружили меня.

– Хэлло, ребята! – весело сказал я. – С новосельем!

Люди подозрительно посмотрели на меня, может быть, даже не поняв моих слов.

– Добрый день, господин, – все же отозвался один из них. – Вы не чиновник?

– Нет, я репортер.

Я храбро двинулся к берегу, к толпящимся людям.

Их уже были сотни, может быть, больше тысячи… Они боялись идти в незнакомые джунгли и теснились у воды, представляя великолепную цель для скрытых в чаще стрелков, которые берегли заряды и стрелы. Едва ли их на всех хватило бы.

На мне был фланелевый костюм с короткими шортами и пробковый шлем. Я, выделялся среди мокрых, измученных переездом в трюмах людей, как белая ворона.

Прямой старик с негнущимися ногами и черноволосая бойкая девушка вышли мне навстречу из настороженной толпы.

– Мы мирные люди! Мы мирные люди! – говорил старик по-французски и по-голландски.

– Мы мирные люди, – добавила девушка по-итальянски и, наконец, сказала то же самое по-английски.

– Хэлло, леди и джентльмены! – воскликнул я. – Сожалею, что вам устроили здесь такой нерадушный прием.

– Это потому, что мы не предупредили о приезде телеграммой, – бойко заявила девушка.

– Мы мирные люди, – твердил старик. – Мы ничего не имеем против негров. Мы им поможем возделывать землю.

– Понимаете, дружок, здесь теплее, – пояснила девушка.

Еще бы не понимать! Я все отлично понимал. Но вот все ли понимали эти несчастные?

Меня окружили, стали расспрашивать, наивно делились своими планами…

Что я мог им сказать?

– Можно понять, ребята, зачем вы явились сюда. Человек и прежде отступал перед ледниками… и переселялся ближе к экватору.

– Вот видите! Он нас понимает! – обрадовались несчастные.

– Вы покажете мне ваши джунгли? – взяла меня под руку бойкая черноокая. – Мне бы хотелось прогуляться по лесу именно с таким кавалером. – И она засмеялась, прильнув ко мне плечом.

– Отойди от господина, пакостница! – закричала на нее белобрысая толстуха. – Полюбуйтесь на нее, она собирается обрабатывать здесь не землю, а мужчин.

– А разве вы не откроете здесь, тетушка, для этого заведение?

– Молчи, шлюха!

Напирающие мужчины оттолкнули от меня женщин.

– Господин! Нас тучи… мы как саранча… С нами лучше договориться, – сказал высокий старик. – Мы знаем, что часть из нас можно убить. Мы идем на это. Все равно у вас земли на всех не хватит.

В глазах у старика было что-то маниакальное.

Я достал пачку сигарет и угощал ими незваных пришельцев.

Все новые и новые отряды их выходили на берег.

Усевшись на камни, я беседовал с ними, с крестьянами из Голландии, из Бельгии, из Франции. Были и испанцы, и португальцы, даже итальянцы. Пароходные компании брали огромные деньги, ссылаясь на дороговизну работы ледоколов, которые должны вести во льдах караваны судов. Это был самый первый караван. Со следующими можно проехать дешевле, но ведь может не остаться земли. Они умеют орошать пески и осушать болота. Среди них есть инженеры и врачи, есть юристы и коммерсанты.

– Даже девки! – вставила черноокая, дымя взятой у меня сигаретой.

Наша беседа прервалась воющим свистом бронированных чудовищ. Безгусеничные танки со свистящим шипением плавали на воздушной подушке почти над самой землей. Они перемещались в неожиданном направлении, порой вертелись волчком на месте.

Стихийные переселенцы, так и не обсохнув у разведенных на берегу костров, повскакивали на ноги. С помощью стратегии и тактики саранчи они выдержали первую первобытную схватку за право встать на землю. Предстоял новый бой за право стоять на ней.

Танки не стреляли. Они выпускали огненные струи жидкости, отрезавшие толпу переселенцев от леса. Жидкость смрадно горела на камнях.

Опаленные, обожженные люди отхлынули от леса, вошли по колено в воду. Дети плакали.

Меня толкали, пока я тоже не промочил ботинки.

Люди стояли так плотно, что волны разбивались о спины в крайнем ряду.

Из клубившейся черным дымом огненной стены то и дело вылетали стрелы, поражая кого-нибудь из толпы. То и дело слышались всплески от падающих тел.

Танки теснили людей, стараясь отъехать от огня, чтобы самим не вспыхнуть.

Меня поразила организованность туземцев, вооруженных самыми последними достижениями современной техники. Но я, конечно, ошибся. В танках сидели белые.

Офицеры показались из люков, выставив на броню залаявшие громкоговорители.

– Говорят отряды охраны собственности. Вторжение незаконных переселенцев вопиюще нарушает священную собственность на землю, ныне приобретенную организацией «Спасение от Солнца». Захват принадлежащих ей земель не будет допущен.

В промежутках, когда громкоговорители замолкли, слышались плач детей, стоны раненых и обожженных.

– Однако организация «SOS» исполнена милосердия. Все незаконно прибывшие на побережье должны проследовать в карантинную зону.

Я не мог выйти из толпы, оцепленной водой, танками и огненной стеной. И вместе со всеми побрел в карантинную зону, оказавшуюся кораллем для скота, изгородь которого охранялась плавающими над землей танками…

Некоторые пытались бежать из загона через изгородь. В них даже не стреляли, чтобы не беспокоить собравшихся. Их поливали из огнеметов горючей жидкостью. Огненные факелы некоторое время с визгом бежали к лесу. Догорали они уже лежа и извиваясь на почерневшей траве.

Я узнавал руку босса. Организация дела была великолепной.

У выхода из коралля проводилась селекция будущего малого человечества. Офицеры отрядов охраны собственности отбирали тех, кто будет составлять это человечество. Разговор был кратким. Люди стояли в длинных очередях и уже заблаговременно готовили свои аргумента. Кроме ясных ответов о происхождении, специальности, здоровье и продемонстрированной мускулатуры или обнаженного женского тела – так требовали офицеры, заботившиеся о красоте будущей расы, – наиболее убедительным являлась пачка долларов или другой валюты.

Эта гнусная пародия Страшного суда продолжалась несколько часов. Вправо отходили счастливцы, влево отгонялись несчастные.

Я тоже вынужден был стоять в долгой очереди. Черноокая не отходила от меня.

Конечно, «судьи» узнали меня и громко хохотали. Заодно со мной они пропустили направо и охотно оголившуюся черноокую.

Людей, не подошедших для малого человечества, под угрозой огненных струй погнали к воде.

Там их ждали сердобольно подготовленные для них баржи. До барж нужно было плыть.

Плавать не все умели, но огненные струи заставляли плыть всех…

Набитые до отказа баржи отбуксировали в открытое море. Я не уверен, что их там ждали корабли. Но приплыть обратно к берегу, конечно, никто не мог. Безумные, делавшие такие попытки уже после того, как баржи отплыли от берега, скоро убеждались в этом.

С танков стреляли пулеметы с автоматической наводкой. Электронная аппаратура сама наводила свинцовую струю на замеченную в воде точку, точку, которая вмещала в себе целый мир чувств, стремлений, надежд…

Я нашел в чаще свой «джип». Негры оттащили его вглубь, и он не пострадал от огня.

В голове пустота, не осталось ни чувств, ни стремлений, ни надежд. Я охотно оказался бы точкой на волнах, притягивавшей к себе свинцовую струю…

Так начинало жить малое человечество, где мне было уготовано место под тусклым Солнцем.

Толпу счастливцев, отобранных для новой расы, гнали в разрушенный атомным взрывом город – разбирать развалины и строить новые дома.

Я нагнал их по дороге. Кто-то крикнул мне, замахал рукой, побежал за «джипом». Эта была, конечно, черноокая.

Что я мог сделать для нее?

Я проехал прямо к аэродрому. Мой долг – как можно скорее опубликовать все, что я видел, показать всему миру истинное яйцо «создателей малого человечества». Необходимо немедленно оказаться в Нью-Йорке, в редакциях газет. Но захочется ли им пугать людей малым человечеством?

Малое человечество!

Будь проклято все, что заставляет его стать малым!

Пришлось зайти в бар. Здесь знакомый черный бармен потчевал нас когда-то русской водкой. Я не знаю, что он наливал мне сейчас. Я не мог ощутить вкус. Мне нужно было затуманить голову, лишить себя зрения, памяти, сознания.

Но я не пьянел, хотя все и ходило по кругу передо мной. Может быть, я крутился на высоком табурете?

И конечно, начинались галлюцинации. Явился детектив, тот самый, который превратился в тень на стене, и приказал бармену налить мне какой-то дряни, куда сам что-то накапал.

Я ему сказал, чтобы убирался ко всем чертям, пока я не превратил его снова в тень, и… выпил его дрянь.

Мы шли вместе по бетонной взлетной дорожке. Солнце был неярким, и он не носил сейчас темных очков.

Глаза у него действительно были разноцветными!..

Я понял все! Так вот оно что! Вот почему он назначил мне свидание в три ноль восемь!.. Ему было известно, в какое время упадет атомная бомба. Я слишком много знал, встретившись в джунглях с их агентом, которую они звали Мартой, а я Эллен… В тень должен был превратиться я… а превратился случайный прохожий, которого я принял за детектива…

Кажется, я выразил все это своему спутнику.

– Перестаньте дурить, парень, – сказал он мне. – Считайте, что вам повезло тогда… Постарайтесь, чтобы вам повезло и сейчас. Зачем вы так торопитесь домой?

– Вы снова считаете, что я слишком много видел?

– Дышите глубже, постарайтесь прийти в себя. Я помогу вам добраться до самолета. Не считайте, что у вас двоится в глазах. Самолетов действительно два. В Соединенные Штаты летит правый. На левом вы никуда не доберетесь. Поняли?

– О'кэй! – мрачно отозвался я. – По-вашему, в Америку ведут только «правые» пути?

– Мистер Бредли! Мсье Рой, – услышал я великолепный, где-то слышанный мною бас, напоминающий звук органа или огромного поющего колокола.

Я оглянулся.

Боже мой!.. Мой эбеновый Геракл, старый приятель!

Я бросился к нему и, к величайшему возмущению детектива, стал обнимать и целовать его.

Бедный Геракл, конечно, решил, что я пьян:

– Хотите, я отведу вас в отель, мсье Рой? Для вас есть депеша.

– К черту депеши, к черту самого босса, мой Геракл! – бормотал я, нахмурившись. Мне не хотелось смотреть на белый свет.

– Вы все-таки прочтите, масса Рой, – убеждал он.

Я со злостью вырвал у него телеграмму. Она оказалась от сестрицы Джен.

«Рой, скорее возвращайся. Схожу с ума. Отец и мать скончались от истощения. Похороны задерживаю. Том болен. Приезжай, Рой».

Я крепко пожал руку негру.

Я был спокоен, ясен, трезв. Я слишком хорошо видел перед собой детектива и самолет, куда он меня приглашал. Я почти уверен, что сейчас «три ноль восемь часа пополудни»…

И я еще заметил гориллообразную фигуру, на миг высунувшуюся из правого самолета, куда меня тащил мой старый разноглазый знакомый. Я сразу узнал мастера похищений Билла, у которого со мной, как и у его босса, были свои счеты.

Я сел в левый самолет, который направлялся в Америку. Еще одно похищение не удалось, а в Америку вели и пути левых».

Глава шестая. Конец всего

Держа друг друга под руку, осторожно передвигаясь, чтобы не вызвать приступа боли, они добрались до обзорной площадки перед университетом на склоне Ленинских гор. Буров счистил с балюстрады снег, чтобы Лена могла облокотиться.

Они долго любовались городом. На первом плане олимпийский стадион, символ силы и бодрости, за ним веселой многоглазой стеной стояли новые дома, и среди них цветным пятном выделялась гостиница «Юность». Дальше в дымку уходил город с возвышающимися над ним башнями высотных зданий.

– Я полюбила Москву, – тихо сказала Лена. – Смотрите, Буров: «бодрость» и «юность»… И мы смотрим на них издали.

Буров повел ее вниз по лестнице на аллею, хотел опуститься еще ниже, к «заколдованным» деревьям. Каждая веточка там обледенела, а сверху была еще и запорошена снегом. В солнечных лучах это сверкало и переливалось цветами радуги. Белые сверху, пушистые лапы елей стали тяжелыми, пригнулись к самой земле, образовав уютные шатры.

Некоторое время шли, зачарованные, потом Лена остановила Бурова:

– Нам не подняться обратно.

Им не встречались лыжники. Снег стал липким. Летнее солнце хоть на это оказалось способным. И может быть, потому вокруг так безлюдно. Лес, всегда полный гуляющих, сейчас словно вымер.

Лена видела, как морщился от боли Буров. Ей самой временами казалось, что она теряет сознание.

Эта боль появилась в самые последние дни, когда они еще были в клинике. Первое время оба возмущались, что их поместили туда. Они бегали друг к другу на свидания под пальмы в зимнем саду, устроенном в широком и светлом коридоре.

Они знали, что полученная ими доза облучения огромна и превосходит все допустимые пределы во много раз. Оставалась надежда, что для неизвестного излучения, быть может, действуют другие нормы.

Приезжал Овесян, навещала Мария Сергеевна Веселова-Росова. И Люда приходила с ней… Даже Калерия Константиновна, элегантная и подтянутая, явилась к Лене, сухо передав ей, что маленький Рой здоров, справил свой первый день рождения, уже бегает и что она присматривает за ним. Она была недолго и ушла. Люда показала ей в спину язык.

Люда не отходила от Елены Кирилловны совсем как раньше, но Буров ловил на себе ее встревоженный, пытливый взгляд. Бурову не позволяли вернуться в лабораторию.

Потом начались боли.

Профессор, главный врач клиники, сутулящийся, в накрахмаленном белом халате, в белоснежном воротничке, с седеющей бородкой и с удивительно ясными и в то же время проницательными глазами, подолгу задерживался у своих «особых» больных. Он улыбался и шутил. Это было плохим признаком.

Однажды он стал рассказывать анекдоты. Буров посмотрел ему прямо в глаза. Они не улыбались.

– Профессор, – сказал Буров; они были вдвоем в отдельной палате, – в отношении меня все врачебные законы неприемлемы.

Профессор кивнул и стал протирать очки.

– Мне нужно знать все, чтобы распорядиться собой.

– Я и сам так думал, – сказал профессор, смотря в пол.

– Я помогу вопросами. Результат облучения?

Профессор кивнул.

– Рак крови?

– Нет… не крови.

– У Шаховской тоже?

– Да. У нее… странный случай «молниеносного рака». И уже метастазы.

– Она приговорена?

– Да. Спасти не в наших силах.

– Оба случая совершенно идентичны?

– Совершенно.

– Спасибо, профессор…

– Я нарушил закон врачебной тайны…

– У врачей закон: не говорить умирающему, что у него рак. Все знают кругом, а он нет. В нашем случае закон требует противоположного. Истина должна быть скрыта не от больных, а от всех… От всех на свете… кроме обреченных.

– Я вас плохо понимаю.

– Вы должны рассматривать, что больной не я. Больно человечество, все люди. Их надо беречь, профессор. Они должны думать, что я что-то ищу для них. Я и буду это делать. До последнего вздоха.

Профессор крепко пожал Бурову руку и молча вышел.

Буров сам сказал Шаховской во время их свидания в зимнем саду об их общей судьбе.

Лена тихо плакала, спрятав лицо у него на груди. Он был суров. Она тоже стала суровой… сказала, что во всем будет походить на него. Никто больше не видел ее слез.

Через день их выписали из клиники.

Буров непременно хотел вместе с Леной посмотреть на Москву.

Они поднимались по заснеженной аллее к ожидавшей их машине.

Буров помог Лене сесть в машину.

– Я провожу вас, – сказал он, называя шоферу адрес Лены.

Ехали молча. Когда машина остановилась, Лена сказала:

– Зайдите, Буров. Как тогда…

– Очень хорошо помню. Это было семьдесят миллионов лет назад, в другую геологическую эру, еще до ледникового периода.

Подняться нужно было всего лишь на второй этаж, но пришлось воспользоваться лифтом.

Когда они раздевались в передней, Лена слышала, как закрылась дверь в комнату Калерии. Она даже не вышла встретить Лену, хотя та вернулась из больницы.

Маленький Рой спал после обеда.

Склонившись над ним, Лена долго смотрела на него. Ей казалось, что за эти месяцы он так вырос!..

Потом, резко отвернувшись, стала прибирать в комнате, переставлять вещи с места на место.

Буров сидел около кровати Роя, смотрел на него и думал: «Вот растет человек. Есть у него будущее?..»

Лена быстро устала или снова почувствовала боль. Она села рядом с Буровым и взяла его руку в свою.

– Помните, Буров, я говорила, что нас с вами надо сжечь?.. Я знаю, что и я виновата.

– Не надо, Лена, – поморщился Буров и хотел высвободить руку, но Лена не отпустила.

– Я все-таки была права. Если бы вы не открыли «Б-субстанцию», они не послали бы ее на Солнце.

– Так, может быть, надо сжечь все-таки их?

– Я тогда об этом не думала, Буров. Сжечь их? Я привыкла считать, что людская скверна всегда проявится, если создается подходящая ситуация… Ведь в жизни надо рассчитывать на худшую сторону человеческой натуры. Разве мы не виноваты с вами, что дали им возможность проявить себя?

– Проявить бесчеловечность?

– А что такое человечность? Кто-то под впечатлением последних войн воскликнул: «Человечность? Это высшее гуманное чувство. Встречается у собак, дельфинов, иногда у людей…»

– «Иногда у людей», – горько повторил Буров. – Нет, Лена нельзя рассчитывать только на их волчью сущность! Надо опираться на лучшую сторону человека. На то, что нас всех объединяет!

– Разве есть такое? – устало спросила Лена.

– Да. Стремление жить. Но животные живут вопреки всем остальным, за счет всех остальных.

– А человек? – горько воскликнула Лена.

– А Человек?.. Я произношу это с большой буквы. Человек тем и должен отличаться от животного, чтобы не жить за счет чужой жизни, а жить в высшей гармонии со всеми остальными братьями по племени.

– Если бы это было возможно!

– Это возможно, Шаховская! Гармония высшего общества подобна гармонии совершенного и здорового организма, где отдельные клетки и органы не живут за счет друг друга, не пожирают, не уничтожают, а помогают существовать.

– Не хочу быть только клеточкой, не хочу. Не хочу отмирать, уступать место…

Буров выразительно посмотрел на спящего Роя. Лена поняла этот взгляд и смущенно отвернулась.

– Нет. Это не клетка, Лена, – кивнул Буров в сторону ребенка. – Это будущий мир, сверкающий, прекрасный, полный исканий, свершений и красоты.

Лена снова придвинулась к Бурову. Соприкасаясь плечами, они смотрели на спящего мальчика. Он смешно посапывал носом. Его закрытые глаза казались удивительно длинными. И весь он был необыкновенно милый и смешной…

Лена тряхнула головой, повернулась к Бурову и медленно провела рукой по его седеющим волосам.

– Буров, я все решила. Нам осталось жить так мало. Хотите, теперь я сама признаюсь вам?..

Буров отрицательно покачал головой:

– Нет, Лена. Вы могли почувствовать, что я теперь смотрю на жизнь только со стороны.

– Но ведь вы же еще живы, живы, Сережа!

– Только для того, чтобы жили другие.

И он встал.

– Сил осталось так мало, – словно извиняясь, сказал он.

И это было странно слышать от такого огромного…

Лена опустила голову, чтобы скрыть краску, прилившую к щекам.

– Хотите, Буров, – тихо сказала она.

– Завтра вы явитесь в лабораторию. Помните, никто не должен знать.

– Вы не человек, Буров! – повернулась к нему Лена. – Вы хотите быть сильнее всех. Зачем вам это… сейчас?

– Нет. Не сильнее всех. Только сильнее себя. Мы просто до конца должны служить всем. В этом наша сила, Шаховская. Завтра вы придете в лабораторию. Я еще надеюсь на магнитный сосуд. Они еще просто не сумели в нем обнаружить…

– Почему вы надеетесь на сосуд и не надеетесь на людей?

– Я берегу их, Шаховская. Прощайте.

– И вы уходите так? – сказала Шаховская, вставая.

Она долго смотрела в лицо Бурову снизу вверх, потом притянула к себе его большую голову и прильнула к его губам в долгом поцелуе.

– Шаховская, прошу вас… не повторяйте этого, – сказал Буров, осторожно снимая со своих плеч ее руки.

И он поспешно вышел, словно убегая от самого себя.

Лена бессильно опустилась на стул, в отчаянии просунув руки меж коленей.

Она слышала, как хлопнула входная дверь, но не заметила, как в дверях ее комнаты появилась Калерия.

– Хэллоу, моя дорогая! Прощание состоялось? Это очень хорошо. У меня есть приятные новости для мисс Сехевс.

Лена вздрогнула, устало взглянула на Калерию и тихо сказала:

– Хэллоу, Марта…

– Вы могли бы поблагодарить меня за заботу о вашем годовалом отпрыске, если бы эти услуги не оплачивались в нашем офисе, моя дорогая. Я ничего не требую, кроме…

– Кроме? – подняла на нее глаза Лена.

– Кроме повиновения, мисс Сехевс. Через тридцать минут состоится сеанс связи. Я должна передать о вашей готовности.

– Какой готовности? – все так уже устало произнесла Эллен.

– О вашей готовности вернуться в Соединенные Штаты, моя милая. Офис вызывает вас.

Лена усмехнулась.

– Как странно… меня вызывают в Америку?.. Разве есть на свете Америка? Какой-то офис?

– Что вы хотите этим сказать?

– Что не двинусь с места. Что не вернусь в Америку. Что умру здесь.

– Вот это верно. Об этом уж я позабочусь. Вы умрете у стенки под пулями чекистов, как и подобает разоблаченной шпионке.

– Вот как? – безучастно сказала Эллен.

– Если вы сейчас же не одумаетесь, то я разоблачу вас.

– И себя?

– И себя. Во всяком случае, вашим разоблачением я куплю себе жизнь. Не так ли?

– Но найдете ли вы себе в жизни место, не покрытое льдом?

– Мисс Сехевс! Замолчите. И повинуйтесь. Готовьтесь к отъезду. Мы имитируем ваше самоубийство. Я буду заботиться о Рое.

– Самоубийство? Лучше всего вскрыть себе вену. Но тогда много крови…

– Нет. Я дам показания. Ваш труп не найдут подо льдом.

– И снова подо льдом…

– Да очнитесь, негодная! – И Калерия ударила Лену по щеке.

Лена вскочила:

– Как ты смеешь, гнусная змея! Ты ничего не поняла, ровным счетом ничего. И я ничего тебе не скажу, кроме того, что ничего не боюсь! Ни тебя, ни офиса, ни всей Америки, куда никогда не вернусь.

– Ах так, милочка! Пеняйте на себя. – И Марта подняла трубку телефона, косясь на Лену, которая стояла с пылающим лицом. Она наизусть набрала номер телефона. – Это департамент госбезопасности? Прошу извинить меня, господин комиссар. Говорит агент иностранной державы. Я хотел бы раскрыть одну тайную шпионскую организацию, если мне будет гарантировано…

Марта положила трубку на стол и посмотрела, прищурившись, на Лену. Лена протянула руку к трубке, в которой слышался мужской голос. Но Марта перехватила трубку и снова поднесла ее к уху.

– Простите, господин. Если вы пожелаете, то мы встретимся немедленно. Хотя бы на площади Пушкина, был у вас такой баснописец. Скажите номер вашей машины. Я подойду.

И с деланной небрежностью Марта повесила трубку.

– Ну? – сказала она. – Вы довольны, мисс Сехевс, мать незаконнорожденного ребенка? Может быть, мы прогуляемся до памятника пиита вместе?

Лена плюнула Калерии в лицо.

Та вскочила:

– Ты пожалеешь об этом, смрадная шлюха!.. Знайте, что шпионы проваливаются только на связи. Мы бы никогда не провалились, потому что никто не услышал бы того, что я передала бы через шестнадцать минут.

– Вы ничего не передадите в свой гнусный офис со столом, залитым чернилами.

Калерия удивилась:

– Разве я рассказывала вам об этом?

– Идите доносите, змея! Я буду рада, что схватят не только меня, но и вас. Иначе я сообщу сама.

Калерия заторопилась.

Уже в шубе она снова заглянула:

– Вы не одумались, княжна?

– Я попадаю в апельсин на лету, – сказала Эллен, играя в руке маленьким револьвером.

Калерия исчезла.

Лена схватилась за голову.

Она думала не о себе, не о грозящем разоблачении. Она думала о Бурове, каким это будет для него ударом.

Приступ боли заставил ее сесть.

Она посмотрела на часы. Через семь минут Марта снова занялась бы своей черной магией. Почему она так удивилась при упоминании о чернильном пятне? Как она говорила в тот день, когда демонстрировала сеанс связи? «Известно много случаев, когда внушаемое на расстоянии принималось… другим человеком». А если никакой телепатии нет? Если все это комедия, с помощью которой Марта пыталась подчинить Эллен? Нет!..

Лена бросилась в комнату Калерии, стала рыться в стоявшем там серванте. Вернулась с бутылкой вина, бокалом и маленьким пузырьком. Во всяком случае, она обязана попробовать?

Пейотль. Может быть, и не надо, но все равно. Нет! Это цианистый калий. Пахнет миндалем. Тем лучше. Растворить в последнем бокале. А сейчас пить и пить. Надо возбудить себя во что бы то ни стало. Буров! В нем теперь все. Он думал о всех людях и отстранялся от них. Он ошибался в этом. Пусть все думают о нем, заботятся… Это смягчит удар. Ах, если бы ее услышали в этом гнусном офисе… Если бы ей удалось заменить Калерию в телепатическом сеансе…

Лена пила бокал за бокалом. Голова у нее кружилась. Она с трудом различала стрелку часов. До срока связи остались минуты… Лена высыпала в бокал кристаллики.

Калерия вышла на улицу, подозрительно огляделась и пошла не к площади Пушкина, а в противоположном направлении.

Через несколько шагов с ней поравнялась машина.

Дверца открылась, послышался голос:

– Прошу вас, Калерия Константиновна.

Калерия Константиновна и глазом не повела, независимо идя, как всегда подтянутая и неторопливая.

– Прошу вас, Марта, – повторил голос.

Калерия Константиновна вздрогнула и остановилась:

– Что вам угодно? Вы ко мне обращаетесь?

– Именно к вам. Ведь вы обещали прийти на Пушкинскую площадь.

– Вы меня с кем-то путаете. Я не в том возрасте, чтобы назначать свидания у памятников.

Из машины вышли офицер и штатский, оба были незнакомы Калерии, но одного из них Эллен могла бы узнать…

– Все же мы попросим вас проехать с нами. Это не на свидание. Позвольте представить вам. Ваш незнакомый перцепиент, участник вашего телепатического треугольника.

– Добрый день, мадам, – сказал нервный человек с беспокойными глазами. – Вам не приходилось бывать на моих лекциях или сеансах? Нет? Но мне приходилось принимать участие… незримое для вас участие в ваших сеансах.

– Чудовищное недоразумение! Разве можно думать о телепатии всерьез. Вы подслушали шутку, которую я разыгрывала со своей подругой.

– Нет, почему же? – продолжал нервный человек. – Я даже могу напомнить вам, как вы не совсем точно записали передачу о смерти старого князя Шаховского. Вам сообщили, что князь изменил своему делу перед смертью, а вы…

– Никакой телепатии! – упрямо твердила Калерия. Но она спокойно села в машину. И как-то осунулась, потеряла подтянутость. Офицер, в котором Эллен узнала бы знакомого таксиста, так хорошо говорившего по-английски, сел за руль.

Машина быстро умчалась.

Лена сидела, откинувшись на стуле с закрытыми глазами. В спальне плакал ребенок, но она не реагировала.

Страшным напряжением воли она старалась представить серую комнату офиса, которую когда-то вообразила себе.

И ей удалось вызвать галлюцинацию. Она увидела офис и двух сидящих там людей. Один был военный, другого она не могла представить, хотя особенно чувствовала его присутствие там, где-то далеко…

Лена мысленно твердила одну фразу, исступленно вкладывая в нее всю свою горечь, всю боль.

– У Бурова рак, вызванный облучением. У Бурова смертельный рак. Передайте миру. У Бурова рак. Он смертельно болен. Весь мир должен узнать это. Буров, Буров… Он умрет. Он не должен умереть. Передайте миру…

Лена без чувств упала на ковер. Недопитый бокал скатился со стола и разбился, вино пролилось по паркету, на котором лежал револьвер Эллен.

И в своем бредовом состоянии Эллен видела, как в скучной серой комнате разведывательного офиса за неряшливым столом с пишущей машинкой сидел ничем не примечательный человек с немного осоловевшими глазами.

– Что она передала, Сэм? – спросил сидевший тут же военный.

– Ничего не понимаю, сэр. Как будто это была не она. Но я отчетливо понял. Я мог бы записать на машинке.

– Запишете потом. Что она передала?

– Буров при смерти. У него рак. Это надо передать всему миру.

– Это очень правильно, Сэм. У нас превосходный агент. Нужно передать эту новость всем газетам. Они подведут черту под концом всего.

Часть вторая

«Мона Лиза»

В ее улыбке – целый мир!

Глава первая. Дочь дивная солнца

«И этот дневник я хотел опубликовать, чтобы люди, чужие и равнодушные, читали о моем сокровенном, готов был продать за миллион долларов то, что нельзя даже показать другому за все сокровища мира! Для кого я теперь пишу, без всякой надежды прочитать ей хоть строчку, ей, моей недосягаемой Эллен? Быть может, для себя, словно вернулась смешная и трогательная пора юности, когда голубенькие тетрадки в клеточку прячут в тайники… под подушкой?

Лиз приехала на похороны моих бедных стариков. Она плакала больше, чем сестрица Джен.

Отец, отец!.. Оказывается, он был еще крепок, как-то еще тянул, когда мать уже совсем слегла. И он, старый кремень, все еще берег бесполезные для полей семена кукурузы… Хранил их до того дня, когда их наконец описал судебный исполнитель за долги и вывез по предписанию банков, все-таки банки разорили его… И не от истощения умер мой бедный старик, как телеграфировала сестрица Джен, а от крупнокалиберной пули старого ковбойского кольта, заветного оружия моего прадеда, на которого я будто бы похожу лицом, но не судьбой…

Представители банков почтили своим присутствием похороны, вежливо ожидая, когда гробы вынесут из дома, чтобы опечатать двери. Сестрица Джен сразу же после похорон увозила совсем иссохшего Тома к мужу, куда-то в теплую Флориду, где снег летом все-таки стаял.

Старика похоронили на холме. Если он будет вставать из гроба, то увидит и поля, впервые вспаханные его дедами, и ферму, увы, не перешедшую к его сыну… Мать положили в яму рядом с ним. Старый Картер гнусавым голосом прочитал над могилой псалмы…

Лиз плакала. Она не могла простить себе, что, в мое отсутствие вынужденная скрываться, не выкупила отцовской фермы…

Можно не любить Лиз, но нельзя не уважать.

Однажды Лиз играла на рояле, я сидел на низком кресле, сжав виски руками. Я не знал, что она играет, но она играла именно то, о чем я думал, что я чувствовал…

– Это Лист, Рой, – сказала она, осторожно закрывая крышку рояля и проницательно смотря на меня. – Это «Сонет Петрарки»…

Сонет Петрарки!.. Я нашел книжку сонетов Петрарки на низеньком столике в гостиной. Она была необыкновенно умна и проницательна, моя Лиз.

Петрарка, юный Франческо был тогда силен, ловок и красив, со взглядом быстрым и горячим темных карих глаз, уже известный умом, талантом и подвигом неустанного труда. Беспримерная его любовь, прославив имя Женщины в веках, вспыхнула в миг, когда Лаура прошла мимо него, опустив черные гребни ресниц. Внезапно вскинув их, она озарила его светом Дочери Дивной Солнца… И была их любовь беспримерной, выше трагических обстоятельств, что разделили их оковами ее семьи, обетом его безбрачия, долгом, верностью, детьми с обеих сторон. Любовь эту почитали небесной, но была она истинно земной, рожденная земной красотой и земным благородством, хоть и стала сильнее всего, что есть на Земле, даже сильнее смерти, ее смерти, поразившей Дочь Дивную Солнца в жуткие ночи, когда смоляные гробы несли мрачные люди в смоляных балахонах с узкими прорезями для глаз. Трещали смоляные факелы, тщетно отгоняя черную чуму, чуждую жалости к живым, но бессильную перед любовью. Любовь эта была не только сильнее смерти, но и сильнее времени. Двадцать один год славил коронованный капитолийскими лаврами Поэт Дочь Дивную Солнца, которую видел лишь считанные часы на людях и чью непорочную близость познал, когда побледнела она, услышав о его отъезде… И еще четверть века славил он ее, погребенную в закоптелом от факелов склепе. И еще шесть столетий после того великая любовь возгоралась пламенем негаснущего Солнца во всех тех, кто сердцем прикасался, подобно вдохновенному музыканту, к бессмертным сонетам.

Вот он, немеркнущий пример для моего несчастного чувства. И, клянусь, оно выше записи в книге гнусавого шерифа, выше ненависти и шпионского коварства, когда враждующие людские племена разлучили меня с моей и только моей Дочерью Дивного Солнца. Увы, не умею я воспеть ее в столь же бессмертных сонетах, как флорентийский поэт и гуманист.

Но если я не поэт и бессилен слагать достойные моей любви песни, то разве не могу я посвятить ей подвиг, который совершу во имя человечества, прозрев в тяжелые его дни!..

Американцы – люди действия. Я горжусь, что принадлежу к этой нации.

Конечно, я не мог совершить этот подвиг, я только мог призвать к этому людей, сильных волей и умом.

И я отправился в Беркли, в атомный центр США.

Лиз сопровождала меня, сразу же одобрив мой дерзкий, а может быть, и безумный план.

В Беркли в новом отеле с многозначительным названием «Нуклон-отель» Лиз дала обед в честь американских атомников.

Может быть, не стоило всем им оказывать такое уважение после того вреда, который они принесли человечеству, но речь шла о возможности загладить перед потомками их вину.

Мы с Лиз стояли у дверей банкетного зала и, как магнитофонные ленты, произносили заученные фразы. Ученые учтиво улыбались нам, стараясь догадаться, что у нас на уме.

В начале своей речи на обеде я сказал о беспримерном бизнесе, дивидендом которого будет продолжение цивилизации. Нужен первый вклад, который в долларах делает моя жена, а своим знанием и гением могут сделать американские физики.

Можно ли создать обледенелой Земле второе Солнце?

Физики переглянулись, положили вилки на стол. Некоторые выпили содовой воды.

Да, второе Солнце! Физики на Земле научились превращать атомы водорода в гелий, освобождая ядерную энергию синтеза, воспроизводя солнечную реакцию на Земле, которая замирает ныне на Солнце. Но ведь в небе есть еще одно тело, состоящее почти целиком из ядерного горючего, из водорода. Нельзя ли с помощью современных технических средств зажечь Юпитер? Зажечь его и регулировать происходящие на нем реакции?

Физики очень серьезно отнеслись к этой безумной идее. Я подозреваю, что она не была для них нова, слишком уж вооружены они оказались цифрами для разговора на эту тему.

Они говорили со своих мест, некоторые вставая, а некоторые сидя за столом, покрывая салфетки цифрами и формулами, тут же объявляя результат.

Масса Юпитера 2х10Ъ530Ъ0 граммов. Земные океаны были бы каплей в этом море водорода. Если весь этот водород превратить в гелий, то освободится чудовищная энергия. Они подсчитали – 10Ъ549Ъ0 эрг. Ее даже нельзя сопоставить с энергией взрыва бомб. Это взрыв звезды! Но, конечно, его нельзя допустить. Он испепелил бы все околосолнечное пространство. Но если расходовать энергетические кладовые Юпитера бережно, брать из них лишь столько энергии, сколько давало в лучшие времена Солнце, то, даже погасни оно теперь совсем, новое Солнце на месте Юпитера будет светить 500 миллионов лет! Достаточно для того, чтобы наши потомки снова разожгли наше доброе старое Солнце.

Но оно еще не погасло! Нужно лишь совсем немного помочь ему, засветив в небе звезду нестерпимой яркости, которая изменит лик Земли не только тем, что растопит ненавистные ледники, но и новой палитрой расцветит зори. И тогда в разных концах небосвода одновременно с востока и с запада взойдут сразу два светила: одно – огромное, медное, закатное; другое – подобное ослепительной негаснущей вспышке. Двойные странные тени лягут от всех предметов на земле, и две непохожие зари окрасят небо и облака в одной стороне красными, а в другой буйно-фиолетовыми огнями. Порой, светя вместе, два Солнца станут растапливать вековые ледники в Антарктиде и Гренландии, освобождая для людей новые материки с бесценными сокровищами недр, а порой, светя поочередно, не допустят ночной тьмы, сделав ненужными на Земле тусклые электрические лампочки и слепые по сравнению с небом прожекторы.

Я не сказал им, я не сказал никому, что у этого нового Солнца будет своя Прекраснейшая Солнца, любовь к которой пусть не уступит бессмертной любви Поэта к Прекраснейшей старого Солнца.

Физики тоже были поэтами, поэтами цифр. Они считали.

Эпоха великих открытий науки, эпоха головокружительного разбега цивилизации ознаменовалась открытием света кристаллов, по интенсивной яркости в тысячи, в миллионы раз сильнее солнечного. Такой кристалл, например синтетический рубин, при известных условиях начинает генерировать электромагнитные волны, испускаемые атомами и усиливаемые кристаллической структурой рубина. Этот рубин излучает непостижимо острую иглу света или радиолуч необычайной силы и параллельности. Такой пучок, пройдя через еще более сужающую его оптическую систему, осветит на Юпитере пятно диаметром меньше километра. Если же эти кристаллические приборы, называемые лазерами, заставить работать в диапазоне гамма-излучений с длиной волны 10Ъ5-10Ъ0 сантиметров, то угол расхождения пучка-иглы будет измеряться ничтожнейшей долей секунды дуги. Тогда в «зайчике» на поверхности Юпитера можно вызвать температуру в десятки миллионов градусов, поджечь тем в атомном смысле его атмосферу, возбудить реакцию синтеза гелия из атомов водорода.

Физики считали и, звеня вилками о бокалы, прося слова, сообщали результаты. Кое-что было сосчитано, очевидно, еще много раньше. Ученый Бэрбидж уже давно прикидывал, можно ли зажечь звезду, стимулировав в ней ядерный взрыв. Оказывается, поток гамма-излучений через ее поверхность должен достигать 10Ъ510Ъ0 эрг/см2 в секунду. Чтобы «гамма-прожектор», выполняя роль космической спички, решил бы такую задачу, его мощность должна составлять 10Ъ512Ъ0 киловатт. Это в тысячу раз больше всех действующих на Земле энергостанций.

Это была уже, пожалуй, безысходная поэзия!..

Тогда заговорили те, кого я с такой неохотой приглашал на организованный Лиз обед, кто всю жизнь работал на черные грибы водородных бомб, температура в ножке которых достигала сотни миллионов градусов, и кто в душе всегда терзался мыслью, что результаты его работы когда-нибудь используют.

Они подсчитали и сказали: если послать на Юпитер космические ракеты с термоядерными зарядами, если истратить на это все боеголовки, созданные еще недавно для целей уничтожения и бесполезные теперь на Земле, то… можно вызвать на Юпитере инициирующий взрыв, могущий положить начало реакции синтеза гелия из водорода, которую потом регулировать энергетическими пучками лазеров доступной для Земли мощности.

Ученые сказали свое слово.

Теперь нужны были термоядерные головки, все водородные бомбы, которые все еще лежали на складах ядерных держав Земли.

Прямо из Беркли мы с Лиз вылетели в Вашингтон.

Секретарь Белого дома сообщил мне по телефону еще в «Нуклон-отель», что президент примет меня.

Мы прибыли в Вашингтон вечером и остановились в отеле «Лафайет». Расписывались на карточках у портье «Мистер и миссис Бредли»… О'кэй!..

Портье многозначительно сказал, что государственные деятели предпочитают останавливаться у них. В прежние времена он был бы астрологом…

Вечером гуляли по тихому Вашингтону, провинциально чопорному, с белыми домами, черными прохожими и неумеренным числом памятников.

Памятник Аврааму Линкольну, великому человеку, боровшемуся за справедливость, я хотел посетить.

Сне! с мостовых был очищен. Приятно видеть асфальт.

Мраморный президент, худой и нескладный, сидел на мраморном кресле, окруженный колоннами, взятыми взаймы из древнегреческого храма, и думал свою мраморную думу.

Да, много таких дум давит на президентское кресло, завещанное Линкольном. Неимоверна тяжесть ответственности, пугающая тяжесть прав того, кто сидит в нем. Он не только глава государства, он и глава исполнительной власти, премьер-министр и главнокомандующий армии. В виде указов он издает законы и может наложить вето на билли, принятые конгрессом, он вождь правящей партии, ответственный перед великими предками, которых замещает, и перед потомками, для которых должен хотя бы уберечь жизнь на Земле… Один из великих предшественников Линкольна, Томас Джефферсон, говорил, что«…человек должен руководствоваться Разумом и Истиной»…

Я спросил Лиз, удобно ли напомнить завтра президенту об этих словах Джефферсона.

Лиз странно улыбнулась. Я вдруг вспомнил, что где-то видел эту улыбку, эти ставшие вдруг загадочными глаза.

– Боже мой, Лиз! – воскликнул я. – Ведь вы же вылитая Мона Лиза!

Черт меня возьми, мог ли я, любуясь Джокондой, вообразить себе, что могу жениться на самой Моне Лизе! Ведь в ее улыбке – целый мир!

Утром я направился пешком в Белый дом.

Секретарь Белого дома встретил меня в приемной и заговорил о том, что в саду нынче очень поздно расцвели вишни, подаренные когда-то японским императором.

Все-таки расцвели!.. Может быть, было бы лучше, если бы перед окном президента все так же померзло, как в более северных широтах!..

Помощник президента, лощеный молодой человек с угодливой улыбкой и жидким зачесом волос на благоухающей голове, вежливо осведомился о здоровье миссис Елизабет.

Я покраснел, как мальчишка. Так вот чему я обязан столь быстрым согласием президента принять меня. Я вошел в корпорацию шестидесяти семейств Америки, да притом еще в первую их пятерку… Потому, может быть, меня готовы именовать государственным деятелем?

Лиз ждала меня у фонтана, прогуливаясь по широкой, тщательно выметенной аллее. С одной стороны аллеи на деревьях распустились листочки, на противоположной под широко раскинувшимися ветвями елей белели пятна сохранившегося снега.

Я замедлял шаг, а Лиз спешила мне навстречу… Приличнее хотя бы натянуть на лицо непринужденное выражение. Но Лиз было трудно провести.

Она подошла, молча взяла меня за руку, обо всем догадавшись. Нет! Не обо всем. Она не представляла, что сказал мне, прощаясь, президент.

Сколько раз я упрекал себя в малодушии! Вот и сейчас вместо сообщения об отношении президента к проекту я захотел объяснить свой удрученный вид печальным известием, не подумав, каково будет Лиз.

И я сказал ей о бедном Сербурге. Президент только что передал текст для печати. Бедняга Буров приговорен к скорой смерти, у него рак, вызванный облучением. Он искал выхода для человечества. Подумает ли оно сейчас о нем?

Лиз окаменела.

– Какой ужас! – прошептала она. – Ведь это невозможно! Великан Сербург… У него был щит в руке, которым он прикрыл целую страну…

Я старался утешить Лиз. Она отворачивала лицо, чтобы я не видел слез.

Таково уж человеческое существо. О близкой гибели одного человека естественно горевать, плакать… А близкую гибель едва ли не всего человечества просто трудно воспринять.

– Сербург! Бедный Сербург! – твердила тихим голосом моя «Мона Лиза». – Рой, вы должны поднять весь мир! – тряхнула она головой и посмотрела на меня. – Неужели никто ничего не сможет сделать, Рой!..

Я шел с опущенной головой. Я хотел поднять человечество на создание второго Солнца, но…

Надо было как-то отвлечь Лиз. Я не нашел ничего лучшего, как преподнести ей еще более печальную новость: президент не взялся гарантировать мне передачу всех ядерных боеголовок для космической бомбы, могущей поджечь Юпитер. Конгресс не окажет поддержку, поскольку есть сомнения в устойчивости «Б-субстанции». Кто-то высказал предположение, что наша солнечная система проходит сейчас через галактическое протооблако и скоро выйдет из него. Тогда все будет по-прежнему….

Все!.. Я, должно быть, очень выразительно посмотрел на президента, потому что он поспешил добавить, что сам он всецело стоит за мой план, но… И он сослался на изящный французский проект создания вокруг Земли «кольца Сатурна» из заброшенных на орбиту спутника мельчайших частиц, которые бы отражали солнечные лучи, восполняя нехватку тепла на Земле. Этот план тоже не получил поддержки из-за необходимости для этого запустить все баллистические ракеты, которые еще пригодятся, если «все будет по-прежнему». Но президент не рассчитывал на это «по-прежнему». Оказывается, он уже обещал поддержку другому плану спасения Земли, не претендующему на запасы вооружения.

У «Мены Лизы» высохли глаза. Они опять стали загадочными. Нет, скорее… злыми.

– Я ни минуты не сомневалась в этом, – сказала она.

Кажется, я все-таки отвлек ее…

– Итак, мистер Игнес и инженер Герберт Кандербль, строитель Арктического моста…

– Что они придумали?

– Кандербль предложил приблизить Землю к Солнцу, изменить орбиту планеты. Игнес дал деньги. И уже строятся сейчас гигантские всепланетные дюзы, чудовищные реактивные двигатели, которые, используя водород океанов, с помощью тех же термоядерных процессов начнут тормозить Землю, уменьшат ее скорость, с какой она движется вокруг Солнца. Произойдет то же, что и со спутником, тормозящимся атмосферой. Радиус орбиты уменьшится, на Земле станет теплее. Правда, год будет пробегать быстрее, но…

– Какое же «но»?

– В этом надо увидеть трогательную заботу о потомках. Дело в том, что, пока удастся затормозить планету, израсходовав для этого часть океанов, превратив морские порты в горные селения, пройдет слишком много укороченных лет. Едва ли в этих «горных селениях» будущего сохранится население.

– Так почему же они поддерживают этот проект, а не наш проект второго Солнца? – гневно крикнула Лиз.

– Должно быть, заводы вашего семейства, Лиз, работали не зря, пополняя атомные арсеналы. Как видите, расстаться с этим оружием, которое и применить нельзя, им все равно трудно.

– Рои! – воскликнула Лиз. – Я еще осталась главным акционером моих заводов. Знайте! С этой минуты все эти заводы и все предприятия, зависящие от моих банков, будут производить проклятые ядерные боеголовки для нашего плана. Я пущу на этот космический ветер все свое состояние, но в небе зажжется еще одно Солнце!

Я знал, она способна на это. Один раз я уже убедился кое в чем, стоя у опустевшего багажника «кадиллака».

– «Мона Лизз», вы ангел!

Она отрицательно покачала головой:

– Я не знаю, кто я, Рой. Но я думаю, что Сербург одобрил бы меня.

Мы пошли к отелю «Лафайет», чтобы дать по телефонам необходимые распоряжения.

Мы собирались с «Моной Лизой» зажечь второе Солнце, думая о тех, кого любили…»

Глава вторая. Товарищ Сехевс

«Последнее, что я помнила, был запах миндаля от бокала, который я пригубила.

Приходя в себя, я снова почувствовала этот аромат, нежный, горьковатый…

О ком я подумала? О маленьком Рое? Нет!.. Снова о Бурове!

Я открыла глаза и в испуге зажмурилась. Однако яркое солнечное пятно, которое я увидела на полу, не исчезло, оно возникло на сомкнутых веках негативным изображением решетки на окне… Ее оранжевые прутья плыли перед закрытыми глазами, как неотвратимое видение действительности.

– Почему я жива?

Я заставила себя снова открыть глаза. Нет, мне не показалось. Светлое пятно на полу… и полосы от прутьев.

Все ясно! Марту схватили… И не одну Марту, но и ее сообщницу… Кем еще они могли считать меня? Разве я сама не шла на это?.. Разве не я сама позволила Марте разоблачить «демоническую героиню» банального детективного романа?.. Агент Э 724, шпионское донесение об открытии Буровым «Б-субстанции». Потом письма деду, пославшему меня на подвиг во вражеский стан… И регулярные телепатические сеансы связи… Можно ли отречься от всего этого?..

Открылась дверь. Белый халат топорщился на широких плечах. На голове нет белой шапочки врача. Это посетитель. Можно догадаться, какой… Майор или полковник?

Его шагов не слышно, словно он, плотный, коренастый, не прикасается к полу или… снится мне.

Я закрыла глаза, потом открыла.

Он уже сидел у моей постели, придвинув к ней стул, и внимательно смотрел. Его взгляд не был жестким, в нем не было ни ненависти, ни презрения.

– Как мы себя чувствуем? – спросил он.

Я усмехнулась и хрипло сказала:

– Дайте закурить.

Он покачал головой.

– Ну что ж, – все тем же перехваченным спазмой голосом продолжала я, – будем «раскалываться», как это у вас говорят… Или рассказывать «легенду»?

Он остался серьезным. Он носил усы и небольшую бородку, в которой виднелись седые нити. Его темные глаза за очками живо поблескивали. Волнистые полуседые волосы… Он походил не на чекиста, а скорее на старого русского интеллигента…

– Легенду? – рассеянно переспросил он. За его очками сверкнули огоньки. – Что ж… но я предпочел бы не только слушать, но кое-что и записывать.

– Ну конечно! – с горечью воскликнула я. – Вам не терпится записывать показания! Допрос… Микрофон спрятан под кроватью, рядом с судном?

– Когда я говорю о том, чтобы записывать, то имею в виду жизнь, правду жизни, вашей жизни, Эллен. Мне не нужно вас допрашивать. Я знаю…

– Что вы можете знать! – перебила я. – Что вы можете понять в моей душе!.. Вам нужно полное признание? Вы получите его. Но спешите! Сил у меня осталось немного.

– Может быть, признание нужно вам самой, Эллен.

– Так почему же вы не схватили меня раньше? Почему позволили мне действовать, как вы, вероятно, считаете, во вред вам?

– Видите ли, товарищ Сехевс…

Он так и назвал меня. Я вздрогнула. Кто он? Почему он назвал меня советским словом «товарищ» и американским моим именем?

– Видите ли, товарищ Сехевс. Есть мера вреда, который мог быть вами нанесен. Вам удалось только сообщить на несколько часов раньше «секрет» производства «Б-субстанции», который потом объявлен был Советским правительством всему человечеству. Можно было узнать вас как агента Э 724…

– Конечно, Марта уже все рассказала вам!

– Можно было узнать под кличкой Марта, но важнее было узнать вас со всеми вашими думами и чаяниями, узнать вас как Елену Шаховскую и, что особенно важно, как Эллен Сехевс.

– Вы хотите сказать, что поняли меня до конца?

Он отрицательно покачал головой:

– Многое осталось неясным. Вы пожелали сохранить ребенка, что не рискнула бы сделать рядовая резидентка… Вы не хотели продолжать работы с Буровым, хотя именно ради этого вас перебросили из-за океана. Вы даже отвергли его любовь, хотя могли обрести власть над ним… И в то же время вы передавали через свою дублершу донесения…

– А вы знаете, что я передавала? – шепотом спросила я.

– Да. Это было странно. Вы вводили в заблуждение своих хозяев.

Я облегченно вздохнула.

Он положил свою руку на мою. У него были длинные пальцы музыканта, нервные и нежные.

Мне было приятно его прикосновение.

– Товарищ Сехевс, я хотел бы, чтобы вы оценили доверие тех, кто поверил в вас…

– Товарищ Сехевс… – прошептала я. – Как обязывает ваше обращение…

– Да, оно обязывает вас окончательно отречься от тех, кому служили…

– Вы, придумавшие меня!.. – с гневом воскликнула я. – Вы… вы… Вы ничего не знаете!.. Я никогда им не служила!.. Слышите? Никогда! И я хочу, чтобы Буров… чтобы Буров знал это!..

– Он слишком плох… Ему стало хуже, когда он узнал о вашей болезни, Эллен. Бюллетени о его здоровье печатают все газеты мира. Лучшие медицинские светила консультируют с помощью телевизионной связи лечащих его врачей. На самолетах в Москву шлют новейшие препараты, созданные в различных странах, чтобы продлить его дни… Так же, как и ваши, Эллен.

– Но они кончатся, все равно кончатся, эти последние его и мои дни!.. Ведь проблема рака не решена!.. Пусть приговорена к смерти я… Но он!.. Как можно допустить его гибель?!

– Когда вам будет немного лучше, вы сможете увидеться с Буровым.

– Где?

Он тепло улыбнулся:

– В обычном месте. Под пальмами в зимнем саду, который устроили в коридоре клиники.

– Как? – почти ужаснулась я. – Разве я не в тюрьме? А это? – указала я на солнечные блики на полу.

– Это жалюзи, – улыбнулся он. – Ведь прутья решетки не делают горизонтальными.

И он легонько пожал мою руку.

Я села на кровати, чтобы посмотреть на него, должно быть, сразу засиявшими глазами. Но мне стало плохо.

Он помог мне лечь, подоткнул одеяло. Я закрыла глаза. Мне было приятно ощущать его заботу. И я смотрела на него, не поднимая ресниц. Я даже не могу объяснить, как я могла его видеть. Он опять неслышно прошел как бы над полом. Улыбнулся мне с порога и исчез.

Миндалем пахли орхидеи, поставленные в моей палате. Кем? Я не смела спросить медицинскую сестру, дежурившую у моей кровати, кто приходил ко мне. Но все-таки решилась.

Она пыталась вспомнить. Оказывается, ко мне приходили все те медицинские светила, которые прилетали в Москву, чтобы помочь Бурову. Она старательно описала мне английского профессора Уайта. Он был высок и широкоплеч и не носил белой шапочки, но он был без бороды. В очках был француз Шелье, знаменитый онколог, но он не знает ни слова по-русски, с ним была переводчица!.. Американец. Да, их было двое. Они приходили вместе. Профессор Стайн и доктор Шерли. Они привезли с собой сложную аппаратуру, которую сейчас готовят к действию.

И вдруг мне в голову пришло, что это я вызвала их всех, чтобы помочь Бурову, я, исступленно напрягавшаяся для первого в моей жизни телепатического сеанса! Я могла бы спросить сестру о том, объявило ли Советское правительство о болезни Бурова, но я не спросила. Мне хотелось думать, что я на этот раз для чьего-то блага еще раз опередила официальное сообщение…

Сестра не могла понять, почему я плачу, утешала меня.

Я уже знала, что маленького Роя взяли к себе Веселовы-Росовы, что над ним хлопочет Лю, соперничая со своей мамой.

Значит, Марта исчезла…

А я?.. Меня не трогали… Потому ли, что конец мой уже ясен, или… или позволили самой найти свой путь? Но ведь они же ничего не знают обо мне!..

Но Буров… Буров!.. Он должен знать все!

Мне нужно было увидеть Бурова! Я умоляла об этом. Мне мягко разъяснили, что это невозможно. Он уже не встанет. Его поддерживают какими-то сильнодействующими средствами.

Но я не могла уйти из жизни, не открыв ему всего…

Однажды в белом халате вошел высокий тощий человек, может быть врач-ординатор или студент-практикант, с выцветшими бровями и веснушчатым лицом. Я его не видела прежде. Он наклонился ко мне и сказал:

– Простите, товарищ… я по поручению Бурова.

Он так и сказал – «товарищ»… А может быть, даже назвал меня Сехевс. Или мне только хотелось этого?

– Буров просил… Ему сейчас очень плохо… Но ему все же разрешили увидеть вас.

– Меня? – не веря ушам, спросила я.

– Да. Я отвезу вас в кресле. Постарайтесь быть бодрой.

И снова мне показалось, что он добавил или хотел добавить «товарищ Сехевс»… Почему в кресле? Ах да, я ведь уже не умею ходить!..

Я заволновалась. Сестра дала мне зеркальце. Я попудрилась, ужасаясь своему виду.

Ординатор словно в ответ сказал:

– Он едва ли сможет рассмотреть вас. Он чуть тлеет!..

Боже мой!.. Буров… и тлеет!..

И все-таки я даже намазала губы, сделала такую прическу, какую Буров больше всего любил, «помпейскую», как он говорил, – высокую, зачесанную с затылка наверх.

Кресло на колесах уже ждало меня. Ординатор легко взял меня на руки и посадил в него. Он был очень силен, этот жилистый «лейтенант», как я его мысленно прозвала.

Он покатил меня по знакомому коридору с пальмами. Здесь мы «тайком» встречались когда-то с Буровым.

Меня ввезли в его палату.

Под одеялом лежал огромный человек, но на подушке виднелось лишь подобие лица, напоминая скорее кость… И свет еще падал на подушку так, что глазницы казались черными и пустыми.

Кресло поставили рядом с кроватью. Мне помогли наклониться. «Лейтенант» тактично ушел. Остались только старушка няня и моя медсестра. Она не отходила от меня и, я уверена, не была ни лейтенантом, ни старшиной. Женщина о женщине судит безошибочно.

– Буров, – тихо сказала я, – вы слышите… ты слышишь меня? Я пришла.

Его губы шевельнулись. Мне показалось, что он хотел сказать:

– Спасибо, родная…

Слезы мешали мне смотреть. Я сжимала его высохшие руки.

– Буров, все было неправда в том, что я говорила тебе, все! – с жаром сказала я.

Он открыл глаза. Они были живые, они улыбались. Он был счастлив.

Я не лгала, но он понял меня по-своему. Может быть, он вспомнил мои слова о том, будто он не нужен мне, что будто я не люблю его…

И я поцеловала его в жесткий костяной лоб, поцеловала по-женски, так, чтобы почувствовал…

Он посмотрел на меня радостно, потом сощурился. Его взгляд стал проницательным. Я поняла, что сейчас он хочет знать все.

И тогда я наклонилась и стала говорить ему. Я знаю, никто не позволил бы мне этого сделать, если бы я спрашивала разрешения. Но никто не посмел и остановить меня.

Только он мог меня слышать, только ему я говорила. Я торопилась, я перескакивала с одного предмета на другой, но я хотела открыть перед ним всю себя.

– Буров, я никогда не стала бы этого говорить, чтобы оправдаться, чтобы избежать казни… Я бы гордо промолчала… Меня могли бы простить. Но тебе не надо меня прощать, тебе не за что меня прощать… Разве только за то, что я бежала от тебя… Хотя я и была, как все теперь скажут, шпионкой, приставленной к тебе, выдающемуся ученому.

Он испуганно посмотрел на меня. Я поцеловала его руку. И я продолжала, не давая ему опомниться, не позволяя ему протестовать:

– Я виновата только в том, что люблю тебя, Буров, во всем остальном я не виновна перед тобой, я не предала тебя! В Америке… Да, да, в Америке я носила свою фамилию княжны Шаховской. Меня только называли там Сехевс, коверкали мое имя. Я там родилась, там выросла, была рядовой американкой. Но что-то было во мне для них чужое. Что-то во мне не хотело мириться с интересами подруг по колледжу, которые состязались друг с другом в познании всех сторон жизни… Мне хотелось видеть будущее иным, современность казалась мне душной. Дед воспитывал меня для подвига. И я хотела совершить подвиг, но вовсе не тот, которому он собирался меня посвятить. Он носился с мертвой идеей вернуть великий русский «народ-богоносец» на тропу, с которой он свернул в несчастные для деда дни революции, выбросившей его за океан. Я должна была стать русской Жанной д'Арк, Марфой-посадницей или еще не знаю кем… Я не возражала деду, я ведь его любила со всеми его причудами и заблуждениями… А сама я хотела быть с русским народом на том его пути, который он выбрал. В Америке тогда коммунисты подвергались гонениям. Коммунистическую партию пытались запретить, объявить вне закона. И я хотела быть с этой партией… Но так, чтобы принести ей особую пользу… а не просто страдать вместе со всеми. Я была гордячка, Буров. Вот за это можешь меня не прощать. В голове у меня бродили безумные идеи под стать дедовским… И они окончательно созрели, когда я слушала в Бруклине на митинге в одном из скверов речь красного сенатора Майкла Никсона, Рыжего Майка… Он говорил, что Коммунистическую партию в Америке нельзя запретить, что это поведет лишь к тому, что появится еще больше тайных коммунистов. И я решила стать такой коммунисткой, служащей всему коммунистическому движению в мире! Моей горячей, набитой романтикой голове казалось, что подлинный подвиг – это бескорыстный, никому не известный, тайный… Я решила по-особенному стать полезной делу, которому хотела служить… И помочь в этом, сам того не зная, мог дед. Нужно было только для виду согласиться пойти его путем. Этот путь привел меня в шпионскую школу, где из меня готовили разведчицу, диверсантку, резидентку… Кто поймет, какая сила требовалась от меня, чтобы решить играть в жизни эту тройную роль!.. Считалось, что у меня для этого есть все необходимое: великолепный русский язык, который так хранили в нашей семье, знания физики, внешняя привлекательность и фантастическая преданность идее… Они были правы! Я была действительно фантастически предана тому, что задумала, но только не тому, что задумали они! Я не знала, смогу ли вынести всю тяжесть тайной игры… У меня было слишком много слабостей. И первая из них – склонность к авантюризму… К тому же я воображала, что влюблена… Я считала, что во имя идеи должна разом порвать с этим человеком. Считала, что для этого достаточно умения попасть пулей в апельсин на лету… Но… К тому же он встретился со мной уже на пути сюда… Я просто решила проститься через него с миром, который покидала. Он был для меня символом этого мира. Я позволила себе оставить лишь одну нить, связывающую меня с прошлым. Мы глупо венчались с ним под звездами. И все это опять выдумала я. Его звали так же, как и нашего сына, которого ты, Буров, хотел усыновить. Я слишком высоко тебя ставила, чтобы допустить это!.. Ты поймешь меня, Буров? Рубикон был позади. Я оказалась в вашей стране. Все было сделано безукоризненно. Со мной была моя дублерша, давняя резидентка, моя руководительница и связистка. Я ее ненавидела, своего подлинного врага, но должна была прежде всего перед нею играть свою тройную роль. При всей сложности этой роли цель моя была проста. Тайная коммунистка, о существовании которой не знал никто, кроме меня самой, стала «антикоммунистической псевдоразведчицей», для того чтобы дезинформировать своих боссов. И я могла это делать через их же систему, с помощью их же сотрудницы Марты, Я играла… я играла для тех, кто меня окружал и даже любил, играла для них роль молодой обещающей ученой, беззаветно преданной тебе, Буров, моему руководителю. И я не лгала, исполняя эту роль. Одновременно я играла перед Мартой и ее боссами роль шпионки, делая вид, что выполняю грязное задание, находясь в центре советской научной мысли. Я должна была уверить боссов, что справлюсь с этим мрачным делом. И я сумела это сделать. Я послала им сообщение об открытой тобой «Б-субетанции»… Но я сделала это, зная с твоих же слов, что это открытие в решительную минуту будет обнародовано. Так и случилось. Я не принесла никому вреда. А мои боссы поверили мне, оценили своего тайного агента. Теперь требовалось лишь усыпить враждебную Марту. Ради нее я стала писать письма деду, зная, что она непременно прочитает их. Я разыграла роль неустойчивой, сбитой с ног разведчицы… Марте стоило большого труда направить меня на нужный ей путь, заставить продолжать свою шпионскую деятельность. И я продолжила работу с тобой, едва только поняла, что могу принести тебе пользу. А Марта отныне передавала с помощью своих телепатических сеансов или другим путем тщательно продуманную мной дезинформацию. Я гордилась, что вожу их за нос… Это было опасной игрой. Провал любой из трех моих ролей грозил концом… А я всей душой стремилась к тебе, огромный, сильный Буров. Но не считала себя вправе на это… Ведь я воображала, что совершаю подвиг, сила которого в том, что он останется неизвестным. Если я говорю все это тебе сейчас, то только потому, что мы оба обречены и вовсе не требуется, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, поверил мне… И я не могу не говорить. Я хочу, чтобы ты понял меня до конца, знал бы меня такой, какой не знал ни один человек на Земле…

Я торопилась, стремясь высказать все… Я наклонялась к Бурову все ниже, говорила все тише и заглядывала ему в глаза… Я чувствовала или хотела чувствовать, что он понимает меня.

Он улыбнулся мне одними глазами… Если он даже не услышал всего, то он понял что-то самое главное… Он прощал меня.

Это было так нужно мне!..

Мне? Значит, только для себя я говорила все это? Вот кому нужно все это?

Холодный пот выступил у меня на лбу.

И тут я увидела, как стали тускнеть его глаза, становились стеклянными. Он уходил, он уже ушел, в последний миг лишь откуда-то издалека заглядывая через еще живые глаза. А теперь и они отвердели, угасли…

Меня стало трясти.

– Голубушка, да что это вы? – забеспокоилась старушка няня.

Она взяла у меня одну руку Бурова, другую я продолжала сжимать. Мне казалось, что она холодеет.

– Нет пульса, – отрывисто сказала старушка и нажала красную кнопку медицинской тревоги.

Мое кресло откатили.

Перед глазами у меня плыли круги. Говорила ли я что-либо Бурову или мне только казалось это?

В палату вошли два врача. Они бросились к кровати.

Обо мне забыли. Я слышала отрывистые слова:

– Шприц… Кислород… Искусственное дыхание… Бригаду реанимации сюда!..

Входили и выходили люди. Белые халаты, высокие белые шапочки.

Сердце резанула короткая фраза:

– Клиническая смерть.

Он умер!.. Умер у меня на руках, улыбнувшись мне глазами, быть может, даже услышав обо всем…

Вкатили стол на колесиках. Быстро положили на него Бурова… Боже мой!.. На него положили труп Бурова и куда-то повезли…

Уже в морг? Почему такая спешка? Мне хотелось сидеть около него, по-бабьи выть или причитать, плакать как жене…

Я увидела «лейтенанта». Он стоял лицом к окну и украдкой смахивал слезы. Потом, спохватившись, бросился ко мне:

– Так ужасно, что вы были здесь.

– Нет, – покачала я головой. – Так было нужно. Я успела ему все сказать…

Я смотрела неподвижными сухими глазами перед собой.

– Вы его любили, – сказал он. – Это сразу видно. И мы… мы тоже… Правда, не так, как вы… Но мы работали с ним еще до вас. Сегодня была моя очередь дежурить около него.

Я смотрела на него и думала, что лейтенанты не плачут.

– Вы сильная, – сказал мнимый лейтенант и покатил мое кресло.

Я не таилась от него. Я рыдала.

Мне еще предстояло найти силы, чтобы написать обо всем».

Глава третья. Миллиард трещин

«Я получил вызов в чрезвычайную комиссию американского сената. Каждый американец отлично понимает, что это значит. Не могу сказать, чтобы я испытывал особо приятное чувство. Слава государственного деятеля быстро померкла в моих глазах, и отважная душа моя изменила свое местопребывание, избрав для этого ту часть моего бренного тела, которая считалась уязвимой даже у Ахиллеса.

Чрезвычайная комиссия была создана в связи с оледенением Земли. Возглавлял ее красный сенатор Рыжий Майк, то есть мистер Майкл Никсон, что не предвещало для меня ничего хорошего, так как одновременно со мной туда были вызваны и руководители Организации «SOS» – мистер Ральф Рипплайн и мистер Джордж Никсон. В отличие от меня они в предвидении такой возможности предусмотрительно оказались в Африке, где сооружалась столица будущего малого человечества – Рипптаун.

Естественно, что хозяева Рипптауна не собирались являться в комиссию американского сената для дачи показаний, которые «могут быть использованы против них», или для проявления неуважения к сенату при отказе от показаний, что, как известно, карается тюремным заключением.

Я всячески уважал сенат и совсем не уважал тюремное заключение, имея в виду свое собственное. И потому я почтительно явился на вызов.

Мы приехали с Лиз в Вашингтон и поселились все в том же отеле «Лафайет». Надо думать, что мне сейчас меньше всего подходило сравнение с государственным деятелем…

Лиз с ходу потащила меня делать визиты каким-то влиятельным сенаторам. Их офисы помещались в Капитолии, украшенном снаружи величественным куполом, а внутри скучными бюстами когда-то заседавших здесь сенаторов. Каждому живому сенатору, кроме будущего бюста, полагалось по две комнаты и по одной секретарше. Сенатор сидел в одной комнате, а секретарша в другой, уверяя звонивших по телефонам просителей, что мистер сенатор на заседании, что у него важное совещание, что он… быть может, у самого президента или хотя бы у государственного секретаря, в то время как ее шеф просто пил бренди с другим своим скучающим коллегой, с которым они принадлежали к разным партиям, смертельно враждовали в зале заседаний и всегда вместе ездили на рыбную ловлю.

Сенаторы важно выслушивали нас с Лиз, сочувственно кивали мудрыми головами с зачесами жидких волос и выражали сожаление, что сами они не входят в «ледяную комиссию». Словом, они могли помочь в моем деле не больше, чем заклинания шамана.

Явиться мне надлежало не в Капитолий, а в какое-то серое здание на Конститьюшин-авеню, где помещался один из второстепенных департаментов, кажется, Управление федеральных резервов.

Под стражу меня не взяли, а предложили войти в пустую серую комнату с жестким стулом перед столом, за которым в креслах непринужденно восседали сенаторы, курили, пили содовую и перелистывали зловещие серые папки.

По-видимому, я чего-то недооценил… Или того, что в «ледяной комиссии» председательствовал Рыжий Майк, или отзвука, который был вызван моими с Лиз начинаниями… Оказалось, что председатель «ледяной комиссии» сената меньше всего придавал значения моим двусмысленным репортерским стараниям. Комиссия проявила живой интерес к моей теперешней деятельности и к «плану Петрарки», как я назвал замысел превращения Юпитера во второе Солнце.

Узнав, что немалые капиталы семейства Морганов, которыми распоряжалась моя жена, направлены уже на выполнение «плана Петрарки», сенаторы произнесли краткие речи о конструктивном величии частной инициативы даже в самые грозные часы для существования человечества.

Председатель комиссии по этому поводу ничего не сказал. Он только заметил, что моему размаху следовало бы позавидовать джентльменам, сидящим в Белом доме и около него.

Однако вызвал меня Рыжий Майк совсем по иному поводу. Он был хорошо осведомлен о моих отношениях с Джорджем Никсоном и Ральфом Рипплайном. И, оказывается, он был высокого мнения о некоторых моих способностях.

Он спросил, возьмусь ли я за выполнение государственного задания? Волей или неволей, но я превращался-таки в государственного деятеля!..

Речь шла о Бурове, о моем африканском приятеле Сербурге, о болезни которого я узнал недавно от самого президента. Президент, помню, горестно вздохнул, ну а Майкл Никсон предпочитал действовать. Он сказал мне на заседании «ледяной комиссии», что помощь Бурову – долг всего человечества, избавленного им от ядерных войн. Мы, американцы, не можем остаться в стороне, а помочь больному раком может только профессор Леонардо Терми, который близок к решению проблемы.

Терми находился в Рипптауне. Майкл Никсон считал, что достать его оттуда мог только я. Я получал специальные полномочия американского президента и должен по поручению «ледяной комиссии» отправиться с чрезвычайной миссией в Рипптаун.

Так я действительно превратился в государственного деятеля и на самолете президента США вылетел в Африку.

Снова Африка! И снова свидание с боссом, с бывшим боссом!..

Сразу со знакомого аэродрома, где приземлился правительственный самолет, я отправился прямо к нему… Большей дерзости от меня он ожидать не мог.

Он лежал в кресле, обложенный подушками, с лицом мертвеца и теми же глазами негодяя.

– Хэлло, мой мальчик, – зловеще сказал он.

– Озабочен вашим здоровьем, сэр, – как и подобает дипломату, с язвительным намеком ответил я.

– Желаю вам такого же, – прорычал Джордж Никсон.

– Тогда бы мне пришлось заинтересоваться специалистами, скажем, самим профессором Леонардом Терми.

– Напрасно, – огрызнулся босс. – Не продается.

Я стал насвистывать ковбойскую песенку. После первого куплета, терпеливо выслушанного Джорджем Никсоном, я непринужденно заметил:

– Сенатор Майкл Никсон рассчитывал видеть не только меня, но и вас, сэр.

– Заткнитесь! – проревел босс, окончательно отказываясь от традиционной учтивости дипломатов. – Пусть только сунутся сюда – к Солнцу полетят новые ракеты с «Б-субстанцией». На Земле не останется и квадратного дюйма, не покрытого ледниками. Уйду в пещеры, под землю, но не оставлю никому места на Земле.

– Всем нам уготовлено место под землей, – вздохнул я, молитвенно возводя очи, и вежливо осведомился: – Надеюсь, сэр, вам удалось справиться с такой неприятностью, как раковое заболевание?

Мистер Джордж Никсон передернулся в кресле:

– Если вы имеете в виду помощь этого ученого колдуна, то он… объявил голодовку. Старый болван! Непременно хочет отдать концы раньше меня!

Я был готов ко всему, Майкл Никсон хорошо подготовил меня. Но голодовка! Бог мой!..

– Я берусь переубедить мистера Терми, – сказал я, зная, на чем теперь играть: только на жажде жизни и страхе смерти, которыми объята душа босса. – Могу вас заверить, он не просто вернется к интересующей вас проблеме, но… и поможет вам.

Джордж Никсон смерил меня взглядом.

– Почему я должен верить вам?

– У вас нет другого выбора, сэр, – резко сказал я, вставая. – Только я смогу убедить профессора Терми.

Он молчал, но ему оставалась лишь капитуляция. Он был трус.

– О'кэй, – проворчал он. – Предоставлю вам вашу последнюю возможность.

Я усмехнулся. Скорее нужно было говорить о его последней возможности.

Меня привели к профессору Леонарду Терми. Он занимал охраняемый безгусеничными танками загородный особняк, уцелевший от атомной бомбардировки.

Офицер отряда охраны собственности, тот, что выпустил меня из загона для малого человечества, дружески подмигнул. Этот верзила с белой кожей и черной душой провел меня в дом, в котором отчаянно пахло жареными бифштексами. Я даже вспомнил, что пропустил время второго завтрака.

Позвольте! Но ведь Никсон говорил о голодовке?

Комната служила прежнему владельцу кабинетом или библиотекой. Шкафы были полны научными книгами, вероятно, доставленными сейчас сюда… для соблазна старого ученого.

Профессор сидел спиной к столику, на котором призывно пахли как бы кричащие своим запахом блюда.

Я кашлянул. Профессор не повернулся.

– Как вы поживаете, мистер Терми? – почтительно произнес я.

Леонардо Терми не шелохнулся.

Тогда я зашел с другой стороны, чтобы увидеть его лицо.

Я не узнал ученого. Он поднял огромные глаза, полные мировой скорби. Лицо осунулось, заросло седой щетиной, седые волосы растрепаны, свисали за ушами длинными прядями. Горькие, тяжелые складки щек, оттеняя подстриженные усы, без слов говорили о думах этого человека.

Не знаю, узнал ли он меня. У него шевелились ноздри… И только тут я понял, какой пытке подвергался этот старый человек. Что муки Тантала! Зарытый по плечи в землю, он не мог дотянуться до кувшина с водой и до отставленных яств. Леонардо Терми мог легко протянуть руку к столику за его спиной, избавив себя от мук голода, но не делал этого.

– Мистер Терми! Мне не удалось однажды предотвратить ваше похищение. Теперь я сам хочу похитить вас. Но… По заданию президента.

Он поморщился. Я поспешил добавить:

– С ведома сенатора Майкла Никсона.

Он чуть заметно кивнул. Скорбные глаза пронзительно смотрели на меня. Мне казалось, что этот грустный человек видит меня насквозь, видит даже мои нуклеиновые кислоты, эти скрижали жизни, на которых записана программа жизни моего организма, для всех органов, для всех клеточек, развитие которых определяет то, чем я являюсь, мой рост, мой вес, мое здоровье, мой ум, даже мои чувства… к Дочери Дивной Солнца…

– Президент и сенатор Майкл Никсон поручили мне передать вам, что русский физик Сергей Буров умирает от рака.

Терми молчал, а я вынул припасенные газеты: с их страниц на профессора Терми смотрели два лица – так знакомое мне лицо Сербурга и вдавленная в подушку костяная маска с провалами глазниц.

– Рак вызван облучением, – быстро заговорил я. – Вы могли бы, профессор, доказать, что ваша гипотеза о раке верна.

– Гипотеза! – перебил меня Леонардо Терми. – Я только выдвинул ее, но не решил проблемы рака. Разве я могу успеть теперь?..

– Вы открыли шифр, каким природа записывает инструкцию развития всех органов человека, – убеждал я.

– Ах, боже мой, – простонал Терми. – Если бы это было так!.. Я только предположил, что рак – это нарушение записи, как вы сказали, зашифрованной молекулами нуклеиновых кислот!.. Но разве я могу указать, какая это запись и как ее исправить?!

– У него был особый рак… молниеносный… вызванный облучением…

– Постойте!.. Как вы сказали? Облучение стерло запись? Такое стирание записи наследственного кода – основа мутаций и изменения наследственности… Вы хотите сказать, что убийственное облучение могло оставить заметные изменения?

– Которые, несомненно, вы увидите, сэр!..

В глазах Леонарда Терми исчезло выражение мировой скорби.

– А ну-ка, молодой человек, распорядитесь! Убрать отсюда все эти бифштексы! Принести жидкого кофе, подкрашенного молоком, и только один сухарик. Живо!.. Пока я не съел этой смертельной порции!..

У этого человека была железная воля. Он ел свой сухарь, который ему принесли, маленькими кусочками, отхлебывая жидкий кофе. Он говорил:

– Увидеть спирали нуклеиновых молекул живого организма. Но как? Даже электронный микроскоп недостаточен… Нужно, чтобы организм пронизывался потоком нейтрино. Нейтриновый микроскоп есть только в России…

– Но ведь Буров же русский! – воскликнул я.

Терми отодвинул недопитый стакан с кофе. Глаза его глядели куда-то вдаль.

Открылась дверь, и верзила-офицер вкатил кресло с Джорджем Никсоном.

– Я в восторге от вашего разговора, – мрачно произнес он.

Я догадался, что кругом были микрофоны.

– Ваша гипотеза великолепна, профессор. Но нет нужды ехать подтверждать ее в Россию. Я создам здесь для вас лучшую в мире лабораторию.

Терми уничтожающе посмотрел на него:

– Я не уверен, что вы успеете это сделать.

Никсон позеленел:

– Какая у меня гарантия, что, отпустив вас, я получу вашу помощь?

Терми с нескрываемым презрением сказал ему:

– У гуманной науки нет и не может быть исключений. Даже для таких… особей, как вы. Если будет спасен Буров, будете жить и вы.

Терми не давал торжественных клятв, но в его голосе звучало что-то такое, что не позволяло ни в чем усомниться.

У мистера Джорджа Никсона не было другого выхода, он торжественно проводил из Рипптауна профессора Леонарда Терми как своего почетного гостя, отдыхавшего у него.

В тот же день профессор Леонардо Терми был доставлен самолетом в Нью-Йорк и появился в своей лаборатории при Колумбийском университете. Я как уполномоченный президента присутствовал при его сборах в Москву. Научной аппаратуры загрузили два самолета. В них раньше Терми вылетели в Советский Союз его помощники Стайн и доктор Шерли.

Так я выполнил задание сената и президента, превратившись таки в государственного деятеля.

Дальнейший мой шаг закрепил за мной это почтенное звание, хотя, если разобраться, заслуга моя была не так уж велика. Я оставался уполномоченным президента, потому что в общей неразберихе меня забыли освободить от этой должности. А я считал, что как-то должен ее оправдывать.

Наступал апрель тяжелого года оледенения. Солнце казалось совсем весенним. Снег сбрасывали с крыш. Почерневшие сугробы осели. Люди казались веселее, они воображали, что Солнце все же пробудится ото сна. В Централ-парке птицы щебетали, как и полагается весной. Девушки ходили по панелям с непокрытыми головами, в распахнутых пальто и ожигали встречных взглядами.

А я улетел в США.

У нас не было того организационного потенциала, которым пользовались коммунистические страны в Европе, и прежде всего в Советском Союзе. Они в отличие от нас могли единым плановым актом перестроить всю свою сельскохозяйственную технику, снабдить миллионы тракторов специальными гидромониторами, струи которых, кроша лед, позволят вспахивать ледяное поле, подставляя его солнечным лучам.

Если мы не могли следовать этому примеру, то выйти на поля с кирками и лопатами были в состоянии.

Я явился к председателю сенатской «ледяной комиссии», к сенатору Майклу Никсону, чтобы предложить через него всем американцам, до последнего человека выйти на поля. Нужно одним всенародным взмахом покончить с ледяной коркой нового ледникового периода. Ведь ледники в былые времена появлялись не сразу, они нарастали год от года, не успевая за лето стаять. Если снять этой весной ледяную корку с полей, земля будет рожать даже под тусклым Солнцем. Советский Союз, проводивший у себя активные меры борьбы со льдом, предоставил в распоряжение Организации Объединенных Наций семена скороспелых культур, выведенных для заполярных областей. Гибель мира, убеждал я, может быть оттянута хотя бы еще на год, пока зажжется Юпитер, затормозит свой бег по орбите Земля или… вспыхнет по-старому Солнце.

Мой «план миллиарда трещин» был принят американским народом, выразившим мне тем высочайшее доверие.

Я летел к отцовской ферме на геликоптере, получая по радио сводки о том, сколько людей вышло на поля в каждом штате, каждом округе.

С воздуха я видел необычайную картину. Снежные пространства, сколько видел глаз, покрыты черными точками людей и пятнами машин. Все машины, сколько их было в Америке: грузовые и легковые автомобили, тракторы, танки, бронетранспортеры и даже катки для укатывания асфальтированных дорог, – десятки миллионов машин вышли теперь на поля.

Я не узнавал родной фермы с воздуха. Я никогда не представлял, что она так жалко выглядит сверху.

Вертолет опустился около механического тока. Я заглянул в незапертый знакомый гараж и не увидел там ни моего старого кара, ни трактора, на котором ездил маленький Том, зато нашел здоровенную кирку, которая была, пожалуй, мне по плечу.

Взяв эту кирку, я отправился на родное кукурузное поле, где накрыл нас когда-то с Эллен бесенок Том.

Его-то я и увидел первого…

И Джен здесь, и ее туповатый муж… и гнусавый Картер, шериф и проповедник… Боже мой! Одно и то же чувство привело их всех сюда!

Разговаривать было некогда. Джен успела крикнуть мне, что Лиз выкупила отцовскую ферму, поэтому они и примчались сюда помогать очищать отцовские поля.

Ай да Лиз!

В довершение всего она и сама оказалась здесь.

Мне некогда было выражать свои чувства. Тут надо одно – не отставать. Все двести миллионов взрослых американцев вышли на поле, двести пятьдесят миллионов русских с их тракторами-гидромониторами, сотни миллионов европейцев – словом, миллиарды людей…

Но что это была за работа! Бог мой!

Трактор, на котором восседал Том, ревел, как танк. К его тракам были приделаны специальные била, которые крушили лед.

Я тоже крушил лед, словно он и был моим главным злейшим врагом после Джорджа Никсона. Тяжелая кирка взлетала, сверкая на солнце, как молния. Из миллиарда трещин кое-что досталось и на мою долю.

Миллиарды молний ударяли в лед.

Джен и Лиз едва поспевали очищать землю от разбитого мной льда.

Когда показалась черная, еще мерзлая земля, Джен встала на колени и поцеловала ее. Ай да Джен!

У меня затуманились глаза, должно быть, пот катился по бровям…

Это была веселая, бесовская работа! Люди озорно перекликались, подзадоривали друг друга! Они бегали с места на место, гнали перед собой зеленоватую волну битого льда, смешанного со снегом.

Подъезжали грузовики. Лопаты словно сами собой забрасывали вверх потоки снега.

Люди разделись, побросали одежду на отбитую землю, на которой виднелись лужицы. Я, дурак нисколько не меньший, чем сестрица Джен, встал на колени и напился из этой лужи. Потом принялся рубить киркой с двойным остервенением, наслаждаясь, опьяняясь побеждающим трудом.

Какая это сила – миллиард человек! Какая это сила – людская общая воля! Вот где моя настоящая роль, где я чувствовал себя ровней со всеми, не опустившись, а поднявшись до них.

И Лиз, эта удивительная «Мона Лиза», не отставала от меня. Ее предок, знаменитый пират Морган, мог от изумления вертеться в своем гробу губернатора Ямайки, в котором он закончил свою преступную жизнь. Могли лопнуть от изумления и все ее родственники и знакомые по великосветским раутам. Она была неистовым бесенком. Я крикнул ей, что, если бы это уже не случилось, я непременно женился бы на ней. Она рассмеялась и обдала меня лопатой снега. Снег забился за шиворот. Я был рад этому, мне казалось, что куртка сейчас загорится на мне.

Откуда только пришли все эти люди? С заводов Нью-арка, с шоссе, на котором брели процессии живых скелетов? Стоя плечо к плечу, они общим усилием меняли лик Земли, неистовые, устремленные, решив во что бы то ни стало добиться своего.

Нет силы, равной силе человечьей, нет ничего в мире, что может устоять перед потоком общей воли.

Десятки дней почти без сна, десятки дней под рев и грохот помогающих людям машин мы отвоевывали у льдов отцовские поля, потом поля Картера и дальше, дальше теснили проклятые ледники… Мы засеяли их семенами русских скороспелых культур.

На этих освобожденных фантастическим трудом полях взойдут ростки. Человечество будет жить?

Я держал в руке мозолистую, жесткую, но совсем маленькую руку «Моны Лизы». Когда-то она говорила, что меня стоило разрубить пополам. Я сказал, что ее желание исполнилось. Одна из миллиарда трещин расколола меня. И ненужную половину я уже сбросил с себя».

Глава четвертая. Код жизни

«Я снова разыскала свою голубенькую тетрадку… Почему я ничего не могу делать систематически? Перечитывала написанное и плакала… А сейчас… опять не могу не писать.

В мою жизнь вошел мальчик Роенька. Это такой удивительный ребенок, смышленый, ласковый… мне уже кажется, что он любит меня больше всех на свете.

Роенька, Роенька! Я иногда плачу, глядя на него, так мне его жалко. Я его усыновлю, когда свершится то страшное и неизбежное, о чем все знают и не говорят.

А он, ничего не понимая, что-то лопочет на своем детском языке, только ему да мне понятном, Я слушаю его и вспоминаю всякие необычные случаи: какой-то человек упал в прошлом веке с лошади и вдруг заговорил по-древнегречески… А уже в наше время одному шестилетнему ребенку, когда он был тяжело болен, бабушка читала «Войну и мир». Ему все равно было, что слушать, лишь бы мерно звучал голос, тогда он успокаивался. В начале романа у Толстого все написано по-французски. Бабушка и читала по-французски. Она свободно владела этим языком, И вдруг больной ребенок что-то переспросил ее. Она ответила и поймала себя на том, что они с малышом говорят по-французски. А он, конечно, и представления не имел об этом языке. И пока он был тяжело болен, он говорил только по-французски, а выздоровев, не мог вспомнить ни слова. Потом он стал крупным профессором экономической географии, читал лекции в Ленинграде и ездил на Кубу читать их в Гаване… но так и не выучил французскнй… А еще один случай был в Индии. Там родился мальчик и, едва заговорив, заявил, что он брамин и что знает всякие премудрости. Это дало повод буддийским монахам говорить о «переселении душ», но на самом деле, с современной точки зрения, все объясняется иначе. Общеизвестно, что у живых существ все наследственные признаки сосредоточены в нуклеиновых кислотах, молекулы которых образуют двойные спирали с мостиками. Это дезоксирибонуклеиновая кислота!.. Уф, не выговоришь! Комбинация мостиков, соединяющих двойные спирали и состоящих из двух пуриновых (адеин и гуанин), пиримидиновых (тинин и цитозин) оснований, прикрепленных к молекулам сахара, заключает в себе все свойства, которые передаются по наследству. А ведь по наследству передаются не только свойства организма – слон это или краб, – но и некоторые навыки: волчонок, играя, воспроизводит охоту, котенок хищно бросается на мышь, ребенок боится темноты… Передаются инстинкты, являющиеся, по существу, результатом опыта предыдущих поколений, то есть знанием предков. Так не вспомнил ли древнегреческий язык человек, упавший с лошади, не заговорил ли больной ребенок по-французски, наконец, не разгадывал ли тайны браминов ребенок в Гималаях, потому что у них по какой-то причине происходило включение переданных им по наследству знаний, хранившихся в мозгу? Говорят, наш мозг используется лишь в небольшой доле. Ученым до сих пор неизвестно, «чем заняты» большие области мозга… А что, если в результате развития организма по коду нуклеиновых кислот в них уже запечатлены знания, приобретенные родителями? Что, если мы просто не умеем пробуждать эти дремлющие в нас знания, учим все в школах с самого начала?

А хотела бы я, чтобы у Роеньки уже было университетское образование? Хотела бы я, чтобы он в пятилетнем возрасте уже защищал кандидатскую диссертацию?

Нет, нет и нет! Ни за что на свете! Я хочу, чтобы он был обыкновенным и глупеньким ребенком и чтобы первое его слово было «мама».

Мама… Я уже готова присвоить себе это святое имя, а его настоящая мама еще жива.

Я мчалась в клинику, чтобы проведать бедную Елену Кирилловну!

Подумать только!.. Она была прежде красивой. Мужчины сходили по ней с ума. И Буров…

Ах, Буров… Я только раз заглянула к нему в палату, вернее, не в палату, а в лабораторию. По стенам были расставлены какие-то приборы, они работали, качали кровь, насыщали ее кислородом, что-то фильтровали вместо почек.

Я не знаю, был ли жив Буров. Он уже несколько раз умирал. У него останавливалось сердце, стекленели глаза – это видела сама Елена Кирилловна! – он уже не дышал. Говорят, что его воскрешали, возвращали к жизни. Но была ли это жизнь?.. Я ведь знала его живым, сначала недолюбливала, а потом… Нет, лучше не вспоминать! Теперь «живым Буровым» считалась, по существу, целая комната с работающими механизмами: механическим сердцем, механическими почками, механическими легкими, со стеклянными трубками, по которым текла чужая кровь, взятая у других людей, или какой-то химический раствор, и меньше всего места занимало само тело Бурова, лежавшее в термостате, где регулировали его температуру, как в морге… С точки зрения медиков, он был «жив».

Он хотел жениться на Елене Кирилловне, хотел стать ее ребенку отцом. А я ведь хочу быть мамой этого мальчика…

Но как я могу писать обо всем этом, когда мать маленького Роя еще жива?

Еще жива…

На этот раз я увидела у Елены Кирилловны американского профессора Леонарда Терми. Я учила формулы Леонарда Терми, сдавала их на экзамене по физике. И, оказывается, он прилетел из Америки, чтобы лечить Елену Кирилловну и Бурова. Я не сразу поняла, почему это должны делать физики. Потом узнала, что он после взрыва атомных бомб навсегда отказался от ядерной физики и перешел в биофизику. Это он разработал теорию кода жизни, запечатленного в нуклеиновых кислотах.

Меня больше всего поразили его глаза, грустные, раскрытые один чуть шире другого, скорбные… Ему, конечно, жаль было Елену Кирилловну и Бурова…

Я застала уже конец разговора. Леонардо Терми хорошо говорил по-русски. Я не удивилась: многие современные физики разных стран знают русский.

У Леонарда Терми была гипотеза о сущности рака. Он рассказывал о ней. Рак, как он предполагает, это результат неправильной информации, которая дается растущим клеткам. Что-то испортилось, стерлось в программирующем устройстве, ведь живое существо – это действующая кибернетическая машина! В задающем устройстве словно выпала какая-то строка, как в типографском наборе при верстке.

Но в чем же причина? Не в вирусе все же тут дело? «А что такое вирус? – вопрошал Терми. И отвечал: – Вирус проявляет себя как испорченный ген, неправильный его код путает гармоническое развитие организма, заставляет клетки расти не так, как надо. Вот и появляется бешеная нерегулируемая ткань – опухоль, губящая весь организм». Облучение, которому подверглись Буров и Шаховская, и без всяких вирусов повредило «запись» в мостиках, соединяющих спирали нуклеиновых кислот, стерло эту запись со скрижалей жизни. Надо только узнать, что именно стерто. Бурова нельзя трогать, он слишком плох. Необходимо попробовать на Елене Кирилловне. А это было так страшно. Я бы никогда не согласилась, струсила бы, убежала… А она…

В палату вошла высокая седая женщина в белом халате в сопровождении врачей и медсестер. По тому, как почтительно прислушивались все к каждому ее слову, я поняла, что это очень видный врач.

– Хорошо, что вы пришли как раз сегодня, – сказала она, светло улыбаясь мне. – А то я уже собиралась посылать за вами. А чему это вы только что смеялись?

– Я… я рассказываю Елене Кирилловне о ее сыне.

– Он уже сидит?

– Нет, что вы. Рой уже топает. И даже лопочет. И знаете, мне даже кажется, что по-английски.

Она рассмеялась, а Елена Кирилловна стала грустной.

Профессор Терми встал.

– Очень рад вашему приходу, коллега, – сказал он. – Мне говорили о вас как о человеке с прецизионными, или, как это сказать по-русски, с золотыми руками.

– Обыкновенные руки женщины. В Древней Индии говорили, что у врача должны быть глаз сокола, сердце льва и руки женщины. Всего лишь руки женщины! Ну, как мы себя чувствуем, моя дорогая? – наклонилась вошедшая над постелью Елены Кирилловны.

– Госпожа Шаховская согласилась на эксперимент. Я всегда преклонялся перед силой русских женщин, – сказал американский ученый.

– И вовсе тут нет никакого геройства. Обыкновенное лечение. Начинать его надо с больного, который в лучшем состоянии.

Елена Кирилловна слабо улыбнулась.

Теперь я вспомнила. Это была главный хирург клиники Валентина Александровна Полевая. Я смотрела на ее красивое, уже немолодое лицо во все глаза, и она заметила это.

– Ну вот, – сказала она мне. – Теперь давайте поговорим.

Я сразу заволновалась.

– Так вы работали с ними? – спросила она, отведя меня к окну.

Я кивнула.

– Между скульптором и хирургом должно быть нечто общее. Вот я и грешу. Да, да, – снова улыбнулась она. – Грешу, делаю статуэтки. Я с тебя бы охотно слепила. У тебя совсем такая фигурка, как была у нее… И вы чем-то походите.

– Что вы? – ужаснулась я. – Мы такие разные.

– Ну так как? Будешь натурщицей?

Я покраснела.

– Вот именно, придется раздеться донага. Что ж ты пугаешься? Я врач, к тому же и женщина, а уважаемый наш американский коллега профессор Терми – человек почтенного возраста.

Я ничего не понимала. Американец посмотрел на меня, как бы подбадривая.

Она положила свою нежную и сильную руку на мою:

– Видишь ли… Эксперимент должен быть сравнительный. Мы должны видеть одновременно два тела. Здоровое… и поврежденное. Твое и ее.

– Как видеть? – похолодела я.

– Не только обнаженной, но просвеченной потоком частичек нейтрино, о которых ты учила в школе. Наш нейтриновый микроскоп должен показать нам спирали нуклеиновых кислот у тебя, вполне здоровой, и у нее, больной. Мы сравним…

Я была ошеломлена, у меня тряслись поджилки, я трусила самым позорным образом.

Она поцеловала меня:

– Я знала, что ты согласишься.

Я действительно согласилась, даже не осознав этого.

Эксперимент только казался страшным. Мы просто сидели, вернее, полулежали с Еленой Кирилловной в креслах, напоминающих шезлонги. В комнате свет погашен. Я могла не стесняться. Никто не видел меня голой. В общем, как в рентгеновском кабинете. Сзади и спереди кресел какая-то очень громоздкая аппаратура. Перед нами экран. На нем с гигантским увеличением проектировалось то, что составляло основу, жизни мою и Елены Кирилловны. Мы обе видели изображения. Длинные двойные спирали, будто бы похожие на металлические стружки токарного станка. Порой справа и слева изображения совсем непохожи. Очевидно, мы видели то, что отличало нас с Еленой Кирилловной. Но иногда картины на экранах становились почти совсем одинаковыми или похожими.

Профессор Терми, его помощники, Валентина Александровна Полевая, главный врач, старичок профессор и еще какие-то ученые, сидели на поставленных рядами стульях и обменивались короткими фразами, глядя на экран. Иногда Леонардо Терми совмещал изображения двух экранов и сравнивал мое и Елены Кирилловны «устройство», что-то вскрикивал, объяснял. Кажется, они все-таки нашли повреждение. Я старалась тоже увидеть, но ничего понять не могла. Оказывается, в одном месте у Елены Кирилловны мостики, соединяющие двойные спирали, оборвались, словно подверглись бомбардировке. Собственно, так и было. Лучи радиации механически разрушили их.

– Мне все ясно, – сказала Валентина Александровна. – Если вы считаете, что это и есть место повреждения, то попробуем его восстановить, пользуясь здоровым образцом.

Здоровый образец, «эталон жизни» – это была я.

У меня заколотилось сердце. Мне казалось, что из-за моего волнения на экране все сразу исказится, но там ничего не произошло.

– Я воспользуюсь нашим электронным скальпелем, мистер Терми, – говорила Полевая. – Хирургический пантограф. Уменьшает движения хирурга в сотни тысяч раз.

– Я мог бы только мечтать об этом в Америке, – послышался голос американского ученого.

– Начнем сейчас же, – предложила Полевая.

Я потом узнала, что на руках у Полевой были надеты браслеты, от которых тянулись провода к сложнейшему аппарату. Браслеты улавливали биотоки хирурга и соответственно ими управляли через аппарат электронным лучом, копировавшим движения рук хирурга в стотысячном масштабе.

Я видела, как протекает операция, прямо на экране.

Луч скользил по нему и заставлял разрозненные, сбившиеся в бесформенные кучки молекулы выстраиваться в пораженном месте точно так же, как это было видно на другом экране. Елену Кирилловну усыпили с помощью какого-то излучателя, а меня почему-то усыплять не стали. И я все-все видела! Это было поразительно просто и в то же время непередаваемо сложно. Собственно, нельзя было даже представить, что происходит «хирургическая операция»! Я вспомнила, что Полевая – скульптор. Она у нас на глазах «лепила» живого человека. Вернее, программу его организма!

Полевая ловко орудовала лучом-скальпелем. Она строила из молекул мостики, как дети фигурки из игрушечных кубиков. Она примеряла результаты своей работы совмещая изображение двух экранов, снова принималась за невероятной трудности, скрупулезную работу. Пораженных мест оказалось много. Их методически выявляли и восстанавливали.

Конечно, никакой человек не в состоянии выполнить этот «микроскопический сизифов труд». К счастью, электронным скальпелем через хирургический пантограф управляла еще и кибернетическая, обучающаяся в процессе работы машина. Только с ее помощью можно было починить уйму разрушенных мостиков по образцу первых, восстановленных самой Полевой.

Но электронная машина, выполняя задание уже самостоятельно, делала это с такой немыслимой быстротой, что проследить за этим было уже невозможно. Операция заканчивалась как бы уже в другом масштабе времени… Вот какой оказалась «генная хирургия»!

Потом Елену Кирилловну унесли в палату, а меня, совершенно обессилевшую, увезли на автомашине домой. Полевая провожала меня до вестибюля, на прощание обняла и расцеловала. Она была такая простая, что невозможно даже представить, что она только что оперировала… молекулы, перестраивала программу жизни человека, меняла его, как в сказке…

Но сказочное началось потом.

Накормив Роеньку, отправив его гулять с девушками-лаборантками из нашего института, прибежавшими мне помогать, я мчалась в клинику к Елене Кирилловне.

Ее ничем не лечили. За ней только наблюдали.

Было отчего потерять голову, кружиться по паркету, целовать всех медсестер и нянечек.

Елена Кирилловна менялась на глазах. Она ожила, словно воспряла былой красавицей, легкой, стройной, бодрой. Она уже ходила. Бросалась ко мне навстречу всякий раз… И все время говорила о Рое и Бурове…

Но что-то в ней изменилось, я сама не знаю что.

Мы стояли, обнявшись, крепко прижавшись друг к другу, когда в палату вошла Валентина Александровна с обычной своей спокойной улыбкой.

– Ну как, побратимочки? – спросила она. – Кибернетические мои сестры, статуэточки мои?

– Почему сестры? – удивилась я.

И она повела нас в коридор, где был устроен зимний сад. Там между пальмами стояло огромное зеркало. Обняв нас обеих за плечи, она подвела нас к этому зеркалу. Я посмотрела и обомлела. Только теперь я заметила, что произошло с Еленой Кирилловной. То, что ей исправляли повреждения в скрижалях жизни по моему образцу, не прошло даром. Конечно, причина рака была устранена. Организм, правильно регулируя рост клеток, сам справился, молниеносно и волшебно, с дикой тканью. Опухоль распалась, сама собой исчезла, но… Это было не все!

Елена Кирилловна не только оказалась моложе, она стала еще и походить на меня как старшая сестра. У нее изменился даже цвет глаз: был теперь совсем как у меня, не серый, как раньше, а карий… И волосы у нее стали немного виться… и черты лица приблизились к моим.

Это было наваждение. Она была здорова, снова молода и совсем такая же, как я…

Однажды мы вчетвером: я, Елена Кирилловна, Валентина Александровна и профессор Терми – сидели в зимнем саду. Елена Кирилловна почему-то очень любила это место.

– Нет, – говорил профессор Терми, – здесь не моя заслуга, коллега. Я лишь высказал гипотезу, лишь подсказал вам, в каком месте нужно искать повреждение, но устранили повреждение ваши руки с помощью удивительного аппарата, разработанного советскими учеными. Вот об этом аппарате и о ваших прецизионных руках я и хочу поговорить, коллега.

– Считайте, что они всегда в вашем распоряжении, профессор.

– Речь идет о долге чести. После операции над господином Буровым мне необходимо спасти от рака одного величайшего мерзавца.

– Вот как? – искренне удивилась Полевая.

– Речь идет о мистере Джордже Никсоне, верховном магистре ордена «SOS».

– Но ведь он же потушил Солнце! – вне себя от гнева воскликнула я.

– Этот субъект больше заслуживает электрический стул, чем электронный скальпель, – жестко сказала Елена Кирилловна.

– Вот вы врач, коллега, – сказал печально Терми. – Я ученый, проклявший свою прежнюю работу, приведшую к созданию страшных средств уничтожения. Вся наша деятельность – гуманизм. Я перешел в науку о жизни, видя в ней одну из самых гуманных областей науки. Мы все только что видели эти волшебные спирали во время вашей удивительной операции. Но какими бы они ни казались волшебными, мы довольно много знаем о них, имеем представление об их химическом составе, об их размерах. Диаметр спиралей – 20 анкстрем, шаг спиралей – 34 анкстрема, расстояние между мостиками – 3,4 анкстрема. Вам впервые в мире удалось провести молекулярную хирургическую операцию, устранившую причину страшного заболевания, тем самым вы указали путь победы над раком, кто бы им ни болел. Электрический ток высокого напряжения уничтожает преступника, сидящего на электрическом стуле. Но это не единственный способ уничтожения мерзавца. Быть может, в будущем, в век полного гуманизма, люди сочтут более гуманным уничтожить не весь организм преступника, а то в нем, что делает человека преступным.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула Елена Кирилловна.

– Я имею в виду ту запись кодом жизни, которая позволила развиться у человека античеловеческим чертам. Я мечтаю сдержать свое слово, спасти Джорджа Никсона от рака, но одновременно…

– Профессор! – воскликнула Полевая. – Если вам нужна помощница с моими руками, распоряжайтесь.

– Переделать Джорджа Никсона по образцу настоящего человека! – прошептала Елена Кирилловна. – Какая сумасшедшая и оригинальная мысль!

– О да! – подхватил профессор Терми. – Я ведь до сих пор никого не лечил. Но я хотел бы вылечить от подлости всех подлецов мира, начиная с Джорджа Никсона. Я бы посадил с ним рядом замечательного, как мне кажется, парня… одного журналиста…

– Какого? – живо спросила Елена Кирилловна.

– Не знаю, известен ли вам такой… Роя Бредли…

Елена Кирилловна вскрикнула я лишилась чувств.

Мы с Валентиной Александровной кинулись приводить ее в сознание. Прибежали и захлопотали нянечки. Появились носилки на колесиках.

– Кажется, мы переоценили состояние нашей милой выздоравливающей, – вздохнула Полевая.

– Вот видите… – печально сказал Терми. – Теперь это еще больше обязывает нас к осторожности в главном эксперименте.

– Если бы было время для этой осторожности! – задумчиво сказала Валентина Александровна. – Я готова решиться…

– Я в отчаянии, коллега, едва подумаю, что наш метод может оказаться бессильным. Ведь он рассчитан на включение собственных сил организма, действующих по исправленной программе. Но ведь у него таких сил нет. Ведь действующего организма, по существу, там нет. Мы имеем дело не с живым человеком, а лишь с «забальзамированным» с помощью непрерывно действующих машин его трупом.

Мне стало почти дурно.

– С вами страшно согласиться, профессор, – тихо сказала Валентина Александровна».

Глава пятая. Созвездие светил

Лиз прилетела в Москву вместе с мистером Игнесом и инженером Гербертом Кандерблем. Сенатор Майкл Никсон отправился на правительственном самолете на день раньше.

Герберт Кандербль, высокий, нескладный, торопился надеть в проходе между рядами кресел пальто. Боб Игнес уже спускался по трапу, подняв обе руки с тугим портфелем и маленьким чемоданчиком, шумно приветствуя встречающих. Кандербль пропустил Лиз вперед.

Ее встречала профессор Веселова-Росова. С радушной простотой она обняла американку, когда та сбежала по ступенькам.

Кандербля и Игнеса встречали их старые знакомые братья Корневы, инженеры, соратники по строительству Арктического моста через Северный полюс. Их представили Лиз. Один из них, совершенно седой, но с молодым лицом, обращал на себя внимание. Это был человек из племени легендарных строителей, о которых Лиз слышала еще в юности.

Корневы увозили гостей на дачу, так называют здесь загородные виллы. Лиз не хотела стеснять Веселову-Росову, приглашавшую остановиться у нее, и попросила отвезти ее в гостиницу «Украина».

По дороге, сидя в машине, Лиз робко высказала радушной женщине свое заветное желание повидаться с помощницей Бурова, которую удалось вернуть к жизни.

– Я ее так хорошо помню. Я была очарована ею, – сказала Лиз.

Веселова-Росова почему-то очень смутилась и пробормотала что-то по поводу того, что непременно передаст это желание гостьи.

Лиз отказалась в гостинице от трехкомнатного номера, заняв на этот раз маленькую комнатку с одной кроватью.

Расставаясь до вечера, Веселова-Росова советовала Лиз поспать до ночного заседания. Лиз уверяла, что прекрасно выспалась над океаном. К тому же она еще не отвыкла от нью-йоркского времени и для нее заседание будет дневным.

Пообедав в ресторане, Лиз поднялась к себе на двадцать третий этаж, постояла у окна. Виднелся изгиб скованной льдом реки, мосты через нее, море заснеженных крыш и башни небоскребов, стоявших здесь свободно, не в такой тесноте, как в Манхеттене. И это было красиво!

Где-то здесь лежит то, что осталось от бедного Буророва. Сербург, Сербург! Тебя уже нет, каким ты был тогда!

В дверь постучали. Лиз вздрогнула:

– Войдите.

Неужели она?

Да, она узнала ее с первого взгляда. Так запомнившееся ей лицо, чуть вьющиеся волосы. Она и в то же время не она… Слишком возмужала!..

– Хэллоу, миссис Бредли! Как вы поживаете? Как вам нравится теперь наша Москва?

Какое великолепное произношение! Конечно, она слышала еще и тогда этот голос, но… Тогда она говорила со славянским акцентом. А теперь как урожденная американка!

Лиз протянула обе руки и пошла навстречу вошедшей:

– Как я рада! Я боялась, что вы не придете. Вы необычайно похорошели. Я рада, что вы получили всемирную премию. Прошу вас, садитесь.

– Благодарю вас. Я до сих пор признательна вам за помощь, которую вы оказали мне… в Третьяковской галерее.

Лиз отступила:

– Я вас плохо понимаю. Разве это были вы?

– Я такая же американка, как вы, которая, подобно вам, стремилась служить великому делу.

– Помогая Бурову?

– Я должна была шпионить за ним. По заданию вашего бывшего жениха Ральфа Рипплайна. Меня заслали сюда, но я водила за нос боссов.

Лиз расхохоталась, восхищенно глядя на гостью. Она потребовала, чтобы Эллен рассказала ей обо всем.

– Вы надули Ральфа? – воскликнула наконец Лиз, прерывая рассказ. – Вы прелесть! Я сразу почувствовала в вас героиню.

– Нет. Я была слишком слаба. Даже не сдержала себя, когда вы признались мне здесь, в гостинице, что Буров приходил к вам в палатку.

– Боже мой! Да я была для него лишь мешком с отрубями. Потому я и уступила его вам.

– …и вышли замуж за моего мужа.

Ошеломленная Лиз в изумлении уставилась на Эллен.

– Мы повенчались с Роем в Африке, в джунглях, перед звездами… Я воспитываю здесь нашего сына.

Лиз всплеснула руками:

– Боже мой, дорогая! Так ведь он вас до сих пор любит. Вы его Дочь Дивная Солнца. Как у Петрарки его Лаура. Ведь настоящее чувство выше всего земного и уж во всяком случае выше записей в канцелярских книгах.

– И план создания второго Солнца вы назвали «планом Петрарки»?

– Да. Маленькая женская слабость. Я тоже хочу чего-то великого, красивого, что возвышается над всем… если уж у меня нет… любви…

– И вы отдали этому великому все, что имели?

– Да. И мне не хватает, хотя я и пустила на ветер все наши миллиарды. Мне нужны все советские ядерные боеголовки. Я прилетела за ними сюда.

– И вы рассчитываете получить их?

– Я знаю все возражения против нашего плана. Юпитер – второе Солнце – выжжет Марс. Можем ли мы гарантировать, что нет марсиан, что мы не погубим ради себя чужую цивилизацию? Я знаю, все знаю… Счастье одного всегда покупается несчастьем другого.

– А если термоядерные реакции на Юпитере перейдут во взрыв?

– Тогда взрыв еще одной сверхновой звезды, которую заметят с какой-нибудь планеты в туманности Андромеды. Во всяком случае, это непохоже на жалкую судьбу будущих поколений, которую готовит им Кандербль с Игнесом «планом Икара».

– Торможение Земли, приближение ее к Солнцу?

– Да, расходуя для этого воду океанов, превращая порты в горные селения, в которых некому будет жить.

– Буров понял бы вас.

– Сербург? О да!.. Я часто мысленно советовалась с ним. Говорила даже об этом Рою.

– Он знает его?

– Преклоняется перед ним. А вы?

– Я продолжаю его дело. Может быть, вас познакомят с этим сегодня в Кремле.

– Я так много жду от сегодняшней встречи! Сразу же вернусь в Америку. А вы? Когда вы вернетесь домой?

Эллен опешила:

– Я? Домой? – Она никогда об этом не думала.

– Считаете, для вас там найдется мало дела? – спросила Лиз, пытливо глядя на гостью. – Ведь Буров не жив.

– Да, не жив. В бюллетенях пишут, что температура его тела 3,2o С.

– Это ужасно. Нельзя даже поплакать на его могиле.

– Буров требует не слез, а действия. Мне нужно сделать не меньше, чем вам, Лиз.

Эллен встала. Ей впервые сказали об Америке, как о ее родине.

– Я знаю, – сказала Лиз. – Вы вернетесь в Америку, если Буров умрет.

Раздался телефонный звонок. Обе женщины вздрогнули. Эллен сняла трубку и заговорила по-русски. Оказывается, за Лиз пришла автомашина.

Они спускались вместе в скоростном лифте. Лиз ощутила невесомость и закрыла глаза. Она подумала, что могла бы полететь на своем «Петрарке» к Юпитеру…

Эллен посадила Лиз в автомобиль, на прощание обняв и поцеловав ее.

– Я никогда не думала, что вы, Лиз, станете для меня примером, – загадочно сказала Эллен, захлопывая дверцу.

Она долго смотрела вслед отъехавшей машине, наблюдала, как она завернула по набережной, появилась потом на мосту, выезжая на магистраль, которая приведет ее прямо к Кремлю. Потом Лиз улетит в Америку. А Эллен?

Автомобиль с Лиз въехал через древние ворота за старинную крепостную стену и остановился около ярко освещенного дворцового подъезда.

С неба уже смотрели строгие звезды, из-за зубчатой стены поднималась неправдоподобно огромная красноватая и овальная луна. Лиз подумала, что скоро и Солнце станет таким же холодным… Она передернула плечами.

Оставив пальто в вестибюле – ей пришлось самой снять его и повесить за барьер на вешалку, – Лиз мельком взглянула на себя в золоченое зеркало и стала подниматься по уходившей высоко-высоко мраморной лестнице. Она думала о встрече с Эллен. Что она скажет Рою?

Веселова-Росова встретила Лиз и познакомила ее с академиком Овесяном. Лиз подумала, что русские или советские люди, как они называют себя, напоминают американцев. У них тоже много национальностей. Этот седой академик с жгучими глазами, ястребиным носом и порывистыми движениями был так непохож на Корнева или Бурова.

Кандербль тихо беседовал с пожилой красивой дамой, по-видимому, давней своей знакомой. Лиз не успела познакомиться с ней, подошли мистер Игнес и находившийся в Москве профессор Леонардо Терми, знаменитый физик. Она поразилась перемене в нем. Он был теперь худ, постарел, когда-то чистое лицо без морщин преобразилось – две глубокие горестные складки у щек и скорбное выражение больших глаз.

Вошел нестареющий Рыжий Майк – сенатор Никсон в сопровождении очень пожилого, низенького человека в очках, с задумчивым лицом. В его неторопливых движениях ощущалось удивительное спокойствие.

Присутствующие притихли, подтянулись.

Алексей Александрович, руководитель Штаба Солнца, созданного содружеством коммунистических стран для борьбы с оледенением планеты, пригласил всех в зал заседаний.

Лиз уже знала, какое огромное значение имел этот федеративный орган в жизни многих стран. Люди одинаково страдали от оледенения, где бы они ни жили, к какому бы лагерю ни принадлежали. Под руководством Штаба Солнца развернулась историческая борьба с ледяной коркой, которую провели в свое время по инициативе Роя и американцы. Штаб Солнца разумно пользовался резервами зерна, распределяя их между странами, спасая их от голода. Коммунистические страны потому и страдали меньше от обледенения, чем страны старых порядков, что там было велико спасительное организующее начало, объединяющее все ресурсы и все усилия.

И вот теперь Лиз привелось принять участие в одном из заседаний Штаба Солнца.

Сидели за полукруглым столом вперемежку – хозяева и гости.

На столе стояли вазы с фруктами и бутылки с приятными напитками. Лиз вспомнила об обеде в Беркли, о Рое и… опять об Эллен, с которой свела ее судьба. Как теперь будет дальше? По-прежнему теперь уже не выйдет!..

Но сейчас предстояло обсудить вопрос, как бороться с общенародным бедствием.

В середине совещания Алексей Александрович пригласил всех выйти во двор Кремля, чтобы наблюдать эксперимент, проводимый Советским Союзом.

Шли по дорожке над кремлевской стеной. Огней на набережной уже не было. Небо казалось серым и пасмурным, и только часть его над городом светлела. Снег на реке внизу казался темным.

– Рассвет над Москвой-рекой, – тихо сказала Лиз. – Как у Мусоргского…

Стоявшая рядом с Лиз пожилая дама улыбнулась. Потом, став сразу серьезной, посмотрела на ручной хронометр, надетый поверх рукава пальто. Лиз уже знала, что Анна Седых – руководитель ракетного центра коммунистических стран.

Лиз прежде не вставала на рассвете. Она никогда не думала, что он разгорается не на горизонте, а высоко в небе. Несколько параллельных линий барашковых облаков вдруг ярко вспыхнули там с краев, словно повернулись скрытой до сих пор стороной. Потом из-за причудливых туч вырвались раскрытые веером лучи. Неужели они существуют на самом деле, а не выдуманы художниками? И они двигались, эти лучи, как в миллион раз усиленное по яркости северное сияние. А над ними уже пурпуром и золотом пылали свисающие с неба занавесы. Лиз с волнением ждала, когда появится край остывшего светила. Но вместо холодного зимнего солнца из-за дымной полоски над городом вдруг всплыла ослепительно яркая звезда. Что это? Неужели красавица зорь Венера, опередившая Солнце? Яркая даже на светлом оранжевом небе, она слепила, на нее невозможно было смотреть.

Алексей Александрович обходил гостей и передавал каждому темные очки.

Через некоторое время по обе стороны блистательной Венеры появились еще две такие же звезды. Лиз уж поняла, что звезды не могут так сверкать.

И только теперь показался край огромного Солнца, красного, «закатного», но все еще жаркого, совсем не такого, какой ночью была луна.

Солнце вставало в фантастической оправе из двенадцати поднятых в небо самоцветных камней, умножая его свет. Глаза щурились. Лицо ощущало ласковое тепло.

Созвездие светил! Тепло жизни, свет радости, лучи надежды! Жизнь, жизнь, жизнь! Ее начало и смысл! Ее красота и движение! Ее ширь и бессмертие!

Лиз увидела рядом с собой Алексея Александровича.

– Петрарка-поэт создал Дочь Дивную Солнца, – сказала она. – Разве не поэты ваши ученые, которые создали созвездие солнц?

– По мере сгорания термоядерного топлива будут запускаться новые спутники с искусственными солнцами, – сказал Алексей Александрович.

– Не понимаю, – недовольно заметил мистер Игнес, – чем это лучше «Икара»? На фонари придется израсходовать не только ядерные запасы, но и воду океанов.

– Хотя бы тем, – возразил ему Терми, – что эффект не надо ждать десятилетиями.

– Уже сейчас можно загорать, – смеясь, поддержал сенатор Никсон.

– Тогда, если позволите, мы передадим Штабу Солнца все ядерные материалы, предназначенные для космической боеголовки корабля «Петрарка», – объявила Лиз.

– Спасибо, – сказал Алексей Александрович. – Нам это пригодится.

– А как же ваш космический корабль? – повернулась к Лиз Анна Седых. Она с удивлением глядела на американку. Может быть, у нее слезы на глазах оттого, что она смотрела на Солнце и новое созвездие светил? Или она плакала?

Лиз плакала. Ей было бесконечно жаль себя и своей мечты, которой она отдала все, что имела. Что теперь остается у нее. Рой? Но у него есть любовь к Дочери Дивной Солнца, которая непременно вернется в Америку, потому что Бурову уже не выйти из камеры анабиоза. Где же будет место Лиз?

И вдруг Лиз, вытерев платком набежавшие слезы, обернулась к Анне Седых и сказала:

– Вы руководитель ракетным центром, запускающим космические корабли. Разве мой «Петрарка» не годится для исследовательских целей? Разве не стоит достичь на нем Юпитера и кольца астероидов, исследовать эти осколки когда-то взорвавшейся планеты, раскрыть тайну ее поучающей гибели? Во имя Земли, чтобы с ней этого никогда не случилось?

Анна Седых ответила, что вопрос о полете «Петрарки» требует тщательного изучения.

Лиз приветливо улыбнулась ей. Она уже не плакала.

Часть третья

Великая весна

Весной начинается жизнь.

Глава первая. Великая весна

«Никогда я не думал, что так трудно расставаться со своей рукописью. У меня к ней щемящее чувство привязанности, словно к живому человеку… Быть может, к тому, кто написал ее первую, так и не переписанную страницу?

Чокнемся, старина! Почтим память когда-то существовавшего бравого репортера шести футов ростом и двухсот фунтов весом, с улыбкой киноковбоя встречавшего удары кожаных перчаток и судьбы. Убедился, что волосы седеют с висков, а на коже загадочной клинописью появляются некие письмена жизни. Как безжалостно расшифрованы они в этом дневнике, ждущем последней точки!

Лиз вернулась из Москвы вместе с появлением созвездия светил, которые зажгли в небе русские, снова удивив мир. Пора бы перестать удивляться, и все же…

Да, это была удивительная… Великая весна!

Со всей силой летнего зноя обрушилось созвездие светил на ледяную корку, уже взломанную миллиардом трещин и на поверхности Земли, и в сознании людей. Весна уносила в первых потоках не только ледяной покров земли, но и «холодную войну», его породившую.

Какая веселая, какая бурная и обещающая была эта весна с фейерверками новых звезд и надежд, с бурными ураганами пьянящей атмосферы, с наводнениями переполненных радостью рек!

Сегодня, как никогда, я почувствовал, что действительно весной начинается жизнь!

И даже мокрые исхудавшие люди, которых снимали с крыш затопленных внезапным половодьем домов, говорили не о своем погибшем имуществе, а о летнем тепле, что вернулось на Землю.

И еще одна радость волной прокатилась по планете. Сам по себе Сербург стоил этой радости. Но речь шла уже не только о нем, но и обо всех людях. Наконец-то ученые, объединившись, русские и американцы, арабы и индийцы, победили самую страшную болезнь на Земле – рак. И не только рак. Попутно, кажется, они замахнулись и на старость.

Говорят, что те, кто видел Бурова и какую-то его ассистентку, излеченную одновременно с ним, не надивятся на них, будто умывшихся живой водой.

И вся Земля сейчас умывается живой водой великого половодья!..

Том телеграфировал мне:

«Дядя Рой. Всходы прут из земли, как бешеные. Непременно приезжай убирать урожай. Фермер Том».

Природа словно старалась нагнать упущенное время. Поля кипели жадной зеленью. Газеты печатали бюллетени о видах на урожай… вместо уголовной хроники.

Но пессимисты всегда добавят «для здоровья», в бочку меда столовую ложку касторки.

«А как же дальше? Ведь термоядерные фонари скоро сожрут все ядерные запасы коммунистических стран. А дальше?»

Это порождало тревогу. Никто не хотел снова ледников на полях.

Конечно, было множество людей, ни о чем не задумывавшихся и торопившихся дожить свою жизнь повеселее. Слава богу, моя «Мона Лиза» не таскалась теперь с ними по ресторанам «Созвездие светил», в которые переименовали прежние «Белые карлики».

Нас с Лиз газеты славили как первых американских благотворителей, отдавших ядерные материалы «Петрарки» Штабу Солнца. Пронырливые газетчики подсчитали, что, совершив благородный акт для потомства, мистер Бредли (так теперь величали меня газетчики) и Лиз Морган, подобные один раз взлетающим обреченным муравьям, неизбежно погибнут, разорятся!

«Мона Лиза», смеясь, показала мне эту газету и сказала, что первый раз видит, чтобы в газетах писали такую безусловную правду.

– Надеюсь, Рой, ты не бросишь свою неимущую жену? Впрочем, я действительно в последний раз взлечу…

Я не понял ее, вернее, я понял только, что отныне нахожусь в столь же печальном финансовом положении, в каком начинал свой дневник, рассчитывая на миллион.

Но разве мог я теперь торговать дневником, обнажая себя не только перед всеми, но и перед Лиз?

Тревога за будущее Земли росла. Американцы все чаще поднимали голос за то, чтобы не быть на иждивении коммунистических стран, отдавших свои запасы термоядерных боеголовок. Вслед за Лиз Морган (почему-то в этих случаях называли ее девичью фамилию!) то же самое должно теперь сделать и наше государство. Надо заметить, что ядерные материалы требовались как инициирующее начало для управляемой реакции синтеза заброшенного в космос водорода.

Сенатор Майкл Никсон внес в конгресс законопроект, по которому все бывшие военные ядерные запасы США передавались Штабу Солнца. Он входил в состав Штаба как председатель чрезвычайной комиссии сената.

Противники сенатора Никсона в начавшейся кампании по выборам президента истошно кричали, что отказаться от ядерной мощи, которая вновь станет ощутимой, когда Солнце наконец выйдет из галактического облака, снижающего его активность – вспомнили весь этот услужливый псевдонаучный бред, – это стать беззащитными от коммунистического вала, это изменить Америке, предать нацию.

И все же законопроект Никсона стал обсуждаться в конгрессе.

В небе горело коммунистическое созвездие светил. В Америке было тепло, открылись курорты Флориды и золотые пляжи Калифорнии.

Президент грозил конгрессу своим правом вето, если законопроект будет принят.

Законопроект был принят.

Напряжение достигло наивысшего предела. Пентагон готов был взорваться от гнева. А биржа взорвалась новой паникой. Банки лопались…

Президент наложил свое вето и вернул законопроект.

Америка притихла, насторожилась.

Теперь по конституции США законопроект мог обрести силу лишь в том случае, если за него будет подано две трети голосов.

Борьба вокруг законопроекта стала решающей стадией борьбы за президентское кресло. Как правило, американскому избирателю нужно четко сказать, за что один кандидат и за что другой. Ведь политические платформы президентов мало чем отличаются. Вот когда один кандидат был за сухой закон, а другой за его отмену, когда один кандидат был за политику изоляции США, а другой за политику мирового господства или когда один был за строительство Арктического моста, соединяющего США с коммунистической Россией, а другой против, – это избирателям понятно.

Конгресс должен сказать свое решающее слово в этой предвыборной борьбе.

Но, оказывается, в ней пожелало принять участие неожиданно много людей.

Их никто не звал, как на поля, где нужно было расколоть льды миллиардом трещин, они направлялись к Вашингтону сами на машинах, на поездах или пешком.

Я выезжал встречать их процессии, и они напоминали мне столь недавний поход живых скелетов сквозь весеннюю пургу.

К Вашингтону шли миллионы людей, молчаливых, сосредоточенных, в чем-то уверенных.

И это было страшно.

Пентагон попытался заградить им путь войсками.

Слава богу, наша армия состоит из американцев. Они не пошли дальше того, чтобы перегородить шоссейные дороги танками и бронемашинами. Они задержали поток едущих в Вашингтон машин, но не могли остановить идущих пешком избирателей, пожелавших что-то посоветовать своим конгрессменам. Стрелять в них никто не посмел.

Потом и броневики убрали с дорог.

Вашингтон был переполнен. За городом стоял гигантский палаточный лагерь. Авеню Пенсильвании от Белого дома до Капитолия была заполнена стоящими плечом к плечу худыми и решительными людьми.

На широких ступенях лестницы здания Верховного суда расположились журналисты, кинооператоры и репортеры телевизионных студий. По старой памяти я устроился тут же. Ребята из газет шумно приветствовали меня, своего коллегу, который, по их словам, из короля информации стал королем сенсации. Полушутя-полусерьезно они величали меня государственным деятелем, хвастаясь, кто из них чаще и больше писал обо мне в связи с планом «миллиарда трещин», «проектом Петрарки» и… разорением Лиз Морган.

Сюда же, к «рупору народа», явилась делегация от прибывших избирателей. Они хотели очень немногого – пожелать конгрессу отвергнуть вето президента, ну и конечно, вместе с вето и самого президента, который уже не будет иметь никаких шансов на переизбрание.

Узнав о моем присутствии, делегаты сразу же атаковали меня просьбой помочь им вести переговоры с конгрессменами в Капитолии. Это предложение меня несколько ошарашило, но мои коллеги теперь уже вполне серьезно посоветовали мне согласиться. Судьба таких трудных переговоров во многом зависит и от того, кто будет их вести…

Так я оказался уполномоченным народа. В сопровождении делегатов я отправился в тот самый Капитолий, по коридорам которого еще недавно бродил с Лиз в ожидании вызова в комиссию сената. Рослые солдаты, стоявшие на мраморных ступенях, циркулем расставив ноги и символически сжав в руках автоматы, пропустили нас.

Я еще не забыл месторасположение офиса Майкла Никсона и сразу направился туда. В приемной сидела крашеная очкастая секретарша, которая с испугом посмотрела на нас, узнав, что мы делегация от всех избирателей, наводнивших Вашингтон.

Рыжий Майк тотчас принял делегацию. Выслушав наше желание выступить на совместном заседании палаты представителей и сената, Никсон спросил:

– А кто именно будет выступать с речью?

– Мистер Бредли, – в один голос ответили мои спутники.

Майкл Никсон улыбнулся и, приказав секретарше проводить делегатов в зал заседаний, задержал меня у себя.

– А знаете ли вы, что этот выбор во многом знаменателен? – сказал он, когда мы остались одни.

Я развел руками.

– То, что эти люди выбрали уполномоченным именно вас, – свидетельство не только вашей популярности, но и большого доверия. – Рыжий Майк прошелся по кабинету. – И такую популярность просто преступно не использовать в высоких целях… Собственно, имя Роя Бредли американцам стало известно сразу же после атомного взрыва в Африке. Вы описали его и, кажется, даже были там после несчастья первым ядерным комиссаром?

Я кивнул, довольный, что он не вспомнил об отравленных стрелах и Женевских соглашениях.

– И это вы, мистер Бредли, черт возьми, возглавили знаменитый «план Петрарки», желая зажечь в небе второе Солнце, а потом отдали космическую ядерную бомбу Штабу Солнца?

– Это была собственность моей жены, – попытался оправдаться я. – Она оставила себе на память космический корабль.

– Слушайте, Рой, – сказал он, подходя ко мне и кладя мне руки на плечи. – Человек, проведший у нас в Америке план «миллиарда трещин», действительно может представлять народ. И я желаю вам большого успеха.

У него были не только рыжие волосы, которые не седели, но и веселые рыжие глаза. Я представляю, что с такими глазами вполне можно было удрать с тюремного двора во время шествия на электрический стул, уцепившись за сброшенную с геликоптера лестницу.

– Мистер Бредли, – продолжал он. – Могли бы вы рассказать избирателям, кто вы такой?

Я развел руками.

– Я не умею говорить о себе, сэр.

– Но ведь вы столько видели! Неужели вы ничего об этом не писали?

Кажется, я покраснел, потому что он стал допрашивать меня с куда большим пристрастием, чем на заседании чрезвычайной сенатской комиссии, где я готов был попасть под стражу.

Мне не грозило тюремное заключение за отказ от ответов, но я все рассказал ему… и даже про дневник.

Сенатор свистнул:

– Вот как! И далеко он у вас, этот дневник?

– Сказать по правде, я с ним не расстаюсь, сэр.

– Давайте его сюда.

– Но…

– Ведь вы же уполномочены всеми этими людьми.

– Да, – подтвердил я.

– Так вот. Я требую этот дневник… для них.

Я начал догадываться, что затеял этот человек, я боялся повредить сам себе. Мне показалось это даже смешным… И все же я отдал ему заветную книжицу.

Он повел меня на совместное заседание палаты представителей и сената, где, как известно, я произнес первую в своей жизни речь, которую потом всегда ставил сам себе как образец для всех последующих выступлений.

Смысл моей речи был крайне прост. Я вспомнил нашу с Лиз встречу с живыми скелетами и первые шаги малого человечества близ Рипптауна. Я рассказал об этом конгрессменам так, как это было записано в дневнике. И закончил словами: «Созвездие солнц должно гореть!»

Вето президента было отвергнуто. Законопроект о совместных усилиях с коммунистическими странами в деле борьбы с обледенением планеты был принят.

Судьба старого президента была решена, актуальным становился вопрос о новом президенте.

Майкл Никсон просил меня не уходить из Капитолия.

Очкастая секретарша достала мне сандвичи, бутылку пива и занимала меня несколько часов разговорами.

Боже мой! Сколько может говорить женщина!..

На улицах ликовала толпа. Там устроили карнавальное шествие, в котором мне очень хотелось принять участие, но Майкл Никсон, сидя в своем кабинете, читал мой дневник, и я ждал результатов. Я таки попал под стражу!

Вечером он вышел в приемную с воспаленными глазами. Он был близорук и не сразу заметил меня в углу дивана. Я почтительно встал.

Тогда он, к величайшему удивлению своей секретарши, по-медвежьи облапил меня и расцеловал.

– Надо сейчас же напечатать этот дневник, дорогой мой Рой, сейчас же… в миллионе экземпляров. Только пока что вам надо отказаться от авторского гонорара.

– Да, но… – промямлил я.

– Газеты будут печатать его по цене объявлений фельетонами, – продолжал он, расхаживая по комнате. – Но мы достанем на это деньги. Брошюры будут выходить выпусками. Сколько слов в каждой вашей главе?

– Пятьсот, сэр!

– Великолепно, парень! Трехколонник! И все одного размера? Неплохой навык. Итак, американцы должны знать своего Роя.

– Прежде я ничего не имел против, сэр, но… Мне не очень хотелось бы, чтобы в числе этих читателей была моя жена.

– Черт возьми! – вскричал сенатор. – Какое неожиданное препятствие! Впрочем, если ваша жена такова, как вы описали «Мону Лизу», то…

– Что, сэр?

– Я с ней переговорю. Она ведь американка!

Он был стремителен, как рыжий ураган, рожденный Великой весной созвездия светил.

Я догадывался о его планах и… не сопротивлялся, победив в себе чисто мальчишеский ужас перед Лиз, которая все прочтет и все узнает.

Сенатор Майкл Никсон улетел с моим дневником к Лиз, а я дописывал в знакомом номере гостиницы «Лафайет» вот эти страницы, к которым мне предстоит добавить лишь одну страницу свидания с Лиз. Она позвонила мне из Нью-Йорка по телефону, что ждет в баре того самого ночного клуба, в котором она впервые объявила о нашей помолвке… где я с ней отплясывал, как до того с Эллен.

Она приехала туда раньше меня, ведь мне нужно было прилететь из Вашингтона. Она сидела за тем же самым столом, за которым я отдал стюарту последний комок своих долларов. Кажется, у нас с ней было сейчас немногим больше.

Она еще издали улыбалась мне и махала рукой.

Я подошел к ней и, смотря в пол, поцеловал ей руку.

– Вы замечательный парень, Рой. Я никогда не думала, что вы такой.

– В самом деле? – сказал я и сел с поникшей головой.

– Выше голову, Рой. Вам теперь все время придется ходить с высоко поднятым подбородком.

Лиз, Лиз, она была умницей, моя «Мона Лиза».

– Слушайте, Рой! Знаете ли вы, кто эта ассистентка Бурова, которую вернули из могилы?

– Нет, Лиз.

– Это она, Рой. Дочь Дивная Солнца. Я с ней встречалась в Москве.

Словно электрический удар потряс мое тело.

– Вы тогда славно придумали, Рой, с ликвидацией моего первого брака. Помните? Как просто и быстро все получилось…

Я понял все. Я не мог выговорить ни слова. Может быть, у меня на глазах были слезы.

Она положила свою руку на мою.

– Выпьем, Рой. Выпьем за то, что я задумала.

Стюарт принес нам заказанную бутылку. Она наполнила бокалы. Рука у нее немного дрожала.

– Слушайте, Рой. Полет к Юпитеру моего корабля «Петрарка» состоится. Я тоже ценю любовь Петрарки, Рой.

– Я знаю, Лиз. Но при чем тут корабль?

– Я полечу на нем, Рой… в космос.

– Вы? – Я отшатнулся.

Я знал, что «Мона Лиза» это сделает, и я знал почему. И я знал, что она думает, смотря в полупустой бокал. Она думала, что ей нет места на Земле».

Глава вторая. Выбор

Буров не приходил в себя. Тело его ожило, но мозг, казалось, не принимал в этом участия. В нем словно произошли те необратимые процессы, которые делают клиническую смерть полной. Грудь дышала, сердце билось, но этим управляли не мозговые центры, а приборы. Окутанный проводами и трубками, Буров не приходил в себя.

Лена Шаховская бессменно дежурила у его постели. Врачи потеряли всякую надежду… но не она! Она видела, как менялся «спящий» Буров у нее на глазах. Лица его уже не казалось костяным, порозовело, обросло кудрявой рыжеватой бородкой, делавшей его похожим на спящего богатыря из старой русской сказки. Он не мог не проснуться!..

Лена видела его последний угасавший взгляд, она встретила и его первый, вопрошающий, удивленный…

Он смотрел на нее и не узнавал. У нее горько сжалось сердце.

«Кто это?» – упорно спрашивал он взглядом, смотря ей в лицо.

Неужели потерял память?

Она держала его костистую руку в своей и смущенно улыбалась. Ведь ее действительно нельзя было узнать. У нее даже глаза стали иного цвета.

Она другая? А он? Исправленный молекулярной операцией, его код жизни, быть может, тоже по-иному заставил возрождаться его организм.

Но он все же узнал. Слабо пожал пальцами ее руку и успокоение уснул.

Врачи уже не боялись, что он не проснется. Но теперь боялась Лена. Не было для нее существа ближе и дороже.

Буров спал сутки, словно наполняясь жизнью во сне.

Он проснулся, с улыбкой глядя на Лену, сказал:

– Что-то в тебе изменилось? Или все еще сон вижу?

Лена приложила палец к его губам. Но она была счастлива. Он заговорил. И прежде чем сбежались обрадованные врачи, она успела кратко сказать ему самое основное.

Казалось, он даже не удивился. В состоянии ли он все осознать, сможет ли он нормально мыслить? Что, если ожило только тело гиганта, а мозг?..

Буров снова много спал. Просыпаясь, говорил о своих снах. Это были детские сны, которые почему-то беспокоили Лену. Оказывается, он все время летал во сне, летал без всяких мускульных усилий, легко плыл над землей, паря в воздухе, расставив руки и ноги, словно ничего не весил.

Он по-детски рассказывал о своем странном повторяющемся сне: он парит низко над землей, и его пытается достать в прыжках яростный пес… а он никак не может подняться выше, даже чуть снижается… Зубы взбешенного дога лязгают совсем близко. Буров подплывает по воздуху к будке, упирается в нее рукой, чтобы не опуститься ниже, собака теперь не достанет. Но пес легко взбегает по земляной насыпи на будку… он может схватить Бурова, но замирает в нерешительности… Буров отталкивается от будки и плывет над землей…

Обыкновенный детский сон. Буров же твердил:

– Невесомость. Настоящая невесомость, будто я ее уже ощущал.

Лена гладила его руку и уговаривала:

– Что ты, Сережка!.. Ты ведь никогда не подымался в космос. Разве что читал…

Он упрямо мотал головой:

– Нет. Испытывал когда-то… в прежней жизни… Это память предков.

Память предков! Лена однажды уже слышала об этой памяти предков, якобы испытавших невесомость в космических полетах и передавших по наследству потомкам память об этом удивительном ощущении. Так говорила ненавистная Марта… говорила, будто предки людей прилетели на Землю, и не смогли вернуться на свою погибшую планету, и дали начало человеческому роду на Земле. Все как в каком-то романе. И даже доказывала, что у человека мозг используется лишь в самой малой доле, многие его, области остаются нетронутыми. А природа не могла снабдить человека органом, для него чрезмерным, слишком она скупа и рациональна! И якобы этот орган развился во время эволюции человека на другой планете, и только там мозг в полной мере служил инопланетянам. А теперь у земных людей, то есть у их одичавших потомков, снова восходящих по лестнице цивилизации, мозг с его миллиардами дремлющих нейронов знаменует лишь недосягаемый пока предел умственного развития этого биологического вида… Недаром мозг ученого совершенно такой же, как и у современного дикаря или… как у доисторического пещерного человека…

Но у Марты это был или бред, предшествовавший телепатическим галлюцинациям, или… провокация, призванная снова подчинить непокорную сообщницу. И чтобы она поверила в их тайное и могучее средство связи.

Буров вспомнил теперь о случаях пробуждения у людей неожиданных знаний, словно хранившихся в неиспользованных областях мозга, или о редких и непостижимых способностях, например, к вычислениям…

Он даже решил сам попробовать…

По его просьбе Лена стала задавать ему простейшие арифметические примеры. Он легко справлялся с ними в уме, несказанно обрадовав тем Лену. Она так боялась!..

Он потребовал усложнения заданий и стал молниеносно складывать шестизначные числа целыми столбцами.

– До болезни ты так же считал, Буров? – почти испуганно спросила Лена.

Буров засмеялся:

– Сколько потеряно-то!.. Ведь мы могли бы обходиться без электронных вычислительных машин!..

У него действительно обнаружились невероятные вычислительные способности. Говорят, в истории человечества известны лишь несколько человек, порой почти необразованных, которые обладали ими в такой мере. Буров молниеносно не только умножал одно на другое десятизначные числа, он возводил их в степени, извлекал корни квадратные, кубические, даже пятой степени…

Чтобы проверять результаты этих сумасшедших вычислений, Лене приходилось посылать задания в электронный вычислительный центр, убеждаясь всякий раз, что ответы Бурова безошибочны.

Потом Буров обрушился на высшую математику. Лена даже не могла в полной мере оценить остроумие применяемых им методов решения дифференциальных уравнений, блистательность математических исследований, которые он шутя, лежа в постели, проделывал.

Врачи сначала протестовали, потом замолкли, заинтересованные.

Буров взялся даже за шахматы. До болезни он знал лишь ходы шахматных фигур. Теперь он решал головоломнейшие шахматные задачи, потом стал сам составлять шахматные этюды редкой трудности и красоты, как говорили знатоки, специально ознакомленные с этим новым видом творчества Бурова.

Буров уверял, что проверяет себя, тренируется, ему не терпелось ринуться в научный бой.

Лене казалось, что она видит перед собой уже другого человека, у которого изменился не цвет глаз, как у нее… Она и радовалась и страшилась…

Буров выздоровел.

Измерения показали, что за время болезни он вырос почти на пять сантиметров. Когда он впервые поднялся во весь рост, в халате, еще худой, костлявый, он показался Лене гигантом.

Он стал исступленно заниматься гимнастикой, нагоняя мышцы гантелями, пригласил к себе своего тренера по тяжелой атлетике.

Он теперь тоже готовился к самому тяжелому состязанию.

С Леной он занимался физикой. Он жадно впитывал в себя подробности ведущихся сейчас исследований, сердился на Лену за то, что та многого не знала. Он не хотел считаться с тем, что ведь она была сейчас только сиделкой в его палате, а до этого сама болела.

Лена принесла Бурову свою старую тетрадку, в которую записывала высказанные им в бреду мысли еще в Проливах, когда он лежал в коттедже вблизи Великой яранги. Ей хотелось дополнить эти записи сейчас, но Буров до своего воскрешения так и не произнес ни слова.

Буров очень заинтересовался своими «бредовыми мыслями» и даже накинулся на Лену за то, что она так долго скрывала их от него. Под впечатлением проведенных под водой опытов, оказывается, он говорил тогда о совсем новой среде, в которой нужно проводить эксперименты. В бреду он мечтал подняться ввысь…

Сейчас Буров все переосмысливал, он мог теперь все повернуть так, что даже самое невероятное казалось выполнимым.

К Бурову хотел приехать Овесян, но Лена восстала. В Бурове все так кипело, что она боялась, как бы больной не взорвался при неминуемом споре с академиком.

Три раза в день приходил кинооператор снимать выздоровление Бурова. Его меняющееся состояние нужно было фиксировать не по дням, а по часам.

Лена, столько дней просидев у постели больного, попав на киносеанс в кабинете главного врача, куда ее провела Полевая, была совершенно потрясена, видя, как у нее на глазах «наливался жизнью, силой» сначала бородатый, потом побрившийся богатырь, как он поднялся, костлявый, выше на голову всех окружавших его врачей, как волшебно раздобрел, стал могучим… Находясь все время рядом с ним, она и не заметила, как все произошло.

Для врачей это было откровением, для Лены счастьем.

Буров еще в клинике, занимаясь физическими проблемами с Шаховской, сформулировал свои взгляды на существо «А- и Б-субстанций».

Он уже знал, что «А-субстанция» обнаружена в том самом электрическом сосуде, который они с Леной вынесли из пещеры Росова, знал, что физики-смельчаки умудрились во время его болезни получить еще некоторое количество «А-субстанции», добравшись до самого кратера вулкана Бурова. Но всего этого даже не хватило полностью для исследовательских целей. Были выдвинуты проекты создания на склонах вулкана Бурова газосборного завода, из продукции которого можно было выделить «А-субстанцию», чтобы забросить ее на Солнце для нейтрализации вредного влияния «Б-субстанции».

– Какая чепуха! – в ярости кричал Буров, пугая заглядывавших в палату медицинских сестер. – Какая чепуха! Разве можно плестись в хвосте у Природы, питаться ее подаянием!..

Буров поразил Шаховскую своим утверждением, что обе субстанции, управляющие состоянием протовещества, – это две стороны одного и того же первоначала.

По-видимому, у Бурова уже зрел дерзкий план.

Он вырвался из клиники. Первый, к кому он направился, был академик Овесян. Шаховская пришла вместе с ним. Овесян обрадовался, выбежал из-за стола навстречу Бурову, протянул к нему обе руки:

– Богатырь! Нагибайся, пожалуйста, а то потолок головой проломишь. Каков! Каков! Никак ведь вырос!..

Он поворачивал Бурова, любуясь им сам и показывая другим.

– Ну как тебе нравится наше созвездие? – спрашивал Овесян, указывая в окно, где в окружении ослепительных звезд виднелось потускневшее медное Солнце.

– Послушайте, Амас Иосифович! – начал Буров, как только они остались втроем с Овесяном и Веселовой-Росовой. – Вы научный авторитет. Перед вами полагается расшаркиваться. Но сейчас не до этикета. Вы зажгли в небе фонари и думаете, что решили задачу? Это чепуха!.. Это самообман!.. Немыслимо поддерживать горение этих фонарей, посылать на смену сгоревшим новые… Вы израсходовали уже все атомные запасы человечества, припасенные для ядерных устройств… Вам предстоит забрасывать в космос океанскую воду… В этом нет перспективы… Это успокоение на час.

– Не путай одного часа с одним урожаем. А урожай, хотя бы один урожай на Земле, решает сейчас многое.

– Надо мыслить не одним урожаем, а тысячелетиями изобилия! Надо подняться над заботами сегодняшнего дня!.. Нельзя подправлять угасающее Солнце установками «подводных солнц» на всех побережьях или искусственными термоядерными звездами в небе. Вопрос надо решать не полумерами, а кардинально. Надо сделать выбор.

Буров не мог усидеть на месте. Огромными шагами он расхаживал по кабинету, останавливался перед роялем, с шумом открывал и закрывал его крышку, круто поворачивался и говорил с яростным напором.

Овесян, обычно легко возбудимый, вспыльчивый, выслушивал нападки с каменным лицом. Может быть, он относился к Бурову еще как к больному?

Буров не щадил своих былых руководителей, критикуя выбранный ими путь решения задачи, противопоставляя ему свой, во всех деталях продуманный во время болезни.

Овесян поморщился:

– Фонарный бунт какой-то! Выздоровел ты на нашу голову, бушуешь, как тайфун… Тормозные центры у тебя не все действуют. В другое время не простил бы…

– В другое время я не говорил бы так напрямик, Амас Иосифович, дорогой!.. Сейчас нужно решить главное. Нужно не собирать природные крохи «А-субстаиции», а научиться создавать ее искусственно.

– Но как? Добыть «А-субстанцию»? Чтобы получить крохи, о которых ты говоришь, мы создали целый подземный институт для твоего «Ядра галактики». И чуть тебя не потеряли…

– Но мы приобрели очень многое! Смогли изучить полученные крохи «А-субстанции», познать ее!..

– Что же ты теперь хочешь создать? Ускоритель элементарных частиц размером с гору?

– Нет. Размером с земной шар.

– Совсем с ума сошел.

– Ничуть. Мне нужен вакуумный прибор космических размеров.

– Ты сам понимаешь, что вакуум в приборе можно с огромным трудом создать лишь в очень небольшом объеме.

– Надо поступить наоборот. Создать не вакуум в приборе, а прибор в вакууме.

– Постой! Что ты имеешь в виду?

– Нужно создать грандиозный прибор в уже существующей космической пустоте, а не воспроизводить эту пустоту искусственно. Надо отправиться в идеальный вакуум межзвездного пространства, лучше которого никогда не создать ни в одном приборе.

Овесян уже все понял, поняла и Веселова-Росова, Они восхищенно смотрели на одухотворенное лицо воскресшего ученого, они прощали ему сейчас и резкость, и необузданность, и всю фантастичность замысла, они видели лишь истинное научное озарение.

– Так, – сказал Овесян, подходя к Бурову и кладя ему руку на плечо. Бурову пришлось остановиться, перестать ходить, что ему, видимо, было трудно сделать. – Так, друг. Значит, после опытов на земле ты полез под воду, потом под землю. Тебе мало. Теперь космос?

– Да, там существуют природные условия для самых грандиозных физических экспериментов. Там можно создать ускорители умопомрачительных энергий, там идеальный вакуум. Мы вывернем физические приборы наизнанку, получим невероятные возможности…

И Буров стал во всех подробностях рассказывать о своем плане получения «А-субстанции» в космосе.

Овесян тотчас связался по прямому телефону с Алексеем Александровичем.

Порывисто раскрыв дверь из кабинета Овесяна в приемную, Буров остановился в двери, почти достав до косяка, и оглядел стоящих в приемной ученых. Все как-то по-особенному смотрели на него, а он кого-то искал глазами в толпе.

Увидев ее, он резко направился к ней:

– Ну как? Выдержим? Рискнем? Летим со мной в космос?

Она зарделась вся, почти задохнулась, закивала, потом потупилась.

– Не ждал ничего другого. – Он обвел столпившихся около него людей взглядом. – Опыт будем производить в космическом вакууме. Для этого уже выделено несколько десятков автоматических ракет, которые будут служить частями глобального физического прибора. Надеюсь, все вы поможете нам в этом. А в одной ракете будем мы с помощницей. – И он обнял ее за плечи.

Он пошел с ней, сияющей, счастливой, через приемную.

Но вдруг Буров остановился. Он встретился с кем-то взглядом и не поверил сам себе.

Шаховская печально улыбнулась и подошла к нему.

– Вы сделали правильный выбор, Буров, – сказала она. – Пусть в космос летит с вами Лю.

Буров недоуменно смотрел на двух молодых женщин, одна из которых так и сияла от счастья, а другая смотрела с горькой улыбкой.

Люда ни разу не навещала его в больнице. Он не видел ее, он пропустил в свое время мимо ушей рассказ Лены о том, что они теперь стали похожими друг на друга… И он при всех минуту назад выбрал себе в помощницы Люду, приняв ее за Лену. Он нахмурился.

Ученые или не поняли, что произошло, или тактично сделали вид, что не поняли.

Буров стоял перед двумя женщинами с опущенной головой, а они обе, затаив дыхание, словно ждали своего приговора.

Потом Буров взял их обеих за плечи и как ни в чем не бывало вышел с ними в коридор.

Никто не знал, какой же выбор он окончательно сделает.

Глава третья. Погасшие фонари

«Милый, родной Буров!

Сегодня погас в небе первый термоядерный фонарь. Сегодня можно подвести итоги всему, что нас с тобой связывало.

Нет! Этому никогда нельзя подвести итоги!.. Недопустимо даже пользоваться этим холодным словом!

Погас в небе первый термоядерный фонарь. Их еще осталось одиннадцать… Они будут гаснуть один за другим так же, как и первый… Сначала он потускнел, стал таким же медным, как еще недавно было Солнце. Одна из «дневных звезд» уменьшалась в размерах, словно улетала в бесконечность. Она погасла… Казалось, она еще догорает в синеве, но ее уже не было.

Я была около университета. Меня часто влечет к этому месту. Конечно, я стояла около нашей балюстрады… Словно сто лет назад смотрели мы отсюда с тобой, Буров, перед концом всего… Летнее солнце не могло тогда растопить ледяной хрусталь на каждой веточке, и бессильный солнечный свет лишь играл холодными огоньками по всему лесистому склону над замерзшей рекой.

Теперь лес спускался к воде зелеными волнами. Внизу была еще ночная тень. Первая из искусственных звезд погасла на рассвете. Я знала, когда это произойдет. И я хотела увидеть это именно отсюда…

Буров, мне очень много надо сказать тебе.

В тени за рекой в легкой дымке лежал огромный, еще спящий город. И только могучие столбы высотных зданий доставали небо. Как бы опережая время, они по-утреннему золотились в лучах Солнца и его искусственного созвездия…

Когда погаснет последняя искусственная звезда и Солнце станет прежним, ярким и жарким, меня уже не будет с тобой, Буров…

Конечно, ты удивишься, возмутишься, даже взорвешься. Сейчас ты подобен смерчу, все сметающему на пути. Но я уже не окажусь там больше, Буров. Я не сразу и нелегко пришла к решению, я не знала, хватит ли у меня воли. Но я нашла в себе ее, Буров.

И не в том причина, что ты по ошибке выбрал себе помощницей для исследований в космосе Люду. Я сама настояла, чтобы она летела вместо меня… Я уже начала понимать, как должна поступить…

Меня уводит от тебя та же сила, то же неодолимое стремление, которое привело к тебе.

Буров, когда ты умирал, я рассказала тебе все… или мне казалось, что я рассказала… Возможно, ты не в состоянии были расслышать, ни понять всего.

Потом, уже без тебя, ответила полной искренностью на проявленное ко мне доверие. Я рассказала все тем, кто сберег меня, поверив мне. Я рассказала, как в опасном и бессильном одиночестве, играя тройную роль, я хотела помочь осуществлению великой мечты, ее торжеству во всем мире. Только ослепленность авантюристической девчонки, какой я была когда-то, могла толкнуть меня на то, что я сделала. Буров, сейчас, когда ты здоров, когда ты после тех изменений, которые произошли в тебе, словно поднялся над своими современниками, сейчас ты, может быть, и не поймешь меня, как мог понять тогда, умирая… Я и сама уже не могу понять молодую американку русского происхождения, воспитанную в семье эмигрантов, которая, получив в США образование физика, решила очень странным образом служить идее коммунизма. Меня бросает в холодный пот, когда я вспоминаю, как явилась в разведывательный офис, с которым связал меня дед, бывший русский князь Шаховской. Я дала согласие стать шпионкой в коммунистической стране. Я отчаянно шла на это, задумав обмануть всех, служить там идее коммунизма, дезинформировать врагов коммунизма, срывая их планы и расчеты. И я воображала, что могу это делать одна, на свой страх и риск, никому, решительно никому на свете не раскрывая своих замыслов, видя в том содержание подвига. Собственно, в этом вся суть моего характера, так непонятного многим. Может быть, тебе, Буров, около которого я находилась как шпионка, но которому была предана всей душой, станут более ясными многие и мои промахи, ошибки, нелогичные поступки.

Все спуталось, усложнилось, стало болезненным, Буров, еще потому, что я полюбила тебя.

Я пришла к тебе под двойной маской в поиске подвига. И я ухожу теперь от тебя без всяких масок, Буров, найдя подвиг, который должна совершить. Может быть, сделанное подле тебя было еще не полным подвигом. Настоящий, он, такой же незаметный, но еще более трудный, лишь сейчас зовет меня. И требует жертв, Буров.

Первой жертвой стало то, что меня не было с тобой в вашей космической лаборатории. Как много тебе удается, Буров!

Я представляю вас с Лю плавающими в вашей наблюдательной кабине, увлеченными исследованиями, даже забывшими условия, в каких оно проводится. Ведь ты испытал там невесомость, Буров! Ты мог проверить свою память предков!..

А я вспоминала, как мы с тобой жили в салоне затонувшего корабля, куда проникали через прорубленный пол, как из проруби. Ты поражал меня не только своей энергией, изобретательностью – ты сделал изоляторы из плафонов люстры, пружинные подвески из струн рояля, ты поразил меня, Буров, и своим целомудрием. И это я тебя ударила на ледоколе!.. Теперь я готова была отдать за тебя жизнь. И счастлива, что мне удалось вытащить тебя, раненного, из-под воды. Впоследствии ты вынес меня из пещеры, в которую ворвалось разбуженное тобой протовещество. Мы квиты, Буров.

Буров, Буров!.. Потом нас обоих вернули к жизни… Ты уже оправдал это. А я? Способна ли я отплатить за возвращенную жизнь?

Я очень хорошо знала, кем ты вернешься на Землю из космоса, знала блестящие результаты ваших с Люд исследований. Ты, конечно, не мог понять, почему я вдруг уехала из Москвы, взяв на себя руководство запуском начиненных твоей «А-субстанцией» ракет в одном из самых отдаленных мест страны. Не знаю, удовлетворился ли ты этой моей помощью на расстоянии… Но ведь надо умело использовать все существующие установки.

Когда все понято, оно кажется таким простым!.. Ты открыл в каком-то непостижимом провидении единую сущность «А- и Б-субстанций». И получать их теперь кажется таким простым делом. Облучение по одному закону – «Б-субстанция», по другому – «А-субстанция»!..

Я быстро научилась это делать даже вдали от тебя, Буров.

Я подготавливала к действию ставшие в новых условиях уже ненужными установки, когда-то привлекавшие к себе жадное внимание враждебных разведчиков, тщетно пытавшихся разгадать, где они находятся. Одно только их существование многие годы сдерживало развязывание атомных авантюр, предотвращая конец цивилизации.

С грустной иронией я думала о том, что именно мне, когда-то засланной из-за океана шпионке, теперь доверено готовить группу таких стартовых устройств для новых задач.

Я думала о тебе, Буров, когда поднялась на пригорок, откуда видно и озеро, и нивы на его берегу.

Лес подходил к самому обрыву. Это был сосновый лес. Огромные, похожие одна на другую могучие сосны… А на обрыве росла одинокая тонкая березка, столь отличная от всех остальных деревьев… Ты забыл, наверное, о сказке, которую когда-то придумал для меня. А я не забыла. Ты рассказывал о березке… Художник нарисовал ее… И только один раз в день, когда солнечный луч падал на картину, тот, кто смотрел на нее, мог увидеть волшебное превращение березки в женщину… Герой твоей сказки до глубокой старости ждал, что девушка-березка сойдет к нему с холста. Я вспоминала твою сказку и думала, Буров, что ты тоже никогда не дождешься меня…

Передо мной раскинулись два огромных озера, окаймленных лесом, голубоватым вдали. Одно было синее, в нем отражалось ясное небо, другое – золотое. Это были нивы. Хлеб вырос на отбитой людьми у льдов земле.

Военные, ведавшие прежде старой установкой и приехавшие сюда вместе со мной, просили меня не отходить далеко.

Но мне хотелось быть одной.

Я бы не стала, Буров, описывать тебе того, что случилось, если бы… Но ты поймешь меня.

Это было очень странное, пугающее зрелище. Я даже не знаю, в каком месте оно поразительнее, – на озере или над нивой.

Вода в озере забурлила пузырьками, стала матовой, а над нивой в полукилометре от берега словно ветер взметнулся над колосьями. Потом из воды высунули носы исполинские рыбы. И в то же самое время над золотым полем хлебов, из-под земли выросли сразу несколько серебристых башен. И все это в полной кажущейся тишине. Звука еще не было слышно. Такими бесконечными казались мгновения! Потом башни вырвались из-под земли. И такие же башни выпрыгнули из воды, сквозь которые просвечивало пламя. Конечно, грохот уже докатился, обрушился на меня каменной лавиной крутых гор.

Группа гигантских ракет на миг, тоже казавшийся бесконечным, замерла в воздухе, словно силилась порвать оковы притяжения. Вода в озере и нива под ними вскипали волнами.

И потом все ракеты разом, одна чуть опережая другую, ринулись вверх, управляемые чьей-то невидимой рукой, отклонились от вертикали, легли на курс.

И в грохоте, извергая пламя, видное даже в залитом солнцем небе, уменьшались сверкающие точки, наконец исчезли совсем.

Они летели к Солнцу, унося на него добытую тобой, Буров, «А-субстанцию», способную нейтрализовать губительное для светила действие «Б-субстанции». Теперь Солнце разгорится с прежней силой. Об этом объявлено уже всему миру.

А я смотрела на обрыв над озером, и сердце у меня остановилось, Буров.

Одна из ракет взлетела из-под обрыва, вызвав на нем оползень…

Обрыв все так же поднимался над успокаивавшейся водой озера, по которому вдаль убегала волна, но моей березки… березки среди соснового леса не было…

Мне все ясно. Твоя сказка сбывается, Буров.

Сегодня погас первый термоядерный фонарь. Прошло достаточно времени. Ракеты с «А-субстанцией» достигли цели, забросили на Солнце исцеляющее его средство. Астрофизики уже зафиксировали разгорание нашего светила. Все выполнено, Буров. Впереди желанный мир!

И в этом мире будем и ты и я, Буров. Но у нас теперь уже разные задачи. Ты пойдешь в ногу со своим народом, со своей страной, Буров. А я…

У меня тоже есть мой народ, моя родина. И она еще должна выйти на тот путь, ради которого я готова была когда-то принести себя в жертву.

Это я делаю сейчас.

Я возвращаюсь домой, Буров, в Америку.

Америке идти по новому пути. Мой долг хоть ничтожным своим усилием помочь ей в этом.

Я не знаю, встречусь ли я когда-нибудь с отцом моего ребенка, я не знаю, кем он стал и кем станет… Но с ним ли рядом или в строю против него, но я должна быть там…

Березке не стоять больше на обрыве!..

Прощай, Буров!.. я была счастлива подле тебя…

Прощай…

Эллен Сехевс (Нет, нет! Уже не Шаховская!..)»

Буров снова и снова перечитывал письмо.

Люда два раза заглядывала к нему в кабинет, но не решилась войти. Она догадывалась, какое он получил письмо и от кого. Неведомое женское чувство все подсказало ей.

Она видела, что Буров стал писать письмо. Она знала кому!..

Для Бурова не существовало сейчас никого и ничего на свете. Он писал:

«Эллен, бесконечно близкая и далекая, самая родная и самая чужая на свете!..

Одно то, что я называю тебя этим столь чуждым мне именем, должно сказать тебе многое.

Ты заставила меня оглянуться назад, посмотреть на себя чужими глазами.

Малознакомого человека увидел я на своем месте!..

Так неужели же я призван только служить высокому делу, которое выбрал, и не имею права на то маленькое счастье, которое уготовано каждому человеку, каким бы незаметным он ни был на Земле?!

Да, сидя на шкуре белого медведя у твоих ног, когда ты запустила свои пальцы в мои волосы, я задыхался от счастья, хотя ты и говорила, что я чужой и не нужен тебе. Я знал, что ты говоришь лишь защитные слова. Есть способ общения между людьми более совершенный, чем передача мыслей с помощью условного сотрясения воздуха. Что бы ты ни говорила тогда и после, я всегда знал, что мы принадлежим друг другу, это придавало мне нечеловеческие силы. Однако не переоценивай их, не считай меня сверхчеловеком. Пусть я устремлен вперед, как бизон, с которым ты меня сравнивала, я сокрушу все препятствия на пути, но я из плоти и крови. Я любил тебя, как самый слабый человек на свете, не смевший признаться самому себе, что сила моя лишь в надежде на счастье, в радости совместных поисков и открытий.

Не раз ты заставляла меня переосмысливать самого себя. Так было после твоего знаменательного приема каратэ… Так было после апокалипсиса… Может быть, я не сделал бы всего того, что мне посчастливилось сделать в науке, не стой ты рядом со мной. Тебе я был обязан жизнью во время подводной эпопеи, тебе был обязан направлением мыслей, даже самому представлению о существовании «А-субстанции». Ведь ты подсказала мне, что она должна быть! Эллен, ты, сама того не подозревая, была частью меня… и, может быть, лучшей частью. Если можно говорить о слитой в едином жизненном порыве паре, то это были мы с тобой.

И пусть я ничего не знал о тебе, не подозревал твоей глубины, твоей отваги и наивности, твоей силы и беспомощности, но я был слитен с тобой в жизни…

Пусть нас не связала любовь, какой ее представляют большинство людей, пусть она не отмечена ни банальной близостью, ни подвенечным платьем, ни записью в канцелярской книге. Есть близость, которая выше всего, что могла выработать в своем стремлении к сохранению биологического вида Природа, есть слитность, которая не отмечается и не может быть отмечена никакой условностью, будь то кольца, платья, обряды и свидетельства… Я не знал тебя, Эллен, я не мог оценить или осудить тебя. Я был слишком наивен подле тебя. Но я любил тебя не за то, что ты собой представляла, и даже не вопреки этому, как ты когда-то задорно говорила, я любил тебя, как только можно любить по-настоящему, не подозревая причин возникшего чувства. И я полюбил бы тебя снова, если бы ты вновь попалась мне на пути…

Ты сказала, что не будешь уже стоять на нем! Может быть, я теперь должен сам стать на твоем пути, должен погнаться за тобой в Америку, схватиться там с отцом твоего сына, которого не знаю?..

Я стараюсь понять тебя. Я горжусь тобой, хотя и не одобряю полностью. Я люблю тебя, хоть и упрекаю себя, что полюбил выдуманную, а не такую, какая ты есть.

Но я не разлюбил тебя теперь… Нет!..

Ты уходишь от меня. Если ты будешь в состояний уйти, это будет приговором мне, моему чувству, моей жизни, которую я хотел бы навсегда слить с твоей…

Я не верю, что ты уйдешь, хотя не прошу тебя остаться. Кто знает, может быть, если бы ты осталась по моей просьбе, я потерял бы в тебе что-то очень важное.

Я внушаю себе, что ты не уйдешь, но не верю сам себе. Как бы я поступил на твоем месте? Пристроился бы к линии любимого человека, отказавшись от своего направления в жизни, или…

Человек сам определяет свою судьбу.

Дороги совпадают у тех, у кого судьба общая.

Не было на свете более общей судьбы, чем у нас с тобой, до самой нашей с тобой смерти…

Пусть будет считаться, что, возвращенные к жизни, мы призваны теперь к чему-то большему, чем собственные маленькие радости или счастье…

Я могу проститься с тобой, Эллен, могу холодно увидеть иной твой путь, я сам мог бы проложить себе дорогу через все джунгли мира до пересечения с твоим путем, но… Я не стану этого делать, Эллен. Слишком я люблю и слишком высоко теперь тебя ставлю.

Хочу твоего подвига, хочу полной твоей жизни, не подчиненной влиянию преходящих или даже не преходящих чувств.

И помни, где бы ты ни была, что бы ты ни делала, я всегда буду мысленно с тобой. Если есть в мире человек, который мог сделать со мной все, что пожелал бы, это ты… И если ты не стала этим пользоваться, то… этого уже не повторить никому.

Останемся сами собой на всю жизнь.

В этом будет наша с тобой верность друг другу до гробовой доски.

Прощай, Эллен…

Буров».

Буров и Эллен встречались друг с другом до самого ее отъезда. И ни один человек на свете, кроме Люды, не смог бы догадаться, что происходит в душе каждого из них.

Буров провожал свою бывшую помощницу на аэродроме, когда она в сопровождении профессора Терми, его ассистентов и хирурга Полевой со специальным заданием улетала за границу.

Он знал, что Эллен Сехевс уже не вернется.

Представитель американского посольства вручил ей на аэродроме американский паспорт со всеми визами.

Буров был холоден и несколько менее подвижен, чем бывал в последнее время, казался рассеянным.

Люда кусала губы, едва сдерживая слезы, когда Буров, холодно-вежливый, подошел прощаться с Эллен.

Но вдруг он внезапно привлек к себе Эллен, тоненькую, стройную, и сжал ее в медвежьих объятиях. Она не вырывалась.

Слезы брызнули у Люды из глаз.

Она не поехала с аэродрома вместе с Буровым, а умчалась на первом попавшемся такси.

Полевая хотела было утешить Эллен, когда самолет поднялся в воздух, но ее названая дочь таким отсутствующим взглядом посмотрела мимо нее, что она лишь молча обняла ее и поцеловала.

Буров пошел с аэродрома в Москву пешком.

Он шел без дороги, иной раз поддавая носком ботинка попадавшие под ноги кочки.

Когда-то он бродил на лыжах по тундре, чтобы прийти в себя.

Сейчас это ему не удавалось.

Зашло Солнце, около которого не осталось уже термоядерных фонарей.

Над горизонтом поднималось зарево гигантского города.

Казалось, что всходит новое Солнце.

Глава четвертая. Огни орхидей

«Странное чувство… Я держу в руках книжку, свою книжку… Красная книжка! С суперобложкой!.. Яркой, цветной… Джунгли. Лианы змеями. Пятна орхидей. Причудливо изогнутый ствол дерева. В листве спряталась обезьяна с человечьими глазами. Как только художник передал такое выражение? Ведь я совсем об этом не писал. Что она говорит этим взглядом? За стволом видна даль. И на горизонте на вскипевшей красной ножке зловещий черный гриб… Взгляд у обезьяны чуть насмешлив и дерзок. Уж не думает ли это отвратительное животное, что оно останется после нас? Начнет все сначала, породит новую расу разумных, которые в тяжких страданиях пройдут путь от дубины и первого костра до ракеты и черного гриба!.. А на другой стороне супера – огромное медное Солнце, на нем отливают, словно золотом покрытые, более жаркие места. Можно различить оранжевый узор. Оно уже начало спускаться на горизонт, угрюмый, красноватый от его лучей и… ледяной. Лед… Всюду лед. И где-то сбоку обрушенные обледенелые здания бывшего города бывшего человечества.

И название! Его подсказал мне Рыжий Майк: «Льды возвращаются».

Нет! Льды уже не вернутся. Не должны вернуться. Теперь это понял каждый человек. Все видели, как они возвращались. Я лишь хотел рассказать, почему они стали возвращаться…

Рыжий Майк хотел, чтобы американцы узнали «своего Роя». Я перелистываю страницы и ощущаю себя натурщицей, которая вместе с посетителями художественной выставки стоит перед полотном, где она изображена нагая. Люди вслух обсуждают стати ее тела. И вдруг узнают ее…

Я тоже не знаю, куда деваться…

Меня останавливают незнакомые люди на улице. Они видели мою нагую душу. И они крепко пожимают мне руку. Часто молча, порой говоря несколько слов, иногда даже хлопая по плечу или по затылку:

– Ай да Рой, наш Рой!..

И все сделала эта книжка. И газеты, конечно, в которых Рыжий Майк печатал дневник отрывками по цене объявлений.

У Рыжего Майка со мной теперь полно хлопот.

Ему я показал и телеграмму от профессора Терми, присланную из Москвы. Он просил меня прибыть в Африку для участия в хирургической операции, которой подвергнут мистера Джорджа Никсона.

Я не хотел ехать. Я не переношу вида крови. Из операционной меня придется выносить на носилках. Но Рыжий Майк настоял на моей поездке. Оказывается, это тоже важно для американцев, которым нужно получше узнать своего Роя.

И вот я снова в Африке, в знакомом благословенном и проклятом мною месте. До прилета воздушного лайнера из Москвы осталось еще много времени. Не могу отказать себе в том, чтобы не навестить бывшего босса в той самой вилле, где пытали голодом Леонардо Терми.

Да, бывшего босса, бывшего человека… если вообще его когда-либо можно было так называть.

– Хэлло, мой мальчик, – зловеще приветствовал меня труп с жадными обезьяньими глазами.

Миссис Амелия, худая, заплаканная и неподкрашенная, печально улыбнулась мне, поправляя подушки, в которых утонуло жалкое, иссохшее тело больного.

– Хэлло, мистер Никсон! – бодро приветствовал я. – Оказывается, ученые держат свое слово.

– А какого черта нужно вам? – осведомился Джордж Никсон.

– Профессор Терми вызвал меня для участия в операции. Очевидно, я буду поддерживать медсестер, чтобы они не падали в обморок, если раньше не упаду сам.

– Падать вы все начнете, когда я встану на ноги, – пообещал босс.

– Рассчитываете вернуться на ринг, сэр?

– Да. На тот самый, на который лезете вы, сложив ступеньками экземпляры своей дурацкой книжки.

– Да, сэр. Но вы ведь сами заказывали эту дурацкую книжку, обещали за нее миллион.

– Я всегда говорил, что из вас выйдет делец. Вы хотите получить куда больше.

– Я отказался от гонорара, сэр.

– И от денег жены?

– Да, сэр. Мы расстались с Лиз. Я не знаю более изумительной женщины, чем она, сэр.

– Никогда не пойму эту развращенную молодежь. Я бы вас выкинул из малого человечества.

– Пожалуй, сейчас лучше говорить о тех, кто останется в большом человечестве.

– Недурно вы обрисовали меня в своем лживом дневнике.

– Вы заказывали мне искренность, сэр. Я старался.

– Интересно, какой бизнес вы рассчитываете сделать на этой операции? Вы в самом деле верите в чудо, которое он сделал там, в России?

– Верьте, сэр, никто больше меня не хотел бы посмотреть на это чудо.

– Вам еще представится эта возможность. Вам еще она представится!.. – с угрозой произнес он.

Я отправился на аэродром, размышляя о причудах человеческого характера. Зачем только старому ученому с глазами, вместившими всю мировую скорбь, понадобилось ставить на ноги это чудовище? Мне вспомнился роман о Франкенштейне, этом монстре, порожденном наукой, искусственном человеке, лишенном всех человеческих чувств, замененных всепоглощающей жаждой уничтожения. Уж так ли не права была супруга поэта Шелли, создавшая это произведение? Не символизирует ли оно в наши дни что-то большее, чем создание живого чудовища, разрушения, порожденного уже, по существу говоря, нашим веком?

Я волновался, ожидая профессора Терми. Я, пожалуй, могу объяснить сам себе это волнение. А что, если Лиз права, если она не придумала то, что облегчило мне наш разрыв? Если правда, что Терми спас Дочь Дивную Солнца? Я давно уже решил, что это со стороны моей умной Лиз было лишь женской уловкой. Она была горда. Нужно или не читать мой дневник, или поступить, как она. Конечно, профессор Терми, вероятно, никогда и не видел моей Эллен, все еще ведущей жалкое существование тайного агента…

И, конечно, меньше всего я думал о телепатии, о том, что переданное на расстояние внушение оживляет во мне образ той, которую я больше всего хотел увидеть сейчас выходящей из самолета. Или прав гадальный автомат, который за десять центов отвечает, что «ваше желание исполнится, если вы очень пожелаете этого и если никто в мире не пожелает сильнее обратного». Ну, это было невозможно, пожелать сильнее, чем желал того я!

Я видел, как опускался на бетонную дорожку огромный самолет, видел, как коснулись баллоны его колес земли.

Самолет выруливал, и я бежал двести ярдов ему навстречу, как, бывало, в колледже на соревновании.

Мне не хватало воздуху, и сердце мое бешено стучало… Но почему?

К самолету бесконечно долго подкатывали трап, мучительно долго не открывали дверцу… Остановилось само время, словно мое существо помчалось кому-то навстречу со скоростью света и действителен был для меня парадокс.

Первым из самолета показался Леонардо Терми. Он весело огляделся, бодрый, подвижный, совсем не такой, каким я провожал его в Россию.

За ним вышли его помощники, профессор Стайн и доктор Шерли. Потом появилась высокая седая красивая женщина.

А потом…

Я знал, что она появится, я знал! И пусть лопнут от возмущения все враги теории о внушении на расстоянии! Я знал…

Мне опять померещилась моя Дочь Дивная Солнца… Может быть, уже пора лечиться? Ведь та темноволосая женщина, спускаясь последней, была слишком молода для Эллен. Но что это? Легко сбежав по ступенькам, она пробивается… ко мне… и грустно улыбается своими темными глазами.

Подождите!.. Почему темными? Галлюцинация?

Я невольно попятился.

– Хэллоу, Рой! – тихо сказала она, добравшись до меня. – Куда же вы? Отремонтировали ли вы наш банановый небоскреб?

Боже мой! Почему здесь не было художника, который в одно мгновение мог бы создать шедевр «торжества глупости», если бы запечатлел выражение моего лица!.. Я даже не почувствовал горького тона ее бодрых слов.

Непостижимо, но это была она!..

Мы шли с ней через аэродром в джунгли совсем как прежде, хотя все вокруг и мы сами стали иными…

Мы шли по сцепленным узлами, перевитым змеями корням, шли, раздвигая руками то мягкие, то сухие лианы между бородатыми или голыми стволами, среди сводящих с ума африканских цветков, слитых в яркий пожар джунглей, пряных, душных, пьянящих орхидей, символов зовущей жизни, висящих и даже исполинскими бабочками парящих в воздухе и так жаждущих (как и я!) прожить здесь, в раю, хоть один день! И даже обезьяны, где-то переждав суровую зиму, перебегали теперь нам дорогу, мудрыми человечьими глазами поглядывая на нас, взволнованных встречей друг с другом и мечтой о счастье…

Но что-то лежало между нами, незримое, разделяющее… Но могло ли быть иначе? Судьбою суждено нам встретиться врагами! Кем она была для меня? Диверсанткой? Шпионкой, засланной моими предшественниками, всю политику которых я так гневно отвергал? Кем я был в ее глазах? Продажным писакой желтых газетенок, ловкачом пера, забивающим головы читателей? Что могло возникнуть в нас, кроме взаимного презрения?

Так безжалостно пытался я заслонить для себя что-то другое, самое важное и непоправимое.

Уже несколько позже, сидя на просеке, которую расчищали чернокожие работяги (при виде нас они приветливо обнажили белые полоски зубов), мы начали каждый свою исповедь, необходимую, чтобы убедить самих себя в чем-то, чего нельзя даже понять…

Она призналась в своем, казалось бы, безрассудном решении совершить тайный подвиг, невидимо служа делу коммунизма, прикрываясь маской агента ЦРУ.

Клянусь Солнцем, нельзя было меня больше ошеломить, чем удалось ей… Напрасно она не смотрела мне в глаза!

Я рассказал о кончине старого князя Шаховского, как в моем присутствии он освободил ее на своем смертном одре от ошибочной клятвы.

Оказывается, она уже освободилась от нее сама.

Да, я был поражен в первый миг, счел ее поступок просто невозможным. Но так ли был прав в этом? Разве удивлялись мы, когда узнавали, что какой-нибудь тайный агент разведки враждующих государств служил двум, а то и трем хозяевам? Эллен служила только своей совести, своей мечте, своему убеждению! Разве нельзя найти такие примеры хотя бы из истории второй мировой войны, когда те же русские, не имевшие связи с Родиной, намеренно шли на службу к гитлеровцам, чтобы тайно служить своему делу, подвергаясь опасности погибнуть от рук своих друзей. Должно быть, моя Эллен была из такого же десятка!

Но как ее не раскрыли, как не уничтожили?

– Все было очень просто, Рой, – чуть печально говорила она. – Они с самого начала разгадали все. Но сочли невыгодным разоблачать нас с Мартой. Ведь работы, о которых я могла сообщать, были не только не секретными, но предназначались для самой широкой огласки. Они предпочли дезориентировать боссов, пославших меня и Марту…

– Но как же они выпустили вас из России? – настороженно спросил я.

– Они отпустили на родину уже другую, не ту, которую заслали к нам. Разве вы сами не почувствовали этого, Рой? – И она пытливо посмотрела на меня. – Не потому, что у меня теперь темные глаза, как у моего маленького прелестного побратима, а потому, что они поняли, кем я была на самом деле… Я не знаю, Рой, милый Рой, поймете ли вы это когда-нибудь…

Может быть, я не хотел понимать всего полностью!..

Потом она читала мой дневник. Я следил за выражением ее лица. Слишком привыкло оно быть скованным!.. Только легкую печаль мог я уловить на нем…

– Вы лучше меня, Рой, – вдруг сказала она, не дочитав рукописи, задумчиво глядя в чащу.

Такого приговора я, признаться, не ждал. Ведь я же изменил ей с Лиз!..

– Я не изменила… но я не знаю, что лучше… – сказала она, словно читая мои мысли.

Она снова взяла книжку, отодвинулась от меня. Она продолжала читать.

Мне было жарко, меня бросало в холод. Преступник хоть не видит лиц судей, когда они пишут приговор. А я не мог оторвать взгляда от столь дорогого, чем-то изменившегося, но, быть может, еще более прекрасного лица моего безжалостного судьи.

Я старался прочесть на ее лице то, что читала она в дневнике… Мне казалось, что я вижу ее смущение, удивление, гнев, радость… Но чаще я видел на нем грусть… Почему она так грустила? О ком думала? Кажется, не обо мне…

В одном месте Эллен отложила книжку и, задумчиво глядя в чащу, сказала:

– Как сложна жизнь… Можно ли в судьбе отдельных людей увидеть судьбу человечества? Всегда ли счастье одних совпадает со счастьем всех?

Я ей ответил, что касается меня, то я сейчас один счастлив за весь мир.

Она улыбнулась. Мне показалось, что она может простить меня.

Быстро просмотрев окончание книги, Эллен внимательно прочла последние страницы и обеспокоенно спросила:

– Она в самом деле улетает на космическом корабле к Юпитеру?

– Да. Она назвала его «Петрарка».

– Но ведь у нее же нет подготовки.

– Она с этим не посчитается…

– Рой…

– Да, Эль!..

– Я теперь понимаю, за что вас можно любить.

Едва ли у меня было выражение лица мыслителя.

– Я прежде думала, что любить можно только вопреки всему.

– Любить по-настоящему – это, наверное, не думая как, – пробормотал я.

– Может быть, и так, Рой, но… Но разве вы имели право все это публиковать? – печально спросила она.

– Они настояли на этом. И Рыжий Майк… Он руководит предвыборной борьбой…

– Ах, боже мой! Какое отношение могут иметь эти интимные подробности к предвыборной борьбе!.. – почти гневно воскликнула Эллен.

Я не стал ей возражать.

Я рискнул поцеловать ей руку. Неужели она простила мне «Мону Лизу»?.. Или у нее было еще что-то на сердце?

Когда я смогу понять ее во всем? И должен ли я это делать?

Мы и не заметили, как нас окружили негры. Оказывается, они узнали во мне «ядерного комиссара» и выражали сейчас свои чувства. Они принесли Эллен букет орхидей, сноп огня, словно пляшущего, как в пылающем костре, с бегущими оттенками пламени, с мерцающими бликами раскаленных углей. Это были пьянящие огни орхидей, от которых, как от счастья, кружилась голова. Вернее сказать, могла бы кружиться моя бедная голова…

Эллен обрадовалась цветам… Если бы она так же обрадовалась мне!.. Она обняла чернокожего, который принес ей цветы. Остальные радостно загалдели. Я хлопал их по голым лоснящимся плечам и расспрашивал о своем старом приятеле, эбеновом Геракле. Но они не понимали. Они были возбуждены и веселы. У них ведь тоже произошли большие события. Старое двоедушное правительство, распродававшее свою страну организации «SOS», было свергнуто. Сейчас к руководству пришли новые люди. Нам с Эллен уже было пора. Давно прошло время, которое отпустил нам добряк Терми.

Симпатичные негры вывели нас короткой тропой к автомобилю.

Мы мчались по великолепному шоссе, разгороженному по средней линии кактусами, и молчали. Как важно растопить лед, разделяющий нас…

И снова я оказался у босса. Нас уже ждали там Терми, его помощники и седая русская, оказывается, знаменитый хирург, спасший Сербурга и Эллен. В самолете они привезли и свою диковинную аппаратуру, хирургический пантограф с кибернетическим управлением, нейтриновый микроскоп…

Я подумал, что мой бывший босс велик даже в своем смертельном недуге, если ради него из коммунистической России доставили все это!

Мы ждали на веранде.

Миссис Амелия выкатила кресло с мистером Джорджем Никсоном.

При солнечном свете он казался еще страшнее. Он смотрел на всех остановившимися, подозрительными глазами.

– Хэлло, сэр! – сказал профессор Терми. – Как видите, я держу свое слово.

– А эти зачем? – прохрипел Никсон.

– Я хочу, чтобы вы убедились, что вас ждет.

– Я жду только здоровья.

– Вот больная, находилась в вашем положении. Мисс Эллен Сехевс работала вместе с советским физиком Буровым.

– Еще бы мне не знать ее! – скривился Никсон.

– Я попросил ее показаться вам, сэр. Она была трупом не в меньшей мере, чем вы, сэр.

– Я сам помещал ее фотографии в тунике и без туники.

Эллен отвернулась.

– Да, сэр, – сказал Терми, потирая руки, словно для того, чтобы приступить к делу. – Я должен обратить внимание… у мисс Сехевс переменился цвет глаз.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что задуманная мной операция, если вы согласитесь ей подвергнуться, изменит и у вас выражение глаз.

– Может быть, вы сделаете меня еще и черномазым?

– Я гуманный человек, сэр. Я против казни на электрическом стуле, но в вашем случае казнь необходима. Я берусь совместить ее с вашим спасением.

Профессор Терми уселся на стул против кресла онемевшего больного, расставив ноги и упершись руками в колени, по-профессорски обстоятельно стал объяснять:

– Такой человек, как вы, содеяв против человечества преступления, известные ныне всем, не имеет права на существование. Для своих злодеяний вы воспользовались достижениями науки, и от имени науки я приговариваю вас к смерти.

– Уберите от меня этого сумасшедшего! – взвизгнул Никсон.

Но Амелия, стоя за его креслом, не шевельнулась. Испуганными, широко открытыми глазами смотрела она на Леонардо Терми, глазами, полными ужаса и… надежды.

– Я приговариваю вас к смерти, как античеловеческое чудовище, порожденное вашим патологическим организмом. Этот организм, быть может, впервые за все существование ужасной болезни справедливо поражен раком. Но я излечу вас от него, как обещал…

Джордж Никсон, вцепившись в ручки кресла костяшками пальцев, обтянутых сморщенной кожей, в ужасе смотрел на ученого.

– Я излечу вас от рака, перестрою вашу нуклеиновую основу, – методично продолжал тот. – Вы станете телом так же здоровы, как мистер Буров или как эта прекрасная леди. Но… я казню вас при этом без электрического стула. Я так перестрою вашу нуклеиновую основу, что вы перестанете быть ненавистным всем Джорджем Никсоном. Лучше будет, если вы возьмете себе другое имя. Я даже готов вам дать свое… Я изменю не только цвет ваших глаз, не только некоторые черты вашего лица, но и ваш преступный строй мыслей. Я пригласил сюда приехать мистера Роя Бредли. Я нахожу, что строй его мыслей мог бы послужить образцом для хорошего американца. Я переделаю вашу нуклеиновую основу с помощью величайшего хирурга наших дней миссис Полевой. Вы будете жить, но перестанете быть самим собой.

– К дьяволу! Заткните ему его зловонную пасть! Выбросите его вон отсюда!.. Я не хочу походить на захудалого репортеришку, который был у меня на побегушках. Гнойная пакость, жалкий колдун!.. Да я таких, как он, нанимал пачками, чтобы они гнули спину и угодливо ворочали своими просвещенными мозгами.

В кресле сидел бесноватый. Припадок гнева поднял его. Он уже не лежал, а сидел. Кровь прилила к лицу. Глаза лихорадочно блестели.

– Кто вы, несчастные, кто вы, берущиеся меня судить? Всего лишь плод моего воображения! Вы хотите уничтожить меня? Это я уничтожу вас, стоит лишь мне так подумать. Ведь никого на самом деле нет вокруг. Нет, не считайте меня сумасшедшим. Я всю жизнь играл с вами, выдумывал вас, порождение моего сознания! И я ненавидел всех вас. Мне ничего не стоило приговаривать к смерти все человечество, тушить Солнце, сковывать льдом Землю! Разве способен так сделать кто-нибудь из вас? Это могу только я, вас породивший в своем воображении. Я отвергаю вашу операцию. Я ни в чем не изменюсь. Я излечу себя сам!.. Я сейчас воображу, что вас нет, нет этого мира, я останусь один в черной космической тьме!.. И вас нет больше!.. Нет!.. Я один… один…

И он упал на спинку кресла, захрипел, забился в агонии.

Амелия рыдала над ним. Непонятна все-таки женская любовь. Оказывается, можно любить и чудовище вроде Франкенштейна, который, однако, и не помышлял об уничтожении всего человечества, как этот, с позволения сказать, человек…

Мистер Джордж Никсон остался один в космической тьме.

Он умер.

Профессор Терми захлопотал. Он волновался, требовал, кричал…

Клиническая смерть. Наука может еще вернуть человека к жизни.

На веранде находились местные врачи, в том числе два чернокожих. Им дали образование в Париже и Лондоне.

Они знали, как оживлять, у них была привезена вся аппаратура, которая могла понадобиться при задуманной Терми операция и для которой Никсон специально переоборудовал одну из комнат виллы в операционную.

Врачи обследовали труп.

Да, смерть. Если хотите, клиническая, то есть прекращение жизненных функций организма, но пока еще без распада его тканей, в частности, мозговых и нервных… Однако при здешней жаре…

Терми умолял оживить преступника.

Но врачи были непреклонны, отказались оживлять его труп».

Глава пятая. Желанный мир

«Как известно, после атомных взрывов в Хиросиме и в Нагасаки пораженные радиацией японцы продолжали умирать и спустя десятки лет. Каждая такая смерть, которую не могли предотвратить никакие врачи, отзывалась гневом во всем мире. Еще и еще раз прокатывались по Земле протесты против бесчеловечных средств массового истребления людей.

После атомного взрыва в африканском городе, горьким свидетелем которого мне привелось еще так недавно быть, в лучевом госпитале, в знакомом мне отеле, каждый день погибало от поражения радиацией несколько человек.

И вот, оказывается, не ради исцеления или преображающей казни мерзавца Никсона, а ради спасения тысяч обреченных, ждущих своей участи, прибыла в Африку прославленная русская хирург-исцелительница Полевая со своей сказочной аппаратурой. Для этого человеколюбивого подвига отдавал свои знания старый физик Терми, когда-то занятый тайнами материи, а теперь проникший в тайны жизни.

Местные врачи, ожидая, когда освободится аппаратура от необыкновенного, задуманного Терми опыта с Джорджем Никсоном, знали, что каждый час задержки, быть может, стоит жизни человека, черного или белого, но неизмеримо более ценного для общества, чем верховный магистр лживого и мрачного ордена «SOS». Вот почему не стали они возиться с этой падалью.

Мне стала понятна поспешность, с какой дежурившие у виллы Никсона работники госпиталя бросились в операционную, переделанную из былой гостиной особняка, чтобы демонтировать аппаратуру, перенести ее в грузовики, везти в госпиталь.

Профессор Терми сам скоро понял это и махнул рукой на свой дерзкий опыт переделки подлеца. Быть может, подумал, что подопытные мерзавцы еще найдутся. Вместе со своими помощниками он руководил демонтажом сложной аппаратуры.

Естественно, что я не мог остаться без дела, если речь шла о спасении чьих-то жизней.

Правда, ничего, кроме своей спины, я предложить не мог. Но спина у меня была крепкая, выдержала за мою жизнь многое и теперь вполне годилась для самых тяжелых грузов, которые мне взваливали на нее физики и врачи.

Сбежалось много народу. Все предлагали свои услуги, но я ни за что не согласился бы уступить привилегию перетаскивать ящики из ненавистного дома к грузовику.

Эллен занималась более ценным трудом. Я ведь никогда не задумывался, что она физик, ассистент самого Бурова, получила специальное образование. И к тому же у нее удивительные руки! Я любил смотреть на руки Лиз, когда она играла на рояле. Но Эллен!.. У меня было не слишком много времени, пока я ждал, чтобы очередной ящик взвалили мне на спину, но в эти минуты я наслаждался быстротой и ловкостью ее пальцев, когда она орудовала с удивительно сложными приборами, все зная в них, все понимая!..

Да и у нас, кто таскал ящики, была, может быть, и не такая красивая, но веселая, жаркая работа. С озорными прибаутками, подбадривая соседа, переругиваясь, стремясь перегнать один другого, взять груз потяжелее, не идти, а бежать с ним по аллее сада, где ноги вдавливались от тяжести в песок, мы делали свое несложное, но, честное слово, упоительное дело. Мне не хватало сейчас только моего эбенового Геракла. Казалось, что, если заставить сейчас нас всех разобрать горы щебня и построить на их месте чудесный дворец до неба, мы бы сделали это с тем же озорным любованием собственной силой и верой в сказочную всепобеждающую силу труда. Только раз в жизни я работал так, когда разбивал лед на обледеневших полях. Тогда я скинул с себя всю верхнюю одежду. А сейчас…

Вот когда я наконец действительно попал в пекло. И какое же веселое, радостное пекло – гимн былинной силе Солнца, животворящим его лучам, концу ледяного кошмара, которому никогда больше не быть на Земле.

«Льды возвращаются» – написал я на заглавном листе своей книги, который переменил-таки вопреки былым предрассудкам! Молодец, Рыжий Майк! Льды действительно возвращаются на свои исконные, положенные им природой места за Полярным кругом. Но и там до них доберутся люди вот с таким же зудом в руках, способные свернуть ледяные горы, освободив для человечества новые материки!

Так в лютую жару я думал о льдах.

Вскочив в кабину грузовика рядом с черным шофером, я поехал в бывший отель, с которым у меня связано так много воспоминаний.

Нас встречала толпа худых, изможденных людей в больничных халатах. Многие, в том числе женщины, были без волос, словно с бритыми черепами.

Они ждали нас, они ждали чуда.

И это чудо показывали им. Живое, вернее, ожившее чудо!

Раньше нашего грузовика к госпиталю подъехала легковая машина, из которой вышли профессор Терми, доктор Полевая и Эллен.

Профессор Терми показывал на Эллен, на Полевую, что-то говорил.

Их окружили, до них старались дотянуться руками без мышц, подобными костям живых скелетов с американского заснеженного шоссе.

Я пробился в середину толпы, меня узнавали, пропускали, благословляя. Эти люди все еще помнили сочиненные обо мне легенды, которых, конечно, я совсем не стоил.

Но они сослужили сейчас мне службу, и я мог видеть Эллен в окружении тех, кто хотел стать таким же, как она.

Бог мой! Можно ли быть подобными богине? Только сейчас рядом с жалкими останками людей, измученных смертельным недугом, рядом с безобразием страдания я увидел красоту счастья. И для всех она олицетворяла надежду, тепло, жизнь… Для всех, кроме меня. Для меня она была скована льдом…

Больные старались дотронуться до чуда, созданного молекулярной, как объяснил профессор, операцией. Став на колени, они целовали края одежды русского хирурга, которая воплощала в себе все их чаяния, здоровье, счастье…

Я тоже не мог жить без надежды… Я должен знать все…

Если люди сумели разжечь снова Солнце, растопить ледники, если спасли жизнь на планете, то… неужели нельзя растопить настоящим человеческим чувством лед, который сковывает всего только одного человека?!

Я слишком много уже понимал. Все это время она работала там с ним, с Буровым…

А ведь именно с ним, с Буровым, с Сербургом, лежали мы когда-то в палатке, разбитой близ отеля-госпиталя вот на этом самом месте… Каждый из нас говорил о той, которую любил. Не об одной ли и той же говорили мы тогда?

Эта мысль поразила меня.

Я испугался. Мне показалось, что я могу потерять Эллен навсегда. И я, смеясь над собой, стал уговаривать Эллен сейчас же немедленно выйти за меня замуж, не откладывая это ни на минуту!.. Я боялся отказа, как гибели…

Эллен смеялась над моей глупостью, а потом вдруг сразу стала серьезной.

– Рой… не терзайтесь, – тихо проговорила она. – Я уже сделала выбор. Я вернулась… вернулась навсегда. Но не надо спешить… Будьте чутким…

Я стал ждать, я был чутким, страдающим, терпеливым. Оказывается, я умел ждать. Шли дни. Доктор Полевая и профессор Терми трудились почти без отдыха. Работы было так много, что не только Эллен, но даже и мне пришлось стать их ассистентом… Впрочем, ассистенткой, конечно, была только Эллен, взявшая на себя заботу о сложной физической аппаратуре, я же был великолепен только в роли санитара, принося и унося больных. Совсем как в первые дни после взрыва, но тогда со мной была Лиз, а теперь Эллен…

Однажды Эллен поинтересовалась у профессора Терми – я это случайно слышал, – что требуется в Америке для натурализации ребенка, рожденного в другой стране? Старик ответил, что лучше всего быть замужем за американцем. Сердце у меня забилось, я готов был расцеловать старого ученого. Я знал, что Эллен должна завтра встречать самолет из России.

Я уговорил Эллен позволить мне сопровождать ее. Она ждала с этим самолетом своего ребенка, нашего ребенка…

Я еще раз ощутил настоятельную необходимость лечиться от галлюцинаций. Маленького Роя, прелестного кудрявого мальчугана, вынесла на руках из самолета молодая женщина – двойник моей Эллен.

Я нес мальчугана, идя между двумя сказочно похожими друг на друга женщинами. Я готов был лопнуть от радости, счастья, гордости… Вероятно, все это отражалось на моем глупейшем лице.

Эллен сказала:

– Лю, посмотри, как сияет этот мужчина.

– Как солнце, – сказала она.

Да, я мог спорить с воскресшим Солнцем.

Лю хотела на следующий день вернуться в Россию, но Эллен уже решила что-то. Пошептавшись, она уговорила ее остаться на несколько дней.

На то имелись веские причины. Я догадался о них и рискнул напомнить Эллен о нашем браке, который надлежало оформить перед возвращением в Америку.

Она согласилась. Так растаял для меня последний из ледников Земли.

Теперь я сиял, как тысяча солнц!

Оформить брак мы могли только в американском консульстве, а там никого не было. Дежурный ответил мне по телефону, что лишь сторожит имущество и что весь состав консульства в знак протеста против действий нового правительства страны, национализировавшего крупные земельные владения, отозван в США.

Я недвусмысленно выразил свое отношение к этому неуклюжему дипломатическому акту, чем вызвал насмешки дурно воспитанного клерка.

Узнав, для чего мне понадобилось консульство, этот клерк не без язвительности сообщил мне, что, по местным законам, оформить брак иностранцев может только глава государства.

Такая уж у меня натура. Я никогда не останавливаюсь на половине пути.

Я ринулся дальше.

Секретарь нового президента, до которого я дозвонился, сообщил мне, что глава государства может принять нас с Эллен, и пригласил тотчас же приехать во дворец президента, в бывшее бунгало какого-то плантатора, которое уцелело от атомного взрыва.

Эллен убеждала меня подождать, хотя бы ближе познакомиться с собственным сыном, маленьким Роем. Но я заявил, что отныне хочу носить на руках своего вполне законного ребенка. Я уже успел накупить ему целый автомобильный парк.

Эллен грустно улыбнулась.

Полевая, с улыбкой слушая наш спор, который в общих чертах переводила ей Эллен, пообещала, что привезет в президентский дворец нашего мальчика.

Это была удивительная по обаянию и доброте женщина.

Я сказал ей, что ведь она стала Эллен матерью и что я в восторге, как это говорят по-русски, от такой тещи, так же, как от свояченицы Лю.

Она засмеялась, обняла и поцеловала меня.

Мы с Эллен помчались в президентский дворец.

Огненный букет орхидей из джунглей Эллен взяла с собой. Ей напомнила о нем наша Лю. Этот букет был для меня подобен иллюминации, фейерверку, вихрю красок в честь величайшего праздника моей жизни.

Белый плантатор, ныне потеряв захваченные владения, успел построить довольно роскошное бунгало, где на веранде нас встречал полуодетый чернокожий джентльмен, секретарь нового президента.

Он сообщил, что президент немедленно примет нас, хотя кое-кто уже ждет у него приема.

И провел нас через гостиную в круглый холл с вентилятором под потолком, украшенный, видимо, еще по вкусам старого плантатора экзотическим оружием и страшными негритянскими масками. На высоко расположенных полках почему-то стояли человеческие и обезьяньи черепа.

В холле понуро сидел человек, забившись в уголок длиннейшего дивана, на котором сиживали когда-то надменные колонизаторы, покуривая дорогие сигары.

Выглядел посетитель настолько жалко, что я не сразу узнал в нем мистера Ральфа Рипплайна.

– Великолепный Ральф, – шепнул я Эллен.

Она удивленно подняла брови. Я кивнул и подмигнул.

Ральф почтительно вскочил. Но, узнав меня, отвернулся к окну, сделав вид, что изучает струю фонтана перед окном в саду.

Секретарь президента провел нас к главе государства.

Боже мой! Ну и встреча!..

Приветственно раскрыв руки, ко мне шел мой эбеновый Геракл.

Я горячо обнимал и целовал своего черного друга, в первый раз, наверное, уверенного, что я совершенно трезв.

Но я был все-таки пьян, пьян от радости встречи, от тревожного ожидания того, что должно произойти.

– О мистер Рой! О леди! – на прекрасном английском языке говорил мой Геракл, то есть президент. – Когда мне сообщили, для чего я вам понадобился, я готов плакать от счастья.

Он усадил нас на такой же длинные, как в холле, диван, сам сел между нами и положил огромную черную руку мне на колено.

– Ваш будущий муж, леди, – друг нашего народа.

– Я тоже дружила с вашими маленькими гражданами, мистер президент, – сказала, задумчиво улыбаясь, Эллен. – Они помогали нам строить шалаш в джунглях.

– О, в джунглях мы построим теперь не только шалаши. До сих пор черная раса дремала как бы в резерве цивилизации, теперь предстоит ее вывести в первые ряды, рядом с вами, мои друзья.

В Геракле поражала величественность и простота. В нем невозможно узнать вчерашнего швейцара отеля, оказывается, лидера прогрессивного национального движения.

Ай да эбеновый Геракл!

– Я еще не слишком много успел сделать, – сказал президент. – Если признаться, то я сейчас совершу лишь второй свой акт. Но обоими актами я горжусь.

– Какие же это два акта? – спросила Эллен.

– Первым актом национализированы все земли, незаконно захваченные у нашей страны преступной организацией «SOS».

– Кстати, руководитель этой организации «SOS» мистер Ральф Рипплайн ожидает у вас аудиенции, – заметил я.

– В числе ваших первых посетителей обиженный вами капиталист, – улыбнулась Эллен.

– Капиталист? Где капиталист? Подать сюда капиталиста! – притворно улыбнулся президент. – Могу вас уверить, что под этой крышей капиталистов уже нет. Разве что мистер Рой, простите, что продолжаю вас так называть.

– О нет! – рассмеялся я. – Я даже за свою книгу ничего не получил.

Президент страны встал, подошел к письменному столу и взял лежащую на нем книгу. Это был мой дневник…

Глава государства пригласил нас к столу. Оформляя бумагу о нашем браке, он сказал:

– Я признался вам в своем первом акте, в результате которого этот жалкий тип, что торчит в приемной, уже не капиталист и никого больше не интересует. А второй мой акт, честное слово, которым станут гордиться и все мои преемники, – это венчание будущего американского президента.

Эллен с острым вопросом посмотрела на меня.

Я опустил голову.

Геракл все понял.

– Простите, мэм, вам еще, очевидно, не попали в руки сегодняшние газеты. Мистер Рой Бредли выдвинут кандидатом в президенты Соединенных Штатов Америки. Я не сомневаюсь в исходе предвыборной борьбы. Времена меняются. В Америке выбирали многих президентов. В большинстве случаев кандидаты мало отличались в своих политических целях, которые они собирались осуществить на высшем посту страны. Они различались скорее в средствах, более или менее умеренных. Пожалуй, впервые народ будет избирать человека, который способен повести Америку по совсем новому пути. Это прежде всего «свой парень», которого узнали все американцы, они прочитали его дневник, они знают его всего насквозь, верят в него, любят его. И его поддерживают самые прогрессивные партии. Закономерно, что на пост президента баллотируется не Майкл Никсон, красный сенатор, а Рой Бредли, выдвигаемый им. Грядущее за вами, мой дорогой будущий президент. Я не сомневаюсь в вашей победе и на выборах, и на высоком посту, победе над силами мрака и зла. – Говоря это, он держал в руках мой дневник.

– Боже мой! – тихо сказала Эллен. – Можно ли измерить всю тяжесть долга?

– Может быть, вы не решитесь теперь сочетаться с ним браком? – поинтересовался глава государства.

Эллен встряхнула головой:

– Нет, господин президент. Я не колеблюсь. Новым путем Америку должны вести и новые люди!

– И новый президент, – добавил Геракл. – Я не сомневаюсь, кто им станет, как не сомневаюсь и в счастливом браке, заключенном здесь.

– Он уже заключен прежде под африканскими звездами, – сказала Эллен.

– Вот как?

– Нас венчали не в церкви, не в венцах со свечами, – сказала по-русски Эллен и перевела по-английски.

В глазах у огромного черного президента сверкнули озорные огоньки.

– О да! – откинулся на спинку стула эбеновый гигант. – Вас венчали не в церкви, а в кабинете президента, как и подобает венчать президента дружественной державы. Надеюсь, мистер Рой, вы позаботитесь о возвращении состава американского консульства?

Я встал и хлопнул Геракла по плечу:

– Я тоже буду гордиться этим актом, если мне удастся его совершить, – сказал я.

Глава государства поздравил с заключенным браком и пригласил отобедать у него, но мы сказали, что нас ждет сын.

Брови Геракла поползли вверх, но он разулыбался. Президент провожал нас до дверей, и, когда закрылась дверь его кабинета, из-за нее послышался, как гул поющего колокола, великолепный бас, запевший знакомую мне, самую дорогую на свете песню:

Нас венчали не в церкви,

Не в венцах со свечами,

Нам не пели ни гимнов,

Ни обрядов венчальных…

Венчала нас полночь

Средь шумного бора…

…Леса и дубравы

Напились допьяну…

Столетние дубы

С похмелья свалились!

Он знал, что пел эту сумасшедшую песню, от которой должны содрогнуться все ханжи на свете! И пел на русском языке.

Мы стояли с моей женой у дверей главы черного государства, счастливые, пораженные, и не могли произнести ни слова.

Из холла к двери президента его секретарь подвел нашу милую Полевую, мою названую тещу, с чудным мальчиком на руках.

Я взял его, и он доверчиво пошел ко мне. И все мы молча слушали набатный голос за дверью, певший на удивительно красивом языке о моей любви, а я смотрел с нежностью на сына, рожденного этой любовью.

Я много видел, много перенес, но заплакал я, честное слово, по-настоящему только сейчас.

Мальчика спустили на пол. Нам хотелось держать его с двух сторон за обе ручки. Конечно, при этом приходилось чуть нагибаться. Он спешил к своим маленьким автомобилям.

Эллен расцеловалась с Полевой, мы с ней обменялись улыбками.

И все пошли через круглый холл, забыв посмотреть на Ральфа Рипплайна, который, по словам Геракла, уже не был больше капиталистом.

Весело шли по президентскому саду, направляясь к ждавшей нас машине, в которой сидела наша Лю.

Полевая осталась стоять на веранде и вместе с секретарем президента смотрела на нас троих.

Я оглянулся, непостижимым образом я понял, о чем она думает, что она видит.

Она видела, как мы трое, делая осторожные шаги, шли вперед, выходя из тени на солнце.

Она подумала, что все мы трое делаем первые свои шаги в желанный мир».

Эпилог

Высокое Знание без Светлого Разума подобно молоту, что вырвался из рук.

«Как странно, что мне, которая ни на что не влияла, приходится заканчивать повествование о возвращении льдов.

И конечно же, особенно важно предоставить слово тем, кто может сказать так много.

И пусть говорит сама Эллен.

Вот ее последнее письмо:

«Милый мой Люд, мой хороший, самый лучший из людей! Я взволнована твоим письмом. Какая странная пришла тебе идея соединить вместе свой дневник, дневник Роя, мои письма и твои комментарии, чтобы рассказать обо всем, что произошло, показать события через наши судьбы, словно они представляют для кого-то интерес… И как много всколыхнула ты в сердце! Ах ты, моя Лю! Поступай, как подскажет тебе совесть, и пусть твое «сказание» о небывалом испытании людей послужит предупреждением против мрачного времени «холодной войны», которая способна привести человечество или к взрыву планеты, как случилось с океанами Фаэтона, или… к ее обледенению, что пережили мы с тобой.

Да, человечеству выпало на долю сверхиспытание!

Так говорил на днях Рой при открытии памятника космическому кораблю Лиз Морган. Десять лет назад с «Петрарки» была получена последняя радиограмма, состоящая лишь из одного сонета Петрарки. Его прочел перед памятником президент Рой. В радиограмме не объяснялось, почему «Петрарка» не возвращается на Землю, а уходит из солнечной системы.

Только я одна заметила, как волновался Рой. Он сказал о заслугах мисс Морган в полете. Она впервые увидела на Весте, этом огромном осколке планеты Фаэтон, руины былой цивилизации, которая погубила и себя и планету…

Сообщение Лиз заставило призадуматься даже «бешеных», не перестающих бороться с Роем начиная с его вступления в Белый дом. Они все еще готовы держаться за средства, применение которых может привести к разрыву планеты на куски.

Десять лет! Он уже избран на третий срок!

На десять лет были запасы на «Петрарке»…

Если бы она могла вернуться!..

Недавно выступил один молодой астронавигатор, доказывая, что «Петрарка» способен развить скорость, близкую к световой, используя межзвездный водород для своей термоядерной установки. А тогда начнет сказываться парадокс времени, вытекающий из теории относительности, и десятилетия, тянущиеся на Земле, для Лиз Морган промелькнут мгновениями. Если она вернется, то по-прежнему юной и красивой, а мы уже проживем свой век.

Так хочется верить этому! Хоть бы она вернулась… когда угодно, но лишь бы вернулась!..

У меня, как ты знаешь, полно забот. Роенька тебе напишет сам, ему полезно упражняться в русском языке. Он увлекается математикой и битьем стекол… футбольным мячом.

Когда мы бываем в «хижине дяди Тома», который самоотверженно хозяйничает на нашей семейной ферме, то оба Роя трогательно трудятся на ниве. Кстати, Том теперь объединился с соседними фермами, и они создали трудовую корпорацию. Вам это ни о чем не говорит?

Я послала тебе отчет о нашем последнем исследовании в Беркли о квантах вакуума. Показала ли ты его маме? Поспеши ответить, нам с тобой надо крепко увязывать наши работы.

А в Беркли все так же. Я рада, что тебе у нас понравилось и ты даже пообещала поработать в наших лабораториях. Надеюсь, муж твой простит тебе такое желание, как прощает мне мой муж мою занятость. Я ведь езжу к нему в Вашингтон только на уик-энд.

Вот так и идут дела. Майкл Никсон стал государственным секретарем. Инженер Кандербль, к сожалению, умер, и, представь, на его похоронах падала в обморок Амелия. Все течет, все движется, сами мы уже не те, но, главное, пожалуй, в том, что Америка уже не та, какой описывал в своем дневнике Рой. Мы идем в желанный мир, и в нем, клянусь, не будет ледников!

Обнимаю тебя крепко, моя родная, передай привет своему мужу.

Ваша Эллен».

Она никогда не подписывалась русским именем!

Пусть это смешно, но я разыскала все-таки где-то у мамы на квартире свою старенькую голубую тетрадку и даже взгрустнула над ней.

Не знаю, нужна ли она кому-нибудь, но я все-таки сделаю в ней последнюю запись о знаменательной встрече у нас с Буровым дома.

Мы ждали в гости прилетающего с кратким визитом в Москву Генерального секретаря ООН Крнга, да, да! Нашего Геракла!

Надо сказать, что он никогда не упускал случая повидаться с нами, «почетными гражданами Африки».

Поэтому к нам приехала и Валентина Александровна Полевая. Кто не знает ее редкой энергии, мягкости, обаяния?!

Она теперь смеясь говорит про себя, будто стала живой рекламой возглавляемого ею института «молекулярной хирургии», который называют институтом «генной инженерии» или «вечной молодости». Она сама себе сделала молекулярную операцию, восстановив те стершиеся временем нуклеиновые скрижали, что определяли старение организма. И она теперь прелесть как хороша! Седина ее осталась, но тетя Валя стала такой милой, привлекательной и по-настоящему красивой, что я влюбляюсь в нее всякий раз, когда вижу, совсем так, как когда-то в мою русалку, Елену Кирилловну.

К мужу моему Валентина Александровна продолжает относиться с профессиональным интересом. Сразу же после приветствий, несмотря на общие протесты, принялась его исследовать. Она даже детей наших изучает, но, к счастью, своими сказочными аппаратами их не просвечивает.

Наконец приехал Геракл Конг, черный исполин с ослепительно седой головой. Он вошел, заняв весь проем двери, и протянул вперед огромные руки, чтобы схватить всех в охапку:

– О Сербург, Сербург! Все никак не могу вас иначе называть! Дорогой мой почтенный африканский гражданин! И вы, мадонна Валя, на которую продолжают молиться в наших джунглях! Привет вам от всех вами спасенных!

– А я собираюсь на вашу родину, Геракл, – сказала Полевая. – Надо изучить на детях возможные мутации, вызванные облучением их родителей.

– Там рады будут вам, – прогудел Геракл, целуя белую руку хирурга. – И я уверен, что вы не только изучите мутационные изменения в организмах, но и сразу же на месте исправите нежелательные отклонения от нормы.

Полевая кивала и улыбалась.

– А вы, наш друг Сербург? Вы не собираетесь снова к нам? – обернулся он к моему мужу.

– Кажется, я приеду к вам, но… не в Африку, а на форум Организации Объединенных Наций.

– Рад повстречаться с вами всюду. Тем более выступить с вами вместе на форуме о незыблемом сохранении мира. А это значит, говорить о вашей «Б-субстанции», которая сделала невозможной ядерные войны, но… притушила Солнце, попав в руки капиталиста, готового, по словам Маркса, на любые преступления во имя барышей. И об «А-субстанции», разжегшей Солнце. Но вот как бы она не сделала снова возможной ядерную войну.

Они сели в глубокие кресла, оба огромные, сильные, и заговорили о том, что касалось всего человечества. Мы с Валентиной Александровной молча смотрели на них и, может быть, любовались ими.

– Наука – благо, когда она не подчиняется отстающему от ее развития человеческому самосознанию.

– Поистине, Высокое Знание без Светлого Разума подобно молоту, что вырвался из рук, – прогудел Геракл.

– К счастью, Разум человечества еще раз оказался достаточно светлым, чтобы удержать молот в руках.

– Как же молотом и себя же по голове?

– Вы же сами, Геракл, уже ответили на свой вопрос, приведя слова Маркса о готовности капиталиста на любое преступление во имя прибыли. Сиюминутная выгода заслоняет у него все, даже собственную близкую гибель. Ему все кажется, будто сила денег поможет ему избежать общей судьбы, отсидеться в убежищах, купить себе теплое местечко даже на обледенелой Земле.

– Обледенелой Земле! Не холодная ли война ведет к этому обледенению?

– Потому нет к ней возврата на Земле, Геракл!

– Нет, – согласился Генеральный секретарь ООН. – Пусть дары науки служат людям, как у «Мадонны Вали», – и Геракл протянул руки к Полевой.

Валентина Александровна зарделась от смущения.

Геракл поднялся, встал и мой Буров. Почему-то я мысленно видела рядом с ним Роя Бредли, американского президента.

– Наука может служить только счастью людей! – воскликнул Геракл, и голос его поющим колоколом отдался в большой нашей комнате. – Объявить на Земле вне закона все поиски новых средств убийства! Объявить патологическими и антигуманными даже мысли в этом направлении! Прекратить спекуляции на описании и показе подобных зверств, от которых впору содрогнуться не только людям, но и зверям! Только любить и лечить! Только строить, а не разрушать!

– Строить новые города, новые материки, новые планеты, наконец! – в тон ему добавил мой Сергей.

А я воскликнула:

– И зажигать новые солнца по плану «Петрарки»!

Геракл обернулся ко мне:

– Уверен что эти слова повторит на форуме и президент Соединенных Штатов, наш друг Рой Бредли.

– Это очень простые и ясные слова, – сказала Полевая. – Их произнесет теперь каждый человек Земли: «Пусть на многое способны ныне преступники под Солнцем, но неосуществимы уже их злодеяния. В новую эру вступает разум Земли!»

Конец

Москва, Абрамцево, Переделкино.

1959–1963–1980 гг.

Взрыв

Ученый должен искать истину, ценить ее дороже своих личных желаний или отношений.

Н. Г. Чернышевский

Рассказ-гипотеза

Картина далекого детства навсегда осталась в моей памяти. Высокие холмы обрываются к воде, как будто срезанные гигантским ножом. Широкая река делает крутой поворот. Берега – дикие, каменистые, угрюмые. Сразу за ними – вековая тайга.

Наша лодка поднимается по Верхней Тунгуске, как здесь зовут Ангару. На перекатах только я да рулевой остаемся в лодке. Все остальные, в том числе и отец, тянут бечеву. Сейчас перекат позади, и все сидят на веслах. Я устроился на носу и чувствую себя капитаном. Это гребная галера. Мы отважные корсары и идём открывать новые земли за океаном. Эй, кто там на марсе? Что за остров на горизонте? Плавучий остров? Свистать всех наверх!

Плоты один за другим показываются из-за темной, закрывающей полнеба скалы. Слышится блеяние.

Капитану понятно все. Это проклятые рабовладельцы ограбили туземцев, погрузили на плавучий остров их скот, далеко в трюмы спрятали закованных в цепи невольников. Я понимаю, что именно сейчас нас ждет благородный морской подвиг. Смелее, корсары, вперед!

Тихое-тихое утро. Небо безоблачно. Где-то далеко глухо урчит пройденный вчера перекат.

Я проклинаю всплески от наших весел. Ненавистные рабовладельцы ничего не должны заметить. Галера быстро приближается к плавучему острову. Ясно видны овцы и избушка на переднем плоту. Но я-то знаю, что это рубка рабовладельца-капитана. Вот он, бородатый, в синей рубахе, выходит и смотрит на небо. Потягивается, чешет спину, потом зевает и крестит рот.

Тише, гребцы! Мы должны подойти к противнику незаметно и сразу ринуться на абордаж. Где-то слева шуршит белка на лиственнице. Если он оглянется… Тихо-тихо. Еле слышны всплески от весел.

И вдруг страшный удар. Я втягиваю голову в плечи. Я плачу, я забыл о корсарах. Плотовщик от неожиданности падает на колени. Рот у него открыт. Овцы блеют, шарахаются к самой воде. И тут второй удар, более страшный. В избушке порывисто открывается дверь, но никто не показывается из нее. Слева, за тайгой, что-то сверкает, споря с солнцем.

– Держись! – еле доносится до меня голос отца.

Воздух – густой, тяжелый – толчком обрушивается на меня. Я хватаюсь за борт, кричу. Мне вторит испуганное, исступленное блеяние овец.

Я вижу, как овцы одна за другой падают в воду, словно их кто-то гигантской ладонью сметает с плота. По реке идет высокий вал. Вижу, как переламывается пустой уже плот. Бревна его встают торчком. Нашу лодку подбрасывает, словно на перекате. Я захлебываюсь и ловлю ртом воздух. Разжимаются пальцы, и, весь мокрый, я скатываюсь на дно. Там вода и пахнет рыбой. И сразу становится тихо-тихо…

Далекое воспоминание, страница из детского дневника. Вот она, затрепанная коричневая тетрадка, помеченная 1908 годом. В этом году, тридцать восемь лет назад, в двухстах пятидесяти километрах от места, где сметены были в воду овцы с плотов, в тайгу упал страшный метеорит, о котором так много писали и рассказывали в Сибири.

Зачем понадобилась мне старая тетрадка? Почему завален мой стол статьями и книгами о Тунгусском метеорите?

Полный полемического задора и дискуссионной злости, беру я лист бумаги. Да, я готов спорить!

Рассказ, пожалуй, лучше всего начать с того часа, когда утром 3 апреля 1945 года ко мне в редакцию журнала вошли два человека. Каждый из них положил на мой стол по объемистому конверту.

Тот, что поставил на пол большой чемодан, был гигантского роста. Он сильно сутулился; казалось, будто он что-то рассматривал на полу. У него были крупные, словно рубленые черты лица и сросшиеся лохматые брови, из-под которых мечтательно смотрели светло-голубые глаза.

Его спутник сидел на стуле прямо, не касаясь спинки. Он был строен, чуть узок в плечах. Роговые очки придавали его немного скуластому лицу выражение учености.

– В-в-вашему журналу, – начал гигант, заикаясь на букве «в», – несомненно, интересен научный спор, который будет разрешен во время этнографической экспедиции Академии наук в район Подкаменной Тунгуски.

– Если научным спором можно назвать утверждение и отрицание бессмыслицы, – едко заметил человек в очках.

– Я просил бы в-в-вас, – свирепо обернулся к нему первый посетитель, – не прерывать меня. В-в-вот два конверта, – он уже говорил со мной, как бы не замечая своего противника, – здесь изложены две гипотезы по поводу странной этнографической загадки.

– Не познакомите ли вы меня с сутью спора? – попросил я.

– Знаете ли в-в-вы, что на севере Сибири, в-в-восточнее Енисея, живет народность эвенки? Люди нашего с вами возраста – конечно, я не говорю о специалистах – иногда неправильно именуют их тунгусами. Эвенки принадлежат к желтой расе и родственны маньчжурам. Когда-то они были народом в-в-воинственных завоевателей, в-в-вторгшимся в Среднюю Азию. Однако они были в-в-вытеснены оттуда якутами и, отступив на север, укрылись в непроходимых сибирских лесах. Правда, и якутам пришлось уступить завоеванную ими цветущую страну более сильным завоевателям – монголам – и тоже уйти в сибирские леса и тундры, где они стали соседями эвенков…

– Сергей Антонович настолько любит этнографию, что никогда не упускает случая пропагандировать эту науку, – прервал второй посетитель. – Я позволю себе сформулировать его мысль: ни эвенки, ни якуты не являются коренными жителями Сибири.

Он говорил подчеркнуто серьезно, но чуть опущенные уголки губ придавали его рту выражение едва уловимой насмешливости.

– И докажу! В-в-вот! Не угодно ли в-в-взглянуть?

Сергей Антонович, кряхтя, согнулся, раскрыл свой огромный чемодан и, к величайшему моему изумлению, извлек оттуда какую-то пожелтевшую исполинскую кость. Он торжественно положил ее передо мной на стол, поверх рукописей.

– Что это? – невольно отодвинулся я.

– Берцовая кость коренных обитателей Сибири, – с пафосом возвестил Сергей Антонович, глядя на меня счастливыми прозрачными глазами.

– Коренных обитателей? – Я с ужасом попытался представить себе обладателей таких костей.

– Это берцовая кость слона, – рассеял мои предположения Сергей Антонович.

– В Сибири? Слоны? Может быть, мамонты? – усомнился я.

– Слоны! Эту кость нашел я. В-в-в прошлом году я исколесил таежные болота и гривы, лазал по неприступным сопкам в поисках кое-каких ископаемых и, представьте себе, наткнулся на шестьдесят пятом градусе северной широты и сто четвертом градусе восточной долготы на кладбище слонов. Плоскогорье, как гигантским забором, было отгорожено хребтами со в-в-всех сторон. Жаркое сибирское солнце растопило слой в-в-вечной мерзлоты и… В-в-вот, закурите, – протянул он портсигар.

– Спасибо, не курю.

– Я сам отпилил заготовку для этого портсигара от настоящего слонового бивня – прямого, а не загнутого, как у мамонта. Три недели я не ел ничего, кроме пучек. Это растения из семейства зонтичных, из которых куда лучше делать дудочки, чем съедобные блюда. Я оставил на кладбище слонов в-в-всю провизию, лишь бы донести эту кость и часть клыка.

– Надо заметить, что Сергей Антонович самоотверженно нагрузил на себя эти любопытные кости, помимо образцов найденной им ценной руды. Любитель-этнограф, любитель-палеонтолог, он в добавление ко всему этому еще и профессионал геолог.

Гигант взглянул на своего спутника.

– Изучение обнаженных геологических слоев привело меня к заключению, что до последнего ледникового периода в-в-в Сибири был жаркий африканский климат. Там в-в-водились слоны, тигры…

– И естественно, жили африканские негры, как готов утверждать наш почтенный ученый.

– Да, я уверен, что племя коренных доледниковых сибиряков существовало и, может быть, даже имеет потомков, доживших до нашего времени. В глуши сибирской тайги ходят легенды о неведомой чернокожей женщине…

– Есть красочное описание встречи с ней ангарца-зверобоя Кулешова, – сказал спутник Сергея Антоновича, снимая очки, чтобы протереть их платком. Прищурившись, он посмотрел поверх меня куда-то вдаль. – Благодаря любезной настойчивости Сергея Антоновича я выучил его наизусть. Представьте себе: рев, грохот и черные мокрые камни среди белой пены. Почти шаркая о нависшие с берегов скалы, меж камней скачет шитик – лодка с поднятыми бортами. Высоким носом шитик зарывается в пену. В нем стоит чернокожая женщина. На ней только набедренная повязка. По ветру трепещут, развеваются длинные рыжие волосы. Кулешов готов был поклясться, что она гигантского роста. Лица ее он не рассмотрел. Охотник говорил, что она шаманит у стариков. Через перекат переправлялась она без одежды, вероятно боясь в ней утонуть.

– Я утверждаю, что это последний потомок доледниковых сибиряков, – положил на стол свой огромный кулак Сергей Антонович. – В-в-в этой женщине сказалась отдаленнейшая наследственность!

– Вот любопытный образчик вывода, не основанного ни на каких посылках. Здравомыслящий человек вряд ли придет к такому заключению.

– Я посмотрю, как в-в-вы будете это отрицать там, на месте, – рассердился Сергей Антонович. – Я твердо решил в-в-взять в-в-вас с собой, хоть в-в-вы и кабинетный физик, а экспедиция укомплектована. В-в-возьму как своего противника и не дам вам заниматься никакими электронами и нейтронами, пока в-в-вы не сдадитесь и не признаете моей гипотезы!

Физик улыбнулся.

– Мы просим вас вскрыть конверты, – обратился он ко мне, – и опубликовать ту гипотезу, о которой мы телеграфируем вам из Вановары, куда отправляется комплексная экспедиция Академии наук под начальством Сергея Антоновича.

– А мне телеграфно сообщите в-в-в В-в-вановару, какой глубокомысленный бред был запечатан в-в-в конверте этим почтенным, в-в-все отрицающим ученым, – пробурчал Сергей Антонович.

Мои враждующие посетители распрощались со мной и ушли. Я задумался, глядя на оставленные конверты. Какой странный повод заставил так спорить столь различных специалистов?

– Простите, – услышал я негромкий голос.

Подняв глаза, я увидел перед собой физика. На этот раз его глаза были серьезны, губы крепко сжаты.

– Я вернулся предупредить вас, что в моем конверте действительно изложена одна гипотеза, но она не имеет никакого отношения к чернокожей женщине, что, безусловно, поразило бы милейшего Сергея Антоновича, не допускающего отвлечения своей экспедиции посторонними вопросами.

– О чем же ваша гипотеза? – спросил я, заинтересованный. Дело становилось все более и более запутанным.

– О Тунгусском метеорите.

– Который упал близ фактории Вановара в 1908 году?

– Который никогда не падал на землю.

Не падал на землю?! Перед моим мысленным взором прошли плоты с торчащими бревнами, овцы в воде, зарево над тайгой.

– Вы были на месте падения? – едва сдержался я.

– Специальной экспедиции туда нет, и я пользуюсь случайным расхождением во взглядах с Сергеем Антоновичем в вопросе о его чернокожей, чтобы побывать в этом районе. Я хочу установить там некоторые детали и тогда пришлю вам телеграмму с просьбой вскрыть конверт. Вы поймете, что надо будет сделать.

Все это он говорил совершенно безапелляционно, с обезоруживающей убежденностью в тоне.

– У меня есть основания пока никому не сообщать о своей гипотезе. Сергея Антоновича я познакомлю с ней по прибытии на место, а то он еще, чего доброго, откажется взять меня с собой. А теперь прощайте!

Необычайный доверитель, протянув руку, назвал свою фамилию. Еще раз я был поражен в этот день. Передо мной стоял известный физик-теоретик.

Я смотрел на закрывшуюся за ним дверь, пытаясь осознать все происшедшее. История с чернокожей как-то сама собой отодвинулась на второй план. Меня волновала совершенно новая мысль.

Метеорита не было?!

Ну нет, я не сдамся так скоро! О метеорите я готов поспорить. Я сам видел зарево катастрофы, и я испытал воздушную волну гигантского взрыва.

Решение было принято. Я опровергну гипотезу знаменитого физика, какова бы она ни была.

Я перерыл свои архивы. Все, что касалось Тунгусского метеорита, когда-то специально интересовавшего меня, было извлечено. Вот запись из детского дневника. А вот выдержка из доклада Л. А. Кулика, сделанного им Академии наук в 1939 году:

«Факт падения тунгусского метеорита около 7 часов утра 30 июня 1908 года отмечен многочисленными наблюдателями… при ясном небе и тихой погоде… После падения болида на тайгу над ней взвился к небу „столб огня“, а затем раздались три-четыре мощных удара, слышимых за тысячу километров. Воздушной волной в реках воду гнало „валом“, людей и животных сбивало с ног, опрокидывало заборы, повреждало постройки, сотрясало дома, качало в них висячие предметы».

Как можно говорить, что метеорита не было, мой уважаемый друг? Или вы считаете заслуживающей доверия лишь свою проникновенную интуицию, а не показания многих тысяч людей?

Так вот вам объективные записи бесчувственных приборов.

Воздушная волна была дважды зарегистрирована в Лондоне, то есть обошла вокруг земного шара два раза. Сейсмические станции в Иркутске, Тбилиси, Ташкенте и Иене отметили земную волну с эпицентром в районе Подкаменной Тунгуски.

Что вы можете противопоставить этому, мой дорогой ученый физик? Воплощенную самонадеянность?

Я перебирал многочисленные свидетельства очевидцев:

«Огненный шар ярче солнца… огненный столб, видимый за сотни километров… черные клубы дыма, превратившиеся в тучу на безоблачном небе… стекла, лопнувшие на расстоянии 400 километров…»

Это показания корреспондентской сети Иркутской сейсмической станции. Ими нельзя пренебрегать.

Прочтем дальше: «разметало чумы…», «кончало оленей…», «ворочало лес…» – это эвенки.

«Пахнуло таким жаром, что будто рубашка загорелась…» – это рабочий в Вановаре. Даже близ Канска, за 800 километров от места падения, машинист, испугавшись грохота, остановил поезд.

Нет, мой почтенный, но легкомысленный оппонент, время, когда Л. А. Кулику приходилось доказывать факт падения Тунгусского метеорита, прошло. С тех пор под руководством Кулика было проведено несколько экспедиций в район падения. Там были обнаружены следы поразительных разрушений: на площади в восемь тысяч квадратных километров вся тайга сплошь повалена. Вы сами увидите в районе гигантского бурелома, как стволы исполинских лиственниц лежат, показывая своими вывороченными корнями в одно место – в центр феноменальной катастрофы. Вы убедитесь, что в радиусе тридцати километров не устояло ни одно дерево, а в радиусе шестидесяти километров деревья вырваны на всех возвышенностях. Чтобы вызвать взрыв такой силы, нужны сотни тысяч тонн сильнейшего взрывчатого вещества.

Откуда могла появиться такая энергия? Я отвечу вам, мой дорогой ученый, как вы сами ответили бы школьнику. Метеорит, сохранивший свою космическую скорость, ударился о землю, а вся его кинетическая энергия мгновенно перешла в тепло, что равносильно взрыву.

Обращу ваше внимание, мой ученый противник, никогда не бывавший в районе тунгусской катастрофы, что для местных жителей падение метеорита не представлялось спорным. Старожилы уверяют, что к месту, где спустился с неба бог огня и грома – ослепительный Огды, – не приближался ни один местный житель. Оно проклято шаманами. Лишь в первые дни после катастрофы эвенки ходили по бурелому, разыскивали обугленные туши своих оленей, погибшие лабазы с имуществом, видели фонтан воды, бивший три дня из-под земли. Пожалуй, лучше будет, мой безусловно заслуживающий лучшей участи оппонент, если вы вместо гипотезы, отрицающей очевидное явление, придумаете объяснение этому запоздалому страху местных жителей.

И наконец, последнее необъясненное явление, свидетельствующее о связи его с каким-то космическим событием.

Передо мной на столе лежит фотография, сделанная в Наровчате Пензенской губернии местным учителем. Снимок сделан ночью, через сутки после падения метеорита в Сибири. А вот ссылка на находившегося той ночью в Ташкентской обсерватории, ныне здравствующего академика Фесенкова, тщетно ждавшего темноты для начала своих наблюдений.

После падения метеорита во всем районе, от бассейна реки Енисея до Атлантического океана, даже в Средней Азии и на Черном море, стояли белые ночи, позволявшие читать в полночь. На высоте 83 километров были замечены светящиеся серебристые облака неизвестного происхождения.

Вот вам задача, тщетно жаждущий лавров, дорогой мой оппонент. Объясните связь этого явления с упавшим метеоритом, а не компрометируйте себя спором по поводу установленного факта падения болида.

Словом, я был заражен полемическим азартом, и язвительная блестящая статья, громившая неизвестную мне антиметеоритную гипотезу, была уже в моей чернильнице. Мне не терпелось узнать содержание переданного мне конверта.

Но нетерпение мое, равно как и полемический азарт, было подвергнуто большому испытанию.

С 3 апреля по 14 августа 1945 года я не получал от своих доверителей никаких известий.

Сообщение о пресловутой атомной бомбе, сброшенной на Японию, отвлекло меня от всяких мыслей о физике, геологе-этнографе и об их гипотезах. Но внезапно полученная телеграмма представила мне все в новом, неожиданном свете:

«Сравните сейсмические данные сотрясений 30 июня 1908 года и второго американского подарка. Ищу негритянку».

Сомнений быть не могло. Мой физик имеет в виду атомную бомбу, о которой услышал по радио.

Не скрою, я пережил ощущение, будто меня ударили туго набитым мешком по голове.

С волнением принялся я изучать подробности взрыва опытной бомбы в штате Нью-Мексико, когда с места испарившейся стальной башни к небу поднялся огненный столб, видимый за многие десятки километров.

С пристальным вниманием читал я описания взрывов бомб в Хиросиме и Нагасаки, где ослепительный огненный шар газов, раскаленных до температуры в двадцать миллионов градусов, взвился вверх, оставив за собой столб пламени, который прожег облака и расплылся по небу гигантским грибом черного дыма.

Руки у меня дрожали, когда я сравнивал эти подробности с так тщательно подготовленными мной для дискуссии описаниями взрыва в тунгусской тайге.

Чтобы проверить себя, я побывал в Академии наук, в Комитете по метеоритам и получил дополнительный материал о «тунгусском падении». Там же я узнал о гибели ученого секретаря по метеоритам Л. А. Кулика.

Замечательный русский ученый в первые же дни Отечественной войны добровольно встал на защиту Родины с такой же верой в победу, какой удивлял мир при розысках Тунгусского метеорита.

Как жаль, что этот выдающийся ученый не смог завершить свои исследования сопоставлением сейсмических записей падения метеорита и атомного взрыва!

Это сопоставление с помощью института Академии наук удалось сделать мне.

Характерной особенностью сейсмических записей тунгусского сотрясения была регистрация двух толчков с тем большим расстоянием во времени друг от друга, чем дальше от места взрыва отстояла сейсмическая станция. Второй толчок в районе регистрирующей станции вызывался воздушной волной, распространявшейся от места взрыва с меньшей скоростью, чем волны земной коры.

Анализ показаний сейсмографов, отметивших атомный взрыв в Нагасаки, с поражающей точностью воспроизвел картину записей 30 июня 1908 года.

Неужели же в 1908 году мы имели дело с первым атомным взрывом на земле?

Передо мной лежал конверт, скрывавший мысли русского теоретика-физика, гениально угадавшего атомную реакцию в тунгусской катастрофе. Я едва мог побороть раздражение против ученого, разыскивающего в тайге какую-то рыжую негритянку вместо опубликования своих идей.

Я считал колебания излишними и вскрыл конверт.

Я оказался прав в своих запоздалых догадках. Мой теоретик предвидел все.

Да, тунгусская катастрофа, во время которой взрывы были слышны за тысячу километров, катастрофа, вызвавшая небывалые разрушения и настоящее землетрясение, породившая ослепительный шар газов, раскаленных до температуры в десятки миллионов градусов, который превратился затем при стремительном взлете в огненный столб, видимый за 400 километров, – эта катастрофа могла быть только атомным взрывом.

Физик предполагал, что влетевший в земную атмосферу метеорит, вес которого он определял не в тысячи или сотни тысяч тонн, как прежде считали, а максимально в сто килограммов, был не железо-никелевым, как обычные металлические метеориты, а урановым или состоял из еще более тяжелых трансурановых элементов, неизвестных на земле.

Огромная температура, которую метеорит, пролетая через земную атмосферу, приобрел, была одним из условий, при которых стала возможной реакция атомного распада. Метеорит взорвался, выделив свою атомную энергию, так и не коснувшись земли. Все его вещество, в основной массе, мгновенно испарилось, а частично превратилось в энергию, равную энергии взрыва двухсот тысяч тонн взрывчатого вещества.

Вот почему не смог найти Л. А. Кулик каких-либо остатков метеорита или его воронки. В центре бурелома оказалось лишь болото, образовавшееся над слоем вечной мерзлоты.

Наконец и два последних загадочных момента тунгусской катастрофы объясняла гипотеза моего физика. Таинственные серебристые облака, освещавшие ночью землю, были остатками радиоактивного вещества метеорита, выброшенными силой взрыва до слоя Хевисайда. Радиоактивный распад их атомов вызывал свечение окружающего воздуха.

Суеверный страх эвенков, бродивших в первые дни после катастрофы по бурелому, вызван «гневом» бога огня и грома, ослепительного Огды. Все, кто побывал в проклятом месте, погибали от страшной и непонятной болезни, поражавшей язвами внутренние органы человека. Бедные эвенки оказались жертвами атомного распада мельчайших остатков вещества метеорита, рассыпанных в районе катастрофы.

Какими блестящими и тонкими казались теперь соображения моего физика! Ведь именно с этим явлением столкнулись японцы в Нагасаки после взрыва атомной бомбы. Распад оставшихся атомов мог продолжаться в течение полутора-двух месяцев.

Очередной номер журнала со статьей физика был уже сверстан и направлен в типографию, когда я получил от него телеграмму из Вановары:

«Гипотеза неверна. Уничтожьте рукопись. Видел чернокожую. Возвращаюсь».

Я был вне себя от изумления. Теперь я снова не хотел верить физику. Постороннему человеку трудно было бы себе представить, до чего мне было жаль расстаться с гипотезой об атомном взрыве метеорита! Я не мог… не мог заставить себя позвонить в типографию.

Но как же быть? Какие опровержения мог найти физик на месте катастрофы?

Принесли еще одну телеграмму – опять из Вановары. Трясущимися пальцами развернул я бланк:

«Последний отпрыск доледниковых чернокожих сибиряков найден. Публикуйте».

С недоумением разглядывал я телеграмму Сергея Антоновича. Какое же влияние могла оказать доледниковая негритянка на гипотезу атомного взрыва?

Наконец я сообразил, что все равно ничего понять не смогу. Мне казалось, что тут надо иметь воображение по меньшей мере помешанного.

Махнув рукой на все догадки, я вскрыл конверт Сергея Антоновича и стал прикидывать, сможет ли его статья заменить по объему другую, уже заверстанную в очередной номер журнала.

Я так увлекся этим профессиональным занятием, что не заметил, как дверь ко мне открылась и в комнату вошел бородатый человек в грязных сапогах, оставлявших следы на паркете. Расстегнув меховую куртку и сняв шапку-ушанку, он протянул мне руку, как старому знакомому.

Выжидательно посмотрев на незнакомца, я вежливо поздоровался и… вдруг узнал его.

Борода! Отсутствующие очки! Однако как же мог он так скоро оказаться в Москве? Ведь я только что получил его телеграмму!

Я взял в руки телеграфный бланк и посмотрел на дату отправления: ну, конечно… задержка.

– Рукопись… – тяжело дыша, видимо от быстрой ходьбы, проговорил физик. – Я спешил с аэродрома…

– Журнал еще в типографии, – ответил я. – Но где же ваши очки?

Физик махнул рукой.

– Они разбились.

Он молча уселся в кресло, вытащил из кармана кисет, свернул загрубевшими коричневыми пальцами цигарку и достал кремень с трутом.

Я протянул ему электрическую зажигалку. Посетитель смущенно улыбнулся.

– Одичал, – односложно сказал он, прикуривая.

Мы сидели молча друг против друга. Я рассматривал моего преобразившегося ученого. Он казался теперь шире в плечах. Здоровый загар и окладистая курчавая бородка делали его похожим на доброго молодца. Затягиваясь крепкой махоркой, он мечтательно смотрел в угол. По-видимому, мыслями он был далеко.

– Рассказывать? – односложно спросил он.

– Конечно же!

– Вы знаете, – он посмотрел на меня и вдруг, близоруко прищурившись, превратился в уже знакомого мне теоретика-физика, – до сих пор я никогда не спал в лесу, а болото видел только из окна вагона. Я не выносил комаров и поэтому избегал ездить на дачу. Ванну я принимал два раза в неделю, – он сбросил пепел на пол, потом усмехнулся и виновато посмотрел на меня. – Словом, одичал, – совсем непоследовательно добавил он.

Мы помолчали.

– Вас, вероятно, интересует, зачем же, собственно, я ездил на место тунгусской катастрофы, что там искал? Я начну с пейзажа тайги в месте бурелома. Представьте себе: в центре катастрофы, вокруг болота, прежде считавшегося основным кратером, где, казалось бы, действие взрыва было страшнее всего, лес остался на корню. Деревья, поваленные всюду в радиусе тридцати километров, там не лежат, а стоят. Из земли торчат огромные палки, между которыми уже пророс молодняк… Это бывшие деревья, корни их давно мертвы, на них нет коры, она обгорела, обвалилась. Все ветви срезаны чудовищным вихрем, а на месте каждого сучка – уголек. Телеграфные столбы – вот на что походят эти деревья. Они могли устоять только под вертикальным ураганом, под ураганом, упавшим сверху.

Мой посетитель сильно затянулся и с видимым наслаждением выпустил в потолок густой клуб дыма. Я не прерывал его молчанья.

– Именно эта картина и нужна была мне, – продолжал он, с видимым трудом отрываясь от своих мыслей. – Почему устоял этот мертвый лес? Только потому, что деревья в том месте были перпендикулярны к взрывной волне. А это могло быть лишь в том случае, если взрыв произошел над землей! Раскаленные до температуры в сотни тысяч градусов газы, пролетев с огромной скоростью, срезали ветви, ожгли деревья и создали за собой разряжение. Холодный воздух, устремившийся следом, загасил пожар.

– Так, значит, взрыв все же произошел? – почти обрадовался я.

– Да, на высоте пяти километров над землей. Я подсчитал эту высоту, исходя из размеров площади мертвого леса, оставшегося на корню. Простая геометрическая задача.

– Никакого взрыва, кроме атомного, не могло произойти, если метеорит не коснулся земли. Теперь я готов защищать вашу гипотезу даже против вас самого! – с жаром воскликнул я.

– Это интересно, – сказал физик. – Научная дуэль? Защищайтесь!

И вот мы приступили к довольно странной дискуссии. Физик все-таки оказался моим оппонентом, но… мы поменялись с ним ролями.

– Отчего же мог произойти мгновенный взрыв метеорита? – спросил физик, затягиваясь махрой.

– Надо полагать, что он был из изотопа урана с атомным весом 235, способного к так называемой «цепной реакции».

– Правильно. Или изотоп урана, или плутоний. Теперь опишите картину цепной реакции, и вы сразу увидите слабость защищаемой вами гипотезы.

– Охотно вам отвечу. Если атомы изотопа урана бомбардировать нейтронами, электрически не заряженными элементарными частицами вещества, то при попадании нейтрона ядро будет делиться на две части, высвобождая огромную энергию и выбрасывая, кроме того, три нейтрона, которые разбивают соседние атомы, в свою очередь выбрасывающие по три нейтрона. Вот вам картина непрерывной цепной реакции, которая не прекратится, пока все атомы урана не распадутся.

– Совершенно правильно. Но ответьте, что требуется для начала атомной реакции?

– Разбить первый атом, попасть нейтроном в первое ядро.

– Вот именно. Но здесь-то и кроется ловушка. Вы знаете, как далеко друг от друга расположены атомы? Расстояния между ними подобны расстояниям между планетами, если приравнять величину планет и атомных ядер. Попробуйте попасть несущейся кометой, какой можно себе представить нейтрон, в одну из планет – в ядро. Физики подсчитали, через какую толщу урана надо пропустить нейтрон, чтобы по теории вероятности он попал в атомное ядро. У некоторых получилось, что для начала цепной реакции так называемая критическая масса урана должна быть не менее восьмидесяти тонн.

– Неправда! Вы прибегаете к нечестным приемам. Так думали прежде. Для начала атомной реакции достаточно, чтобы урана было только один килограмм.

– Согласен, – улыбнулся физик. – Вы бьете меня моим же оружием, но вы не разгадали еще моего коварства. Да, действительно, в полукилограмме урана цепная реакция под влиянием потока нейтронов начаться не может, в килограмме урана она начнется обязательно. Что же из этого следует? Как будто ужо ясно, что падавший метеорит должен был иметь изотопа урана 235 не менее килограмма.

– Совершенно верно.

– Но, с другой стороны, нужны летящие нейтроны. Скажите мне, отчего же началась реакция? Откуда взялись потоки нейтронов?

– А космические лучи? В них ведь встречаются летящие нейтроны?

– Вы подготовлены, безусловно подготовлены, – усмехнулся физик. – Но ведь такой поток нейтронов существовал и за пределами атмосферы. Почему же метеорит не взорвался там?

– Решающую роль здесь должна играть скорость нейтронов. Ведь при большой скорости нейтроны могут не причинить ядру вреда, подобно пуле, пробивающей доску, но не роняющей ее.

– Замечательно верно, – ударил физик кулаком по столу. – Для начала цепной реакции летящие нейтроны надо притормозить.

– Если на изменение скорости нейтронов повлияла высокая температура, нагревание метеорита при прохождении им атмосферы…

– Попались! – закричал физик, вскакивая. – Вы разбиты, дорогой оппонент! Нам уже приходится делать допущения. «Если»! Никаких «если»! Я не знаю, как сделали американцы свою атомную бомбу, но мы с вами сейчас невольно разобрали весь ее «механизм». Да, самое трудное, что американцам пришлось сделать, – это затормозить нейтроны. И в этом они вряд ли обошлись без тяжелой воды.

– Верно, американцы действительно применили тяжелую воду. Как, однако, вы были хорошо осведомлены, находясь в тайге!

– Я был осведомлен не в тайге, а до тайги. Я ведь теоретик. Теоретики должны видеть решение задачи за много лет вперед, за много лет до того, как она будет решена практиками, эмпириками. Так вот, в нашем с вами метеорите трудно себе представить наличие тормозящих элементов, включающихся в нужный момент. Ведь в американской атомной бомбе они были сделаны искусственно.

– Так что же вы искали в тунгусской тайге, если до отъезда туда знали, что атомного взрыва произойти не могло? – вскочил я, готовый броситься на физика, с такой убийственной холодностью опровергавшего самого себя.

– Я искал то, что могло быть там до катастрофы. Для этого я с миноискателем в руках исходил немало километров, в кровь искусанный проклятым гнусом.

– С миноискателем?

Я уставился на физика и несколько мгновений молчал соображая.

– Что же, найденное там изменило ваши взгляды? – почти закричал я. – Неужели вы подозреваете, что взрыв был подготовлен искусственно, что мы имели дело с атомной бомбой?

– Нет, – спокойно возразил физик. – Этот атомный взрыв не был вызван бомбой.

– Я сдаюсь. Я больше не могу. Значит, все не верно… Вы ничего не нашли?

– Да, в течение полутора месяцев пребывания в районе бурелома я не нашел ни метеоритного кратера, ни осколков метеорита или его следов, ни каких-либо металлических предметов, которые могли быть там до взрыва. Это и не мудрено. Взрывом даже деревья вдавливало в торф на четыре метра. Но…

– Что «но»? Не мучайте… Рассказывайте, что же вы нашли?

– Не прерывайте. Я расскажу вам все по порядку.

– Я сдаюсь. Я уже не оппонент, но лишь слушатель. Разрешите только записывать.

– Как я уже вам сказал, поиски с миноискателем не дали мне ничего. Так как экспедиция только начинала работу, то я вынужден был после поисков в районе бурелома отправиться вместе с Сергеем Антоновичем, по нашему с ним уговору, разыскивать его дурацкую чернокожую женщину, жившую где-то в тайге. Конечно, я тогда не думал, что она сможет опровергнуть мою первоначальную гипотезу. Мы достали проводников-эвенков и верхом на их оленях двинулись в путь.

– Атомный взрыв и чернокожая! Какая связь? – простонал я.

– Вы обещали не прерывать.

– Но должна же быть у вас, ученых, логика. Ну хорошо, молчу.

– Около двух месяцев гонялись мы без устали за последней из племени чернокожих сибиряков. Мы узнали, что она была жива и чуть ли не шаманила где-то. Мы добрались до нее, наконец, в стойбище, около местечка с удивительно звучным названием «Таимба», неожиданным и для русского и для эвенкийского языка. Привел нас туда эвенк, Илья Потапович Лючеткан, когда-то служивший проводником самому Кулику, несмотря на шаманские запреты. Это был глубокий старик с коричневым морщинистым лицом и настолько узкими глазами, что они казались почти всегда закрытыми.

«Шаманша – непонятный человек, – говорил он, поглаживая голый подбородок. – Сорок или меньше лет назад она пришла в род Хурхангырь. Порченая была».

Мы знали, что порчеными эвенки называют одинаково и контуженных и безумных.

«Говорить не могла, – продолжал Илья Потапович, – кричала. Много кричала. Ничего не помнила. Умела лечить. Одними глазами умела лечить. Стала шаманшей. Много лет ни с кем не говорила. Непонятный человек. Черный человек. Не наш человек, но шаман… шаман… Здесь еще много старых эвенков. Русского царя давно нет. Купца, что у эвенков мех отбирал, давно нет, а у них все еще шаман есть. Другие эвенки давно шамана прогнали. Учителя взяли. Лесную газету писать будем. А здесь все еще шаманша есть. Зачем ее смотреть? Лучше охотничью артель покажу. Так вам говорю, бае».

Сергей Антонович всячески допытывался, из какого рода сама шаманша, надеясь узнать ее родословную. Но удалось нам установить только то, что до появления ее в роде Хурхангырь о ней никто ничего не знал. Возможно, что языка и памяти она лишилась во время метеоритной катастрофы, по-видимому, окончательно не справившись от этого и до наших дней.

Лючеткан говорил:

«Эвенков при царе заставили креститься, а они шаманов оставили, не хотели царя слушаться. Все черной гагаре, рыбе тайменю да медведю поклонялись. А теперь шаманов прогнали».

Он же рассказал нам, что у черной шаманши были свои странные обряды.

Она шаманила ранним утром, когда восходит утренняя звезда.

Лючеткан разбудил нас с Сергеем Антоновичем. Мы тихо встали и вышли из чума. Рассыпанные в небе звезды казались мне осколками какой-то атомной катастрофы вселенной.

В тайге нет опушек или полян. В тайге есть только болото.

Конический чум шаманши стоял у самой топи. Сплошная стена лиственниц отступала, и были видны более низкие звезды.

Лючеткан остановил нас.

«Здесь стоять надо, бае».

Мы видели, как из чума вышла высокая, статная фигура, а следом за ней три эвенкийские старушки, казавшиеся совсем маленькими по сравнению с шаманшей. Процессия гуськом двинулась по топкому болоту.

«Бери шесты, бае. Провалишься – держать будет. Стороной пойдем, если смотреть хочешь и смеяться хочешь».

Словно канатоходцы, с шестами наперевес, шли мы по живому, вздыхающему под ногами болоту, а кочки справа и слева шевелились, будто готовые прыгнуть. Даже кусты и молодые деревья раскачивались, цеплялись за шесты и, казалось, старались заслонить путь.

Мы повернули за поросль молодняка и остановились. Над черной уступчатой линией леса, окруженная маленьким ореолом, сияла утренняя звезда.

Шаманша и ее спутницы стояли посредине болота с поднятыми руками. Потом я услышал низкую длинную ноту. И словно в ответ ей, прозвучало далекое лесное эхо, повторившее ноту на какой-то многооктавной высоте. Потом эхо, звуча уже громче, продолжило странную, неясную мелодию. Я понял, что это пела она, шаманша.

Так начался этот непередаваемый дуэт голоса с лесным эхом, причем часто они звучали одновременно, сливаясь в непонятной, но околдовывающей гармонии.

Песня кончилась. Я не хотел, не мог двигаться.

«Это доисторическая песнь. Моя гипотеза о доледниковых людях в-в-верна», – восторженно прошептал Сергей Антонович.

Днем мы сидели в чуме шаманши. Нас привел туда Илья Иванович Хурхангырь, сморщенный старик без единого волоска на лице. Даже ресниц и бровей не было у лесного жителя, не знающего пыли.

На шаманше была сильно поношенная эвенкийская парка, украшенная цветными тряпочками и ленточками. Глаза ее были скрыты надвинутой на лоб меховой шапкой, а нос и рот закутаны драной шалью, словно от мороза.

Мы сидели в темном чуме на полу, на вонючих шкурах.

– Зачем пришел? Больной? – спросила шаманша низким бархатным голосом. И я сразу вспомнил утреннюю песнь на болоте.

Подчиняясь безотчетному порыву, я пододвинулся к чернокожей шаманше и сказал ей:

«Слушай, бае шаманша. Ты слышала про Москву? Там много каменных чумов. Мы там построили большой шитик. Этот шитик летать может. Лучше птиц, до самых звезд летать может, – я показал рукой вверх. – Я вернусь в Москву, а потом полечу в этом шитике на небо. На утреннюю звезду полечу, которой ты песни поешь».

Шаманша наклонилась ко мне. Кажется, понимала.

«Полечу на шитике на небо, – горячо продолжал я. – Хочешь, возьму тебя с собой, на утреннюю звезду?»

Шаманша смотрела на меня совсем синими испуганными глазами.

В чуме стояла мертвая тишина. Чье-то напряженно-внимательное лицо смотрело на меня из темноты. Вдруг я увидел, как шаманша стала медленно оседать, потом скорчилась и упала на шкуру. Вцепившись в нее зубами, она стала кататься по земле. Из ее горла вырывались клокочущие звуки – не то рыдания, не то непонятные, неведомые слова.

«Ай, бае, бае, – закричал тонким голосом старик Хунхангырь, – что наделал, бае!.. Нехорошо делал, бае. Очень нехорошо… Иди, скорей иди, бае, отсюда. Священный звезда, а ты говорил – плохо…»

«Разве можно задевать их в-в-верования? Что в-в-вы наделали?» – злобно шептал Сергей Антонович.

Мы поспешно вышли из чума. С непривычной быстротой бросился Лючеткан за оленями.

Я не знаю более миролюбивых, кротких людей, чем эвенкийские лесные охотники, но сейчас я не узнавал их. Мы уезжали из стойбища, провожаемые угрюмыми, враждебными взглядами.

«В-в-вы сорвали этнографическую экспедицию Академии наук», – с трудом выговорил Сергей Антонович, придержав своего оленя, чтобы поравняться со мной.

«Гипотеза ваша не верна», – буркнул я и ударил каблуками своего рогатого коня.

Мы поссорились с Сергеем Антоновичем и все три дня, прошедшие в ожидании гидроплана из Красноярска, не разговаривали с ним ни разу.

Один только Лючеткан был доволен.

«Молодец, бае, – смеялся он, и глаза его превращались в две поперечные морщины на коричневом лице. – Хорошо показал, что шаманша только порченый человек. В эвенкийскую лесную газету писать буду. Пускай все лесные люди знают!»

Странные мысли бродили у меня в голове. Прилетевший гидроплан от быстрого течения уже подрагивал на чалках. Уже шитик доставил меня к самолету, но я все не мог оторвать взгляда от противоположного берега Подкаменной Тунгуски.

За обрывистой, будто топором срезанной скалой река как бы нехотя поворачивала направо, туда… к местам атомной катастрофы. Но на противоположном берегу ничего нельзя было разглядеть, кроме раскачивающихся верхушек уже пожелтевших и покрытых ранним снегом лиственниц.

Вдруг я заметил над обрывом подпрыгивающую фигуру. Послышались выстрелы. Какой-то человек, а рядом с ним сохатый!

Эвенк на лосе!

Ни минуты не колеблясь, я сел в шитик, чтобы плыть на ту сторону. Неожиданно в лодку тяжело спрыгнул грузный Сергей Антонович. Ангарец налег на весла. Эвенк перестал стрелять и стал спускаться к реке.

Шитик с разбегу почти наполовину выскочил на камни.

«Бае, бае! – закричал эвенк, – Скорей, бае! Времени бирда хок. Совсем нету. Шаманша помирает. Велела тебя привести. Что-то говорить хочет».

Впервые со времени нашей ссоры с Сергеем Антоновичем мы посмотрели друг на друга.

Через минуту лось мчал нас по первому снегу, между обрывистым берегом и золотисто-серой стеной тайги.

Когда-то я слышал, что лоси бегают со скоростью восьмидесяти километров в час. Но ощущать это самому, судорожно держась за сани, чтобы не вылететь… Видеть проносящиеся, слитые в мутную стену пожелтевшие лиственницы… Щуриться от летящего в глаза снега… Нет, я не могу вам передать ощущения этой необыкновенной гонки по тайге! Эвенк неистовствовал. Он погонял сохатого диким криком и свистом. Комья снега били в лицо, словно была пурга. От ураганного ветра прихватывало то одну, то другую щеку.

Вот и стойбище. Я протираю запорошенные глаза. Очки разбиты во время дикой гонки.

Толпа эвенков ждет нас. Впереди старик Хурхангырь.

«Скорее, скорей, бае! Времени совсем мало!» – По щекам его одна за другой катятся крупные слезы.

Бежим к чуму. Женщины расступаются перед нами.

В чуме светло. Трещат смолистые факелы. Посредине на каком-то подобии стола или высокого ложа распростерто чье-то тело.

Невольно я вздрогнул и схватил Сергея Антоновича за руку. Окаменевшая в предсмертном величии, перед нами, почти не прикрытая, лежала прекрасная статуя, словно отлитая из чугуна. Незнакомые пропорции смолисто-черного лица были неожиданны и ни с чем не сравнимы. Да и сравнишь ли красоту скалы из дикого черного камня с величественной красотой греческого храма!

Мужественная энергия и затаенная горечь создали изгиб этих с болью сжатых женственных губ. В напряженном усилии поднялись у тонкой переносицы строгие брови. Странные выпуклости надбровных дуг делали застывшее лицо чужим, незнакомым, никогда но встречавшимся.

Рассыпанные по плечам волосы отливали одновременно и медью и серебром.

«Неужели умерла?»

Сергей Антонович наклонился, стал слушать сердце.

«Не бьется», – испуганно сказал он.

Ресницы черной богини вздрогнули. Сергей Антонович отскочил.

«У нее сердце в-в-в правой стороне!» – прошептал он.

Вокруг стояли склонившиеся старухи. Одна из них подошла к нам.

«Бае, она уже не будет говорить. Помирать будет. Передать велела. Лететь на утреннюю звезду будешь, обязательно с собой возьми…»

Старушка заплакала.

Черная статуя лежала неподвижно, словно и в самом деле была отлита из чугуна.

Мы тихо вышли из чума. Надо было уезжать. Ледостав мог сковать реку, гидроплану – не подняться в воздух. Ну вот… и я здесь.

Физик кончил. Он встал и, видимо в волнении, прошелся по комнате.

– Она умерла? – нерешительно спросил я.

– Я вернусь, обязательно вернусь еще раз в тайгу, – сказал мой посетитель, – и, может быть… увижу ее.

К его гипотезе об атомном взрыве метеорита мы уже дописали несколько фраз, когда в комнату вошел тоже обросший бородой Сергей Антонович.

– Опубликовали мою гипотезу о чернокожей? – спросил он, даже не здороваясь от волнения.

Вместо ответа я протянул ему страницу, на которой я начал писать под диктовку физика. Ошеломленный Сергей Антонович несколько минут сидел молча, не выпуская из рук бумажки. Потом встал, попросил у меня свою статью и методически разорвал ее на аккуратные мелкие кусочки.

Я еще раз перечитал добавление к гипотезе физика: «Не исключена возможность, что взрыв произошел не в урановом метеорите, а в межпланетном корабле, использовавшем атомную энергию. Приземлившиеся в верховьях Подкаменной Тунгуски путешественники могли разойтись для обследования окружающей тайги, когда с их кораблем произошла какая-то авария. Подброшенный на высоту пяти километров, он взорвался. При этом реакция постепенного выделения атомной энергии перешла в реакцию мгновенного распада урана или другого радиоактивного топлива, имевшегося на корабле в количестве, достаточном для его возвращения на неизвестную планету».

Пунктир воспоминаний

Повесть о часах, переведенных на семьдесят пять лет назад

В игре стремнин воображенья

Поток бурливый напоен

Огнем идей, гипотез жженьем

И тайной будущих времен

1. Туманное детство и дерзкая юность

Как быть, если память на прошлое плоха, имена и лица давних лет стерлись, словно их заслонила устремленная в грядущее фантазия? Может быть, решиться на воспоминания пунктиром?

Родился 2 сентября 1906 года в Акмолинске, ныне Целинограде. Родной город покинул шести лет. Тем ценнее внимание Целиноградского областного краеведческого музея, который недавно вспомнил о своем земляке. Увы, не слишком весело, когда тебе грозит честь стать «музейным экспонатом» – это мягко напоминает о возрасте, о котором частенько забываешь!

Что я помню об Акмолинске? Двухэтажный дом на площади, большую комнату с отгороженной перилами лестницей в нижний этаж. И еще гигантские шаги. Лечу все выше и выше, и у меня захватывает дух. Родился страх высоты…

Ровные бескрайние степи, как море, смыкаются с небом у горизонта. Лошади тащат кибитку в Петропавловск, куда перебирается наша семья по приказу деспотического деда, разгневанного на отца. Юрты на дороге, табуны лошадей, вкусный, бьющий в нос кумыс, гостеприимные хозяева, с которыми отец, Петр Григорьевич, говорит на их языке.

Петропавловск. Крайний дом на Пушкинской улице, обитель туманного детства. Обрывки воспоминаний, вырванные картины… Верховая езда, спортивные снаряды, трапеция, акробатические трюки, увлечение цирковой борьбой (спорт на всю жизнь остался мне близким, а для старшего брата Виктора – специальностью).

И вдруг нелепое желание написать роман «Восстание в Индии», о которой, конечно же, не имел ни малейшего понятия! Не сохранились детские тетрадки с каракулями девятилетнего ребенка, наивно повествующего об английском колониальном иге. Прошло четверть века, когда я снова взялся за романы…

В одиннадцать лет первый класс реального училища. Учителя в мундирах. Инспектор училища Балычев, прививший любовь к математике, развитую потом частной учительницей, сухонькой старушкой Верой Петровной. Пышнобородый поп доказывал: «Никто не может находиться на кафедре, коли я стою на ней. Так же не быть никому на месте бога единого». И он победно смотрел на ошеломленную такой логикой короткостриженую паству.

Всплывает в легком тумане детства жемчужина Казахстана – местечко Боровое, ныне курорт. Когда едешь по степи, вдруг среди голой равнины чудом возникает горная страна с хрустальными озерами, густыми пахучими лесами, живописными скалами и легендами, пещерами разбойников и прочими дурманящими мальчишеские головы вещами: Окджетпес («Стрела не достанет»), Сфинкс, Пещера Кинесары…

В реальном училище довелось мне проучиться лишь в двух классах. Империалистическая война – и здание училища занял госпиталь. Мы с братом дружили со Стасиком Татуром (спустя шестьдесят лет высокий и седой отставной кавалерийский офицер, участник второй мировой войны Станислав Татур отыскал друга детства на III Всеевропейском конгрессе научных фантастов в Познани). Втроем ходили мы на частные уроки к толстому немцу Ивану Карловичу и на уроки… польского языка (со Стасиком за компанию!). Татуры собирались в Польшу, я же козырял своим дедом Казимиром Курдавновским, блестящим гусарским полковником и революционером, сосланным в Сибирь за участие в восстании 1863 года. К столетию восстания меня запрашивали из народной Польши: что я знаю о своем деде-революционере? Я ничего не знал. Видел только портрет. Гордый взгляд, пышные усы, гусарский ментик, отороченный мехом. Моей матери Магдалине Казимировне, когда он умер в Екатеринбурге, исполнилось всего четыре года. Ничего не знал я и по-польски, запомнил лишь одно слово, которым учитель всегда заканчивал урок, – «кропка» (точка!). Впрочем, когда через двадцать лет в какой-то нью-йоркской лавочке хозяин-поляк обратился к иностранцу не по-английски, мне показалось, что он заговорил на родном славянском языке.

В Петропавловске утвердилась Советская власть. Перед тем у нас во флигеле квартировали офицеры. Помню фамилию одного из них – Ерухимович. Оказывается, мои родители потом прятали его от колчаковцев. Никому из белогвардейцев и в голову не приходило, что красный комиссар (об этом я узнал много позже!) скрывается у таких людей. Ведь отец был доверенным частной торговой фирмы своего отца, Григория Ивановича, властного седобородого старика, которого все мы смертельно боялись. Но эпизод с красным комиссаром не был случайностью. Отец, мобилизованный колчаковцами, перешел на сторону Красной Армии. В боях потерял все пальцы на руках – отморозил, когда лежал, раненный, в снегу. Он никогда не признавал себя инвалидом, активно работал и к концу дней, в глубокой старости, гордился тем, что его называют первым общественником города Бабушкина (ныне одного из районов столицы). Мать, учительница музыки, в последние годы жизни была награждена орденом Ленина.

Еще в реальном училище вдруг выяснилось, что я ничего как следует не вижу, не могу читать и никакие очки мне не помогают. Поехали в Томск к профессорам. Останавливались у известного томского адвоката, К счастью, зрение ослабло на нервной почве – болезнь прошла столь же неожиданно, как и появилась, правда, при несколько курьезных обстоятельствах. На обратном пути наш пассажирский поезд врезался в товарный, оставленный в тупике. Паровоз и почтовый вагон свалились с насыпи под откос. Тамбуры первого пассажирского вагона смялись гармошкой, и это смягчило удар. Я слетел с третьей (багажной) полки так удачно, что даже не ушибся – свалился на толстую тетю. Женщина улеглась спать на полу в проходе между нижними диванами. Могло ли ей прийти в голову, что она послужит мне не только спортивным матом, но и лечебным аппаратом, возвращающим зрение. Словом, я уподобился в детстве тому человеку, который, упав с лошади, вдруг заговорил на древнегреческом языке, которого никогда не слышал. Верно, у меня тоже что-то встряхнулось в мозгу и вернуло его в нормальное состояние.

Пока отец воевал против колчаковцев, семья наша оказалась в Омске. Фронт прокатился далеко на восток. Пришлось нам с братом «искать службу с пайками», хотя мне было всего тринадцать, а ему пятнадцать лет. Осенью 1919 года я поступил на курсы машинописи и стенографии. Кончив их, устроился работать «машинисткой» (?!) в омский губздрав. Этой своей службе я обязан безукоризненной грамотностью: ведь писать деловые бумаги с ошибками и постыдно и невозможно! Не обошлось без курьезов. Мужчины порой звонили в машинописное бюро и принимали отвечавший им тоненький голосок за девичий. Порой даже назначали свидание. Естественно, что «машинисточка» на них не являлась. Разыгрывать же телефонных собеседников мальчишке доставляло огромное удовольствие.

Стенография теперь начисто забыта, зато пишущая машинка до сих пор верно мне служит и трещит «как пулемет», недаром моя мать была моей первой учительницей музыки.

За работу в губздраве «юноша», так называл меня заведующий отделом, получал, кроме пайка, еще несколько миллионов рублей в месяц… на них можно было купить… пару коробков спичек. Зато «юноша» с гордостью исчислял свой профсоюзный стаж с 1919 года!..

Отец вернулся из госпиталя. Ему требовались протезы для рук. Их никто не производил. Человек деятельный, он организовал протезную мастерскую, которой и стал заведовать. Однако протезы себе он так и не сделал, обходился без них наилучшим образом.

Мы поселились в каменном одноэтажном здании мастерской. Пришла пора подумать о дальнейшем образовании. Решили, что мы с братом поступим в соседнее механико-строительное техническое училище. Брата к приемным испытаниям готовил наш родственник Владимир Васильевич Балычев, бывший инспектор реального училища. Я занимался сам. Точные науки всегда давались мне легко. Геометрию прошел всю за одну неделю, и не только выучил, но и влюбился в нее.

Экзамены мы с братом выдержали осенью 1920 года и из совслужащих снова превратились в учеников. Техническое училище не только открыло передо мной просторы техники, но и определило жизненный путь. И если брат, безгранично преданный спорту, закончил потом Московский институт физкультуры и посвятил себя любимой борьбе (он и сейчас мастер спорта СССР и член Всероссийской судейской коллегии по борьбе), то я мечтал только об инженерстве. С увлечением работал в мастерских училища, овладевая рабочими профессиями, гордился собственноручно сделанными гаечными ключами и табуретками. Училище тем временем преобразовали в техникум.

Спустя два года, в 1922 году, закончив два курса техникума и перейдя на третий (что в те времена приравнивалось первому курсу вуза), я плавал по Иртышу масленщиком-практикантом на пароходе «Петроград». И случилось так, что соседнюю с практикантской каюту занимал почтенный пассажир, заведующий главпрофобром. Он почему-то заинтересовался моей судьбой и стал убеждать в том, что нет никакого смысла заканчивать техникум – он просто даст мне направление главпрофобра в Томский технологический институт.

Мысленно представляю себе, как недавний масленщик с не отмытыми дочиста руками и солидными бумагами главпрофобра в кармане покатил в знакомый ему Томск. И там шестнадцатилетний паренек в распахнутой на груди рубахе и с взлохмаченной головой явился к маститому томскому адвокату Петрову, у которого останавливался в детстве с мамой. Конечно, семья адвоката встретила незваного гостя настороженно. Мало он походил на сына Магдалины Казимировны, которая привозила его к профессорам. Уж не убил ли этот бродяга полуслепого мальчика? Не захватил ли его документы и рекомендательное письмо к адвокату? Уж не собирается ли он ограбить богатую квартиру? Паренек не подозревал, какое смятение вызвал он у томских знакомых своим появлением, и без всякой задней мысли сел за пианино.

Шопен, седьмой его вальс, рассеял все сомнения! Конечно, это играл сын Магдалины Казимировны, чудесной музыкантши. Пусть у паренька и не слишком скромный взгляд, но надо ему помочь и устроить на квартиру к Кайманковой, той самой, у которой сын от богатея-золотопромышленника Хворова.

Если посмотреть из теперешнего далека, то паренек и впрямь был дерзкий. Опоздав к приемным испытаниям, он потрясал перед институтским начальством главпрофобровским направлением «с производства». Начальство сомневалось. Ведь претенденту на студенческую фуражку с молоточками (в ту пору их носили!) всего шестнадцать, а не требуемые восемнадцать лет! Не говоря уже об отсутствии законченного среднего образования! Впрочем, у кого оно тогда было законченным! Империалистическая, а потом гражданская войны. Госпитали в школьных зданиях!..

Все же настырного парня зачислили вольнослушателем, разрешили посещать лекции, но никаких студенческих прав он не получил. Так открылись передо мной институтские двери.

Теперь предстояло перевезти с вокзала багажишко. Хозяйка дала полуразвалившуюся тачку. На пути из Томска-Первого под тяжестью чемодана и книг она стала ломаться. Приходилось ее чинить, то и дело надевать слетавшее колесо и снова толкать перед собой. В этой упорной борьбе с тачкой появилось первое в моей жизни стихотворение:

С жизнью в бой вступай смелее,

Не отступай ты никогда,

Будь отчаянья сильнее –

И победишь ты, верь, всегда!

Эти наивные, полуребяческие строчки стали моим девизом на всю последующую жизнь. В трудную минуту вспоминалась проклятущая тачка. И это помогало!

Поселившись в доме, подаренном золотопромышленником хозяйке, в одной комнате с ее сыном, которого надлежало учить арифметике, я стал жадно слушать лекции в институте, бегая по уличным лестницам непременно через ступеньку и обязательно перегоняя всех прохожих, издали намечая идущего впереди.

Физика! Профессор Борис Петрович Вейнберг. Его ассистент, впоследствии академик Кузнецов. Математика! Профессор Василий Иванович Шумилов. Бородатый мужичок, промышлявший в трудные годы для прокорма семьи извозным промыслом. Непревзойденный лектор! Вот кто приобщил меня к любимым наукам.

Очередная поломка «жизненной тачки» произошла в декабре 1922 года, когда заканчивался триместр. Из центра указали, что всех вольнослушателей надлежит или отчислить, или перевести в студенты. Можно было припомнить и шестнадцать лет, и по два класса реального и технического училищ, даже грозного деда, главу фирмы, не говоря уже об опоздании на приемные экзамены. Словом, с институтом мне пришлось бы распрощаться, не будь профессоров Вейнберга и Шумилова. Благодаря их заступничеству вольнослушатель стал студентом, но… условно. Требовалось к концу года сдать МИНИМУМ для перехода на второй курс. Тогда не сдавали всех предметов, как сейчас, а набирали 75 процентов из нескольких по собственному выбору. Каждая дисциплина оценивалась определенным числом очков.

К концу года мне удалось сдать экзамены и за первый, и даже частично за второй курс.

Дальше все пошло гладко до пятого, последнего, курса. Здесь я застрял и проучился вместо пяти семь с половиной лет! Проекты выполнял намеренно повышенной трудности. И в диплом они вписывались с присвоением конструкции имени автора.

Тогда еще жива была память о «вечных студентах», которые учились сколько вздумается. Потому мне и удалось совмещать учебу с работой в летнее время на производстве. Я поставил перед собой задачу: освоить те профессии, с которыми мне как инженеру придется иметь дело. Ради этого я работал на заводе «Машинострой», возникшем на базе института, и на многих заводах Урала, Сормова, Москвы. Работал даже помощником механика Белорецкого металлургического завода, будучи еще студентом, правда, законтрактованным этим заводом.

Контрактация с выплатой повышенной стипендии оказалась как нельзя более кстати, ибо к этому времени я успел обзавестись семьей: женой-однокурсницей и дочкой Ниной. (Впоследствии она приняла инженерную эстафету родителей.) В институте выкраивал время и для шахмат, стал даже чемпионом томских вузов, участвовал в нескончаемых блицтурнирах (а-темпо, как тогда говорили) в шахматном клубе. Он помещался на втором этаже старого дома. Там во дворе под навесом стояла «избушка Кузьмича», небезызвестного загадочного старца, принимавшего важных особ из Петербурга, чуть ли не самого императора Александра Первого.

Молниеносные турниры играли без часов (их не было!) по общей команде «белые, черные» через каждые пять секунд. Если опоздаешь с очередным ходом, то противник имеет право делать следующий, не ожидая ответа на предыдущий. Страсти разгорались. В стенной газете «Шах королю» поместили мои стихи, кончавшиеся так:

Эй, маэстро, ходу, ходу!

Ты ведь тронул пешку – бей!

Эх, полить на них бы воду

Для охлаждения страстей!

Попробовал я тогда себя и в шахматной композиции. И даже занял несколько призовых мест в первом конкурсе сибкрайшахсекции по задачам и этюдам. Вернее сказать, другие произведения конкурентов оказались еще слабее моих.

2. Инженерная влюбленность и изобретательский жар

В январе 1930 года, закончив институт, я отправился на Белорецкий металлургический завод, где сразу со школьной скамьи попал на должность главного механика металлургического комбината. Таков был голод на специалистов в первой пятилетке.

В те мои годы естественно влюбляться в девушек, ощущать себя Тристаном или Ромео. Мне же привелось испытать влюбленность… в завод. Не мог я без спазм в горле смотреть на полыхающее зарево мартенов, отраженное красочной зарей в пруду, на факелы доменных печей. Любовался огненной змеей, выскакивающей из валков и подхватываемой ловкими прокатчиками. Умилялся розному гулу турбин и электрических генераторов. И все это подчинялось мне как главному механику. Юный главный механик, несмотря на солидную должность, как я вспоминаю себя теперь, не отличался степенностью, любил ходить по заводскому двору по одному рельсу, без нужды забирался на крановые пути и, превозмогая мучивший с детства страх высоты, шел, балансируя, как верхолаз, по узким швеллерам. И обязательно бегом взлетал в небоскребную высь к колошникам доменных печей. А когда дважды в одно и то же число мая (с промежутком в год!) загорались у доменных печей склады с древесным углем, безрассудно пробегал, накрывшись с головой мокрым балахоном, между огненными стенами якобы для того, чтобы взглянуть на камнедробилки.

Именно там, на любимом заводе, была пройдена мной настоящая инженерная школа. Институт дает понимание технических процессов, умение пользоваться справочниками и технической литературой, а познавать на практике надо все заново. И не только познавать, но и создавать.

Еще в институте числились за мной изобретательские «грехи». Профессор А. В. Квасников преподавал у нас термодинамику и двигатели внутреннего сгорания. Он и опубликовал мое студенческое изобретение – прибор термограф для переноса индикаторных диаграмм из координат давлений и объемов в координаты энтропии и абсолютных температур. Такой прибор мог помочь распознавать неполадки в работе двигателя, незаметные на обычной индикаторной диаграмме.

На заводе пришлось изобретать поневоле. Зимой 1930/31 года река Белая (питавшая заводской пруд) промерзла до дна у одного из несчетных поворотов узкоколейки, по которой бегали игрушечные вагончики и паровозики (в ту пору единственная связь Белорецка с широкой колеей!). Уровень воды в пруде падал, система охлаждения домен отказывала, в печах грозил образоваться «козел» из твердого металла. Завод мог встать!..

Надвигалась катастрофа.

И тогда юному, неопытному, но одержимому изобретательским пылом главному механику пришла в голову шальная мысль – охлаждать домны водой, беря ее из замерзшего пруда, – перенести с электростанции мощный насос и качать прямо из-подо льда.

В этом плане было больше жара, чем расчета. Насос перетащили на плотину, опустили под лед всасывающий патрубок, но… поток воды скоро иссяк – наскоро сделанная свинцовая прокладка всасывающего патрубка разболталась, появился подсос воздуха, насос встал. Грозил встать и весь завод. Но заслуженных упреков в горе-изобретательстве не было!.. Напротив! Каждый стремился помочь в решении задачи.

Стали делать заново: мастерить модель, отливать прокладку из чугуна, устанавливать патрубок накрепко, чтобы избежать подсоса воздуха во всасывающей системе.

Десять дней и десять ночей мы не спали, превозмогая усталость, разочарование, сон. И насос заработал, доменные печи удалось спасти! Но какой ценой! Такое напряжение привелось мне испытать в жизни лишь еще один раз, во время Великой Отечественной войны на Крымском фронте.

Трудно приходилось неопытному главному механику: ремонтный цех не только изготовлял запасные части оборудования, действующего без профилактического ремонта, но и выполнял первые почетные заказы соседнего Магнитостроя. И случилось так, что я получил в один и тот же день грамоту ЦИК АБССР за пуск сталепроволочного завода и выговор за опоздание ремонта доменной печи.

Мой изобретательский жар не остывал. Вместе с другом, начальником литейного цеха Н. З. Поддьяковым, удалось создать модель машины для «геллиссоидального литья труб». О непрерывной разливке стали тогда еще не слышали, а в этой машине в вертящемся кокиле металл должен был поступать непрерывно, не только затвердевая у стенок, но и двигаясь вдоль них как бы по винтовой линии. К сожалению, дальше макета дело не пошло. «Использовано» изобретение было впоследствии лишь в научно-фантастическом романе «Мол Северный».

Началась реконструкция завода, и мне пришлось отправиться в Москву по скучному «увязочному» поводу.

В столицу я ехал к заместителю директора комбината Садыку Митхатовичу Чанышеву, человеку поразительной энергии и методичности, спокойствия и упорства, у которого стоило поучиться работать.

Чанышев вызвал так срочно, что в Москву предстояло лететь (!), что в те годы было исключительным, почти невероятным событием. До Магнитогорска добирался на попутной машине вместе с грузами для Магнитостроя. На Магнитке висели плакаты с надписью: «До пуска первой доменной печи осталось столько-то дней…» Переночевал я в доме приезжих и наутро вылетел в Челябинск на маленьком самолете. Пассажир помещался позади пилота. Высунешь непокрытую голову из кабины, и встречный яростный ветер так прилизывает волосы, словно силится вырвать их с корнем, того и пяди облысеешь. А дальше – из Челябинска в Москву – летел на одном из первых пассажирских самолетов АНТ, двухмоторном. И после железнодорожного крушения в детстве привелось мне снова попасть в катастрофу в Чувашии, над Волгой, недалеко от Чебоксар. Отказал один из моторов. Но летчик умудрился посадить машину на яблони, росшие по склону оврага. Они согнулись, спружинили, погасив посадочную скорость как амортизаторы.

Когда перепуганные пассажиры выскочили из чудом не заклиненной двери салона, то увидели, что хвост самолета застрял на краю оврага. Крылья, согнув деревья, отломились, винты уткнулись в землю и разлетелись, моторы сорвались… Словом, уцелела только та часть самолета, где находились мы и летчики… Из пассажиров пострадал только один – ему порезало щеку вылетевшим стеклом.

Летчики хмурились как тучи и даже не воспринимали нашей благодарности за спасение жизни. Им предстояло отвечать перед судом за разбитую машину.

Мы сделали все от нас зависящее, чтобы их оправдали.

Я и попутчики воображали, что все теперь должны восхищаться нами, счастливчиками. Однако до Чебоксар пришлось добираться с немалым трудом – на подводах, пешком, на лодках, – и мы удивлялись спокойному равнодушию тех, кто с недоверчивой ухмылкой выслушивал историю нашего спасения. От Чебоксар до Москвы ехали уже поездом и не распространялись в пути о своем воздушном злоключении.

В Москве, помимо дел, связанных с реконструкцией, увязок и технической документации, выполнения заданий С. М. Чанышева, у меня было еще одно «тайное дело», зревшее со студенческих времен. Еще под руководством профессора Вейнберга занимаясь физикой, я изобретал способ передвижения вагона в трубе с бегущим магнитным полем, в котором теоретически, как мне казалось, можно достигнуть чуть ли не световой скорости. Так родилась идея «электрического орудия», снаряд которого способен перелетать с континента на континент. В Москву я привез модельку электрической пушки, сделанную моим другом и помощником В. П. Васильевым.

Воспользовавшись отъездом в Ленинград С. М. Чанышева, со свойственной тогдашнему моему возрасту наивностью я отправился в Наркомтяжпром, к начальнику Управления военной промышленности Павлуновскому.

«Военное изобретение» оказалось паролем для немедленного приема и показа в действии модели электропушки. Я включал ее в кабинете у письменного стола вместо настольной лампы.

Снарядик лихо перелетал комнату, ударялся о стену. Его можно было поднять с пола и снова им же выстрелить.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился коренастый человек в длиннополой кавалерийской шинели. Кавказский тип лица, усы, проницательные глаза. Он поздоровался с заметным грузинским акцентом. Я обомлел. Подумал, что вошел сам Сталин! Но Павлуновский представил меня Григорию Константиновичу Орджоникидзе. Нарком тяжелой промышленности попросил продемонстрировать в действии модель электропушки. Я не только выполнил его желание, стреляя маленькими снарядиками, но и показал апробированные профессором Б. П. Вейнбергом расчеты возможной межконтинентальной СТРЕЛЬБЫ. (Это в 1931 году!) Товарищ Орджоникидзе стал расспрашивать, кем и где я работаю. Узнав, что видит перед собой главного механика металлургического комбината, ничуть не удивился. Улыбнувшись, заметил, что у меня там, наверное, довоенный особняк? Я признался, что это почти так: три комнаты в четырехкомнатной квартире.

Нарком распорядился предоставить мне отдельную четырехкомнатную квартиру и лабораторию при подмосковном заводе имени Калинина. Не теряя времени, он тут же отправил меня в своей машине к замнаркома обороны товарищу Тухачевскому.

Орджоникидзе сразу оценил значение межконтинентальных снарядов, которые ныне, спустя полвека, правда, уже не электрические, а реактивные (межконтинентальные ракеты!), стали как бы стратегическим символом современности.

Восторженный и растерянный, уселся я в открытый «линкольн» с распластанной в беге гончей на радиаторе и едва понимал, о чем говорит осведомленный обо всем на свете шофер. Он советовал изобретателю: когда тому будет давать личную машину, брать только «линкольн». Забегая вперед, скажу, что никакой машины мне никто не предлагал ни тогда, ни позже. Но я об этом не думал, слишком потрясенный состоявшейся встречей.

Как в тумане, встает передо мной одно из зданий Наркомата обороны, широкие коридоры, наконец, приемная замнаркома. Там в кресле сидел Буденный. И он вежливо встал, легендарный командарм, поразив своей учтивостью молодого инженера в самое сердце! Кто был я по сравнению с ним, героем гражданской войны!

Тухачевский, сдержанный человек невысокого роста, с приятным интеллигентным лицом, вышел из-за стола мне навстречу. В петличках военной гимнастерки ромбы, на груди несколько орденов Красного Знамени. Впервые увидел я их сразу столько! Вспомнилось, что в мои детские годы именно он, Тухачевский, командуя Пятой армией, изгнал Колчака из Сибири.

Тухачевский попросил продемонстрировать модель. Вообще-то ее, аляповатую, пожалуй, стыдно было показывать в Москве. Но, может быть, в этой несовершенности, позволяющей все же представить, что будет на самом деле, таилась ее особая, впечатляющая сила! Когда меня знакомили с Орджоникидзе, я так волновался, что запутал провода. Тухачевский взялся помочь их распутать.

– Осторожно, Михаил Николаевич, – предупредил я. – Как бы вас не ударило током.

– Уже ударило, – невозмутимо отозвался замнаркома, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Потом мне не раз приходилось встречаться с Тухачевским на подмосковном заводе, где директорствовал крутой и деятельный Мирзаханов. Михаил Николаевич всегда поражал меня своей выдержкой, спокойствием, приветливостью и ясностью мысли.

В своей оценке перспектив межконтинентальных снарядов Орджоникидзе и Тухачевский оказались поразительно дальновидными. Другой разговор, что в ту пору электрокатапульта, способная перебрасывать снаряды с материка на материк, требовала электрических мощностей, которыми страна тогда еще не располагала. Изобретение электроорудия пришлось, увы, не ко времени. И лишь недавно в печати промелькнуло сообщение, что в Западной Германии собираются осуществить проект гигантской электрокатапульты, способной разогнать снаряд до космической скорости.

Но в начале тридцатых годов к осуществлению мечты приходилось идти ощупью. Однажды в лабораторию электроорудий при заводе Мирзаханова приехал горячий молодой армянин Андроник Гевондович Иосифьян, начальник лаборатории одного из институтов. Оказывается, там занимались той же проблемой создания электрического орудия.

С этого дня началась наша с ним дружба и совместная работа. Обе лаборатории слили. И я перешел работать в ВЭИ.

Иосифьян был человеком непостижимой энергии, выдумки, кругозора. Буйная ярость в запальчивости сочеталась в нем с душевной добротой, принципиальность с товариществом. Неутомимый искатель и талантливый организатор! Впоследствии и Герой Социалистического Труда, и заслуженный деятель науки и техники, и академик Армянской академии наук, и ее вице-президент, а также лауреат Ленинской и двух Государственных премий по науке.

А тогда он только еще готовил свою докторскую диссертацию.

На защите его диссертации мне посчастливилось познакомиться с академиком Глебом Максимилиановичем Кржижановским, соратником В. И. Ленина по ГОЭЛРО и «крестным отцом» Иосифьяна в науке. Он председательствовал на заседании ученого совета, когда А. Г. Иосифьяну присудили ученую степень доктора технических наук. Потом он стал и профессором. Затем возглавил и долгие годы руководил Всесоюзным научно-исследовательским институтом электромеханики, к созданию которого я тоже имел отношение.

Тогда, в начале тридцатых годов, молодой ученый поддержал меня, молодого изобретателя, сделал руководителем группы в своей лаборатории. В этой группе работали еще два человека, дружбой с которыми в те годы горжусь и ныне. Первый из них – инженер Калинин, сын Михаила Ивановича Калинина. Он недолго проработал у нас. Потом мы встретились с ним через несколько лет в Нью-Йорке, на международной выставке «Мир будущего», где американцы почтительно величали его «сын президента».

Вторым к нам в группу включился инженер-изобретатель Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Одно из оборонных авторских свидетельств у нас с ним общее. После моего ухода из института на другую работу он быстро поднялся по партийной линии, стал первым секретарем ЦК Коммунистической партии Белоруссии, а во время войны начальником Центрального штаба партизанского движения.

А как же электроорудия? Зашла ли эта идея в тупик? Откуда взять грандиозный импульс энергии для выброса межконтинентального снаряда? Пришла в голову мысль о мгновенном разряде конденсатора огромной емкости. Таким сверхаккумулятором, или, как теперь говорят, накопителем энергии, могли бы стать конденсаторы с тонкослойной изоляцией академика А. Ф. Иоффе. И я помчался к нему в Ленинград. Абрам Федорович как раз выступил тогда с сенсационной теорией тонкослойной изоляции. Чем тоньше сделать изоляционный слой, тем больше, по его мысли, электрическое напряжение способен он выдержать. Лучше всего получить бы молекулярный слой! Запасенная в нем энергия будет максимальной!

Вот то, что требуется! Но… академик Иоффе разочаровал меня, изобретателя, хватающегося за «энергетическую соломинку». Выявилась трагическая для наших надежд ошибка. Прочность изоляции – увы! – не увеличивалась по мере утончения! Сверхаккумуляторы так и не родились! Правда, вместо них Иоффе открыл полупроводники, с которых началась новая эпоха в совсем другой области техники. Но об этом позже. Дли создания электрических орудий необходим был новый уровень энерговооруженности, завершение вслед за Днепрогэсом строительства других мощных электростанций и фантастическое мгновенное переключение всей промышленной мощности на электрическое орудие. Если это и было выполнимо, то лишь в будущем. А пока…

3. Нежданная фантастика

А пока директор Ленинградского Дома ученых Израиль Соломонович Шапиро, с которым я сблизился в Ленинграде, стал уговаривать меня поделиться своими идеями с кинематографистами, принять участие во Всесоюзном конкурсе научно-фантастических сценариев, проводимом Домами учен