📚   БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ   📚

здесь можно бесплатно скачать книги в удобном формате для чтения в оффлайне и на мобильных устройствах

Александр Петрович Казанцев

Гости из космоса (сборник)

Александр Петрович Казанцев. Гости из космоса (сборник). Обложка книги

Москва, Московский рабочий, 1963

Александр Казанцев впервые как писатель выступил в 1936 году. Много работал в жанрах научно-художественной литературы, публицистики.

В книгу вошли повести «Лунная дорога», «Планета бурь» и более тридцати рассказов.

Иллюстрация на суперобложке и внутренние иллюстрации Ю. Г. Макарова.

Оглавление

Обычный рейс (полярные новеллы)

Помощь

Остановленная волна

«Полярный Варяг»

Остров исчезающий

Льды и лодка

Любовь

Поединок

Против ветра

Механик

Находка

Медвежье горе

Трехлапая

В тумане

Катер в море

Нетронутый стол

Пластинка из слоновой кости

Ныряющий остров

Лево на борт!

Вера в человека

Полярной ночью

Новогодний тост

Гость из космоса (научно-фантастические рассказы)

Гость из космоса

Марсианин

Звездные пришельцы

Кусок шлака

Лунная дорога

Планета бурь

 

Александр Петрович Казанцев

Гости из космоса

Обычный рейс (полярные новеллы)

Помощь

Усть-Камень – маленький рыбачий поселок. Несколько бревенчатых домиков на пологом берегу широкой, словно разлившейся в половодье реки. За домами – островерхие ненецкие чумы. Около чумов нарты в оленьих упряжках. В каждой по шесть оленей веером. Дальше тундра – зеленый обманчивый ковер. Если ступишь – хлюпает вода.

Прежде по тундре ездили только на нартах. Зимой в упряжке четыре оленя – по снегу ехать легче, так объяснил мне мой попутчик, с которым мы прилетели сюда на сухопутном самолете.

Когда мы приземлились, он пошел за новостями к начальнику аэропорта. Летающая лодка, возвращаясь с ледовой разведки, должна была зайти в Усть-Камень и захватить нас на остров Дикий.

Издалека донесся шум мотора.

Через тундру шел крытый вездеход. Он медленно взбирался на пологий холм, потом опустился в низину. Вездеход был похож на крохотный катерок, плывущий в мертвую зыбь по зеленому морю. Вот он снова появился на гребне.

Машина приблизилась к оленьим упряжкам. Теперь было видно, как врезались колеса в сочный травянистый покров. Гусеницы оставляли за собой широкий мокрый след.

Олени к урчащему чудищу относились спокойно: как видно, привыкли.

Около крайнего домика вездеход остановился.

Первым сошел юноша и куда-то скрылся. У машины, подняв капот и то и дело заглядывая в мотор, возился плотный мужчина в комбинезоне и мятой кожаной фуражке. Он что-то мурлыкал себе в усы.

– Кузьма Андреевич! Поезжайте заправиться в аэропорт, потом вернетесь за мной сюда! – неожиданно услышал я знакомый женский голос.

На крыльце рыбачьего домика стояла женщина. Даже в ватной куртке и штанах она была стройной. Я сразу узнал ее.

Вспомнился фронт и группа военных топографов, повстречавшаяся мне близ Петсамо.

Галина Николаевна тоже узнала меня:

– Вы?! Откуда? Куда?

– Что здесь делает топограф? – спрашивал я, пожимая протянутую руку и вглядываясь в красивое лицо с мягко очерченным подбородком и строгими серыми глазами, под которыми появились морщинки.

– Теперь я геолог, – отвечала Галина Николаевна.

– А где муж?

– Убит… там же… вскоре после вашего отъезда, – сказала Галя и отвернулась.

Механик с грохотом закрыл капот. Он смотрел на меня укоризненно.

– Куда же вы? – уже спокойно спросила Галя, снова поворачиваясь ко мне.

Я рассказал, что лечу на остров Дикий, чтобы сесть там на корабль, который доставит меня на «Георгия Седова».

– Я буду на «Седове» до конца навигации, побываю на многих островах, даже самых северных.

Галя оживилась.

– Какая удачная встреча! Непременно передайте привет одному радисту – Ване. Он раньше работал со мной в тундре. Потом решил уйти на острова. На самые северные…

Мы сидели с Галей на косых деревянных ступеньках и смотрели на разгоравшуюся оранжевую зарю.

Я расспрашивал и слушал Галю, поглядывая на ее тонкий профиль, ватник, резиновые сапоги.

Она рассказала мне о своем первом самостоятельном рейсе в качестве начальника геологоразведочной группы.

Вездеход шел через тундру. Далеко впереди, справа от машины, бежала длинная тень от крытого кузова. Обгоняя вездеход, она заползала на пологую гряду и, переваливая через нее, растворялась в темном пятне за бугром.

Галя сидела рядом с водителем-механиком Добровым.

Добров не скрывал своих мыслей: «Отдали под начальство!.. Дожил, доработался, заслужил механик, товарищ Добров!.. Теперь тебя будут учить, как ездить по тундре!.. А потом и горшки в печь будешь ставить…»

Галина Николаевна действительно объявила, что готовить обед будут все по очереди. Пришлось готовить и Доброву. Выполнял приказание он молча, ни на кого не глядя, словно ему было совестно.

Усевшись в кабине, Галя сказала механику:

– Я буду, Кузьма Андреевич, давать вам только общее направление по компасу, а как проехать по тундре, вы лучше меня знаете.

Добров тогда бросил на начальника быстрый взгляд. Шли против солнца, и приходилось щуриться.

«Вот оно как! Значит, все-таки понимают, что такое водитель-механик!»

Третьим членом группы был Ваня-радист. Для него-то, как и для Гали, этот рейс тоже был первым серьезным испытанием. В отличие от Доброва Ваня сразу же признал начальство. Пожалуй, даже отнесся к нему слишком внимательно. Невысокий, с веснушчатым лицом, с едва пробивающимся пушком на подбородке, он старался окружить Галину Николаевну заботой, предложил даже готовить вместо нее и искренне обиделся, когда Галя не захотела об этом и слышать.

Все же ей не удалось избежать его мелких услуг. Ваня открывал банки консервов, прежде чем Галя успевала об этом подумать. Ее спальный мешок оказывался развернутым раньше, чем они останавливались на привал.

Однажды Ваня прочел Галине Николаевне стихи о богине Диане. Диана, обгоняя оленей, носилась по тундре в поисках чудесных кладов, которые она видела на сотни метров под землей.

Галя спросила Ваню, видел ли он когда-нибудь статую богини Дианы. Тот признался, что нет. Потом Галя сказала Ване, что у нее был сын, который мог бы быть почти ровесником Вани. На самом деле у Галины Николаевны детей никогда не было, и уж, во всяком случае, не могло быть взрослого сына.

Эти слова произвели на Ваню огромное впечатление, тем более что были сказаны в тот день, когда рация группы выбыла из строя.

Забыв обо всем на свете, Ваня тщетно пытался наладить аппаратуру: что-то разбирал и собирал, перепаивая провода, вертел ручки…

Механик Добров ворчал:

– В Арктике каждый должен уметь при случае заменить другого. А у нас что? Только стряпать и можем по очереди.

– Это верно, – глядя прямо в глаза Доброву, сказала Галя. – Вы непременно должны научить меня водить машину, я вас буду учить геологии. А радиотехнике будем учиться вместе.

Добров покрутил усы и ничего не ответил.

– Так что, Галина Николаевна, – сказал он на следующий день, – рация накрылась. Надо нам поворачивать домой.

Галя нахмурилась.

– Мы еще не выполнили задание. Вы говорите, нас потеряют на базе? Последние дни рация работала с перебоями. На базе поймут, что она вышла из строя, а мы продолжаем выполнять задание. Так и будет.

Добров пожал плечами. Но решение начальника ему понравилось.

Чувствуя себя неравноправным членом группы, Ваня был в таком отчаянии от своего бессилия, что Галя стала обращаться с ним ласковее. Поручала ему собирать образцы пород в тех местах, где они останавливались.

Уже два месяца колесила геологическая группа по тундре, лишь изредка встречая оленьи стада и оленеводов, перекочевывавших ближе к морю, дальше от гнуса, летевшего из тайги.

Находки, сделанные группой в последние дни, требовали широкого фронта работ. Может быть, удастся начать работы еще до снега. Будь у нее радио, Галя вызвала бы усиленный отряд с нужным оборудованием; теперь приходилось самой спешить на базу.

Солнце низко висело над горизонтом. Длинная тень вездехода, забегая вперед, словно нащупывала дорогу.

Галя думала о маме, о Хибинах, о рыбачьем поселке, в котором родилась.

Говорят, когда на это место впервые пришли геологи, там не было ничего, кроме тундры и гор. А потом вырос замечательный город.

Геологи показались тогда Гале людьми, прокладывающими путь в «завтра». Она решила стать геологом. В войну пошла защищать родные места. Потом, уже геологом, пришла сюда, в северные пустыни, где тоже вырастут когда-нибудь города.

Было трудно… Хорошо, что выросла на Севере, хорошо, что мать воспитала в труде: это во многом помогло.

Кузов мерно раскачивался, наклоняясь на буграх. Галя то прижималась к дверце, то приваливалась к плечу Кузьмы Андреевича.

Он с заботой поглядывал на начальника. В уголках губ усталые складки. Что-то ей снится? Может быть, видит во сне асфальтовое шоссе, про которое недавно говорила Доброву, видит заводы и города, что вырастут здесь, подле их находок?

Как она обрадовалась, когда осмотрела последнюю вырытую ими яму!

Кузьма Андреевич спрыгнул тогда к ней вниз. Галя рассказывала ему, он слушал, не все понимая… Эх, непременно будет он учиться на геолога! Сорок лет не так уж много. А то что он механик, так это только на пользу будет. В Арктике люди непременно должны друг друга заменять. Вот Ваня, он еще зеленый, а помочь сейчас некому…

Галя привалилась плечом к Кузьме Андреевичу. Машина накренилась влево. Добров быстро вывернул руль, перехватывая баранку. Но кузов кренился все больше, машина остановилась, забуксовала. Галя проснулась.

– Замечтался! – в сердцах воскликнул Кузьма Андреевич.

Ваня забарабанил в стенку кабины.

Галя распахнула дверцу и легко выпрыгнула на траву. Под ногами захлюпало.

Левое переднее колесо по самую ось ушло в топь.

Галя забежала за кузов, столкнулась с Ваней. Он стоял над левой гусеницей, почти по колено в воде.

– Не газуй, не газуй! – кричал Ваня. – Еще глубже гусеница уходит…

С трудом вытаскивая сапоги, Галя обошла машину. Добров выглянул из кабины.

– Назад, полегоньку, – спокойно скомандовала Галя.

– Вы бы сели в кабину, Галина Николаевна, – предложил Ваня, – а то вода зальет еще в голенища…

Галя улыбнулась.

– Берите лопату, Ваня.

Трещал мотор, крутились колеса, летели комья липкой грязи.

Забрызганные, измазанные, Галя и Ваня тщетно старались помочь мотору. Машина ушла в топь по самый кузов.

– Вот ведь какое дело, – сокрушенно говорил Добров, осматривая увязшие гусеницы, – а ведь когда-нибудь будут здесь асфальтовые дороги, непременно будут…

– Не вовремя о мостовых вспомнили, Кузьма Андреевич, – вздохнул Ваня.

Галя нахмурилась:

– Неужели придется ждать, когда подмерзнет? Мы не можем терять времени.

– А вот и вовремя о мостовых вспомнил, – резонно возразил Ване Добров и обернулся к Гале: – Вскроем верхний слой с бугра. До мерзлоты и полуметра не будет. Начнем мостить мерзлыми «кирпичами»…

Ваня покраснел и полез в кузов за ломом и второй лопатой.

– Галина Николаевна! Мы сами… Зачем вы лопату берете? – протестовал он.

Галя работала упорно, наравне с мужчинами.

На северном склоне бугра сняли оттаявший слой земли, докопались до вечной мерзлоты и, с трудом вырубая куски грунта, стали переносить их в вырытую гусеницами колею.

Через три часа Добров снова сел за руль, включил мотор. Кузов затрясся, машина дрогнула. Завертелись колеса сначала в одну, потом в другую сторону. Полетели мерзлые комья. И вдруг что-то хряснуло, мотор завыл, как от боли. Колеса остановились.

Побледневший Добров выскочил из кабины. Лопатой прорыв себе ход, полез под кузов.

Галя и Ваня молча стояли, наблюдая за ним.

Весь мокрый, перепачканный, он наконец выбрался из-под кузова и поднялся на ноги.

– Так что, Галина Николаевна, – сказал он, – плохое дело… Карданный вал полетел… Теперь все.

Галя отвернулась, чтобы спутники не видели ее лица.

Положение казалось ей отчаянным. Что скажет она подчиненным, которые ждут ее решения? Во всем виновата она. Надо было возвращаться, как только рация выбыла из строя. Но это значило бы на год отложить завершение поисковых работ. Имела ли она право рисковать? Но разве это был уж такой большой риск? Разве на фронте они посчитали бы такую поездку за риск? На фронте они и пешком…

Галя быстро повернулась к Доброву.

– Как вы думаете, Кузьма Андреевич, – спросила она спокойным голосом, – сколько километров осталось до базы?

Добров не смел смотреть в глаза начальнику.

– Больше двухсот, Галина Николаевна, – сказал он, понуря голову.

– Ваня, готовьте продукты в дорогу. Пойдем пешком, – решительно заявила Галя.

– Пешком? – оторопело переспросил Ваня.

Они пошли.

Застрявшая машина с крытым кузовом, беспомощно накренившаяся, долго была видна путникам.

Ваня часто оглядывался. Галя не оглянулась ни разу. Она шла первой. У нее был такой же рюкзак, как и у мужчин.

Поникший Добров шагал за ней.

Идти было трудно. Обманчивый зеленый ковер местами был непроходим. Бесконечные речушки, озерки и болотца встречались на пути.

Галя неутомимо шла вперед. У нее был мужской, упругий шаг. Высокая, в ватных штанах, она походила на тонкого юношу.

Привалы были короткими. Отдыхали на вершинах бугров, где было не так сыро.

На следующий день солнце скрылось. По небу поползли размочаленные тучи. Тундра стала серой.

Путники не останавливаясь шли вперед.

Повалил снег. Он таял на земле, но порошил глаза, заползал за ворот. Поднялся сильный ветер.

«Больше двухсот километров! – с ужасом думала Галя. – За первые сутки мы едва прошли пятнадцать. Ведь все время приходилось вытаскивать увязшие ноги. Что ждет нас впереди? Труднее всего держать себя в руках, подавать пример. Хватит ли у меня сил?

Главное, чтобы шаг был спокойным, уверенным. Не показывать усталости!..»

Вдруг Галя радостно вскрикнула. Обернувшись к спутникам, она указала рукой на ближайшую гряду.

Олень!

Животное стояло, как бы всматриваясь в приближающихся людей. Через мгновение оно помчалось вниз по склону. На гряде появлялись все новые и новые олени и скатывались следом за первым. Они мчались вскачь, а их рога, параллельные земле, словно плыли над ней.

Оленье стадо! Близко люди!

Путники прибавили шагу. Олени проносились мимо них. Это были небольшие животные, ростом едва по грудь человеку.

Галя остановилась.

– Нарты! – крикнул Ваня.

С гряды быстро спускалась оленья упряжка – шесть оленей веером. Сидевший на нартах ненец правил длинным шестом.

Путники замахали руками. Нарты остановились. Ненец в оленьей кухлянке сошел на землю.

– Очень здравствуй, – сказал он, обращаясь к Доброву. – Почему пешком тундра ходить?

Узкие глаза на морщинистом лице приветливо щурились.

– Машина поломалась, – ответил Добров.

– Ай-ай-ай! – закачал головой ненец. – Плохой дела… Поедем наш чум. Угощать будем. Скажи жена, пусть мешок кладет.

– Это не жена, – сказал Добров. – Это начальник.

– Начальник? – удивился ненец, недоверчиво оглядывая Галину Николаевну.

Оленям трудно было везти четверых. Старый ненец решил идти пешком и передал длинный шест Доброву. Тот отрицательно покачал головой.

– Рулевое управление не по мне.

– Я умею, – сказала Галя. – Давайте сюда хорей.

Ненец взглянул на нее с уважением.

Через час путники сидели в чуме у председателя оленеводческого колхоза.

– Ай-ай-ай! – сокрушенно качал головой старик, слушая гостей. – Радио поломал, машина поломал…

– Мы очень просим, – говорила Галя, – доставить нас до ближайшего места, где есть радио. Мы дадим о себе знать, вызовем помощь…

– Ай-ай-ай! Очень много километров… Однако ваш радио совсем плохой?

– Совсем плохой, – подтвердил Ваня. – Вот я – радист, а ничего поправить не мог.

– Ты поправить не мог? – переспросил старик.

Откинув меховой полог чума, вошла женщина. Старик засуетился.

– Оленя резал, – говорил он. – Мясо кушать будем. Сырой мясо будешь кушать?

Обратившись к женщине, старик сказал ей несколько слов и пояснил гостям: сейчас она один нужный человек звать будет.

– Позвольте мне сварить оленину, – попросила Галя. – Я очень хорошо умею готовить.

– Зачем портить хороший мясо? Как хочешь… Ты мой гость, – пожал плечами старик.

Галина Николаевна вышла следом за женщиной.

– Не жена? – недоверчиво переспросил старик. – Один женщина тундра ходит… Начальник? Почему стряпать хочет?..

В чум входили все новые и новые ненцы. Здоровались с гостями за руку и садились подле них на разостланные оленьи шкуры. Все пришедшие, несмотря на теплую погоду, сидели в меховых кухлянках. Только один был в солдатской шинели. Верно, недавно вернулся из армии.

Галина Николаевна принесла вареную оленину. Началось угощение. Из уважения к гостям ненцы ели приготовленное Галей кушанье.

– Мы не так кушаем, – объяснял старик. – Вареный мясо – порченый. Мы вот так кушаем.

Достав острый нож, он взял кусок сырой оленины, поднес его ко рту и, схватив зубами, отрезал ножом кусок у самых губ.

– У нас нет овощей и витаминов, – сказал ненец в шинели. – Сырое мясо предохраняет наш народ от цинги.

Ваня удивленно смотрел на говорившего.

– Это правда, – подтвердила Галя. – Мне пришлось однажды проверить это на себе. Я поборола цингу сырым мясом.

Старик одобрительно посмотрел на Галю.

– Хорей в руке держишь… тундра ходишь… мясо понимаешь… настоящий человек…

Галя посадила к себе на колени маленького мальчонку с блестящими, как бусинки, глазами и черными жесткими волосами.

– Почему я не вижу у вас ребят постарше? – спросила она.

– Школа уехал, – ответил старик.

– У нас в тундре теперь организованы школы с интернатами. Ребята уже съезжаются, – пояснил ненец в шинели.

– Вылка там учить будет, – старик указал на говорившего.

Вылка смутился:

– Я еще не знаю. Не решил, где буду работать.

– После армии? – спросила Галя.

– Да, после армии.

– Шесть лет дома не был. Отец ушел, брат ушел, – заметил старик.

– Куда ушли?

– Отец – исполком председатель. Брат картинки рисует.

– Мой брат художник и резчик по кости, – пояснил Вылка.

– Я думал, ты жена, – снова обратился к Гале старик. – Раньше тундра русский женщина не ходил. Купец ездил без жена. Приедет в стойбище. Кушает, пьет, торгует… Потом жена давай!

– Правда, что у вас такой обычай был – давать гостю жен? – спросил Добров.

– Не было такого обычая! – горячо возразил Вылка. – Это купцы пустили легенду. Они заставляли бедных людей отдавать им своих жен и клеветали, что такой обычай…

– Купца нет… – сказал старик, – богатей-оленевод больше нет… колхоз есть… олени общий, а жена у каждого ненца свой… Вот так теперь живем…

– А мы хотели просить у вас помощи, – обратилась ко всем присутствующим Галя. – Нам нужно дать знать о себе по радио. Скажите, какой самый ближний пункт, где есть рация?

– Далеко, ой, далеко будет! – закачал головой старик. – Оленям долго бежать придется… Шибко далеко, однако…

– Я думаю, что самый ближний пункт – это ваш вездеход, где осталась рация, – неожиданно сказал Вылка.

– Так ведь рация испорчена! – вырвалось у Вани.

– Я тоже так думал. Вездеход близко, полярная станция далеко… Я Вылку просил… – указал старик на демобилизованного.

– Ты, что ж… проводить нас сможешь? – спросил Вылку Добров.

Вылка, коренастый, неторопливый в словах и движениях, переждал минуту, а потом сказал:

– Провожу вас… постараюсь помочь… Провожу до вездехода.

– До вездехода? Вы что, смеетесь? – вскричал Ваня.

Галя успокаивающе подняла руку.

Через тундру один за другим шли четыре крытых вездехода. Каждый шел своей дорогой, вернее без дороги, оставляя за собой мокрую колею.

Длинные тени машин ползли по земле, забираясь на пологие бугры.

Тундра походила на зеленое море, то вскидывающее автомашину на гребень волны, то опускающее ее в болотистую низину.

На очередной гряде с первого вездехода заметили далекую накренившуюся машину с крытым верхом.

– Наконец-то! Это они! – воскликнул начальник партии, сидевший в первой машине.

Навстречу вездеходам мчались оленьи нарты.

Галя правила хореем.

Вездеход и олени встретились в низине. Галя соскочила на мокрую траву, подбежала к автомашине и крепко, по-мужски, пожала протянутую из кабины руку.

У накренившегося вездехода стояли Добров, смущенный Ваня и ненец Вылка в солдатской распахнутой шинели. На гимнастерке виднелась колодка орденов.

– Здравствуйте, товарищ Вылка! – первым поздоровался с ним начальник партии. – Спасибо, что выручили наших.

Вылка улыбнулся:

– Не за что, товарищ начальник. Один конденсатор пробило, другой утечку давал. Я только немного изменил схему. Вот рация и заработала.

– Спасибо, Вылка! – сказала Галя. – Я благодарю вас уже, наверное, в тысячный раз. – Галя неожиданно обняла и поцеловала ненца. – Подумайте только, Георгий Ильич, – обратилась она к начальнику партии. – Кто мог ожидать, что в стойбище мы найдем такого радиста!

– Армейский радист! – многозначительно заметил начальник партии. – А на вас уже покушаются, – повернулся он к Вылке, – зовут работать на ближайший радиоцентр.

– Спасибо, – с достоинством ответил Вылка. Он стоял перед приехавшими спокойный, коренастый, неторопливый. – Спасибо. Может быть, я подожду. Я хочу, чтобы в каждом стойбище, в каждом чуме было радио. Это непременно надо сделать.

– Будет сделано… многое будет сделано! Вы свяжитесь со всеми, кто из армии вернулся, – посоветовал начальник.

Ване наконец удалось отвести начальника партии в сторону.

– Я на курсы попрошусь… – горячо, но шепотом говорил он. – А потом на зимовку… на самую дальнюю зимовку! Я теперь понял, каким должен быть полярный радист, – и он посмотрел на ненца в солдатской шинели.

Мы сидели с Галей на крыльце рыбачьего домика. Со стороны аэропорта шел заправившийся бензином вездеход.

– Вылка научил не только Ваню, – рассказывала Галя, – он научил меня умению владеть собой, умению так просто и радушно предлагать и оказывать помощь. А вы знаете, он действительно провел радио в чумы, а теперь работает начальником смены радиоцентра. До армии он едва знал грамоту. Теперь он мечтает о дальнейшей учебе. Если вы увидитесь с ним, пожмите ему руку. Может быть, вы увидите и радиста Ваню. Передайте ему, что мы с Кузьмой Андреевичем вспоминаем о нем. А теперь прощайте, – сказала Галя, вставая. – Добров уже ждет меня. – Она пожала мне руку. – Смотрите, рыбаки заводят сети.

Я глядел вслед удалявшемуся вездеходу. Он то появлялся на бугре, то исчезал в низине. Геологи отправлялись прокладывать дороги в «завтрашний день».

На горизонте горела оранжевая заря, заменявшая в этих широтах ночь.

Остановленная волна

Занявшаяся заря отражалась в реке, и вода казалась оранжевой.

На берегу несколько человек заводили сети.

Мой попутчик Нетаев, молодой штурман дальнего плавания, направлявшийся, как и я, на «Георгия Седова», должен был сменить на корабле заболевшего помощника капитана. Нетаев ушел к начальнику аэропорта и долго не возвращался.

Я решил посмотреть на рыбаков и спустился к ним.

Несколько человек тянули сеть по берегу, а их товарищи в брезентовых робах, зайдя в реку по грудь, медленно шли в ледяной воде.

Сеть вытянули на песок. Рыба шевелилась в ней, как живое серебро. Я никогда не предполагал, что на Дальнем Севере ловится столько разной рыбы. Тут и корюшка, и навага, и даже камбала, которая, как мне казалось, живет только в южных морях. Иногда попадалась небольшая безобразная рыбешка. Ее с отвращением выбрасывали обратно в воду. Это морской черт. Он похож на сказочного лешего, только маленький.

Наконец вернулся Нетаев. Лицо его было спокойно, но голубые глаза выдавали волнение.

– Несчастье на острове Угаданном! – явно сдерживаясь, ровным голосом проговорил он.

Рыбаки подошли к нам. Несколько проворных рыбешек выскочили из сетей и, судорожно подпрыгивая, добрались до воды.

– Пропали зимовщики – механик Гордеев и второй радист Панов, – сказал Нетаев.

– Как пропали? – забеспокоился старый рыбак с серо-желтыми усами.

– Пошли охотиться на нерпу, и со вчерашнего дня нет…

– Беда-то какая! А искали? – послышались голоса.

– Искали. Шли по лыжне. Лыжня обрывается у кромки льда.

– Стало быть, остались на льдине, – сказал старик и снял шапку. Голова у него была изжелта-седой.

– А погода там какая? – спросил молодой рыбак в солдатской шинели.

– Шторм.

– Значит, шторм и отломил льдину.

– Только двое их?

– Двое. Собака еще с ними. Продовольствия нет.

– Горе-то какое!.. Арктика – она лютая да поворотная. Погибли ребята беспременно. Поди, молодые? – сокрушался старик.

– Молодые.

– Вы Баранова ждете? – спросил нас демобилизованный.

– Баранова.

– Вот если бы Баранов…

– Да, если бы Баранов! – согласились окружающие.

Мы шли к аэропорту. Я думал о пропавших зимовщиках. До острова Угаданного тысяча километров. Рыбаки отнеслись к несчастью на далеком острове так, словно оно произошло в крайнем доме поселка.

В аэропорте мы узнали от радиста последнюю новость. На остров Угаданный только что вернулась мокрая собака… одна, без охотников. На шее у нее ножевая рана.

Что же произошло на льдине, когда штормовой ветер тащил ее вдоль острова? Кто скажет?..

В небе показался самолет. Сначала он походил на черточку. Потом превратился в красавицу-птицу с застывшими в полете крыльями.

Птица скользнула по воде, грудью разрезая оранжевую гладь. Появились два буруна с седыми гребнями.

Два вращающихся с ревом винта казались блестящими дисками. Линия крыльев была много выше корпуса лодки, напоминавшего тело чайки. На концах крыльев появилось по поплавку, один из которых уже касался воды, вздымая пену, а другой еще шел над гладью реки.

Летающая лодка развернулась и стала приближаться. С берега от бензиновых цистерн шли мостки. Работники аэропорта, в кирзовых сапогах и ватниках, уже тянули шланг.

– Почему здесь заправляемся, а не на Диком? – спросил плечистый пилот, выходя из шлюпки на берег.

Мы уже знали его. Это Матвей Баранов.

Вместо ответа начальник аэропорта протянул пилоту радиограмму. Летчик взглянул на нас, кивнул и углубился в чтение.

У Баранова были крупные черты лица, глубокие складки у губ, мохнатые брови. Лицо его могло показаться суровым, если бы не ямка на подбородке, как-то смягчавшая его. Как всем пилотам, ему приходилось часто прищуриваться, напрягая зрение, и от уголков глаз к вискам разбегались веером мелкие морщинки.

– А я хотел заночевать, влажность в твоем буфете убавить, – сказал он начальнику аэропорта и улыбнулся.

– Думаю о другом, – покачал головой начальник, старый пилот, давно переставший летать. – Ведь ты четырнадцать часов в воздухе.

– Надо осмотреть и проверить моторы, – сказал Баранов и обернулся к своему спутнику. Тот вытаскивал из шлюпки какие-то мешки. – Костя, грузи обратно. Сразу полетим!

– Полетим? А заправка?

– Не видишь? Цистерны…

– Это посуда не для той заправки! – озорно блеснул глазами Костя.

Рядом с командиром корабля Костя казался маленьким, шустрым. Это про него рассказывал нам начальник порта.

Во время войны Костя был военным летчиком. Не раз имел взыскания за авиалихачество и попал на исправление в железные руки Баранова. Они сдружились. Однажды, когда Костя вернулся с задания, он лег спать, и Баранов, отправляясь на вечеринку, не мог его разбудить. Костя проснулся и, обнаружив, что Баранов, оставил его, отправился в один из кабинетов школы, в которой стояла часть, принес человеческий скелет и положил его под одеяло приятелю. Вернувшийся Баранов в ярости стащил Костю с кровати. Конечно, это не нарушило их дружбы.

Баранову как-то пришлось спрыгнуть с подбитого самолета на парашюте; Костя, чтобы помочь другу, сел на своей машине на болотистую тундру «на брюхо». Рация была повреждена, и летчики не могли дать о себе знать. Неделю они делали взлетную площадку, выправляли поврежденный винт и все-таки прилетели на свой аэродром, где их считали погибшими…

Шлюпка направилась к летающей лодке. Механики занялись моторами. Баранов подошел к нам, поздоровался, предложил закурить. Вокруг нас собрались ребятишки из рыбачьего поселка. Один из них – черненький ненец – был в крохотной настоящей кухлянке, в которой ему, верно, было очень жарко.

Я догадывался о содержании радиограммы и с интересом наблюдал за Барановым. Летчик часто поглядывал на готовящуюся к полету лодку, но лицо его было непроницаемо. Он шутил с ребятишками, потом протянул им кожаный портсигар. Ребята ахнули от изумления и отрицательно замотали головами. Баранов рассмеялся.

– Вот всегда так. Папиросы интересны, если их прячут. Ладно, возьмите… на память!

Ребята так и не взяли папирос. Баранов обернулся к нам:

– У меня двое таких же сорванцов. Я им каждому по серебряному портсигару подарил. Наверняка курить не будут. Только запретный плод сладок. Вчера получил от них радиограмму. Ждут живого медвежонка. А я им кусок диковинного угля привезу. На острове одном нашли. Уголь как будто бы и каменный, а легкий. Почему вы стоите? – вдруг переменил он тон. – Где же ваши вещи? Задерживаться нельзя…

Мы пошли за вещами. По пути нам удалось кое-что узнать о Баранове.

Почти пятнадцать лет он летает в Арктике. Зиму живет с семьей в Москве, испытывает там самолеты, но как только начинается арктическая навигация, летит на Север и возвращается только по окончании навигации. Мечтал о зимних полетах в полярную ночь, помогал сделать их регулярными.

Когда мы вернулись, в баки заливали горючее. Баранов, высокий, грузный, разговаривал с синоптиком аэропорта.

– Значит, дня на три зарядил? Волнение крепкое? – услышали мы его голос.

– Счастливых посадок, – прощаясь, сказал синоптик.

Баранов скрылся в летающей лодке. Скоро и мы с Нетаевым полезли туда и очутились в просторной кабине со стеклянным полукруглым верхом.

Подошел катер с начальником аэропорта, который решил сам отбуксировать лодку на старт.

Из кабины летчиков выглянул Костя, подмигнул нам и снова исчез.

Летающая лодка медленно плыла вслед за катером. Река была удивительно спокойна. В ее водах все еще отражалась золотистая заря.

Через стеклянный верх кабины было видно, как отбуксировавший нас катер быстро уходил к берегу.

Заревели моторы. Казалось, сейчас летающая лодка рванется вперед и пойдет в воздух. Наконец-то!

Через мгновение мы потеряли катер из виду. Мимо быстро плыли домики рыбачьего поселка, крохотные фигурки рыбаков на берегу. Потом перед нами открылась водная гладь, вдалеке появился едва видимый противоположный берег реки.

Лодка поворачивалась. Может быть, Баранов выбирал направление для взлета? Снова в поле зрения домики рыбачьего поселка, дом аэропорта, катер, направляющийся к берегу.

Лодка крутилась на месте. Зачем это? Что-нибудь не в порядке?

Появился Костя.

– Вальс танцуем, – объяснил он. – Моторы прогреваем. Сухопутный самолет, пока моторы прогреваются, стоит как вкопанный, а нам плясать приходится. Оно и веселее!

Мы сделали еще много оборотов в этом своеобразном танце. Могучая машина проверялась в последний раз. Пропеллеры ровно ревели.

И вдруг лодка рванулась вперед. Домики поселка остались позади. Вода от бурунов поднялась и закрыла стекла кабины. Казалось, мы погрузились в воду. Белая пена стремительно проносилась мимо окон.

Неожиданно волны исчезли. Лодка быстро набирала высоту, направляясь к открытому морю.

– «Сухуми», – сказал Нетаев.

Я посмотрел вниз. Там виднелся игрушечный пароходик. Он стоял на рейде.

Было приятно рассматривать землю. Когда мы летели сюда, самолет все время шел над облаками.

Скоро и поселок, и устье реки, и пароходик скрылись.

– Горы! – крикнул Нетаев.

Я обернулся. Позади нас из-за горизонта поднимались туманные очертания гор, похожих скорее на тучи.

– Урал, – сказал мне в самое ухо моряк.

– Урал? – поразился я. – Сколько километров?

– Сто.

Видеть за сто километров? Это казалось неправдоподобным.

Морская губа осталась позади. Внизу виднелся странный ландшафт. Не море ли это с плавающими на нем льдинами?

На зеленоватом фоне были разбросаны тысячи круглых и продолговатых разноцветных пятен – темно-зеленых, голубых, коричневых и белых. Некоторые из них извивались, как цветные ленты.

– Тундра, – бросил Нетаев.

Вот оно что! Значит, цветные пятна – это вода: бесчисленные лужи, озера, ручейки и реки. От почвы и глубины водоемов зависел их цвет.

Полуостров остался позади. Мы шли над полярным морем.

Вот они, льдины. Маленькие белые пятнышки, рассеянные по водному простору. Поразила странная геометрическая сетка, как бы своеобразная штриховка, нанесенная на воду.

Вышел Матвей Баранов и пригласил нас в жилую кабину – закусить.

– Это волны, – сказал он нам про загадочную сетку.

По стенам кабины были койки в два этажа. Мы уселись на нижние. Сверху опустили доску, подвешенную к потолку. Она заменяла стол.

Копченый омуль поразительно вкусная, нежная рыба.

– Получил задание лететь на Угаданный, – говорил Баранов. – Надо найти льдину с людьми.

– Почему же мы идем не на север? – спросил моряк.

Баранов вскинул глаза на Нетаева.

– У острова Угаданного шторм, – сказал он. – Высажу вас на остров Дикий.

Мы с Нетаевым переглянулись. Почему нас надо высаживать? Разве не проще вместе с нами лететь на остров Угаданный?

Баранов, ничего не объяснив, ушел сменить Костю, который очень беспокоился, что омуля съедят без него.

– На льдину с людьми мы только сверху посмотрим. На море шторм. Не сядешь, – рассказывал нам Костя, уплетая рыбу. – На бухте Дикого и то сесть трудно. Волнение, чтоб ему…

Показался остров Дикий. Мы сделали над ним круг. В бухте, отделявшей остров от материка, стояло на рейде несколько кораблей. На серо-голубоватых скалах приютились домики и мачта радиостанции. На противоположной стороне бухты виднелся порт.

Мы быстро снижались. На волнах белые гребешки. Костя озабоченно смотрел в окно.

И вдруг толчок. Нетаев полетел назад, ударился о переборку. Мимо окна пронеслась волна с седым гребнем, в следующее мгновение она куда-то провалилась. И опять удар…

– Вот это тряхануло! – неизвестно чему обрадовался Костя и скрылся в кабине летчиков.

В приоткрытой двери мелькнули лица бортмеханика и радиста.

Пол кабины уходил из-под ног…

– Нормальная морская качка, – удовлетворенно сказал Нетаев.

Я посмотрел в окно. Мы плыли по неспокойной бухте. Впереди вверх и вниз качались базальтовые скалы, два двухэтажных дома, высокая радиомачта, ветряк…

– Волнение балла три, – отметил Нетаев.

Я подумал об острове Угаданном.

– А там каково? – словно подслушав мои мысли, проговорил моряк.

К летающей лодке подошел и запрыгал на волнах катер. Нетаев передавал мне чемоданы.

Катер шел к берегу, зарываясь носом в волну. Брызги окатывали нас с головы до ног. Мы не спустились в каюту и наблюдали, как, выходя на старт, разворачивается летающая лодка.

Вот, прыгая на волнах, птица с распростертыми крыльями понеслась вперед. Сквозь вой ветра и шум моря мы услышали рев моторов. Могучая машина, перепрыгивая с гребня на гребень, уходила от нас. Еще несколько секунд, и между ней и волнами я заметил полоску серого неба.

Запрокинув головы, мы провожали глазами самолет.

Где-то там шторм. Оторванная от острова льдина плывет в туманном море. А на ней два человека…

– Баранов сбросит продовольствие, укажет, где они, – сказали нам на берегу. – На выручку пойдет «Георгий Седов», но…

– Трудно будет найти их в открытом море?

– Очень трудно. Почти невозможно…

«Георгий Седов» находился на севере моря. Нам с Нетаевым еще предстояло добираться до него с попутным пароходом. Если «Седов» уйдет к острову Угаданному, мы на него не попадем.

Мы бродили по острову Дикому. Кое-где у подножия скал лежал снег. Между камнями зеленели мох и низкая полярная трава. Я нашел несколько крохотных, сильно пахнущих цветочков. Под ногами шныряли лемминги – зверьки, похожие на крыс, только пестрые. Между их норками были протоптаны аккуратные дорожки.

Мы прошли в радиоцентр. Большой зал был наполнен стрекотом аппаратов. Радисты и радистки в наушниках сидели над ключами и пишущими машинками. Принимая на слух, они сразу печатали текст.

Нам показали радиста Грачева, поставившего рекорд на состязаниях полярных радистов. Он успевал принять на слух запись специального аппарата и напечатать на машинке невероятное количество слов в минуту, чуть ли не вдвое больше обычной машинистки.

Сейчас Грачев держал связь с островом Угаданным. Его крупное лицо с выдающимися скулами было нахмурено.

– Баранов прошел над островом. Идет, – бросил он через плечо подошедшему к нему начальнику смены, ненцу Вылке.

Вылка пошел к телефону… Глядя на него, я вспомнил рассказ Гали.

В Усть-Камне нам с Нетаевым поспать не удалось. Со времени вылета из Архангельска мы не ложились уже больше суток, но сейчас было не до сна. Каждая радиограмма Баранова тотчас передавалась по всему острову.

Через два часа после нашего прибытия все население острова Дикого собралось на берегу. Так бывает только во время авралов, когда приходят грузы.

Запрокинув головы, люди смотрели в небо.

Раздавались голоса:

– Только Матвей Баранов мог это сделать!

– Не поверю, пока сам не увижу.

– А видели, как он ударился, когда давеча садился на бухту?

– Вот потому и поверить не могу…

– Я сам принял радиограмму, – веско сказал Грачев.

– Летит! Летит!

– Сможет ли сесть? Не поломалось ли у него там что-нибудь?

– У Баранова-то?

– Все-таки… нет ли повреждений?

У Нетаева был морской бинокль. Я увидел летающую лодку. Она снижалась торопливо, без традиционного круга.

Скоро лодка пошла над верхушками волн. Вот она коснулась их, подскочила, словно подброшенная вверх, опять опустилась и понеслась по волнам, вздымая брызги.

– Сел! Сел! – закричали в толпе.

Летающая лодка с ревом пошла в маленькую бухту.

Увязая ногами в топкой почве, люди бежали к мосткам.

Навстречу плывущему самолету несся катер.

На мостки причала поднялось несколько человек. Среди них был Костя. Он усердно размахивал руками.

– Который тут радист Панов? Механик Гордеев кто? – спрашивали в толпе.

– А вон в меховой куртке, высокий, с ружьем. Это и есть Гордеев. Мы с ним на острове Русском зимовали.

– Он оттуда и перебрался на остров Угаданный?

– Оттуда.

– А теперь сразу на Дикий попал. Два дня назад, наверное, и не думал об этом.

– Два часа назад не надеялся…

Взволнованные люди расступились.

Два полярника, в меховых куртках, с ружьями за плечами, попали в объятия встречающих. Мы с Нетаевым тоже подошли пожать им руки.

У спасенных были изнуренные, растерянно-радостные лица. Панов, маленький, курносый паренек, видимо впервые попавший на зимовку, был даже смущен таким сердечным приемом. Гордеев, костлявый, высокий, сконфуженно разматывал красный шерстяной шарф.

– Да мы за нерпой… собак кормить… Мы ненадолго… – отвечал он кому-то. – Как же нам теперь обратно, на Угаданный?

Обоих потащили в буфет – угощать.

– Мы омуля копченого наелись, – отнекивались они.

Сквозь толпу мы пробились к Косте. Блестя глазами, он в десятый раз рассказывал:

– Увидели их, когда облетали район острова. Баранов так рассчитал: если собака три часа назад вернулась – значит, они где-то тут, подле острова. Далеко их не унесло.

Подошел Грачев:

– А вы знаете, зачем они собаку ранили?

Все обернулись к нему.

– Хотели, чтобы она на станцию прибежала, дала бы знать, что они тут, близко. Нужно было переплыть полынью до берега. Собака не хотела уходить. Вот ее и ранили, чтобы убежала.

– Я сам об этом хотел рассказать, – перебил Костя. – Они ее пырнули ножом, вроде письмо послали: дескать, живы, близко. Вот их Баранов и нашел по обратному адресу.

– Но как вы сумели взять их на борт? – спросил Нетаев.

Костя посмотрел на него насмешливо.

– Помнишь, как нас навернуло в бухте при трех баллах?

Нетаев потер затылок.

– Потому Баранов вас и высадил. Не хотел с вами рисковать. Он уже решил садиться на воду в шторм.

– Вот этого я никак не пойму, – вставил Грачев. – Надо Баранова расспросить.

– Он и разговаривать об этом не станет. Не знаешь его? – возмутился Костя. – Я сам расскажу, как он это сделал. Видели сверху море, когда шторм? Оно все будто заштриховано.

– Да, да… я заметил, – вспомнил я.

– Это волны. Они бегут рядами. Каждая линия – гребень волны. Если такой гребень ударит лодку – гроб. При посадочной скорости – ей каюк.

– Как же Баранов?

– Сначала я сам ничего не понимал. Вижу, над самыми волнами идем. Пена на них такая… лохматая, серая. А Баранов выруливает, чтобы вдоль гребня идти. Ну и вырулил. Тут и я понял, что он делать хочет. Вижу, словно застыли под нами волны, остановились. По морю мы с ними с одной скоростью движемся… ну и перемещаемся, летим вдоль волны. Вот представьте, что вы вкось по перрону бежите, все время находясь против дверцы движущегося вагона. Так же и мы… Летим по морю вкось и все время над одной и той же волной. А волна здоровая, прямо как железнодорожная насыпь… Было бы волнение меньше – ни за что не сесть! А тут он сел прямо на гребень. Было где поместиться!

– Артист!

– Опустились мы на гребень без удара. Бить нас потом начало, когда мы потеряли скорость, с волны сошли. Ох, и било, ох, и качало… елки-палки! Думал, разобьет машину… Нет, ничего, сняли мы их с льдины. Крепко ребятки натерпелись. Глазам не верили, что мы сели… А в воздух поднялись вот как: подрулил Баранов севернее острова к двум ледяным полям. Между ними волнение уж не то было. Вот мы и взлетели.

– Теперь догоним «Седова»! – обрадовался Нетаев.

Потом мы увидели Баранова. Высокий, широкоплечий, прикрываясь полой куртки, он закуривал. Бросив спичку, обернулся и протянул знакомый кожаный портсигар.

– Закурим, – сказал он улыбаясь.

Папиросы брали все, даже я, никогда не куривший.

Кстати сказать, из-за ветра или от чего другого, но никто не закурил.

Папироса летчика Баранова до сих пор хранится у меня в память об Арктике.

«Полярный Варяг»

На память об Арктике я подарю вам фотографию корабля, – сказал мне радист Грачев.

Я взял переданный мне снимок. Небольшой торговый пароход. На борту можно разобрать: «Дежнев».

Я знал, что Грачев побывал едва ли не на всех полярных кораблях.

– Вы плавали на «Дежневе»? – спросил я.

– Нет. Радистом на нем я не плавал. Но этот корабль мне особенно дорог.

– Почему?

– Это «Полярный Варяг».

– «Варяг»?

– Разве вы не слышали о знаменитом бое между торговым пароходом «Дежнев» и немецким бронированным военным кораблем?

Мне даже неловко стало – как мог я забыть! Я ведь даже видел картину какого-то художника, где нарисован этот бой с борта «Дежнева».

– Я мог бы нарисовать этот бой с борта немецкого рейдера, – сказал Грачев.

– С борта рейдера? – изумился я, поглядев на Грачева, но лицо его было серьезно.

– Всему миру известен этот случай у полярного острова, но никто, кроме меня да гитлеровцев, не испытал на себе силу дежневских снарядов.

– Об этом можно рассказать? – нерешительно спросил я.

– Отчего же… Об этом много писали. В «Двух капитанах» про рейдер этот тоже упоминается. А если хотите послушать очевидца, послушайте.

Время было напряженное, военное. Ходил я на небольшом кораблике, старом, заслуженном. Нет полярника, который не знал бы его имени. И я его любил, как родной дом любил. Мы обходили полярные станции, завозили полярникам продовольствие, оборудование, топливо… Вот как сейчас «Георгий Седов» делает, на который вы попасть должны…

Про рейдер германский мы ничего не знали. Слышали только, что иногда он пробирается на наши коммуникации. Встретились с ним, подлым, случайно, в таком месте, где корабли никогда и не плавают. Только наш кораблик и могло туда занести.

Туман как раз раздернуло. Видимость двадцать миль. На горизонте дымок. Что за чертовщина? Какой корабль мог тут оказаться? Запрашиваем по радио. Ответа нет!

Подошли немного ближе, смотрим… Вот те штука! Да это немецкий военный корабль. Вот он где крадется!.. Воспользовался, что в этом месяце в море льдов на редкость мало.

Расстроили мы подлецу всю его операцию. По радио о нем сообщили и стали удирать. Он за нами. Лед бы нас спас, да между льдом и нами – рейдер. Несемся на всех парах. Рейдер по радио велит нам лечь на дрейф. Ну, я бандиту этому по приказу капитана такое отстучал, что не знаю, как уж они там на свой язык перевели…

Гонка, сами понимаете, неравная. Стал рейдер нас снарядами накрывать. То перелет, то недолет. Потом ближе стали ложиться снаряды. Впереди «белое небо». Это лед на облаках отражается. Значит, близко льды.

Спешим мы ко льдам, а рейдер от нас уже милях в десяти. Вдруг меня в радиорубке так тряхнуло, что чуть зубы о приемник не вышибло. В корму прямое попадание. Надстройка вспыхнула. Стали тушить, а корабль ходу не сбавляет. Кочегары пар нагнали выше нормы.

Наконец лед показался. Никогда мы его с такой надеждой не ждали. Второе попадание в борт. Все!

Дым повалил, у меня в рубке дышать нечем. Капитан приказал шлюпки спускать. А лед близко, рукой подать. Ну хоть люди до него доберутся. У нас на борту женщины и дети были.

В рубке я один сижу… Капитан последние донесения в штаб передал, потом моряки радиограммы стали отправлять. Нельзя не передать. А дымище в рубке – слезы из глаз.

Всякие радиограммы мне давали. В общем правильные радиограммы. Только один морячок у нас не выдержал. Велел жене передать, что погибает и пусть, мол, она сына в море не пускает. Я передал… да не очень точно.

Паренек у него хороший. Он в мореходном училище теперь в Архангельске учится.

Смотрю, наш старик пароходик крениться стал. Не разберешь, где в рубке стена, где палуба. Решил я, что пора давать: «Кончаю передачу»…

Налил себе стакан спирта и стучу ключом: пью, дескать, последний стакан и тот за победу… Выпить только полстакана удалось: соленой водой спирт разбавило, через иллюминатор вода полилась. Я к двери. Оглянулся – аппаратуру водой заливает. Еще подумал: «Эх, изоляцию испортит». Совсем голову потерял.

Корабль уже на борт лег. Я по палубе, как по стене, лезу. Вижу, капитан стоит, за реллинги держится. Заметил меня, на море рукой показывает – прыгай! Больше я его не видел. С корабля меня волной смыло.

Ох, вода холодная! Плыть невозможно. Трепыхаюсь, как щенок. Дух захватило…

И вдруг заметил… Совсем недалеко шлюпка перевернутая. Вмиг до нее доплыл. Ухватился за киль, а выбраться из воды не могу: сил нет. Понимаю, что закоченею в воде – тогда конец. Начал подтягиваться на руках. Дерево скользкое, грудью на него лягу, а удержаться не могу, сползаю. Еще и еще раз подтянулся, все локти пытался за киль забросить.

Не знаю как, но все-таки влез на шлюпку, на киль верхом сел. Перед глазами круги мелькают, сам весь мокрый, в горле пересохло.

Оглянулся – старика нашего нет, потонул. Меня замутило сразу. До того никогда морской болезнью не страдал… А рейдер совсем близко подошел, катер спускает. В другую сторону посмотрел – вижу: шлюпки к льдинам пристали, народ на лед выбрался. Я маленьких пересчитал – детишек с корабля. Помню, четверо их было. Живы, ну счастье!

Катер прямо к льдине идет. По дороге одну шлюпку нагнал и людей забрал. Потом к льдине направился. Думаю, сейчас и детей с льдины снимут.

А фашист к льдине не пошел. Из пулемета очередь дал. Упали наши люди на льдине. Не знаю, кто убит был, кто так упал… Бандит еще по лежачим стрелял. Такая меня ненависть взяла. Сижу я на киле шлюпки и ругаюсь.

Не знаю, за кого они меня приняли. Может быть, за капитана… Они видели, как я последним с корабля сошел. Направили ко мне катер.

Внутри во мне все напряглось, и про холод позабыл.

Документы у меня в бумажнике лежали. Вынул я бумажник, сунул в него набор радиоинструмента, отверточки всякие – для веса. Потом выбросил бумажник в воду. Партбилет отдельно был… на тельняшке, в специальном карманчике. Вслед за бумажником сам прыгнул в воду. Нырнул, как нерпа, под лодку. Там вынырнул, дышу. Может, бандиты подумают, что утонул.

Но бандиты к шлюпке подошли вплотную, ухватили ее за борт и приподняли. Ну, я как муха в блюдечке. Наверно, оглушили меня прикладом по голове. Не помню. Должно быть, я не давался, потому что били меня сапогами, когда я на дне катера лежал.

На рейдер меня подняли на веревке. Под мышками здорово резало…

Палуба на корабле блестит, все выкрашено, надраено. Матросы с любопытством поглядывают, «капитаном» называют. Ладно, думаю.

Сунули меня в железный шкаф. В нем можно только стоять. Внизу в двери дырки сделаны, для дыхания, – и больше ничего. Хотел я на пол сесть – никак колени не согнешь. Стою, вздрагиваю. Сначала думал, что от холода. Но потом согрелся, одежда подсохла, а я все вздрагиваю. Почувствовал я, стенки карцера содрогаются. Понял, что это орудия немецкие бьют.

Во мне словно что-то оборвалось. Так и представилась бухта, а в ней корабли на рейде. Неужели к острову рейдер подкрался?

Еще залп и еще… После каждого залпа все вокруг гудит. Уперся я локтями в стенки, напрягаюсь, да разве раздвинешь железо?

И вдруг особенно сильно тряхнуло. Я от радости даже подпрыгнул. В рейдер попадание! Неужто бой? Значит, получили наше сообщение. Приготовили гостю подарок. Эх, увидеть бы, что наверху творится!

Еще раза два крепко тряхнуло. Три прямых попадания! Вот это прицел! Кто же мог задать такую трепку рейдеру?

Вдруг открывается дверь моего шкафа и на ломаном русском языке говорят: «Гер капитан, вам приказать явиться на капитанский мостик».

Так бы и побежал наверх, чтобы скорей все своими глазами увидеть, но иду спокойно, будто не тороплюсь.

Взошел на палубу. И как раз четвертое попадание. Осколки по броне застрекотали. Дым поднялся, что-то загорелось. Провожатые меня поторапливают.

Передо мной остров. Остров мой! Корабли в бухте вижу. И кто-то лупит по рейдеру из тяжелых орудий. Поднялся я на мостик. Там офицеры немецкие. Один, старший, в бинокль смотрит. Меня к нему подвели.

«Гер капитан, – говорит он, – вам надлежит отвечать точно и кратко. Как называется тот крейсер, который вступил с нами в бой? На его борту написано „Дежнев“. „Дежнев“ – это есть торговый пароход и есть маскировка. Вы были недавно на острове и должны знать о военных кораблях». – «Не знаю», – отвечаю я и сам удивляюсь: откуда крейсер взялся? «Это не береговая артиллерия, – говорит фашист. – Тяжелые снаряды направлены с корабля. Мы вычислили направление их полета».

«Не ты вычислил, – думаю про себя, – а они братишки, вычислили, да еще как славно вычислили!»

Дали мне бинокль. Смотрю, стеклам не верю! Не крейсер идет на сближение с рейдером, а «Дежнев» мой старый знакомый, не раз я на нем бывал. Не может на нем быть тяжелых орудий…

Вспомнил я тогда о славном «Варяге», который один на сближение с целой японской эскадрой шел.

«Ну?» – торопят меня. «Что вы меня спрашиваете, когда уже получили визитные карточки!» – ответил я.

И словно мне в подтверждение, взорвался на палубе тяжелый снаряд. Меня воздушной волной с ног сбило. Кто-то закричал, застонал.

«Поставить дымовую завесу!» – приказал немецкий офицер.

Видно, не было записано в их морских уставах, что торговый пароход может стрелять тяжелыми снарядами по военному кораблю.

Поставили немцы дымовую завесу. На палубе и на мостике суматоха. Рейдер стал уходить от своего странного противника.

Тут переменился ветер. Сама Арктика ополчилась на незваного гостя. Погнал ветер косматый грязный дым. Рейдер бежит от него, а дым за рейдером гонится. А в море белые льдины прыгают, как будто радуются, что рейдеру досталось.

Дым все-таки догнал немца. Рейдер вошел как бы в плотный туман, ближней стальной башни не видно. На мостике суетятся серые тени.

Я нагнулся через реллинги. Вижу – льдина за бортом. Оттолкнул я приставленного ко мне матроса – и через борт. О воду сильно расшибся. Снова дух от холода захватило. Вынырнул – льдина рядом. Стал я на нее выбираться, а рейдера уж нет, дым кругом. Меня с борта, конечно, не видно.

Выбрался на льдину. Упал на лед, воздух глотаю.

Потом пронесло дымовую завесу. И вдруг вижу – в небе самолет. Сразу его узнал. Баранов! Он тогда военным летчиком был. Пролетел он над завесой. Слышу взрыв бомб… Ох, не поздоровится теперь рейдеру! Не удалось ему втихомолку подползти к нам.

Дымовую завесу пронесло. Показался остров.

Остров мой! Смотрю на него, так бы и притянул к себе глазами. Но остров не приближался, а через час и совсем скрылся из виду.

Тут радость моя, по правде сказать, сразу омрачилась.

Удивительное у человека устройство. Обречен ведь я был, а на лед упал – и уснул мертвецким сном. Сколько спал – не определишь… Солнце все так же было в небе – полярный день.

Проснулся от лютого голода и холода. Одежда моя обледенела, зуб на зуб не попадает. Огляделся – кругом море… Льдина моя была предрянная, уже изрядно источенная водой. Тут меня злость взяла. Злость, наверно, меня и спасла.

Неважные были трое суток. Льдиной я потом и в госпитале бредил, после того как меня все тот же «Дежнев» с льдины снял. Воспаление легких и десяток других болезней, едва жив остался… С тех пор больше не плаваю. А вот, кстати, посмотрите на «Дежнева», он на рейде стоит.

Грачев показал в окно на небольшой чистенький торговый пароход. Одна из его стрел поднимала из трюма большие ящики. Лебедка деловито пыхтела.

– Как же стрелял «Дежнев» из тяжелых орудий? – спросил я.

Грачев усмехнулся, сощурил глаза.

– Видите ли, какое дело. Конечно, немцы правильно высчитали. Дело не в береговой артиллерии было. Перевозил «Дежнев» в район военных действий дивизион тяжелых орудий. Командир дивизиона – фронтовик. Как заметил противника, развернул орудия прямо на палубе и открыл по рейдеру прицельный огонь. А капитан снялся с якоря и бесстрашно с рейдером на сближение пошел. Хоть на воде, а удачно стреляли наши артиллеристы… Пустился рейдер наутек. Вот. А дальше уж его погнала наша авиация. Разделала как следует. Баранов и другие…

Остров исчезающий

Среди арктических реликвий у меня есть кусок угля, того самого, о котором как-то говорил летчик Баранов. Я сам выковырял его из черного пласта, обнажившегося при обвале берега. Полярники называют этот уголь каменным, но он очень легок. На его черной поверхности можно различить строение древесины. Это, несомненно, уголь, однако происхождение его загадочно. Остров, где он найден, намыт из песка морскими волнами и сравнительно недавно поднялся над поверхностью моря. На нем никогда ничего не росло и расти не могло. А между тем я держу кусок этого странного угля в руке.

Впервые я услышал о нем на пароходе «Беломорканал». Мы с Нетаевым перебрались на корабль, когда он ходил взад и вперед по бухте острова Дикого. Капитан словно не решался выйти в море.

Нетаев объяснил мне, что на корабле проверяют работу магнитных навигационных приборов.

– Боюсь, что это дело затянется, – вздохнул штурман. – Догоним ли мы «Седова»?

Но «Беломорканал» без задержки вышел в море двадцать шестого августа, в понедельник.

За обедом мы познакомились с капитаном. Бритый, с тонкими чертами лица и решительными складками у губ, он был по-морскому элегантно одет, вежлив и предупредителен.

– Думаю, – сказал он, – что «Георгия Седова» мы еще застанем за выгрузкой около острова Исчезающего. Там вы и пересядете на него. Волнение не слишком сильное.

– Интересное судно «Георгий Седов», – вставил старший помощник капитана, или первый штурман, как его называют. Это был невысокий малоразговорчивый человек с внимательными глазами и обветренным лицом.

– Еще бы! – сказал я. – Легендарное судно! Продрейфовало через весь Полярный бассейн, севернее «Фрама» прославленного Нансена.

Старпом улыбнулся.

– Это, конечно, эпизод значительный, заметный. Но «Седов» делает и много незаметных дел. Вот поплаваете на нем, сами увидите. Он для Арктики вроде внутризаводского транспорта. Бегает себе и бегает между островами. Его никто как будто и не замечает, а он втихомолку не один рекорд поставил.

– Вы плавали на «Седове»?

– Плавал. Морскую школу на нем прошел. Много открытий «Седов» сделал. А с виду невзрачный. Да вот подойдем к Исчезающему, сами увидите.

– Почему вы так зовете этот остров? Ведь у него другое название.

– А мы его так после одного рейса прозвали. Я тогда на «Седове» плавал. Могу вам рассказать про этот остров. И про уголь, который на нем нашли…

Мы услышали от первого штурмана о моряках «Седова», о профессоре, интересовавшемся странным углем, и о романтической Земле Санникова.

…Были тогда на борту «Седова» полярники, которые направлялись на зимовки, и один московский профессор. Старик живой, подвижной, со всеми знакомился, заговаривал, спорил, все хотел знать. Его полюбили на корабле. Все знали, что он плывет на остров, чтобы изучить найденный там уголь.

Одетый совсем не по-северному, он расхаживал по палубе и заговаривал то с одним, то с другим из молодых ребят, комсомольцев, направлявшихся на остров.

– Скажите, молодой человек, вы довольны, что попали в Арктику? – допрашивал он веснушчатого паренька, жадно смотревшего на море.

– Ничего. Доволен, – нехотя отвечал тот.

– А кем работать будете, позвольте узнать?

– Метеорологом. Курсы окончил.

– Работа метеоролога – это работа ученого! – заявил профессор.

Паренек вскинул на него удивленные глаза и покраснел.

– А пейзаж? Как вам нравится пейзаж? – продолжал спрашивать старик.

– Пейзаж ничего… Льдов что-то маловато, да и медведей не видно, – важно ответил паренек, глядя на редкие, освещенные солнцем, источенные водой льдины.

– Маловато? Но ведь для вас это первые льдины. Они не могут не волновать! По лицу вашему вижу, что это так. А вот скоро подойдем к вашему острову. Каков-то он окажется?

– Да ничего особенного. Мне бы на другой хотелось.

– Как же ничего особенного? Ваш остров у нас первый на очереди. Полярникам там надо помочь.

– Это я знаю… Только я на Ново-Сибирские острова хотел.

– Почему?

Паренек, его звали Гриша, оживился.

– Вы слышали о Земле Санникова? – спросил он.

– Далекие горы севернее Ново-Сибирских островов? Их видел в тысяча восемьсот десятом году с острова Котельного промышленник Санников? Фантазия! Такой земли нет. Это неоднократно подтверждалось летчиками.

Гриша преобразился. Глаза заблестели, румянец сразу скрыл веснушки.

– Неправда! Уже после Санникова люди замечали, что птицы летят на север от Ново-Сибирских островов. Зачем им лететь в открытое море? И вот еще: онкилоны – народ такой был – всем племенем куда-то ушли. И будто бы в направлении Земли Санникова. Для меня лично ясно, что там земля.

Профессор улыбнулся.

– Но ведь для науки одного такого убеждения еще недостаточно.

Гриша не сдавался:

– И вот Обручев. Он – академик, а целую книгу написал о Земле Санникова! И будто на Земле Санникова из-за вулканов особые климатические условия, тепло там…

– Тепло? – переспросил профессор.

– …звери доисторические, – продолжал Гриша увлеченно. – Может быть, живые петикантропы…

– Друг мой, ведь Владимир Афанасьевич научно-фантастический роман написал. Это же только фантазия.

– Я на будущую зимовку попрошусь на Ново-Сибирские острова.

– Землю Санникова открыть хотите?

– И открою. Хоть тайну ее, а открою.

– Люблю дерзания! И завидую вам, завидую искренне. Я бы не рискнул!

– А сами в Арктику прилетели.

– Да ведь я же, дружок, геолог. На каждый день моей жизни приходится в среднем пять тысяч шагов, сделанных вот этими ревматическими ногами, – профессор спрятал в усах улыбку.

– А правда, Сергей Никанорович, что вы уголь на острове нашли? – спросил Гриша.

– Ну, голубчик мой, это уже сказки. Уголь на острове нашли полярники. А я, напротив, доказывал, что этого не может быть. Ведь остров-то волнами намыло. Из песка. На нем никогда ничего не росло. Откуда же каменному углю взяться? Но уголь, оказывается, все-таки есть! Я потому и в Арктику прилетел, чтобы понять, в чем мое заблуждение.

– Теперь скоро узнаете.

– Скоро, – согласился старик.

Остров показался на следующий день утром. От него по направлению к кораблю двигался огромный серый столб – снежный «заряд», как зовут здесь это явление. Снежный заряд – это молниеносная метель.

Заряд налетел на «Седова», и остров исчез. Все кругом стало тусклым, словно корабль очутился в гигантском мешке. Но вот метель пронеслась. На палубе появился капитан. Он показал профессору только что полученную с берега радиограмму о бедствии:

«Сильнейший прибой. Высадка невозможна. Берег обваливается. Дому грозит гибель. Продолжаем действовать сами».

– Прибой? – удивился профессор. – И это остановит нас?

– Для моряков добраться до какого-нибудь отдаленного острова – четверть дела. Вот высадиться…

Парторг собрал в кают-компании всех находившихся на судне. Люди были кто в спортивной майке, кто в ватнике, кто в парадном кителе. Мест не хватало. Опоздавшие стояли вдоль стен или примостились на полу. Здесь были и моряки и пассажиры – зимовщики полярных станций. Профессор уселся на лавке у стены и обводил всех живыми, нетерпеливыми глазами.

После собрания он сказал, потирая руки:

– Люблю краткие прения: «Прибой? Выгружаться нельзя? Ладно. Выгрузимся».

Люди натянули брезентовые робы. Стали готовить к спуску катерок «Петушок». Он повис на канатах, охвативших его «под брюхо», и через минуту заплясал на волнах. Следом за ним плюхнулся в воду плоскодонный кунгас, вместительный, но тяжелый и неуклюжий.

Люди спускались по веревочному трапу. Это было трудно. Волны кидали кунгас то вверх, то вниз. Профессора не хотели пускать к трапу.

– Я не могу остаться! – горячился он. – Моя цель – побывать на острове. Подвешивайте меня на канатах в конце концов!

Его спустили при помощи подъемной стрелы.

Через минуту «Петушок», ведя на буксире кунгас, побежал к острову. Берег, высокий и обрывистый, приближался. На нем, как осажденная средневековая крепость, высился дом полярной станции. Его будто нарочно выстроили на обрыве. Под отвесным берегом вздымались клубы пены.

Катер спешил. Волны подгоняли его. Второй штурман, управляющий катером, знал, что морю ничего не стоит разбить о берег легкую скорлупу, разнести ее в мелкие щепки. Но вдруг перед самым берегом он круто развернулся. «Петушок» неожиданно стал к волнам не кормой, а носом и ринулся на них с мальчишеской удалью.

Пока тяжелый кунгас разворачивался вслед за катером, волны безостановочно били его своими косматыми лапами. Соленые валы разлетались тучами брызг, слепили, валили людей с ног.

Катерок натянул буксир – кунгас стоял теперь между катером и берегом, кормой к берегу. Штурман отступал шаг за шагом, кунгас незаметно приближался к берегу. Уловив момент, матрос с кунгаса бросил на берег конец линя. Полярники поймали его, затянули, не давая кунгасу повернуть к волнам бортом. Но волны подбросили кунгас и со всего размаху ударили дном о камни.

Профессор и Гриша едва удержались за столбик на носу кунгаса. Лица у обоих были растерянные. Люди на берегу и команда катера тянули канаты, тщетно стараясь удержать кунгас. Но он все-таки развернулся вдоль волны, наклонился… вода ринулась через борт.

Пассажиры прыгали прямо в воду и бежали к берегу. Волны настигали их и били в спины.

Гриша, стоя в воде, тащил профессора за рукав. Наконец и профессор спрыгнул. У него захватило дыхание. Вода была ледяной. Ничего не помня, не в силах вздохнуть, профессор вылетел на шуршащую гальку.

Волны бросили ему вслед кунгас.

Полузадохнувшийся профессор с остервенением отплевывался. Около него прыгали огромные мохнатые псы. Они старались лизнуть профессора в лицо. Полярники радостно встречали прибывших. Все стояли под самым обрывом, на узкой полоске суши.

Здесь было видно, как море наступало на остров. Оно точило берег, состоявший из смерзшегося и оттаивавшего сейчас песка, вгрызалось в него, растворяло, как сахар. И берег висел над водой тяжелой громадой, каждую секунду готовый рухнуть вниз.

Профессор ходил по вымытой волнами гальке, рассматривал глыбы обвалившегося песка, потирая руки. Потом он посмотрел вверх, запрокинув голову. На обрыве виднелся дом.

– Только вчера здесь обвалился край берега, – юношеским тенорком сказал обросший бородой полярник. – Теперь обрыв начинается прямо от крыльца. Однако всем вам надо обсохнуть.

– Как обсохнуть? А дом? – спросил Гриша.

– Слышите грохот? Здесь каждую минуту что-нибудь обваливается.

– Так надо спасти дом! – заволновался Гриша. – В работе и обсохнем.

Прибывшие уже поднимались в гору. Они спешили, как по боевой тревоге.

Перед ними был прекрасный дом, построенный лет десять назад. Каждый полярник имел здесь отдельную комнату. И вот дом висел над морем, готовый сорваться вниз.

Раньше дом находился более чем в ста метрах от берега. Теперь берег вплотную придвинулся к дому. Это обнаружили вернувшиеся на остров в прошлом году полярники. Зиму они жили спокойно, а с началом оттепели море снова двинулось на них. Они отступили, покинули свое жилище, вынесли из него все, что могли… По земле тянулась извилистая трещина. Она подползала под дом и выходила с другой его стороны.

– Стойте! Стойте! – кричал профессор, держась рукой за сердце. – Что вы хотите делать, безумцы? Не смейте переходить трещину!

Люди на мгновение остановились.

– Весь остров состоит из песка, скрепленного льдом! – кричал профессор. – Все это было намыто морем и держалось только холодом. Слой мерзлоты теперь оттаивает, море подымает остров… берег обваливается… Не смейте ступать за трещину!

– Так ведь дом погибнет! – сказал Гриша.

– Надо его спасти. Давайте сюда трактор. Зацепим канатом!

Гриша посмотрел на профессора.

– Простите, Сергей Никанорович, как бы не зашибло… Трактора здесь нет…

Сверху упало бревно. Поднялся столб пыли. Профессор растерянно смотрел то на дом, то на бревно.

Гриша уже был на крыше и отдирал от кровли доски. Каждая доска, каждое бревно были заранее помечены полярниками, чтобы удобнее было вновь собрать дом на другом месте.

Работа кипела.

С грохотом падали доски. Скрипели стропила. Сверкали топоры. Пошли в ход тяжелые ломы.

– Дружно, ребятки! Берем, берем!

Эх, и была же это работа! Как на пожаре!

Люди ворочали огромные бревна, бросали их вниз. Пыль оседала на мокрых лицах.

– Вира! Вира! Веселей!

Поднялся ветер, визгливый, яростный. Он хлестал людей по лицам, срывал их с оголившегося сруба. Внизу ревело море, но люди ничего не замечали. Они отдирали бревно за бревном и отбрасывали их от берега.

– Берегись!

Профессор помогал тащить бревна через трещину.

Вот с дома уже слетела крыша. Разобрали потолок. Дом обнажился, показывая свои комнаты, недавно еще такие уютные.

Наконец работа была закончена. Усталых, донельзя грязных гостей полярники привели к себе в птичник, превращенный в жилое помещение.

Профессор, в кителе с чужого плеча, веселый и разговорчивый, уже сидел за столом и подтрунивал над Гришей, уверяя, что на его лице татуировка онкилонского воина. Жена начальника полярной станции, местный повар, тихая, но расторопная молодая женщина, подвела Гришу к зеркалу, а потом молча вручила ему ведро горячей воды и отправила в баню. Правда, и другие в этом нуждались, но Гриша оставался на острове и как бы поступил уже в ее распоряжение.

Ничего не поделаешь. Грише пришлось подчиниться.

Радушная хозяйка без конца подливала в тарелки дымящийся борщ и все говорила:

– Кушайте, кушайте, спасибо вам!

– Ох, и вкусный же борщ на этом острове!

После обеда профессор в полушубке и валенках сидел на завалинке. К нему ласкались две огромные собаки: Лохтак, вожак, и Белуха, признанная предводительница собачьей стаи. Бородатый полярник рассказывал:

– Лохтак – медвежатник. Он выходит на медведя один или с Белухой. Они нападают на зверя одновременно с двух сторон, поочередно отвлекают его на себя, пока не подойдешь с ружьем. Лохтак уже пострадал однажды. Пуля прошла через медведя навылет и задела псу лопатку. Лохтак долго болел. Но к медвежьей охоте пристрастия не потерял.

Профессор удивился, почему эти страшные псы так ласковы даже с незнакомыми людьми. Полярник объяснил, что собаки Севера всех людей считают друзьями. Враги – это звери: медведь, нерпа.

Лохтак отбежал от дома и лег у обрыва, недалеко от бани.

– Караулит нерпу. Когда нерпа высунет голову, Лохтак поднимет лай – будет звать охотника.

– Вы напомнили мне о другой охоте… охоте за углем! Ведите меня к вашим залежам… Я так увлекся бревнами, что забыл, для чего проделал несколько тысяч километров.

– Пойдемте вниз, Сергей Никанорович, посмотрим на свежий обрыв. Наверное, там есть что-нибудь новое.

– Извольте! Любопытно посмотреть остатки никогда не существовавшей здесь растительности.

– Мы всю зиму углем топили, – скромно заметил полярник.

Вдруг Лохтак залаял.

– Что это? Нерпа? – забеспокоился профессор.

Лохтак с тревожным лаем носился около бани, стоящей неподалеку от снесенного дома. Вдруг он бросился прочь. Раздался глухой рокот.

– Обвал! – тонко крикнул бородач.

Часть берега, где еще недавно стоял дом, исчезла, отвалилась, видимо как раз по трещине.

Качнулась маленькая избушка – баня. Профессор так и сел на завалинку.

Ухнуло с раскатами, словно артиллерийский залп.

Дверь распахнулась. Из нее вылетел голый, намыленный Гриша. От него валил пар. На снегу оставались следы босых ног. В мгновение ока Гриша пролетел расстояние от бани до птичника и скрылся в нем. Лохтак гнался за ним, удивленно лая. Он никогда раньше не видел голых людей.

Профессор хохотал, слезы текли у него из глаз.

– Этот откроет! Этот непременно откроет новую землю, – задыхаясь, говорил он.

Через несколько минут вместе с бородатым полярником профессор спустился вниз. Там, где недавно берег нависал над морем, теперь лежала громадная куча смерзшегося песка. Через несколько часов волны снова начнут подтачивать берег. Сейчас они еще не доставали до нового обрыва, только слизывали обвалившиеся песчаные глыбы.

Полярник показал на черные полосы в отвесной стене.

– Уголь? – недоверчиво проговорил профессор. – Не может быть! Не верю.

Он подошел к стене, стал выковыривать черные куски. Полосы, отделенные песчаными прослойками, шли параллельно друг другу.

Профессор взвесил на руке черный кусок и стал подбрасывать его. Кусок оказался легче сухого дерева. Профессор заулыбался.

– Для самоваров, для самоваров, голубчик мой, такой уголь хорош.

Полярник непонимающе смотрел на профессора.

– У нас в Сибири самовары древесным углем ставят, – сказал полярник.

– Вот именно, – многозначительно заметил профессор. – А ну-ка пойдемте по бережку…

Некоторое время профессор и полярник шли молча.

– Ага! – закричал профессор. – Вот она, тайна вашего угля! – и тронул ногой гладкое, отшлифованное морем бревно с обтолканными, закругленными концами. Оно лежало у самой воды.

– Плавник? – удивился полярник.

– Ну да! – улыбнулся профессор. – Действительно, на нашем острове скопились остатки растительности, никогда здесь не росшей. Я ломал себе голову, откуда взялся на наносном острове уголь. Теперь я знаю. Он приплыл!

– Как приплыл?

– В течение столетий великие сибирские реки выбрасывали в море стволы упавших в воду деревьев. Стволы выносились сюда, в эти широты. Волны выбрасывали бревна на берег, их засыпало песком. Занесенная песком древесина обугливалась. Правда, обугливание происходило не в таких условиях, как на материке. Потому и уголь здесь скорее похож на древесный, чем на каменный. Проходили столетия. Под давлением волн остров поднимался, поднимая и пласты угля.

– Надо собрать уголь лопатами, а то волны унесут.

– Правильно! Не давайте им уносить то, что они когда-то принесли. Прекрасное топливо, но это не каменный уголь. Если хотите знать, то это… как бы сказать… это «плавниковый» уголь! Конечно, это не «залежи». Его здесь ничтожное количество, да и не может быть больше. Но для зимовки хватит. А в общем любопытно.

Профессор присел на корточки и стал копаться в обнаженном пласте, напевая в седоватые усы. Он был в чудесном настроении.

– Сергей Никанорович! – Гриша в большом не по росту полушубке присел на корточки рядом с профессором и заговорил взволнованным шепотом: – Открытие, Сергей Никанорович!

– Да, если хотите, открытие. «Плавниковый» уголь нигде не описан. Открытие сделано здесь на берегу.

– А я в бане сделал…

– В бане? Открытие? – удивился профессор.

– Я, может быть, Сергей Никанорович, ошибаюсь, только не думаю. Когда баню тряхнуло, я сразу себе представил, как берег словно ножом срезается. Ведь остров каждый год со всех сторон уменьшается метров на двадцать, на тридцать?

– Уменьшается, – согласился профессор.

– Что же через несколько десятков лет будет? Остров исчезнет.

– Исчезнет. Но ты не огорчайся. В другом месте море новый остров намоет. Не так давно в море Лаптевых такой остров появился…

– Но если острова исчезают, значит могла быть и Земля Санникова. И Санников ее видел, и гуси на нее летели, и онкилоны на нее переселялись. Она существовала, а потом ее не стало. Она была исчезающим островом, как этот!

Юноша взволнованно смотрел на профессора.

– Это интересно… «плавниковый» уголь на исчезающем острове, – после долгого молчания сказал профессор. – А ты молодец, Гриша!

Профессор вскоре уехал в Москву, обещав написать в своей новой книге про гипотезу Гриши о Земле Санникова…

Старший помощник капитана, который рассказал нам эту историю, стоял на капитанском мостике.

– Вот он, остров Исчезающий, – сказал он, передавая мне бинокль. – На фоне берега можно различить «Георгия Седова».

Я рассматривал загадочную сушу, когда-то поднявшуюся над поверхностью моря и теперь снова растворяющуюся в нем.

Это был продолговатый остров в несколько километров длиной и километра в три шириной. Я побывал на нем. Он покрыт кое-где бедными травами. Когда идешь, ноги вязнут в песке.

Я видел, как обрушивается в море берег. На срезе виднеются черные полосы. Это «плавниковый» уголь. Кусок его мне удалось привезти с собой в Москву.

Бродя по берегу, я думал о Земле Санникова и о том, сколько еще десятилетий просуществует этот остров.

Гриша – метеоролог полярной станции – увлеченно говорил мне:

– Можно укрепить берег, не дать ему оттаять. Пусть Земля Санникова исчезла, но теперь ни одна, даже самая малая пядь советской земли, если мы захотим, не исчезнет. Ведь тут уголь… – добавил он.

Гриша проводил меня на берег, где нас ожидал катер «Петушок».

Льды и лодка

Впервые на катер «Петушок», известный мне по рассказам штурмана, я вступил с парадного трапа «Беломорканала».

Парадный трап – это наклонная лестница со ступеньками и перилами. «Петушок» должен был доставить нас на ледокольный пароход «Георгий Седов».

Но вот передо мной шторм-трап «Седова». Это веревочная лестница, опускающаяся прямо по борту.

Стоя на палубе катера, я выжидал момент, когда волна подбросит катер вверх и можно будет ухватиться за перекладину.

По сравнению с гигантом «Беломорканалом» «Седов» казался совсем маленьким.

Вслед за Нетаевым я все-таки ухитрился подняться на борт корабля. Здесь все было просто и не так блестело, как на «Беломорканале», но выглядело по-домашнему уютно.

Встретил нас пожилой моряк в брезентовом плаще, сухощавый, плотный, с поседевшими висками.

– Можно пройти к капитану? Меня назначили его третьим помощником, – обратился к нему Нетаев.

– Я и есть капитан, – тихим голосом сказал моряк. – Зовут меня Борис Ефимович. – Он мягко улыбнулся.

Каюта третьего помощника уже ждала Нетаева. Я хотел разместиться у него, но Борис Ефимович слышать об этом не хотел и поселил меня в салоне, смежном с его каютой.

Несколько месяцев я прожил рядом с капитаном «Седова».

Он никогда не затворял дверь в свою каюту. Часто я видел, как он ночью или днем на короткое время ложился отдохнуть, но никогда этот человек, всегда бывший начеку, не позволял себе раздеться. Большую часть времени он проводил на мостике. Это был искуснейший полярный навигатор. Он знал повадки льдов и ветров. Иногда, сидя над картами ледовой разведки, он выбирал кружной путь, чтобы миновать льды, иногда же устремлялся к ним, как к друзьям. Это бывало, когда море разгуливалось и наш корабль начинало валить с боку на бок, чего Борис Ефимович терпеть не мог. Он очень боялся за свои плавсредства: кунгасы и катер «Петушок». Потерять их – означало сорвать весь полярный рейс: ни на один остров не попадешь.

Мы направлялись к Дальней Земле, к острову Домовитому.

Борис Ефимович тонкий музыкант. Он чудесно играл на аккордеоне. Однажды я заслушался его, совершенно забыв, где мы находимся. Вдруг корпус судна содрогнулся. Капитан отбросил аккордеон.

– Что он делает? Что он делает? – гневно закричал он и побежал на капитанский мостик.

Я поднялся следом за ним. Вокруг были сплоченные льды. Корабль только что вошел в них.

Впервые я видел столько льдов. Гигантское взломанное ветром и волнами поле уходило за горизонт.

Так вот куда отступили льды, которые некогда, в давние ледниковые времена, властвовали над землей, спускались на равнины Европы! Вот они где, оттесненные солнечным теплом, но не уничтоженные, не расплавленные!

Могучие, тяжелые льдины мерно поднимались и опускались. Казалось, ледяное поле дышит, давя волны своей тяжестью.

– Разве можно ударять так форштевнем? – отчитывал капитан штурмана Нетаева. – Раз навсегда запомните: не бейте сами льдин, вызывайте меня. Ведь корабль старенький… Теперь вот проверяй заклепки во всех швах!

– Это же ледокольный пароход. Льдина легко раскололась, – оправдывался смущенный Нетаев, не зная, куда деть глаза.

– Ледокольный корабль! Да он почти мой ровесник! Его беречь надо… Путь надо выбирать между льдинами. Вот смотрите. Право на борт. Вот так, оттесняйте ее бортом, толкайте. Лево на борт! Стоп. Назад. Отступите. Вперед до полного. Теперь ударим легонько…

За кормой вскипала вода. Мелкие разбитые льдины ныряли и ошалело выскакивали из воды. Корабль, сотрясаясь всем корпусом, прорывался вперед. Льдина, расколотая форштевнем, трескалась, перевертывалась, уходила вниз под воду.

– Лево на борт! – командовал капитан. Голос его был резок, звучен.

Рулевой перебирал ручки штурвала.

– Не спите! – кричал на него капитан. – Быстрее. Еще лево!

Послушный корабль ловко уклонялся от встречи с льдиной и входил в проход, который угадывал Борис Ефимович.

Льды с хрустом и шорохом терлись о борта.

Остров Домовитый. Трудно себе представить более ироническое название. К вечеру мы добрались до него. Пустынный островок, на котором не растет даже мох, – одни камни. На пятачке каменистой отмели домик, тот самый, в котором жил со своими товарищами полярник Кушаков, впервые обследовавший и нанесший на карту Дальнюю Землю.

На острове Домовитом «Седов» менял полярников. Я побывал в домике станции. Меня сопровождал Степан Федорович Зимин, начальник зимовки, снова остающийся на острове. Показывал он мне свое хозяйство с некоторой гордостью.

– Вот форточка, – говорил он. – Из нее за одну зиму убито одиннадцать белых медведей. – До чего беспокойные звери. Прямо в окна лезут.

В большой комнате было не слишком уютно. Здесь жили одни мужчины. Но все было устроено рационально, разумно. На стенных полках разместилась чудесная библиотека.

Начальник полярной станции был высокого роста. Он дотянулся до самой верхней полки и подал мне книгу Гончарова «Фрегат „Паллада“».

– Собственноручная надпись автора, – показал он первую страницу.

Оказывается, библиотека была подарена полярникам одним советским ученым – страстным библиофилом.

Степан Федорович Зимин повел меня по своим «производственным цехам», как называл он площадку с метеобудками, похожими на пчелиные улья, ветряк, антенну, машинное отделение с бензиновыми движками, аккумуляторную, радиорубку.

– Замечательное место, – говорил он про остров Домовитый. – Живем весело. Кругом красота, – он сделал широкий жест.

Я с недоверием взглянул на каменистую гряду острова.

– Сомневаетесь? – усмехнулся полярник. – Пойдемте, покажу, – и он повел меня на гряду.

Камни хрустели под ногами. Я рассматривал своего спутника. Ему стало жарко, и он снял шапку. У него были коротко стриженные волосы, прямоугольный лоб над лохматыми бровями, чуть прищуренные, веселые глаза, выступающие скулы и тяжеловатый подбородок. Движения его были подчеркнуто спокойны. Верно, он никогда не торопился.

Я знал, что Зимин лет пятнадцать прожил в Арктике, побывал едва ли не на всех островах.

– Первый месяц отпуска, – говорил он мне по дороге, – по театрам хожу, никак насмотреться не могу. Второй месяц – на юг. Лежу под пальмами – от жары пропадаю. Терплю – тепла набираюсь. А третий месяц – уж и не знаю, куда себя деть. Такая тоска возьмет, что хоть вой… За пригоршню снега годовую бы надбавку отдал… Однажды даже с альпинистами увязался, только бы льды повидать… А когда доберешься снова до Арктики, увидишь свои просторы… сердце замрет, – и Зимин опять по-хозяйски повел вокруг рукой.

Мы с ним стояли на гряде, откуда открывался вид на взломанное ледяное поле.

Освещенное солнцем, оно поразило меня. Изломы льда сверкали, переливаясь голубым, зеленоватым, ослепительно белым цветом. До самого горизонта виднелись следы борьбы титанических сил, которые взломали белую равнину, раскололи ее, подняв там и тут бесформенные торосы со сверкающими алмазными гранями.

– Какая сила… какая сила! – невольно вырвалось у меня.

Зимин задумался, потом сказал:

– Смотрел я, как ваш корабль через льды к нам пробивался. Корабль у вас знаменитый. И борта у «Георгия Седова» крепкие, железные, и форштевень стальной. Машина могучая, в два раза мощнее, чем у такого большого корабля, как «Беломорканал». А вот представьте себе, как среди льдов на резиновой лодке плыть.

Я искренне удивился:

– Как это на резиновой лодке?

– Да… на резиновой лодке. Был такой случай. Хотите, расскажу?

– Конечно.

Мы сели на камни. Видя перед собой поле сверкающих льдов, я живо представил себе все, о чем рассказывал Степан Федорович.

«На острове нас было четверо. Остров был так же гол и скалист, как этот. Только лед да снег. Мы сообщали по радио сведения о погоде и льдах. В „бюро погоды“ на картах появлялись цифры, позволяющие делать прогнозы. По ним капитаны кораблей знали, как движутся льды, и верно выбирали путь. Летчики решали, можно ли вылететь.

Во время Отечественной войны наши сведения стали особенно ценными.

Мы с Иваном Григорьевичем Тереховым, начальником полярной станции, просились на фронт. Нам сказали коротко – надо нести военную вахту на нашем острове. Мы и остались. С нами была жена начальника Мария Семеновна, радистка, и десятилетний Федя, сын Тереховых.

Федя хотел стать моряком. Мы с ним дружили и вместе изучали морские лоции, найденные в книжном шкафу.

Паренек он был немногословный и серьезный, такой же приземистый и широкоплечий, как отец. Над кроватью Феди висел портрет знаменитого капитана Воронина. На тумбочке всегда лежали книги об Арктике.

Мы не чувствовали себя оторванными от родной страны. Утром и вечером слушали сводки Совинформбюро, перекалывали на карте флажки, горевали или радовались.

Был вечер. Я только что вернулся в дом после зарядки аккумуляторов.

Иван Григорьевич переписывал чернилами показания своих приборов – на воздухе он писал простым карандашом, чтобы буквы не расплывались. Мария Семеновна чинила мои носки. Она была не только радисткой, но и заботливой хозяйкой: готовила вкусные обеды, шила рубашки, стирала белье.

– Чайку попьем, – певуче сказала Мария Семеновна и пошла на кухню.

В окно было видно море с редкими льдинами. Далеко на горизонте виднелся один из ближайших островов, издали напоминающий грозовую тучу.

Здесь постоянно дымили пароходы. Наш остров был одним из самых ближних к водам, где шла война.

Я сел рядом с Федей.

Вдруг под окном что-то ухнуло, пол под ногами вздрогнул, загремела посуда на кухне, звякнуло стекло. Черный едкий дым ворвался в комнату.

Отбросив стул, начальник кинулся в сени. Там висели винтовки, приготовленные на случай медвежьих или других неожиданных визитов.

Я подбежал к окну. Немного левее льдин, на которые я только что смотрел, всплыло огромное серое бревно с седлом-башенкой – подводная лодка. Я слышал, что она прорвалась на наши коммуникации, была обнаружена и теперь, загнанная, обреченная, металась между островами. Вот она где!..

– Фашисты, – прошептал Федя, сжимая мою руку.

– Дядя Степа, фашисты!

– Скорее из дома! – крикнул я.

Второй снаряд попал в дом, когда мы уже были в сенях. Воздушная волна сорвала дверь. Федя мячиком вылетел на улицу.

Мария Семеновна упала на камни, держась за правый бок. В ее руке была винтовка. По белому оренбургскому платку растекались яркие алые пятна.

– В скалы! – крикнул нам Терехов, а сам поднял раненую жену на руки. Он хотел низко пригнуться, но ноша мешала ему. И он, тяжело ступая, пошел во весь рост.

С моря затрещал пулемет. Нас заметили.

Мы залегли в камнях. Федя перевязывал мать. Она сама говорила, как и что делать! Но голос ее заметно слабел.

Мальчик не плакал.

Со стороны дома несло жаром. Дом наш пылал. Гитлеровцы подожгли его зажигательными снарядами.

– Рация-то… рация… – Мария Семеновна почти беззвучно шевелила губами. – Хлопчик мой… хлопчик. – Глаза ее были полны слез, лицо посерело, а губы стали совсем синими.

На мостике подводной лодки копошились черные фигуры.

– Они спускают лодку, не смейте стрелять! – сказал Терехов.

Я удивленно глянул на него.

Иван Григорьевич стал переползать к прибрежным камням и знаками позвал меня за собой. Я понял план Терехова – он хотел подпустить десант поближе.

Гитлеровцы плыли в резиновой лодке.

Иван Григорьевич стрелял замечательно. Стоило нерпе высунуть из воды голову – он с одного выстрела попадал в нее.

Терехов выстрелил, но никто из сидевших в лодке не упал. В ответ затрещали автоматы.

Пахло гарью. Ветер понес на нас дым от горящего дома. Глаза слезились. Душил кашель.

– В лодку цель, в лодку! – командовал Терехов. – Дырявь ее, проклятую!

После одного из выстрелов лодка стала тонуть. Гитлеровцы просчитались. Они, наверное, думали, что полярники сдадутся без боя.

– Тоните, проклятые! – Терехов даже приподнялся.

Раздался взрыв, нас обдало камнями и кусками льда. С подводной лодки били из пушки.

Резиновая лодка стала погружаться. Четыре гитлеровца барахтались в воде. Я злорадствовал. Пусть узнают, что такое вода полярного моря. Ее температура ниже нуля! Прошлой осенью у нас прибоем угнало единственную нашу шлюпку. Я бросился ее догонять, но меня так ошпарило, словно я в кипяток попал. Лодку унесло.

Я видел, как фашисты один за другим исчезли. С подводной лодки им даже не успели оказать помощь, так быстро они скрылись под водой. Тут я потерял сознание…

Когда я пришел в себя, подводной лодки уже не было. На том месте, где лежал Терехов, в развороченных камнях чернела воронка.

Сколько я так пролежал – не знаю. Очнувшись, пополз к камням, где остались Федя и Мария Семеновна. Левая нога и рука плохо слушались. В ушах гудело, перед глазами шли круги.

Я напрасно полз. Можно было идти: гитлеровцы ушли. Не решились высадить десант.

Я нашел Федю. Он скорчившись сидел возле матери и молча смотрел на нее. Он не плакал. Когда я подошел, мальчик бросился ко мне, вцепился в меня. Оказывается, он думал, что и я убит. Отца он не нашел. Даже не понял, куда тот исчез…

Мария Семеновна лежала на спине, словно вглядывалась в нависшие над островом тучи.

Дом наш догорал. Дым низко стелился над запорошенной снегом землей.

По морю плыли одинокие льдины. Вода потемнела. Пронесся короткий снежный заряд. Дым пожарища смешался со снегом.

Мы с Федей рыли могилу. Это было трудно. Приходилось вырубать слой вечной мерзлоты.

Работая, я думал, что нас хватятся, когда перестанут получать наши сводки. Прикажут попутному кораблю зайти на остров. Может быть, пришлют самолет. Однако раньше, чем дней через десять, помощи ждать нельзя.

Проживем… Склад сохранился, продукты в нем есть. Но как быть со сводками? Именно сейчас наши сводки особенно нужны.

В вырытую яму мы положили Марию Семеновну. Потом, отослав Федю, я перенес в могилу то, что осталось от его отца…

Когда Федя вернулся, я уже насыпал небольшой холмик. Вместо памятника мы укрепили на холмике винтовку Ивана Григорьевича с изогнутым стволом.

Я посмотрел на дымящиеся развалины… и сообразил: могилу можно было рыть на месте пожарища – там земля оттаяла. Но об этом надо было подумать раньше.

Подавленные, мы поплелись к складу. Пока я приспосабливал его под жилье, Федя ушел на пожарище. Прибежал он взволнованный.

– Дядя Степа, на берег выбросило лодку!

Я выбежал из сарая. Снежная пелена скрывала горизонт.

Волны то выбрасывали резиновую лодку на берег, то снова стаскивали ее в воду. Без людей она не тонула. В каком-то ее отсеке оставался воздух. Я смотрел на море. Где-то на соседнем острове помещалась база военных моряков. У них есть рация. А что если… Ведь все наши метеоприборы уцелели!

До соседнего острова не так далеко.

Я решил посоветоваться с Федей, а главное – загрузить его работой, отвлечь, занять… Я ни минуты не давал ему быть без дела.

Мы принялись за починку лодки. Растворив в бензине кусочек каучука, который я отодрал от своей подошвы, мы сделали резиновый клей. Наложили четыре заплаты.

На лодке были повреждены и переборки между отсеками, но я решил их пока не чинить.

Потом я послал Федю на метеоплощадку. Он снял самописцы, термометры и другие приборы, залез на столб и снял флюгарку. Все это мы решили взять с собой, чтобы оборудовать метеоплощадку около базы военных моряков.

Спустя сутки я испробовал лодку у ледяного припая.

Измученный, Федя спал.

На рассвете, если в море будет достаточно льдин, чтобы хоть немного унялись волны… и если их будет не слишком много, мы тронемся в путь.

Уснуть я не мог, все думал, имею ли я право рисковать жизнью мальчика? Не лучше ли сидеть на острове и ждать помощи?

Потом бродил по пожарищу. Вот кухонная плита. Около нее, напевая, бывало, украинские песни, хлопотала Мария Семеновна. Вспомнился Иван Григорьевич. Как поступил бы он на моем месте? Конечно, решился бы плыть.

Надо известить штаб навигации о том, что произошло. И главное, надо немедленно возобновить работу метеостанции в этом районе. Это нужно летчикам, морякам.

Дул резкий ветер. Разгулялся сильный прибой. В редкие минуты, когда выглядывало солнце, над камнями в мельчайшей водяной пыли загоралась радуга.

Я разбудил Федю. Он жмурился и ничего не мог понять.

– Собирайся, поплывем.

Федя вышел из сарая. Пусть выплачется.

Прощаться с могилой мы ходили вместе. Стояли молча без шапок и оба клялись отомстить врагу. Федя нарвал мху, карликовых цветочков и положил их на холмик…

Весла у нас сохранились от старой шлюпки. Мы приспособили их к трофейной лодке и отплыли.

Лодка была изрядно нагружена нашим багажом.

Кроме метеоприборов, мы взяли провизию и оружие.

Федя сидел на руле, а я греб. Самое трудное было – отплыть от берега. Лодочка наша то проваливалась вниз, то взлетала на гребень волны.

– Как на качелях! – крикнул я. Хотелось мне подбодрить мальчика.

Федя даже не отозвался на шутку. Бедняга! Держался он молодцом.

Все же мы отгребли от берега. Качка стала меньше, а может быть, мы просто привыкли к ней… Этот мальчишка был прирожденным моряком. Я не знаю, кто из его сверстников выдержал бы такую качку. У меня и то помутилось бы в голове, если бы я не сидел за веслами. Ничто так не помогает при качке, как работа.

Выйдя из полосы прибоя, я стал грести медленнее, чтобы сохранить силы на весь переход.

Некоторое время около лодки плыла нерпа. Она высунула голову из воды и смотрела на нас. Стрелять я не стал: все равно мы не смогли бы взять ее с собой.

Островок удалялся. Тоненькая радиомачта то появлялась, то исчезала. Шел мелкий снег. Льдины стали попадаться чаще. Мы легко огибали их, и я начал думать, что все это не так уж страшно. К тому же ветер переменился и стал попутным. Я рассчитывал еще засветло добраться до острова, переночевать на берегу, а назавтра обогнуть остров и дойти до базы.

К полудню начала сказываться усталость. На руках появились мозоли, скоро они превратились в кровавые. Однако нужно было грести.

Ветер снова переменился и стал дуть нам в бок. Я предпочел бы даже встречный ветер. Боковой был особенно неприятен. Волны били в низкий борт. Лодку заливало, и Феде все время приходилось откачивать воду. Против волн идти было невозможно. Мы сбились бы с курса. К тому же нас могло пронести мимо острова, к которому мы направлялись.

Небо опустилось почти к самой воде. То и дело налетали снежные заряды. Издали они казались огромными косыми столбами и походили на сказочных великанов, которые, нагнувшись вперед, вброд переходили море.

Когда налетал заряд, серая мгла скрывала все вокруг. Каждое мгновение на нас могла наскочить блуждающая льдина и распороть лодчонку.

С болезненной остротой чувствовал я свою ответственность за жизнь мальчика. Чтобы отвлечься, я стал расспрашивать его о родственниках на Большой Земле.

Федя вдруг заявил, что останется со мной в Арктике до тех пор, пока не вырастет и не сделается моряком.

Оттого, что мы так уверенно говорили о нашем будущем, нам было легче плыть. Развлекая мальчика, я фантазировал:

– Вот если бы отгородиться как-нибудь от идущих с севера льдов! Если бы льды не попадали на судоходную трассу, вот здорово было бы! Молодой годовалый лед, который появляется здесь каждую зиму, нашим ледоколам не страшен. Они могли бы плавать круглый год. Беда в тяжелом паковом льду, который пригоняют ветры.

Мальчик слушал меня внимательно, но недоверчиво.

– Я, дядя Степа, когда вырасту, стану капитаном. Мне на льды наплевать, – сказал он низким голосом и сплюнул.

Льды не заставили себя ждать.

Когда льдины проплывали совсем близко, был слышен плеск воды. Это волны разбивались о лед.

Льдин становилось все больше и больше.

Покачиваясь, проплывали они мимо, грозя задеть нас.

Пришлось бросить весла. Я стоял на коленях и веслом отталкивался от напиравших льдин. Лодочка медленно поднималась вверх вместе со всей громадой окружавших нас льдов. Потом так же медленно опускалась…

Я заботился лишь о том, чтобы льды не раздавили нас. О выборе направления теперь нечего было и думать.

Вдруг показался остров. Нас проносило мимо него.

Я стал отчаянно прорываться к берегу. Но льдины были сильнее нас… Я не смел взглянуть на мальчика, но все же пересилил себя. Федя стоял в лодке и, так же упорно как я, отталкивался от льдин веслом.

Вокруг все было бело от льдин… Откуда их принесло столько? Они уже распороли в одном месте обшивку нашей лодочки. Лодка дала течь. Счастье наше, что водой заполнился только один отсек и как раз тот, который не был пробит пулей.

Лодка глубоко осела. Федя вычерпывал воду.

Я уже решил выбираться на ближайшую льдину. Лодочка каждую минуту могла затонуть.

Резина омерзительно скрипела, как мяч, по которому проводят ладонью. Льдины терлись о борта.

Мы видели мыс острова. За этим мысом база. Виднелись даже домики. Они удалялись…

– Дядя Степа, что это стучит? – вдруг спросил мальчик.

Я ничего не слышал, у меня стучало в висках от усталости.

– Стучит, стучит, – настаивал мальчик.

Я прислушался. Да, над водой разносился ровный стук мотора.

– Катер.

Неужели это катер? Я не знал, что он есть на военной базе! Неужели нас заметили? Ну, конечно, заметили! Ведь моряки непрерывно наблюдают за морем. У них сильные бинокли.

Я сбросил с себя ватную куртку, прикрепил ее к веслу и стал размахивать над головой. Стало жарко, лоб покрылся потом, бороду запорошило снегом.

Катер! Катер! Мы еще не видели его, но слышали, определенно слышали!

Федя верил в помощь. И он был прав.

Скоро мы увидели катер. Он дошел до сплоченного льда и стал пробираться между льдинами. Остров удалялся, но теперь это не пугало.

Катер подошел к нам. Моряки спрыгнули на льдину… Побежали.

Я долго не мог говорить от усталости. А Федя мужественно рассказывал, что произошло. Только о родителях он ничего не сказал… Моряки и так все поняли.

Матросы бережно перенесли на катер наши метеоприборы, забрали и трофейную лодку, критически рассматривая ее.

Метеоплощадку мы с помощью моряков разбили на новом месте, невдалеке от жилого дома. Старший лейтенант выделил мне в помощь старшину. Федя стал моим неизменным помощником, и мы втроем в течение нескольких месяцев несли регулярную метеовахту».

Степан Федорович кончил свой рассказ. Мы смотрели на сверкающие льды. Я старался представить себе между ними крохотную резиновую лодочку.

– А как же подводная лодка? – спросил я.

Степан Федорович оживился.

– Попалась… Попалась в архипелаге, как в сети. С севера подошли льды. Немцы их боятся. На восток идти, еще дальше от баз, – гибель. А назад прорваться не могут: наши катера-охотники путь отрезали. Неделю метались. Не рады, наверно, были гитлеровцы, что забрались в полярные воды… Тут еще проливы между островами льдом забивать стало. Побоялись фашисты подо льдом остаться. Всплыли. Тут их наши морячки с наблюдательного пункта заметили, как недавно нас с Федей. Послали несколько хороших снарядов. Больше не понадобилось.

Пора было идти на полярную станцию. Выгрузка кончилась. Мы возвращались со Степаном Федоровичем, и мне казалось, что я знаю его давно, давно.

– Вот и покидаете вы нас, – сказал он. – Скоро Борис Ефимович поведет своего «Седова» через сплоченные льды.

Любовь

Только на «Георгии Седове» возможно такое необычайное положение, когда на одном пароходе люди едут в разные стороны, – говорил капитан Борис Ефимович. – Вас интересует, как это может быть? Очень просто. Бегает наш корабль без устали от одного острова к другому, доставляет продовольствие, уголь, оборудование, заменяет зимовщиков. Вот и получается, что одних полярников он с острова снял и везет на Большую Землю, а других еще только доставляет с Большой Земли на острова. Так и путешествуют на нем пассажиры: одни в Арктику, другие из Арктики… А живут в соседних каютах. Порой из-за этого получаются запутанные положения.

Мы поняли, что Борису Ефимовичу хочется что-то рассказать, и стали просить его об этом.

Капитан охотно согласился. На его обветренном морщинистом лице появилась хорошая, чуть лукавая улыбка.

– Шли мы на «Георгии Седове» в обычный рейс по островам. И на борту была у нас девчушка лет двадцати. Впервые в Арктику попала, договор на три года заключила. В колхозном селе семилетку окончила, мечтала о далеких путешествиях, о северной романтике, пошла на московские курсы метеорологов… Маленькая такая, крепкая, кровь с молоком. Стриженная под машинку, как после болезни. Это она нарочно остриглась: дескать, ничем таким не интересуется на Крайнем Севере. Ну и встретилась на корабле с одним полярником. Знаменитый радист. Кто его в Арктике не знает! Грачев.

– Грачев? – переспросил я. – Радист, бежавший с немецкого рейдера? Он рассказывал мне про «Полярного Варяга».

– Вы слышали от него про «Варяга»? Вот с этого рассказа все дело и пошло.

Услышала Маша про историю с рейдером от самого Грачева, который после нескольких лет зимовки на Большую Землю возвращался, и увидела в Грачеве полярного героя. Сам он себя героем, конечно, не считал, человек был солидный, тихий, но…

Мне вспомнилась рослая фигура радиста, его спокойное лицо с глубокими морщинами, ровный, неторопливый голос.

– …но кого из нас не подкупит женское внимание?

Разгуливали они вдвоем по палубе и всем обязательно на глаза попадались. Им-то самим это, по-видимому, было невдомек, а над ними посмеивались.

А влюбленным моим, кстати сказать, было совсем не до смеху. Ехали они на одном пароходе, но… в разные стороны.

Машенька должна была остаться на три года на острове Диком, а Грачев отправлялся на отдых. Кто знает, когда еще свидятся?

Смотрел я на этих своих пассажиров и головой качал.

Однажды приходит ко мне в каюту Грачев. Лицо серьезное, губы решительно сжаты.

«Позвольте обеспокоить, Борис Ефимович». – «Чем полезен могу быть, Григорий Иванович?» – спрашиваю. – «Не можете ли вы сказать мне, Борис Ефимович, сколько стоит один день питания на „Георгии Седове“?»

Отчего же не сказать? Позвал я второго помощника, он у нас на корабле всю отчетность ведет. Высчитал он, что надо, и назвал Грачеву сумму. Тот записал аккуратно.

«Скажите теперь, Борис Ефимович, сколько стоит проезд на „Георгии Седове“?»

Удивился я. Никак не пойму, к чему он клонит. Но человек солидный, зря интересоваться не будет. Вычислил ему второй помощник стоимость проезда. Полярники-то никогда ни проезд, ни питание не оплачивают. Все это им по договору бесплатно полагается.

«А не знаете ли вы случайно, сколько стоит перелет на самолете от Москвы, через Архангельск, до острова Дикого?» – «Это очень дорого стоит», – говорю я.

Я случайно знал эту сумму и назвал ее Грачеву. Тот опять все аккуратно записал, поблагодарил нас со штурманом и ушел.

На следующий день снова приходит ко мне. Вижу, смущен чем-то. Я его хотел коньяком угостить, но он отказался.

«Борис Ефимович, именно к вам хочу обратиться. Не сможете ли вы дать мне взаймы двести шестьдесят рублей? Через месяц после приезда на Большую Землю я вам по телеграфу переведу».

Удивился я очень. Знаю, что за несколько лет зимовки у Грачева должна порядочная сумма скопиться. Тратить-то ведь на острове некуда. Но отказать такому человеку в просьбе нельзя.

«Почему двести шестьдесят? Возьмите триста». «Нет, – говорит, – мне достаточно двухсот шестидесяти».

Взял деньги, поблагодарил и ушел.

Подошли мы к острову Хмурому, где Маше сойти предстояло. Начальником на этом острове был Василий Васильевич Сходов. Известный полярник, суровый человек, но хозяин хороший, правильный. К нему на станцию и была назначена наша героиня.

Съехал я на берег – Василия Васильевича проведать. Со мной вместе на катере и Машенька была. Грачев тоже на берег отправился. Я решил, что он хочет девушку проводить. Ну, думаю, крепко серьезного человека защемило.

Надо сказать, что начальник полярной станции на острове обязан многие функции выполнять. Об этом Грачев, конечно, знал.

Вскоре, после того как я вошел к Василию Васильевичу Сходову, приходят туда Маша и Грачев.

Грачев объявляет, зачем он на остров съехал. Оказывается, решили они с Машей свой брак законным образом зарегистрировать, и начальник полярной станции товарищ Сходов должен выполнить обязанности загса.

Похвалил я в душе Грачева. Только Машеньку жаль мне стало. Предстоит ей сразу долгая разлука.

Василий Васильевич человек сухой, строгий, улыбается редко.

Достал он свои книги, потребовал с «брачующихся», как он выразился, документы, все досконально проверил, ну… и поженил, заставил расписаться, потом крепко молодым руки пожал, и глаза у него сразу потеплели.

Про Василия Васильевича я все знал. Похоронил он на далеком острове всю свою семью: и жену и сына десяти лет. Давно это было. Тяжелые тогда условия в Арктике были, не все могли их перенести. С тех пор Василий Васильевич помрачнел. Похоже, он себя виновным в гибели близких считал. Но Арктику все же не покинул. Любит он наши края…

Сходов поздравил молодых и сразу сказал Маше, что кончит сейчас разговор со мной и покажет ей ее комнату.

Маша к столу Сходова подходит, глаза в землю смотрят.

«Товарищ Сходов, – говорит. – Я теперь законная жена товарища Грачева и по семейным обстоятельствам на острове остаться не могу».

Сходов откинулся на спинку стула, руки, сжатые в кулаки, на столе лежат. Смотрит хмуро.

Тут вперед выступает Григорий Иванович Грачев.

«Василий Васильевич, вы о нас худо не думайте. Вы же знаете, я последние шесть лет безвыездно в Арктике живу. А теперь вот в первый раз в жизни полюбил… Будьте другом, отпустите мою жену со мной! Мы потом вернемся, отработаем перед государством… Что касается расходов на Машу: подъемные там, стоимость билета на самолете Москва – Архангельск – Дикий, проезд на пароходе „Георгий Седов“, опять же питание за все время пути… Так я эту сумму полностью вам возвращаю. В основном – перечислением со своей сберегательной книжки, а что не хватит там – наличными… двести шестьдесят рублей».

Грачев положил на стол Сходову деньги и телеграфное распоряжение своей сберкассе.

Маша стоит, глаз не подымает. Грачев покраснел весь от волнения. А Сходов словно окаменел.

Наконец Василий Васильевич говорит глухим отрывистым голосом: «Это что же значит? Вы что? За жену мне выкуп предлагаете?»

Лицо Грачева стало багровым, но он сдержался и говорит спокойно, раздельно: «Не выкуп, товарищ Сходов. Я государству возмещаю все понесенные расходы и прошу вас договор с женой моей аннулировать, потому что…» – и замолчал.

«Вы что же, товарищ Грачев, думаете, что только в деньгах дело? – ледяными словами так и хлещет Сходов. – Разве вы, опытный полярник, не знаете, что если ваша жена на острове не останется, то на полярной станции метеоролога не будет? Полярная станция ответственные задания выполняет, а вы ее разоружить собираетесь».

«Будьте же человеком, Василий Васильевич! – взмолился Грачев. – Ведь речь идет о счастье человеческом… Я ведь себя никогда не жалел, всего себя Арктике отдавал. Да и Машенька не пожалеет. Только дайте нам совместную жизнь начать, не разлучайте!»

Так искренне слова Грачева прозвучали, что мне его и Машу от всей души жалко стало.

«Полярная станция острова Хмурого не может остаться без метеоролога», – отрезал Василий Васильевич.

Тут Маша к столу подошла. Улыбается, и лицо у нее от этой улыбки даже красивым сделалось.

«Так мы попросим вашего старого метеоролога еще на год остаться. Ну, неужели он нам откажет?»

Столько эгоизма и наивности было в Машиных словах, что нельзя было их без улыбки слышать.

Сходов смешался, нахмурился еще больше и пробурчал: «Это его дело. Попробуйте договориться».

Грачевы тотчас же ушли. А Сходов раздраженно спрятал в стол деньги и телеграмму, которую сам же должен был передать в сберкассу, запер ящик на ключ и говорит мне: «Метеоролог Юровский перенес тяжелую болезнь. Он слаб. Врача у меня на острове нет, и метеоролог еще на год не останется».

Я вообразил себе этого метеоролога, сидящего на чемоданах, у него карманы уже набиты письмами на Большую Землю, а к нему вдруг обращаются с неожиданной просьбой люди, которым кажется, что, кроме их счастья, на всем свете ничего не существует.

«Ни за что Юровский не согласится, уж я это знаю, – повторил Сходов. – Из-за его болезни я ведь и смену ему вызвал».

Мне, капитану, часто в дела своих пассажиров вникать приходится, но тут… что я мог сделать? Наблюдаю жизнь, как она есть!

И вдруг возвращаются к нам молодожены Грачевы, сияя, как арктическое солнце в апреле.

«Согласился Юровский!» – возвещает Грачев.

«Такой милый молодой человек… такой чудесный товарищ! – говорит Маша. – Я его расцеловала. Женя его зовут».

Сходов позеленел, но ничего не возразил, а когда «счастливцы» вышли, сказал мне: «Капитан! Вы должны мне помочь. Я понимаю, что такое человеческое счастье, но я знаю также, что такое человеческая жизнь! Юровский погибнет, если останется… Это только я знаю. Сердечнее он оказался, чем я думал, но он не имеет права остаться на острове!»

Посоветовались мы со Сходовым. У меня кое-какой план появился. На том и порешили.

Вышел я от Сходова, а Маша с Грачевым ко мне: «Поздравьте нас, – говорит Маша. – Мы так счастливы, Борис Ефимович!»

Я холодно отвечаю: «Не могу поздравить вас, Мария Федоровна, потому что вы полярный дезертир».

Грачев нахмурился, исподлобья на меня смотрит. Маша побледнела.

«Вы в Арктику ехали работать, а сами устройством семейных дел занялись».

«Да разве я… – вмешался Грачев. – Столько лет… разве мне нельзя подумать о личном?..»

«Вам, Григорий Иванович, можно, вы человек заслуженный. А вот молодой женщине, которая себе еще ни разу щеки не поморозила, ей-то, может быть, и рановато!»

Грачевы что-то хотели мне объяснить, но я сказал только Маше: «Теперь вы, гражданка Грачева, не полярница, а пассажирка». Она обиделась.

Я вернулся на корабль, нашел парторга и предложил ему устроить аврал по выгрузке.

Мой помполит искренне удивился: «Чтоб все моряки и все пассажиры участвовали?» – «Все полярники», – подчеркнул я. – «Ведь станция небольшая, грузов немного… И так бы справились», – все возражал он.

Я ему объяснил свой замысел.

Начался аврал. Все мои пассажиры – зимовщики, возвращающиеся после зимовки, и те, кто направлялся к месту работы, с охотой согласились помочь морякам.

У причала закипела работа. Работали все без исключения. Мы со Сходовым тоже взялись таскать мешки и ящики.

Такая уж у нас в Арктике традиция. Даже наш корабельный кок со шкиперской бородкой – и тот сбежал из камбуза, чтобы «подкинуть» пару мешков угля.

Люди шли вереницей, у кунгаса им на спину клали тяжелые мешки, которые в другое время многих придавили бы к земле. Полярники хватали мешок за петли и спешили наверх. Там они высыпали уголь. Черная пирамида росла на глазах. А люди спускались к воде, с азартом хватали новые мешки и снова спешили наверх.

Работали весело, перекидываясь словами, посмеивались.

«А ну, валяй, валяй!» – «Бегом, бегом!» – «Ты который? Одиннадцатый мешок? А я уже двенадцатый!» – «Полярники, от моряков не отставай!» – «Сами, братишки, подтягивайтесь!»

Спускаюсь я за мешком к кунгасу и встречаю Грачева. Несет мешок. Лицо все в черной пыли. Только белки глаз сверкают. Обгоняет меня маленькая фигурка… Узнаю – Маша!

«Бросай мне на спину мешок! – кричит. – Не гляди, что я маленькая! Мешки с зерном в колхозе таскала».

Два моряка мешок схватили, раскачали, но я их остановил и к Маше обращаюсь: «Простите, гражданка Грачева, здесь у нас работают только полярники. Посторонним принимать участие в аврале не разрешается».

Маша опешила. Смотрит на меня непонимающе, а морячки посмеиваются. Мешок, ей предназначенный, кому-то другому на спину бросили.

«Как так посторонним? – спрашивает Маша. – Я ведь помочь хочу». – «Пожалуйте на корабль, в каюту. Вы платный пассажир. Не имеем права вас нагружать».

Маша повернулась, чтобы слезы скрыть. Отошла. Моряки со мной переглянулись.

Грачев за новым мешком возвращается.

«Маша! Ты чего?» – обращается к ней.

Она только рукой махнула и побежала.

Видел я потом, как она на скале сидела и на морской прибой смотрела. Не знаю уж, о чем думала.

Вечером мой помполит собрал в кают-компании моряков и полярников. Объявил вечер воспоминаний. Каждый мог рассказать о полярной жизни что-нибудь интересное. Вот в такой же вечер и услышала Маша о «Полярном Варяге».

Я в своей каюте сижу. Вдруг стук. Я уж знаю – кто.

Так и есть – Маша. Лицо заплаканное.

«Борис Ефимович! Меня не пускают…» – «Куда вас не пускают?» – «На вечер не пускают. Разве я прокаженная какая, что и послушать не могу!» – «Вот это уже зря», – сказал я, сдерживая улыбку, и повел ее в кают-компанию.

В кают-компании тесно, сесть некуда. Но Маше нашей место нашлось. Вижу – в дверях появился и сам Грачев, мрачный, насупленный.

Помполит спрашивает: «Ну, кто про что рассказывать будет?» – а сам смотрит на Екатерину Алексеевну, Катю, знатную нашу полярницу.

Поединок

Катерина Алексеевна, или Катя, как звали ее все на корабле, была еще молода, хотя и считалась «старой полярницей». Как и мужчины, она носила темный китель со светлыми пуговицами и меховую шапку, из-под которой выбивались туго заплетенные косы.

Брови у нее были прямые с вертикальной складкой, которая делала бы широкое Катино лицо суровым, если бы не ямочки на щеках.

Помполит, не обращаясь ни к кому из сидевших в кают-компании, сказал:

– Екатерина Алексеевна, наша Катя, и радистка и метеоролог, она же и механик и повар. В Арктике, когда живешь на маленькой полярной станции, нужно быть мастером на все руки. Катя у нас и охотник неплохой. Катя, на вашем счету сколько медвежьих шкур? Одиннадцать? Ну вот видите… На медведя один на один выходит. Ей наверняка есть что вспомнить.

Катя улыбнулась.

– Уж не знаю, о чем вам рассказать, – начала она. – Подвигов я не совершила никаких, а вот если интересно вам послушать про обыкновенный бабий страх, могу рассказать.

Полярники переглянулись.

– Вам, мужчинам, может быть и смешно будет, а все-таки послушайте. Каждый о чем-нибудь вспомнит…

Катя пересела к нам поближе. Говорила она уверенно, как человек, много узнавший и перенесший. Роста была она небольшого, но сложения крепкого. Видно, выпекли ее из круто замешанного теста.

– Попала я в Арктику совсем еще девчонкой. Окончила семилетку на селе, год в колхозе проработала. И все тянуло меня неведомо куда… под полярное сияние. А какое оно, не представляла. У нас, под Рязанью, в одну зимнюю ночь видно было это полярное сияние да и то я его просмотрела. Никак я этого простить не могла себе и вбила в голову – поехать на Север.

Родители сначала противились, а потом рукой махнули. Упрямой меня считали. А я в жизни не такая уж упрямая, просто настойчивая.

Словом, поступила я на метеорологические курсы. Помню, как-то объясняла своим девчатам, что такое метеоролог: наблюдать, мол, надо за погодой по флюгаркам да по градусникам. Ребята нашлись, которые посмеиваться стали над такой легкой работой. Не могли представить себе, как через каждые четыре часа, днем и ночью, в мороз и в пургу на метеоплощадку ходить, фонариком светить, замерзшими пальцами показания приборов записывать. И чтобы никогда времени не пропустить!

После окончания курсов попала я в Арктику, на мыс Окаянный, на небольшую зимовку.

Было нас на мысу четверо. Три парня и я. Все комсомольцы, все мечтали о подвигах, а насчет любви сразу же запрет объявили. Не для того мы в Арктику пошли. Словом, ребята подобрались хорошие.

Правда, через год я все-таки за Алешу замуж вышла, но целый год он даже пикнуть об этом не смел. Он сейчас в бухте Темной на радиоцентре работает. Мы с сынишкой к нему из отпуска возвращаемся.

Энергии у наших ребят хоть отбавляй, да и я от них отставать не хотела. Мы организовали у себя кружки разные. Кружок английского языка, музыкальный, физкультурный. В каждый кружок записывались вчетвером. Только вот в шахматный я не записалась. У женщин насчет шахмат все-таки слабовато дело обстоит.

За жизнью на Большой Земле мы следили внимательно. Тогда как раз начало развиваться движение ударников. Мы все стали думать, как на нашей полярной станции ударниками стать. Больше, чем надо, метеосводок не передашь, больше, чем требуется, радиограмм не отправить. Коля посоветовал мне по два обеда в день готовить (я у них за метеоролога и за повара была), а он, дескать, берется в день по два обеда съедать.

Однако Миша, как начальник станции, заявил, что ударниками все-таки стать можно и должно.

Он предложил устроить на льду пролива гидрологическую станцию, чтобы брать регулярно пробы морской воды с разных глубин и определять ее соленость, температуру. Таких исследований в нашем районе не велось, а они были очень нужны.

Мы сразу согласились. Решили пробить на льду, подальше от берега прорубь, построить над ней будку и жить там по очереди. Оставшиеся на зимовке должны были сверх своих обязанностей выполнять работу отсутствующего дежурного.

Сказано – сделано.

Выбрали ребята место километрах в пятнадцати от берега, чтобы поглубже было, продолбили там прорубь. Я тоже вместе с ними ходила, лед рубила. Соорудили мы над прорубью будку изо льда и снега, ни дать ни взять – избушка. Работали по двое, а двое на зимовке отдувались.

Когда все было готово, мы сообщили о своем предложении по радио начальнику, получили разрешение.

И сразу же спор у нас вышел: кому первому на дежурство идти. Миша хотел идти первым, как начальник станции, но остальные воспротивились: это, мол, сверхплановая работа, и пусть Миша, как начальник, помолчит. Алеша предложил шахматный турнир разыграть. Кто выиграет, тот первый и пойдет. Я, конечно, нашумела тут как следует. Если я в шахматы не играю, так это не значит, что я первая не могу самой трудной работы выполнять?

Коля предложил жребий бросить. И выпало по жребию идти на первое дежурство мне.

Алеша хотел заменить меня. Я отказалась. Просил разрешения хотя бы проводить. Я сказала, что не с вечеринки домой иду, и стала собираться.

Оделась потеплее, взяла ружье, простилась с ребятами. Алеше вместо меня пришлось у плиты возиться, он меня заменял и на кухне и на метеоплощадке.

Все-таки до метеоплощадки он меня проводил. Как раз срок наблюдения подошел, не могла я его прогнать.

И увязались за нами собаки.

Были они для нас и радостью и горем. Любили мы их, сильных, лохматых, а с кормежкой плохо было. Продукты у нас на строгом учете, не имеем права их на собак расходовать. Полагалось для них нерп набить и мяса впрок заготовить еще летом. А мы только осенью приехали, да и охотиться как следует не умели. Собаки прожорливы были до ужаса. А ребятам удалось только две нерпы подстрелить, из моря же достали только одну… Вот и приходилось собакам из своего пайка уделять, да разве их прокормишь? Вечно смотрели они на нас голодными глазами. Ребята мечтали медведя подстрелить, да белые медведи к нам не показывались, а зимой о нерпах нечего было и думать.

Увязались за мной собаки. Алеша их еле-еле отозвал и с собой на полярную станцию увел.

Я долго смотрела ему вслед. Было полнолуние. Далеко видно. Алеша мне все шапкой махал. Я ему крикнула, что он уши поморозит.

Спустилась я с берега на лед и направилась по ледяному полю к нашей снежной избушке. Дорогу я знала, но на всякий случай по звездам курс держу, чтобы не сбиться с пути.

Отошла я от берега, скрылся он вдали, вокруг простор, залитый лунным светом. Остановилась, я смотрю на льды и словно впервые их вижу.

Одна я в пустыне. Тишина мертвая. Хоть бы в ушах зазвенело, и то бы обрадовалась. А тут словно оглохла. Страшно мне стало. Как будто на Луне или на какой-нибудь другой мертвой планете очутилась. Тихо… Мертвый блеск…

И такой я себе слабой, маленькой показалась, что хоть реви. Первым делом, конечно, про Алешу вспомнила. Ведь когда с ним последний раз на зимовку возвращались, ничего такого не чувствовала. Что значит одиночество!

Крикнула я для храбрости. А голос мой, как в вате, пропал…

Меня ужас взял. Теперь уж и крикнуть рада, а горло перехватило. Звука нет. Так во сне бывает. Все тихо вокруг, и мрачно так блестит. Хоть бы тень какая-нибудь пробежала, что ли…

Чувствую – не могу идти. Хоть назад поворачивай и беги, спасайся. А от чего, сама не знаю. В детстве из темной избы или из сарая вот так же в холодном поту выскакиваешь… И вдруг слышу треск… Раньше тишина, будто слух от тебя отняли, а теперь треск. Легкий такой, словно искрит что-то вдали.

Ну, думаю, с ума схожу, мерещится. И гордость сразу свою потеряла. Алешу бы позвать, так ведь далеко уже отошла.

А что-то трещит себе да трещит… Скорее даже поет на одной ноте… Прислушиваешься, словно и нет ничего, а перестанешь слушать – снова не то звон, не то стон…

От этого звука я совсем потерялась, повернула назад и бегу.

Остановилась все-таки… Стараюсь себя в руки взять. Что ребятам скажу? Засмеют!

Стала заставлять себя о задании думать. Нам нужно было узнать, пресная или соленая вода идет у самого дна и куда направляются воды великих сибирских рек, которые впадают в полярное море. Воды эти более теплые, чем соленые, идущие из-под полюса… Вот если бы эти теплые воды как-нибудь использовать, чтобы полярные моря не замерзали… Ведь Баренцово море так и не замерзает из-за Гольфстрима.

Думаю обо всем этом и на льды смотрю. Растопить бы все эти льды, чтобы советские корабли и зимой здесь плавали. Непременно сделают это советские люди… Переделают и северную природу.

Думаю обо всем этом и на льды смотрю. Потом заставила себя снова лицом к морю повернуться, глаза зажмурила, чтобы не видеть лунного света. Про лунатиков вспомнила. Действует же лунный свет на нервных людей…

И решила не отступать, хоть с закрытыми глазами, а вперед идти. Шагаю, как слепая, руки вперед протянула, а глаза открыть боюсь…

Вдруг споткнулась и упала. Коленку больно зашибла, и сразу слезы из глаз. Спасительная вещь эти слезы!..

Вытираю я слезы, а ресницы уже слиплись, смерзлись. Пальцами оттаивать приходится. За делом я и успокоилась немного.

Вперед уже с открытыми глазами шагаю, но по сторонам смотреть еще боюсь. И корю себя всячески – какой же, думаю, я переделыватель природы, если этой природы и испугалась.

Только эта мысль и повела меня вперед. Заставила я себя идти.

Много лет я потом в Арктике прожила. И пурга меня настигала в тундре, и шторм лютый я переносила, но такого чувства, как тогда в лунных льдах, никогда больше не испытывала.

Пожалуй, легче было бы мне на себе тушу белого медведя волочить, чем самое себя до снежной избушки довести.

Вошла я наконец в избушку, засветила коптилку, села на снежную табуретку и немножко всплакнула… Потом самой смешно стало.

В избушке у меня все из снега сделано. И лежанка – на ней спальный мешок, это мы с Алешей оставили, – и стол, и снежный табурет около него.

Сняла я с плеч мешочек, стала располагаться, ружье рядом с коптилкой положила. О том, как обратно пойду, и думать не хочется.

Решила сразу же работой заняться, первую пробу воды со дна взять.

Прорубь наша тонким слоем льда подернулась. Сняла я этот ледок, готовлю свой немудреный инструмент.

Подошла к проруби, нагибаюсь над ней и… назад!

Глазам не верю. Смотрит на меня из-под воды человеческое лицо… Различаю даже его черты: нос, рот, глаза большие, внимательные такие. И все приближается ко мне это лицо. Я закричать была готова. Смотрю не отрываясь. Значит, мерещится мне, так решила.

А человеческое лицо поднимается все выше и выше. Я только зубы сжимаю, чтобы не стучали. Кажется мне, что усатый мужчина с огромными глазищами ко мне из воды поднимается…

Лицо в воде становилось все яснее и яснее, словно выступало из тумана. Два почти круглых глаза, усы… действительно усы! Все ближе эти глазищи, широко раскрытые и как будто любопытные. Смотрят на меня не мигая.

Я потянулась за ружьем и тут только сообразила: нерпа! Фу, ты, неладная!..

И сразу я на чудище морское по-иному взглянула.

Это же нерпа! Тюленье мясо… Будь здесь ребята, да разве они ее упустили бы? Собаки-то голодные…

Выстрелить? Но она утонет, не достать… Как же ее выманить?

От многих полярников я слышала, что любопытнее нерпы нет животного. Говорят, где-то заводили возле проруби патефон, и нерпа вылезала на лед, интересовалась. Но как же мне быть? Патефона у меня нет. Как заинтересовать животное?

Стала я то приближать к воде лицо, то удалять. Пусть заинтересуется мной лично… Косы развязала, стала ими трясти над прорубью.

Но нерпа голову не высовывала и все смотрела на меня из-под воды. Тогда я опять про патефон вспомнила. Стала я нерпе насвистывать: «Скажите, девушки, подружке вашей». Она слушает, но не шевелится. Тогда я решила ее на голос взять. В деревне я певуньей считалась. Ну и стала я нерпе петь. Сначала потихоньку, чтобы не испугать, потом громче. Наконец полным голосом.

Нерпа слушает меня, подлая, не уплывает и не вылезает.

«Ну, подожди, – думаю, – усатая. Неужели тебя баба не перехитрит, если по тебе мои собаки скучают?»

Морду зверя я бы пальцем достать могла… Вспомнила я тут, как чукчи на нерпу зимой охотятся. Нерпы, которые непременно должны выбираться на лед, чтобы подышать, протаивают себе дыханием небольшие проруби. Чукчи находят эти проруби и укрепляют над прорубью шалашиком острые рыбьи кости. Нерпа, выбираясь из воды, раздвигает эти кости, кости впиваются в ее шкуру, и нерпа никуда деться не может: ни вылезти, ни обратно в прорубь опуститься.

С собой нож у меня был. Думаю: если опустить руки по плечи в воду, можно нерпу под ласты ухватить, а чтобы не выскользнула, нож ей всадить в бок, как рыбью кость…

Прорубь узкая, зверю в стороны не податься, а вниз уйти нож не пустит. Ухвачусь крепко за нож и вытащу зверя на лед, а потом из ружья пристрелю. Вмиг я это решение приняла. Выхватила нож, бросилась на прорубь. Круглые, преломленные в воде глаза совсем близко мне в лицо заглянули. Да я уж не боялась!

Не успела нерпа пошевельнуться, как я ей нож ниже ласт всадила. Обняла ее руками и вверх тащу.

Забилась нерпа. Я изо всех сил напрягаюсь, но ведь сила-то у меня все-таки не мужская, женская… Не держись я за нож, выскользнула бы нерпа, уплыла. Нож ее вниз не пускает. Она бьется. Прорубь узкая. Повернуться нерпе негде, она вырваться не может. Но и я ее вытянуть не могу.

Лежу у проруби, напрягаюсь до боли в суставах. Бьется зверюга. Кожу у меня на руках о лед ободрало. Вода ледяная… Пальцы неметь стали. Обидно мне, прямо до слез. Упущу сейчас добычу, а все от женской своей слабости. Напрягаюсь изо всех сил… И удалось мне, обнявшись с нерпой, на колени встать.

Голова нерпы из воды показалась. И сразу всякое сходство с человеческим лицом исчезло. Одну ногу я на лед ступней поставила… Еще одно усилие… Стала я приподымать тушу из воды…

«Врешь, не вырвешься, – шепчу, – не на такую напала!»

Приподнялась я на обе ноги и, чтобы скорее зверя из воды вытащить, повалилась на бок и ее рядом с собой повалила. Она оказалась почти со мной одного роста.

Нерпа начала биться, извиваться. Выскользнула. Нож у меня в руке остался, порезала я о него другую руку. Нерпа хвостом ударила и смахнула со стола коптилку. Загремело ружье. Остались мы в полной темноте.

Только бы в прорубь зверя не упустить!

Кинулась я на прорубь и закрыла ее своим телом. Нерпа сама на меня бросилась. В воду пролезть хочет. От нее рыбой и ворванью воняет…

Темно, до ружья не дотянешься, да и где теперь оно – неизвестно…

Продолжался наш бой во мраке. Хлестнуло меня чем-то тяжелым и мокрым по лицу так, что в голове загудело. Верно, она хвостом меня… А я размахиваю руками, норовлю ножом ее ударить.

Врут все, которые говорят, что тюлень на льду беспомощен. Я потом слышала, что морж с белым медведем драться может. Ну и нерпа со мной дралась. Дралась на равных. Дорого дался мне этой бой. Впервые в жизни у меня рукопашная такая вышла. Но все-таки я не упустила ее в воду… не упустила!

Шкуру нерпы мне потом пришлось зашивать местах в двадцати. Я требовала, чтобы Алеша зашивал, а он уверял, что это женское дело. Ну, я зашила. Всем ребятам шапки сделала. Красивые вышли.

А я с синяками ходила… Тело ныло, словно меня дубинами били.

Но обратно я шла уже без всякого страха, хоть и луна и льды прежние были.

– Катя умолкла, – продолжал свой рассказ Борис Ефимович. – Маша смотрела на нее, не спуская глаз. – Помню, в мою сторону она оглянуться боялась.

Я выбил трубку и сказал: «Славный у вас, Катя, поединок был… с самой собой! Потому и полярницей настоящей стали».

Один из слушателей заметил: «А верно Катерина Алексеевна сказала: каждый из нас о таком пережитом страхе может вспомнить. Без того полярником не становишься».

Я ответил: «Это, конечно, верно. Каждый мужчина тоже такие страхи переживал. Только вот, пожалуй, мужчина об этом никогда бы не рассказал».

Тут все рассмеялись, но со мной согласились.

Потом попросили меня что-нибудь рассказать.

Что ж, у капитанов всегда найдется, что вспомнить. Откашлялся я, затянулся трубкой и говорю: «Сегодня мы крепко поработали, сразу весь уголь на берег перетаскали».

Вижу – Маша моя краской наливается. А я продолжаю: «Не всегда так удачно получается. Бывает, что к острову и не подойдешь, выгрузку ведешь на ледяной припай. А уйти порой приходится раньше, чем успевают полярники уголь на берег перетаскать. Подует ветер, шторм начнется – отломит льдинку вместе с топливом и… поминай, как звали!»

«Неужели были такие случаи?» – спросил кто-то.

«Бывали», – ответил я.

«И полярники зимовали без топлива?»

«Всякое случалось. Например, на острове Врангеля… Не могли туда пройти корабли. Вот полярники и прозимовали две зимы без топлива. Могли улететь, да не захотели. А в другом месте, отсюда неподалеку, так там ветром весь уголь унесло вместе с береговым припаем».

«Без топлива зимой… да разве можно?» – спросила Маша. Невольно это у нее вырвалось.

«Смотря кому, – смеюсь я. – Вот я вам расскажу сейчас про полярников, которым и это оказалось под силу. Одного из них вы все знаете… Они зимой ветром грелись».

«Теплым ветром? Разве такие тут бывают?» – удивился кто-то.

«Зачем теплым? Умеючи и холодным можно погреться».

И я рассказал про остров и его самоотверженных обитателей.

Против ветра

Остров был открыт всем ветрам. Чуть приподнявшийся над ледяными полями, он был затерян среди моря, пустынный, плоский, выметенный метелями.

Солнце на многие месяцы исчезало за горизонтом. В редкие дни, когда не было туч, над островом светили звезды и полыхало сияние. Потом солнце возвращалось. Изо дня в день оно поднималось все выше и выше, освещая базальтовые скалы и снежные морщины на обрывах берега. Тогда просыпалось море и гнало льдины одна на другую, сталкивало их, ломало.

Но ветер дул не переставая. Он не стихал. Он лишь менял направление, уходил куда-то и возвращался, чтобы снова пронестись над островом, завыть по-волчьи в скалах, пролететь по гладкому прибрежному леднику, закружиться на его куполе.

В морозную звездную ночь человек шел против ветра.

Ветер рвал на нем полы полушубка, залеплял снегом глаза, старался потушить фонарик, наметал на пути сугробы.

Человек остановился.

Он заглянул в маленькую будочку. В светлом пятне фонарика виднелся метеорологический прибор. Закоченевшими пальцами человек записывал в тетрадь показания прибора. На ветер он не обращал внимания. Для него это была обычная погода, к которой он привык за пятнадцать лет, проведенных в Арктике.

Ветер иссушил его лицо, да и всю фигуру, жилистую и упругую, фигуру человека, привыкшего к лишениям и суровой жизни.

Вдоль натянутого каната Сходов – так звали этого человека – шел к дому. Он совершал этот путь к метеоплощадке и обратно через каждые четыре часа и днем и ночью, в любую погоду.

У Сходова, метеоролога и начальника полярной станции, не было сменщиков, как не было их и у его товарищей – метеоролога Юровского и механика Анисимова. Еще по пути на остров, на корабле, они отказались от сменщиков, так как на другом острове надо было заменить больных полярников.

Сходов подошел к станции. Ветер бил в спину. Он ворвался в сени, едва метеоролог открыл дверь.

В темном, холодном коридоре в свете фонарика заискрился снег на дверях и стенах.

Сходов вошел в освещенную коптилкой радиорубку со стенами, покрытыми инеем. Она казалась оклеенной лохматыми, изодранными обоями.

Сходов хмурился. Метеоролог Юровский лежал в спальном мешке.

– Как дела, Женя? – спросил Сходов.

В ответ Юровский закашлялся, сухо, с натугой.

Сходов подошел к юноше, положил ему на лоб руку. Определить, есть ли у него жар, он не мог. В комнате температура была намного ниже нуля.

Молчаливый, сосредоточенный, Сходов сел за рацию и связался с островом Диким. Он отстучал ключом очередные радиограммы, полученные от соседей, для которых он был посредником, передал метеосводку, а потом вызвал к микрофону врача.

Вошел механик Анисимов, кряжистый, широкоплечий, в заснеженной кухлянке. Он начал приплясывать, отряхивая снег.

– Здесь больной, – напомнил ему Сходов.

Анисимов скинул капюшон.

В руке он держал котелок с теплой похлебкой. Он умудрялся готовить ее в радиаторе бензинового движка, пока тот работал, заряжая аккумуляторы. Это был единственный источник тепла, каким располагали полярники.

– Женя, хочешь горяченького? – ласково спросил механик.

– Холодно, очень холодно… – прошептал больной.

К микрофону подошел врач. Сходов сообщил ему о состоянии Юровского. Врач расспрашивал о симптомах, температуре, пульсе. Потом потребовал, чтобы к груди больного приложили микрофон.

Сходов держал провод, Анисимов – микрофон. Хрипы в груди больного стали слышны за сотни километров.

У радиста начиналось воспаление легких.

Врач предупредил полярников, что заболевание серьезное.

– Главное, держите больного в тепле, – сказал он в заключение. – Бойтесь открытых форточек.

– Открытых форточек… – медленно повторил Сходов и сел около больного.

Дом давно уже не отапливался. У зимовщиков не было ни горсти топлива. Еще осенью его унесло в море…

Сходов вспомнил, каким восторженным и впечатлительным прибыл Женя Юровский на остров. Все его поражало и восхищало: и то, что корабль подошел к леднику, как к причалу, и то, что моряки поздней осенью через сплошной лед с таким риском пробились к острову и должны были теперь спешить обратно, не теряя ни минуты.

После ухода корабля поднялся штормовой ветер. Сходов торопился, не давая передышки ни себе, ни своим товарищам. Вскоре большая часть ящиков с оборудованием и продовольствием, выгруженных на ледник, была на скале.

На леднике, у самого его края, оставались лишь бочки с бензином и черная пирамида на снегу – запас угля на два года. Кто знает, пробьется ли корабль сюда в будущем году?

На берег успели выкатить только две бочки. И тогда случилось то, чего так боялся Сходов, – часть ледника отломилась, образовав айсберг. На нем остались драгоценный уголь и бензин…

Люди стояли на краю ледника. Ветер сталкивал их вниз, туда, где бушевало море, откуда взлетали брызги и пена, холодная, как снег.

Сходов помнил лицо Жени в тот момент. Оно было растерянным, почти испуганным. Его чуть расширенные глаза провожали айсберг, который уплыл к двум другим ледяным горам, стоявшим вдалеке, как на рейде.

Темное в наступивших сумерках море угоняло ледяную глыбу все дальше и дальше, отнимая у людей последнюю надежду на возвращение топлива…

На горизонте показалась нежная и грустная заря, напоминавшая о том, что где-то в мире есть солнце.

– Как же будем жить? – наивно спросил Женя.

– О печке, брат, теперь забудь, – сказал Анисимов и улыбнулся. Потом сдвинул шапку на лоб и почесал затылок.

– «Седова» надо вернуть. Пошлите ему радиограмму, – взволнованно проговорил Женя.

Сходов сухо оборвал его:

– Мы не можем рисковать кораблем… Анисимов, – повернулся он к механику, – хватит на зиму двух бочек бензина, чтобы заряжать аккумуляторы для рации?

– Я и то прикидываю, Василь Васильевич. Должно хватить… если на голодной норме.

Женя, пряча от ветра лицо, пошел к дому. Дом был просторный, с большой комнатой, где стояли пианино и шкаф с книгами, из которых Женя отобрал все томики стихов. Под окнами укреплены батареи центрального отопления. Сюда когда-то поступала теплая вода из бака, вмазанного в кухонную плиту.

Когда в кухню вошли Сходов и Анисимов, Женя стоял около плиты. Он не мог примириться с мыслью, что целый год не увидит огня.

– Василий Васильевич, – сказал он. – Я сейчас слушал музыку из Москвы. Все не верится, что это так далеко… Может быть, попросить самолет? Он сбросит топливо.

– Слушай, Юровский, – холодно сказал Сходов, – советские полярники не раз оказывались в таком же положении, как мы. На острове Врангеля наши зимовщики пожелали остаться зимовать, хотя топлива там не было. Вспомните папанинцев, седовцев. У нас есть спальные мешки. Мы, советские полярники, не станем вызывать целую эскадрилью самолетов, чтобы они доставили нам уголь…

Женя, опустив голову, слушал начальника. Он безгранично верил в могущество советской страны и не понимал, почему надо отказаться от посылки самолета.

Анисимов вполголоса объяснил Жене:

– Слушай, ты пойми… Я во время войны бортмехаником на самолете был. Я знаю, что значит летать в полярную ночь по необорудованной трассе. Это огромный риск, геройство. Самолет нужно направлять радиопеленгом. А у нас пеленгатора нет. Твоя «радюшка» для этого дела не годится.

Женя больше не говорил о самолетах. Он изо всех сил старался переносить лишения так же стойко, как это делали его товарищи. Сходов молча наблюдал за ним. Он видел, как юноша самоотверженно днем и ночью в положенный срок в любой мороз шел на метеоплощадку и, возвращаясь оттуда, безропотно мерз в холодной рубке.

И вот теперь Женя лежал перед Сходовым в промерзшей комнате и надрывно кашлял. Тепло могло спасти ему жизнь, а тепла не было! Сходов думал о том, как помочь товарищу.

Анисимов посмотрел на Сходова, на Женю, потоптался на месте, потом, как был в полушубке, вышел из дому.

Дверь из сеней едва открылась – на нее навалился ветер:

«Экая силища», – подумал Анисимов.

Колючий снег ударил в лицо. Пришлось встать к ветру спиной. И почему-то вспомнилось, как дует ветер от пропеллера, когда запускают мотор самолета.

Сколько миллионов, миллиардов пропеллеров должны были бы работать, чтобы создать этот несущийся с дикой силой поток воздуха? Или сколько пропеллеров закрутилось бы, если поставить их на пути ветра?

– Эге… – сказал сам себе Анисимов и пошел в машинное отделение.

Он долго смотрел на бочку с бензином, к чему-то примеряясь, прищуря глаз.

– Помрет ведь Женька-то… – сказал он и снова пошел в дом.

– Эх, ветрище на улице… – неопределенно начал он, вернувшись в радиорубку.

– Восемь баллов, – кратко ответил Сходов.

– Да… то пять, то восемь. Меньше не бывает. – Анисимов сел на табуретку. – Силища какая… А что, Василь Васильевич, если хоть крошечную часть этой силы в тепло превратить? – и, рассмеявшись, механик пнул носком валенка батарею отопления.

– Оставьте праздные разговоры. Ветряные двигатели делают на хорошо оборудованных заводах, – сказал Сходов и поправил на больном кухлянку.

Анисимов заерзал на табурете.

– Во время войны мне довелось на парашюте с подбитого самолета спрыгнуть. Я тогда ногу сломал, меня партизаны подобрали. Я у них потом сапером был.

– Ну и что же?

– Научили меня насчет… подручного материала. Я и думаю, из бензиновой бочки можно сделать ветряк.

Сходов раздраженно встал, подошел к столу и достал свою метеорологическую ведомость.

– Понимаете, Василь Васильевич, – не унимался Анисимов, – мы возьмем железную бочку и разрежем ее вдоль. Потом из двух полубочек сделаем этакую карусель, прикрепим их краями к вертикальной оси. Вот так. – Анисимов подошел к окну и нарисовал на замерзшем стекле латинскую букву «S». – Ветер дует сбоку. Одна полубочка повернута к нему вогнутостью, а другая горбом. Понимаете?

– Понимаю.

– В вогнутой – ветер встречает сопротивление, давит на нее и поворачивает всю карусель. Тем временем другая полубочка подставит ветру свою вогнутость. И пошла писать губерния! Завертится вертушка, откуда бы ветер ни дул.

– Это фантазия, – сказал Сходов. – Нельзя портить бочки, они у нас с бензином. Нам все равно нечем превратить энергию вращения в тепло. Для этого нужны электрические машины и печки. Нашу динамо-машинку для такой нагрузки я не дам. Она для зарядки аккумуляторов.

Сказав это, Сходов принялся переписывать в ведомость цифры из тетради. Озябшие пальцы плохо слушались.

Анисимов, кряхтя, забирался в спальный мешок. Сходов не ложился. За окном стонала буря. Ветер словно издевался над старым полярником, кричал ему, что вот угнал он уголь, теперь отнимет одного из товарищей.

Сходов мучительно думал: как же не уберег он Юровского? В чем он неправ? Разве не должен он был приучать молодежь к суровой жизни, разве не должен был взять тяжесть положения на себя и товарищей, а не перекладывать ее на плечи летчиков? Лететь сюда в позднее время было очень опасно, а теперь, при полном отсутствии видимости, почти невозможно.

Женя умирает в холоде, а он, Сходов, ничего не может сделать для него. Вот Анисимов, тот что-то предлагает, думает, изобретает. Славный он парень, веселый, с русской смекалкой…

Русская смекалка! Русские всегда удивляли иностранцев простотой технических решений. Кулибин арочный мост строил без всяких подпорок. Гигантский колокол, превращенный в огромное колесо, был доставлен за сотни километров.

Простой русский мужичок поразил заморских инженеров, поставив колоссальную колонну перед Зимним дворцом. Он построил спиральный помост и закатил по нему верхушку «александрийского столпа».

Вот и теперь Анисимов предлагает… простое решение. Подумать над этим надо. Ведь существуют же роторные ветряные двигатели!

С койки донесся сухой, рвущийся из груди кашель.

Жизнь Жени зависит от тепла… Но как перевести силу вращения в тепло? Электрическую машину использовать нельзя. Нельзя рисковать оборудованием, оно ведь обеспечивает работу рации!

Неожиданно подошел механик и сел на койку начальника.

– Почему не спите? Потом будете клевать носом на вахте, – сказал Сходов.

– Василь Васильевич, понимаете… все думаю, как без электрических машин обойтись.

Сходов сел, потянулся к столу и зажег коптилку.

Осветились белые мохнатые стены комнаты.

– Что же можно сделать? – спросил Сходов не то механика, не то самого себя.

Анисимов заговорил горячо, убежденно.

– Василь Васильевич! Вот поезд… когда его тормозят… Вся его энергия переходит в тепло. Тормозные колодки трутся о колеса и греются!

– Ну и что же? – недоверчиво спросил Сходов.

– Вот подождите!

Анисимов взял электрический фонарик и побежал в сарай. Долго откапывал заваленную снегом дверь, наконец открыл ее и принялся рыться в старых частях машин.

Вернулся он радостный.

– Там есть чугунный шкив, – объявил он Сходову, – а тормозные колодки сделаем из камня и будем их прижимать вот этими винтами. – Он показал найденные детали.

Женя метался по койке и дрожал от озноба.

– Подожди, Женька… будет тепло! – обернулся к нему Анисимов. – Мы вот как сделаем, Василь Васильевич. Через крышу пропустим вертикальную стальную трубу. Она будет вроде оси. Вверху закрепим ее в подшипник, а для подшипника деревянную треногу сделаем. К трубе приклепаем две полубочки – вот и готова карусель. А внизу наденем на ось чугунный шкив и будем его тормозить.

– Как же мы используем тепло трения? Шкив перегреется.

– А мы его спустим в воду, прямо в бак центрального отопления. Все тепло трения перейдет в воду, как в обычном калорифере. Вода в баке нагреется, и мы, Василь Васильевич, пустим центральное отопление!

– Уж очень это необычно. Плохо я в это верю, но помогать вам буду, – сказал Сходов.

И началась лихорадочная работа. Сходов и Анисимов вовсе перестали спать. От успеха задуманного зависела жизнь Жени. Но нельзя было работать только над «ветряным отоплением». Нужно было по-прежнему наблюдать за погодой, передавать сводки, принимать радиограммы, готовить обед и ухаживать за больным.

Пурга сменилась невиданными морозами. В сводках Сходов сообщал: «Минус пятьдесят градусов».

Анисимов работал около сарая. Он прыгал то на одной, то на другой ноге, хлопал руками по бедрам, стараясь согреться. При этом он напевал и поглядывал на небо. Над его головой горела Полярная звезда.

«Если земной шар вообразить роторным ветродвигателем, – подумал Анисимов, – то конец оси как раз упирался бы в Полярную звезду».

Анисимов засмеялся своей мысли и снова принялся за бочку. Он разрубил ее пополам. Бензин перелил в ледяную кадушку, которую сделал Василий Васильевич.

Работал Анисимов ловко, с привычной сноровкой, без промаха бил молотком по зубилу. Последний удар был прямо-таки ухарским. На снегу лежали две полубочки.

Анисимов вздохнул, выпрямился, посмотрел на небосвод, на Полярную звезду, в которую «упирается» земная «ось», и… изумился.

Вокруг стало светло, как перед восходом солнца. Из-за горизонта поднимались лучи… прожекторов. В первое мгновение Анисимову показалось, что к острову идет сказочный ледокол. Но лучи поднимались из-за горизонта со всех сторон, куда ни посмотреть. Неяркие, серебристые, они тихо и трепетно двигались по небу, словно ощупывая бесконечность вселенной. Наконец лучи скрестились у самой Полярной звезды. Они составили световой шатер, живой, движущийся и величественный. Анисимов никогда не видел прежде подобного северного сияния. Но где он видел такую же картину? Где?

Вдруг Анисимов радостно рассмеялся. Он вспомнил. Бросив инструменты, он побежал в дом.

– Василь Васильевич! Женя! – кричал он еще из коридора. – В небе «салют Победы!» Арктика капитулирует! Безоговорочно!

На следующий день механик полез на крышу, чтобы установить там ротор. Ветер обрушился на маленькую человеческую фигурку, силясь сбросить ее наземь. Анисимов возился около стальной трубы, которую вместе со Сходовым просунул наружу из кухни, и бормотал:

– Дуй, дуй крепче! Злись! Силища бестолковая! Подожди, мы тебя запряжем! Будешь крутить нашу вертушку.

Неожиданно пришла смелая мысль. А что если заставить арктические ветры крутить огромные ветряки по всему побережью? Тогда электрический ток можно было бы послать на юг, на заводы, заменить им работу десятков тепловых станций, потребляющих уголь.

«Ох, здорово!» – обрадовался своей мысли Анисимов и, забыв осторожность, выпустил дымовую трубу, за которую все время держался. Ветер сразу ударил по нему. Анисимов судорожно ухватился за деревяшку, заклинивающую самодельный ротор. Клин выбило, и полубочки завертелись! Человек потерял опору и полетел вниз.

Лежа в сугробе, он с радостью слушал, как грохотал его ветродвигатель.

Выбежал из дома Сходов.

– Шкив завертелся, – сказал он.

Возбужденный, счастливый Анисимов вошел в дом. Он тотчас стал прилаживать к вращающемуся шкиву тормозные колодки. Они не походили на те колодки, которыми тормозят вагоны. Он просто прижимал к шкиву винтами два больших камня.

Однако с торможением ничего не получилось. Анисимов рассчитывал, что его камни приработаются и постепенно примут форму поверхности шкива. Но для этого, вероятно, требовалось много времени. Пока же от каменных колодок было мало толку. Они или совсем останавливали шкив, или позволяли ему вращаться свободно.

Сходов с горечью смотрел на старания Анисимова. Им с новой силой овладела тревога. Больной был совсем плох. Сходов подолгу простаивал около его койки.

Идя на метеоплощадку, Василий Васильевич твердо решил, что не имеет больше права полагаться на сомнительное изобретение Анисимова и рисковать жизнью товарища. Придется все же попробовать вызвать самолет. Вернувшись в дом, Сходов прошел на кухню.

Около котла центрального отопления возился механик. Лицо Анисимова осунулось, покрылось пылью, щеки провалились, глаза походили на две темные ямы. Руки были изранены и обморожены, кожа на них потрескалась, из трещин сочилась кровь.

Сходов некоторое время молча смотрел на него, потом пошел в радиорубку. Женя лежал неподвижно, закрыв глаза, в груди его хрипело. Он был в беспамятстве. На столе, перед ключом, лежала горка снега, насыпавшегося с потолка. Сходов подержал руку на лбу больного и сел за ключ.

Анисимов уже несколько суток не спал. Сходов молча помогал ему в работе, но теперь он надеялся на другое. Однако из этого «другого» могло ничего не получиться. Не желая разочаровывать Анисимова, Василий Васильевич ничего не говорил ему.

И наконец то, чего ждал Сходов, случилось.

Анисимов разогнул спину, выпрямился, посмотрел на начальника.

– Самолет? – вне себя от изумления спросил он.

– Да, – ответил Сходов. – Надо спасать Женю.

– Как же он прилетел без пеленга?

– Может быть, с материка приборы укажут летчику точку, где надо сбросить груз, – сказал Сходов.

Гул самолета стал отчетливее. Летчик делал круг над островом.

– Как же он нас увидит в пургу?

– Эх, ты, бортмеханик! – укоризненно сказал Сходов. – А радиолокация? На вашем самолете еще ее не было? Теперь другое время. Летчик на экране сейчас видит нашу железную вертушку.

– Верно! – и Анисимов, хлопнув себя ладонью по лбу, отбросил молоток.

Оба полярника выбежали на крыльцо. Они прислушивались к реву пропеллера.

Пурга усиливалась. Ветер гнал на домик тучи снега.

Звук пропеллера удалялся.

– Сбросил, – облегченно сказал Сходов. – Теперь надо найти мешки с углем, пока их не замело.

– Идем, идем скорее! – заторопился Анисимов.

– Нет, – остановил его Сходов. – Мы не имеем права уходить оба. Вы останетесь. Мешки буду искать я. Около каждого я воткну веху. Один мешок притащу сюда.

Анисимов нехотя подчинился. Сходов ушел. Пурга выла за стенами домика.

Анисимов прошел на кухню. Скоро здесь загорится огонь. Механик со злостью посмотрел на вращающийся шкив. Ему захотелось остановить это бесполезное колесо.

С раздражением он стал заворачивать винты, прижимая к шкиву свои новые каменные колодки, уже не просто камни, а каменные скобы, с двух сторон плотно облегавшие шкив. Из-под обода посыпались искры, Анисимов подставил руку. Искры жгли. Это было тепло. Тепло, принесенное холодным ветром! Черт возьми! Ведь это же тепло, которое во что бы то ни стало надо использовать…

Сходов шел по снегу, вокруг бушевала пурга. Сразу же, метрах в трехстах от станции, ему удалось найти несколько сброшенных мешков. Он поставил возле них вехи. Но он допустил ошибку, решив сейчас же найти и остальные. Пурга усиливалась. Снег крутился, плясал в воздухе, валил с ног. Он обрушивался на Сходова сбоку, сверху, забивал глаза, перехватывал дыхание, сухой и нетающий, забивался под капюшон.

Сходов рассчитывал найти дом по грохоту вертушки, однако, решив возвращаться, он с тревогой обнаружил, что не слышит ее шума. Неужели вой пурги заглушает вертушку?

Ориентироваться по направлению ветра невозможно: ветер отовсюду. Сходов никогда не был трусом. Теперь угроза быть занесенным снегом здесь, около дома, вместе с мешком угля, испугала Василия Васильевича. Он в изнеможении опустился на снег, не веря сам себе. Неужели такая нелепая гибель?

Во всяком случае идти бесполезно. «Я могу еще дальше отойти от дома», – уже более спокойно рассуждал Сходов, стараясь взять себя в руки.

Сходов знал, как поступают ненцы во время пурги. Он сел в снег, зарылся в мех и весь сжался в комок. Во что бы то ни стало нужно было перебороть холод и самое страшное… сон. Сон, липкий, сладкий, подкрадывался исподволь, мутил сознание. Сходов кусал губы, отгоняя сон.

Чтобы не замерзнуть, Сходов напрягал мышцы. В юности он занимался «волевой гимнастикой» – усилием воли напрягал и расслаблял мышцы. И Сходов заставлял себя мысленно идти, бежать, взбираться на скалы. Ему становилось жарко, силы оставляли его, он изнемогал от усталости, но снова принимался за свой тяжелый и невидимый труд.

Сходов вспомнил об Анисимове. О чем бы он думал в таком тяжелом положении? Наверное, он думал бы о своем ветродвигателе или о грандиозном арктическом ветрокольце, которое посылало бы энергию на южные заводы…

Сходов стал прикидывать, на сколько могло бы хватить сброшенного угля? Получалось, что недели на две.

А как же дальше? Полагаться на Анисимова? Так ведь у него с камнями ничего не получается! Стой! А зачем камни? Зачем тормозить камнями, которые быстро износятся, когда можно тормозить самой водой? Заставить мешалку перемешивать воду. Вода будет затруднять ее вращение, тормозить, и энергия, затраченная на преодоление этого сопротивления, перейдет в тепло. Вода нагреется!

Эх, только бы выбраться теперь! И уголь есть, и вертушка заработает.

Пурга выла, ревела. Отовсюду несся треск, похожий на выстрелы. В море подвижка льдов. Ураганный ветер гнал ледяные поля одно на другое. Если Анисимов и стрелял из ружья. Сходов бы не услышал выстрелов в общем хаосе звуков.

Но что это за грохот, назойливый, несмолкаемый грохот?

Сходов прислушался. Вскочил.

Снег посыпался с него. Как он мог так долго ничего не понимать? Ведь это вертелась вертушка! Значит, пурга не заглушила ее! Она слышна!

Еле волоча ноги, Сходов побрел по направлению к тому месту, откуда слышался грохот. Он попытался тащить за собой мешок, но силы оставили его.

Теперь он знал, где стоит дом. Над домом снова завертелась вертушка.

Согнувшись Сходов брел вперед. Вдруг он отчетливо услышал выстрел. Значит, Анисимов все-таки стреляет! Вот и крыльцо…

Анисимов увидел почти ползущего к дому начальника, вернее мутную тень, на мгновение мелькнувшую в снежном вихре.

Механик втащил Сходова в дом, в коридор, потом прямо на кухню. Здесь в одной рубашке на спальном мешке, разбросавшись, лежал Женя.

– Раздевайтесь, Василь Васильевич! – торопил Анисимов. – Сейчас согреетесь.

Сходов тяжело опустился на скамью, удивленно глядя на плачущие, в потеках, стены.

– Тепло? – как бы не веря себе, выговорил он, потом спросил строго: – За углем ходили? Кто вам разрешил покидать станцию в пургу?

– Да никуда я не ходил! – с восторгом перебил его Анисимов. – Работает наша карусель… И тормоз работает! Наладил я его! Все дело в обхвате. Надо было, чтобы колодка на большой поверхности к шкиву прижималась. Вот смотрите…

Только теперь Сходов рассмотрел, что уходившая через потолок стальная труба крутилась. Анисимов сунул руку в котел центрального отопления и быстро выдернул ее.

– Кипяток, прямо кипяток! – радостно крикнул он.

– А мешки там… – проговорил Сходов. – Вехи я поставил.

– Это наш резерв, Василь Васильевич! Все-таки ветер не всегда будет!

– Верно, – согласился Сходов. – Он встал, подошел к больному, склонился над ним. – Ну, как, Женюшка? Хорошо в тепле?

– Хорошо, Василий Васильевич! – тихо проговорил метеоролог и улыбнулся.

Сходов подошел к Анисимову, крепко обнял и неожиданно поцеловал.

– Самолетов больше вызывать не будем, – твердо сказал он. – Камни износятся. Вместо диска мешалку поставим. Понял?

Яростный ветер носился по острову, наметая сугробы. Он снова гнал одно на другое ледяные поля, рвал в небе черные тучи и с ревом набрасывался на одинокий дом.

И опять от дома к метеоплощадке шел человек. Ветер хватал его за полы полушубка, вставал перед ним снежной стеной. Но тот же ветер с дикой силой крутил на крыше дома диковинную вертушку, которая громыхала, как танк.

Человек с электрическим фонариком и тетрадкой в руках шел против ветра…

Когда я кончил рассказ, было уже поздно. Пора было расходиться спать.

По своему обыкновению я прошелся по кораблю. Мы стояли на рейде, подниматься на капитанский мостик было не за чем.

Острова в ночной темноте уже видно не было. Только в одном из окошек далекого домика светился огонек. Он походил на самую низкую звезду из всех, что зажглись сейчас в небе.

Старший помощник готовил подъем катера.

Я отменил подъем.

Старпом очень удивился. С выгрузкой было покончено. Зимовщики с острова уже перебрались на корабль.

Я ничего не стал объяснять старпому.

– Подождите до утра, – сказал я ему и пошел спать.

Она, Маша, конечно, ждала меня около моей каюты.

– Ну, как, Маша, – спросил я ее, – по ветру пойдешь или против ветра?

Так закончил Борис Ефимович свой рассказ.

Механик

Катер развернулся против ветра, чтобы волна не била в борт.

Снег, мешаясь с брызгами, хлестал по лицу. Капитан держался за поручень около машинной надстройки и старался понять, что означала эта личная радиограмма?

«Борис Ефимович, если можете, умоляю, повидайтесь со мной. Маша Грачева».

На этом же катере капитан доставил на остров к Сходову супругов Грачевых, решивших вместе остаться на зимовку. Все было улажено. Радист острова согласился уступить Грачеву свое место. Метеоролог Юровский, которого сменила Маша, мог ехать на курорт. Капитан, давая с мостика последнюю прощальную ракету, считал, что он сделал все так, как надо, и вдруг теперь, когда «Георгий Седов» на обратном пути проходил мимо острова, такая радиограмма!

Конечно, можно было сослаться, что прибой не позволяет сойти на берег, но капитан не мог не проверить, что случилось.

Остров был покрыт снегом. Белый и плоский, он походил на ледяное поле.

Волны с ревом разбивались о базальтовые скалы. Пена взлетала выше этих заснеженных скал и в низких лучах солнца играла радугой.

Капитан спрыгнул в ледяную воду, не давая катеру близко подойти к опасным камням. Вода оказалась по грудь. На скале стояли два человека. Они сбежали к самой воде и помогли капитану выбраться на берег.

Борис Ефимович откинул капюшон и вопросительно взглянул на Машу.

Маша Грачева заплакала и прижалась к мокрой груди моряка.

– Ну, чего ж ты? – сказал Борис Ефимович. – Робу мне промочишь.

Маша откинула голову и посмотрела на капитана мокрыми блестящими глазами.

Грачев стоял в двух шагах. Его лицо было озабочено.

Втроем пошли к полярной станции.

– Вы помните, Борис Ефимович, – говорила Маша, – как я караулила вас у каюты… Стыд меня разобрал. Такие люди в Арктике живут, а я что? Дезертир?

– Помню, помню, Маша. Ну, а теперь-то что? – спрашивал капитан.

– Нет, вы послушайте, Борис Ефимович. Я тогда вас просила, чтобы вы устроили нас обоих на остров…

– Устроил. Велика трудность. Радист с удовольствием уступил свое место такому специалисту, как ваш муж, поехал на другой остров!

– Мы так хорошо работали, Борис Ефимович, – продолжала Маша. – Вы себе представить этого не можете.

– И с Василием Васильевичем сдружились? А я думал, что он трудный человек.

– Василий Васильевич замечательный человек. Только…

– Что только?

– Очень правильный.

– Слишком правильный, – вставил молчавший до того Грачев.

От полярной станции бежали мохнатые собаки.

Они прыгали, пытаясь лизнуть в лицо.

У сарая стоял высокий худощавый человек. Он издали поклонился капитану, не желая, видимо, мешать разговору.

– Так выкладывай, Машенька, что тут у вас стряслось?

Маша потупила глаза.

– Пока еще ничего не стряслось, Борис Ефимович… Я еще не вполне уверена…

– Но может стрястись, – вставил Грачев.

Капитан свистнул.

– Вот оно какое дело? Значит, ребенок у вас может быть? Сами-то рады?

– Еще как рады были бы! – быстро заговорила Маша. – Мы так рады были бы, так рады…

– Ну, так в чем же дело? А как Сходов?

– В том-то и дело, – мрачно сказал Грачев. – О наших подозрениях мы Василию Васильевичу даже сказать боялись.

– Отошлет меня с острова. Не позволит здесь остаться. Врача нет, некому принять ребенка… – взволнованно заговорила Маша.

– Что ж тогда получится? – серьезно рассуждал Грачев. – Предположим, подозрение обоснованное. Уедет тогда Машенька, родит ребенка на острове Диком в больнице. И будет там года два вдали от меня, в трудных условиях, в одиночестве.

– А может быть, все и обойдется. Может быть, тревога напрасная, – опять заговорила Маша. – Что ж я уеду и буду одна на острове Диком за тысячу километров жить? – в голосе ее послышались слезы.

– Вот мы и решили, Борис Ефимович, с вами посоветоваться, – закончил Грачев.

– Но только по секрету от Сходова.

– Благодарю за доверие, дорогие мои друзья, – сказал Борис Ефимович немного торжественно. – Но только должен я вас разочаровать. Такие предположения в секрете от начальника острова держать не полагается. Он за жизнь каждого своего полярника отвечает. И за вашу, Машенька, и за ту, что появиться может…

– Как же быть? – протянула Маша. – Ведь Василий Васильевич непременно меня отошлет. Я ведь в Арктику работать ехала, а не без дела на острове Диком сидеть.

Капитан чуть скосил на Машу глаза. Она покраснела.

– Вот обо всем этом мы и должны с Василием Васильевичем поговорить, – заключил капитан.

Сходов стоял на крыльце, встречая капитана. Видимо, он знал о телеграмме Маши и нарочно дал ей возможность поговорить с Борисом Ефимовичем.

Молча поздоровались. Сходов провел капитана к себе. Борис Ефимович попросил пригласить и Машу с Грачевым. Сходов не удивился.

– Вот должны мы с вами, товарищ Сходов Василий Васильевич, – начал капитан, – решить судьбу…

Тут Маша вмешалась и рассказала Сходову о своих опасениях.

Сходов сидел молчаливый, нахмуренный.

Машенька расплакалась и выбежала…

Грачев пошел следом за ней.

Сходов встал и принялся расхаживать по комнате. Комната у него была тесная. Стол, стул, кровать. Раньше на кровати шкура белого медведя лежала, теперь ее не было – отдал шкуру молодоженам.

– Я отвечаю за каждого человека, – говорил Сходов. – А в этом случае я должен отвечать за двоих. И за мать и за ребенка.

За пятнадцать лет, проведенных в Арктике, я изучил все специальности полярника. Могу быть радистом, механиком, метеорологом, аэрологом, гидрологом. Могу править собачьей или оленьей упряжкой, один выйду на белого медведя, сотни километров на лыжах пройду. Но акушерства не изучал. Не изучал, капитан. Может быть, в этом моя ошибка. Я могу наложить лубки на сломанную ногу, могу даже ампутировать ее… но принять ребенка! Ну, прямо понятия не имею!

– А Машенькой довольны?

– Она чудесная женщина, прекрасный работник. Отослать ее – это значит принять на себя половину ее обязанностей, другую половину примет на себя ее муж… Что же делать? – И Сходов остановился перед капитаном.

Капитан задумался, неторопливо закурил трубку.

В окно было видно свинцовое море под серыми тучами. Очень далеко от берега, покрытый дымкой, виднелся кораблик. Капитан подумал, что ближе и нельзя было подойти. Здесь мелко. Не подходить же опять к леднику.

– Ну, а если оставить ее? – повернулся к Сходову капитан.

– Кто же примет ребенка? – остановился Сходов.

– Женщина у вас есть на зимовке?

Сходов только махнул рукой.

– Есть девушка… вторая радистка. Нет, нет! Она совсем молоденькая. Она и слышать об этом не захочет. Понятия не имеет о родах.

Капитан снова задымил трубкой.

– Что Маша будет делать там, на Диком? Одна с малышом… В общежитии где-нибудь придется жить. Незавидно. А кроме того, может быть, зря поедет, ложная тревога?

– Я понимаю. Я все отлично понимаю, – ответил Сходов, принимаясь опять ходить по комнате.

– А кто это, высокий такой, около склада стоял? Механик, что ли? – спросил Борис Ефимович.

– К сожалению, не врач, только механик. Матвей Сергеевич.

– Женатый?

– Раньше он с женой на зимовке жил. А теперь она с ребенком на Большой Земле.

– Вот-вот, об этом я и вспоминаю. Кажется, она на острове родила?

– Так ведь то было на крупной полярной станции. У них врач был. Если бы врач… разве бы я возражал?

Капитан снова задумался.

– А все-таки, Василий Васильевич, давайте позовем Матвея Сергеевича и радистку.

Сходов пожал плечами и вышел. Вскоре он вернулся в сопровождении механика и девушки.

Капитан поздоровался с ними.

– Садитесь, поговорить бы с вами хотелось.

– Отчего же… – сказал Матвей Сергеевич и уселся, положив огромные ладони на расставленные колени.

Радистка тоже села, не понимая, зачем их позвал капитан. Сходов остановился у двери.

– Вы, говорят, механик замечательный? – начал капитан.

– Да нет… Я не судовой механик, товарищ капитан. На кораблях никогда не плавал.

– Знаю. Я не про то. Рукодел вы, наверное, знаменитый? – продолжал заходить издалека капитан.

– Отчего же… Это можно. Смастерить все что угодно могу. Я вот задумываю новый ветродвигатель построить… из бочек. Не слышали? Тут мой предшественник Анисимов делал.

– Как же, как же… слышал.

– Только нам теперь старого ветряка мощность мала.

– А без жены скучаете? – неожиданно спросил капитан.

– Без жены, конечно, скучновато… Только ведь я, товарищ капитан, старый полярник. Привычно.

– Ребенка-то она у вас в Арктике родила?

– Как же, при мне, на острове Газетном было.

– При вас? – оживился капитан. – Так что же молчите?

– Я ничего… А что? – смутился механик.

– Значит, вы принимали ребенка у своей жены? – продолжал расспрашивать капитан.

– Нет, что вы! Я только присутствовал.

– И это немало! – удовлетворенно заметил моряк и повернулся к удивленно слушавшей разговор радистке. – Ну, а вы? Вы никогда не принимали детей у рожениц?

Девушка покраснела от неожиданности.

– В этом совсем ничего не понимаю… – растерянно сказала она.

– Но ведь вы же женщина и подруга Маши. Неужели бы вы не взялись ей помочь?

– Маше? Я с радостью. А разве надо? Только я не умею…

– А вдвоем с механиком? Он все-таки при родах присутствовал.

– Я – помогать? – поразился Матвей Сергеевич, и его лицо вытянулось.

– Конечно, вы. Вы видели, как принимают ребенка. Девушка вам будет помогать, если Маше рожать придется. Получите по радио консультацию от любого врача или от профессора.

Механик был ошеломлен.

Сходов остановился перед ним и обычным своим сухим жестковатым голосом проговорил:

– Речь идет о человеческом отношении к товарищу. Вы прекрасный механик, мастер на все руки. Если вы не согласитесь, женщину отправят с острова, разлучат с мужем. И, может быть, зря. Ей придется год жить с ребенком одной, в трудных условиях, без работы, ради которой она ехала в Арктику.

– Да я-то тут при чем? – запротестовал Матвей Сергеевич, размахивая длинными руками. – А если вдруг несчастье? Кто будет виноват?

– Конечно, виноват буду я, – твердо сказал Сходов. – Мне спокойнее всего было бы отправить женщину. Формально я имею на это все права.

– Это будет ужасно, если она уедет, – сказала радистка.

– А если случай какой трудный? И в родильных домах умирают, – продолжал возражать механик.

– А бывает, что и в поле рожают, – заметил капитан.

– Конечно, может быть, и все хорошо будет, только я не могу на себя ответственность взять. На мужа, хоть и надежный он человек, тут надеяться нечего. По себе знаю. Руки трясутся и все тут. Девушка только таз будет подавать да пеленки развернет.

– Мы не принуждаем вас, Матвей Сергеевич, – сказал Сходов. – Мы хотим выяснить последнюю возможность и решить вопрос об отправке Грачевой на материк.

Механик задумался. Радистка что-то стала говорить ему, склонившись к уху. Тот нетерпеливо отмахнулся.

– Не могу я взяться за такое дело… И вообще… Если случай тяжелый… ножками вперед… Как хотите, но присылайте врача на самолете.

– К сожалению, – сказал Сходов, – далеко не всякий полярный остров может принять самолет. Тем более зимой. Во всяком случае, на посадку у нас самолета мы рассчитывать не можем.

– Механик прав, – вмешался капитан. – В очень трудном случае самолет, конечно, прилетит…

– Но не сядет!

– Не сядет, зато сбросит врача на парашюте.

– Вот это другое дело, – удовлетворенно сказал Матвей Сергеевич.

– Врач не сможет улететь обратно, – возразил Сходов. – Мы вынуждены будем отнять у острова Дикого одного врача, а мы знаем, как он там дорог.

– Да, конечно, на это можно пойти только в крайнем случае, – согласился капитан. – Но ведь у нас есть еще один аргумент… Все это только предположение!

– Предположение не предположение, – хмуро сказал механик, – а я должен считать, будто это так и есть. И потом характер у меня тяжелый. Надо сперва спросить, согласятся ли на мой характер супруги Грачевы.

– При чем же тут характер? – осведомился капитан.

– А потому, если я согласие даю, то должна Грачева поступить в мое подчинение. В полное распоряжение.

– Это зачем же? – спросил Сходов.

– Я должен обеспечить благоприятный исход и тут уж, простите, спуску не дам. Зимовка – дело известное. Движения никакого. Я потребую, чтобы все было как следует.

– Он прав, – заметил Сходов. – Сейчас мы позовем Грачевых.

Грачевы, узнав об условиях механика, согласны были на все.

Через час провожали капитана.

Катерок запрыгал на волнах, быстро уменьшаясь.

Все население полярной станции стояло на берегу: Сходов, Матвей Сергеевич, Грачевы, радистка. Около них возбужденно бегали собаки.

Налетели «снежные заряды». Катер скрылся за серой стеной.

Еще через час корабль снялся с якоря, дав прощальную ракету. Последний пароход уходил из Арктики.

Грачевы остались на острове.

Их предположение оправдалось. Механик включил молодую женщину в опекаемое им хозяйство. Он был сурово требователен. Маше пришлось заняться гимнастикой. Что бы ни делала Маша, Матвей Сергеевич всегда следил за ней настороженным взглядом. Когда она шла на метеоплощадку, он непременно шел за ней следом.

– Снегу намело. Вы поглядывайте под ноги, поглядывайте! Не зевайте по сторонам! – ворчал он.

Однажды Маша поскользнулась на крыльце. Муж хотел поддержать ее, но сделал это неловко.

Матвей Сергеевич налетел на него, как буря.

– А еще муж! – кричал он. – Пень ты, а не муж! Жена падает, а он, как табурет, стоит. А если ребенок перевернется, кто отвечать будет? О ребенке своем не думаете? Я вас отставлю от собственной жены и близко подпускать к ней не буду.

Супруги Грачевы постоянно чувствовали на себе гнет механика. Когда встречали Новый год, он не позволил Маше выпить ни капли. Она готова была разреветься, но все же подчинилась.

Ежедневно, в любую погоду, Матвей Сергеевич отправлялся с Машей на прогулку, поддерживая ее под локоть.

Эта пара, гуляющая под руку по снегу и в мороз и в метель, выглядела по меньшей мере странно.

– Гулять обязательно надо, – говорил Матвей Сергеевич, идя рядом с Машей. – Восемь кругов прошли, еще четырнадцать осталось. Ничего, ничего… Шагайте, шагайте, только не вздумайте падать.

Сходов молчаливо поддерживал Матвея Сергеевича.

– Он, право, смотрит на Машу, как на собственную… – иногда не выдерживал Грачев.

Но Маша сама обрывала мужа:

– Гриша! Мы так ему обязаны!

Приближалась весна. В апрельском солнце сверкали снежные просторы.

Теперь во время прогулок Матвей Сергеевич заставлял Машу надевать темные очки.

– Только не споткнитесь, – упрямо твердил он.

Капитан Борис Ефимович на время, пока не откроется арктическая навигация, получил задание перегнать пароход «Казань» из Архангельска во Владивосток. Предстояло пройти южным маршрутом: через Средиземное море, через Суэцкий канал, Индийский океан.

Было так жарко, что спать в каютах казалось невозможным.

На палубе расстилали брезент, и команда спала под едва освежающим тело теплым ветерком.

Капитан устроил себе постель на обзорном мостике. Над головой горели незнакомые южные звезды, каких не увидишь на Севере. Знакомые созвездия ютились на самом горизонте.

Скоро Индия, Калькутта.

Капитан ждал радиограммы.

Однажды он услышал, как на обзорный мостик кто-то поднимается по трапу.

Появился радист Иван Гурьянович, который ни в какую жару не снимал своего щегольского кителя.

– Радиограмма? Давай!

Чиркнув спичкой, капитан прочитал:

«Родился мальчик. Назвали Борисом. Счастливы. Благодарные Грачевы».

– Борис Ефимович, тут еще одна, – улыбающийся радист протянул бланк.

«Механик оказался на все руки. Сходов».

Капитан задумался. Ощущая ласкающее прикосновение теплого ветра, он думал о далеком Севере, о льдах, о заброшенных в ледовитых морях островах.

Скоро начнется навигация, и он вернется на свой корабль.

Находка

«Георгий Седов» за одну навигацию должен был сделать два рейса, на каждый из которых пятнадцать лет назад требовался не один год.

Первый рейс после посещения многих островов заканчивался на острове Диком. Там корабль должен был запастись углем, принять на борт новых пассажиров, взять грузы.

Капитан Борис Ефимович вздыхал всякий раз, когда вспоминал о неизбежной стоянке в порту, о погрузке, о разговорах с начальством. Лишь выходя на мостик, он снова обретал покой.

Прищурясь, он разглядывал далекий берег очередного острова. Там свирепствовал сильный прибой. Борис Ефимович второй день упрямо выжидал. Он ни за что не соглашался рисковать кунгасами и подвергать опасности моряков.

Так и не дождались мы погоды. Отправились к соседнему архипелагу. Там погрузились и пошли обратно к негостеприимному острову.

Прибой стихал. Капитан все еще выжидал. Нетаев упрашивал, чтобы ему позволили водить катер, доставлять к берегу кунгасы.

Однако катер повел второй штурман. Волнение все еще было слишком сильным. Капитан, не отрываясь, смотрел в бинокль.

– Извозчик он, а не штурман! – закричал вдруг Борис Ефимович.

Мы с Нетаевым взялись за бинокли.

– Не так развернулся! – сердился Борис Ефимович. – Теперь кунгас повалило набок, вот волны и взлетают над ним.

Капитан побежал в радиорубку и вернулся оттуда злой.

– Все промокли до нитки, – сказал он. – Пошли греться на полярную станцию. Катер идет обратно. Ох, и встречу я его! Иван Васильевич, – обратился он к Нетаеву, – катер вы поведете. Пойдите переоденьтесь.

Молодой штурман бросился в свою каюту.

Катер повел Нетаев. «Петушок» буксировал второй кунгас с грузом, который ни в коем случае нельзя было подмочить. Там были продукты и радиоаппаратура.

– А молодец этот штурманок, – говорил мне вечером капитан, – не дал кунгасу перевернуться. Нетаеву можно доверять.

Я радовался за своего приятеля.

Капитан стал читать только что полученную радиограмму. Лицо его, обычно мягкое, добродушное, тотчас изменилось.

– Ну, вот… Я их берег всю навигацию. Теперь отдавай!

Оказывается, он получил приказ идти к Устью и передать там кунгасы какому-то незадачливому капитану, растерявшему свои плавсредства во время шторма.

Рейс «Седова» заканчивался. На Диком он должен был получить новые кунгасы.

Ворча и вздыхая, капитан отправился к Устью.

На следующий день ранним утром мы с волнением разглядывали материк.

Состоялась передача кунгасов.

– Скажите им, – приказал капитан Нетаеву, – что мы уходим на север. Второй раз кунгасы оттуда будет трудновато доставить.

Нетаев все это передал в точности. По его словам, старший помощник незадачливого капитана чувствовал себя при этом неважно.

Корабль «Георгий Седов» направился к острову Дикому.

Знакомая нам бухта. Справа скалистый остров, суровый и неприветливый, в россыпи камней. На нем несколько двухэтажных домов, вышка ветряка с хлопотливо вертящимися крыльями и огромная мачта.

На материке – по левую руку – тоже двухэтажные дома, расположенные амфитеатром. У причала корабли. Названий не разберешь.

Борис Ефимович по всем правилам встал на рейд. Причал в порту предназначался «Седову». Однако какой-то пароход совершенно незаконно, как уверял Борис Ефимович, прошмыгнул к причалу и занял наше место.

Борис Ефимович сидел в каюте. В порту, когда прекращалась качка, когда не слышно было шороха трущихся о борт льдин, капитан был неузнаваем. Он растерянно сказал своему старшему помощнику, чтобы тот как-нибудь «уладил портовые дела». Сам он трудился над рейсовым донесением, кряхтел и все советовался со мной, как написать ту или иную фразу.

Потом, нарядившись в парадную форму, Борис Ефимович с мученическим видом съехал на берег. Отправился с официальными визитами к портовому начальству.

Другие капитаны завладели и местами у причалов, и погрузочными средствами. Наш капитан вернулся с берега, ничего не добившись.

– Тут его надо подменять, – шепнул мне старший помощник капитана, молодой человек, еще недавно плававший на военных кораблях.

Старпом вернулся, все уладив. Борис Ефимович был очень доволен и ехать на берег еще раз категорически отказался.

На острове Диком я встретился с местным старожилом Панченко, седым полярником, бывшим матросом. Он провел меня в радиоцентр и показал знаменитую книгу, хранителем которой он здесь считался. В старой конторской книге с толстым переплетом были собраны автографы многих путешественников.

– Тут замечательные записи есть, – с гордостью говорил он мне. – Вот, например, в тысяча девятьсот восемнадцатом году написано по-норвежски: «Уверен, что в этой прекрасной бухте будут стоять на рейде десятки кораблей. Руал Амундсен». Известный полярник был. Он Южный полюс открыл, а через Северный путь ему пройти не удалось. Его «Мод» три года шла по Северному морскому пути. Два раза пришлось зимовать. Радиограммы в ту пору пешком ходили. Чтобы дать о себе знать, пришлось ему послать двух матросов на Дикий. Один из них погиб. Другой совсем немного не дошел до нас, тоже замерз. Его могила в порту, возле новых домов. А вот Нансен – тот прямо говорил: «Северный морской путь – иллюзия, чаровавшая исследователей в течение веков». Ничего себе «иллюзия»! У нас на Диком капитаны из-за причалов дерутся.

Панченко раздраженно указал мне на стенную карту:

– Иллюзии иностранных мореплавателей! Русские здесь не иллюзиями занимались. И совершенно напрасно, по-моему, не стерты до сих пор всякие нерусские названия с этой карты. Вот, например, Земля Франца-Иосифа. Случайно наткнулись на нее австрияки, когда их корабль безнадежно в дрейфующие льды вмерз. А что Земля эта существует, задолго до них знаменитый русский ученый Кропоткин указал. Так же и с многими другими землями. Вот посмотрите. – Панченко подвел меня к окну. – Видите? Это гидрографическое судно «Норд». Я вам расскажу, какое на этом судне открытие сделали.

От радиста я услышал интереснейшую историю.

По тундре шел человек.

Высокий и сильный, он не сгибался под тяжестью заплечного мешка, не чувствовал и ружья, висевшего на правом плече стволом вниз, чтобы легче было вскинуть.

Одет он был в ватную куртку и такие же штаны, заправленные в ичиги, кожа которых ссыхается прямо на ноге, принимая ее форму. В такой обуви можно пройти сотни километров и никогда не сбить ног.

Человек внимательно оглядывал тундру. Привлекали его холмы, северный скат которых был еще покрыт снегом. Подходя к белым пятнам, он внимательно вглядывался в них, иногда раскапывал снег. Засохшая прошлогодняя растительность особенно интересовала его. Однако, убедившись, что это всего лишь трава, он равнодушно отправлялся дальше.

Увидев вдали оленей, он сворачивал к ним. Видимо, искал встречи с людьми.

Ненцы интересовались одиноким путником.

– Золото ищешь? – спрашивали они.

– Нет, не золото, – отвечал человек. – Скажите, не слыхали ли вы… Находили здесь прежде огромных животных, вмерзших в землю? На бугре, скажем, снег подтаял, а под ним – странная такая трава, волокнистая. длинная… Это шерсть тех животных. Они давно на земле жили, все вымерли.

– Зачем тебе старый животный? Возьми у нас оленя.

Молодой ученый качал головой. Сняв шапку, он привычным движением проводил ладонью по длинным светлым волосам и продолжал выспрашивать о загадочных древних животных.

Ненцы удивлялись.

– Странный какой! Не охотник. Нет, не охотник! Не геолог. Нет, не геолог, тот камни ищет… Зачем тебе дохлый животный?

Были старики, которые помнили об огромных тушах, найденных в слое вечной мерзлоты.

– Песцы ели… ничего… У нас голод был… Мы тоже ели. Ничего мясо. Олень лучше.

Но это было давно. Туши найденных мамонтов не сохранились.

Молодой ученый продолжал свой путь по тундре.

Однажды старик ненец, до того морщинистый, что даже узкие глаза его походили на морщины, сказал ему:

– Плыви на остров Ледяной. Тут недалеко бот стоит, он тебя возьмет. Там во льду что-то видно. Какая-то туша. Я сам видел. Не знаю что.

Ученый тотчас отправился в бухту, где стоял гидрографический бот, и представился капитану:

– Аспирант Академии наук Александр Львович Низовский. Поставил себе задачу найти сохранившегося в вечной мерзлоте мамонта… Тушу мамонта, – поправился молодой человек.

Капитан погладил свою холеную черную бороду. Ему понравился молодой ученый. Можно будет подойти вместе с ним к Ледяному.

Остров оказался «молодым», был он покрыт льдом, поверх которого образовался земной покров. Острову не было и тысячи лет.

С юга берег оттаивал, там и обнажился старый материковый лед.

Капитан дал ученому шлюпку и нескольких матросов.

Через месяц Александр Львович Низовский появился на острове Диком. Он был необычайно взволнован и предложил прочесть полярникам лекцию о сделанном им на острове Ледяном открытии.

В столовую радиоцентра собрались все свободные от смены полярники. На катере прибыли рабочие из порта. Народу набилось столько, что лектор едва протиснулся к своему месту.

Ученый рассказывал, как подошла их шлюпка к зеленоватой ледяной стене, над которой виднелся песчаный обрыв.

– Это и был обнажившийся лед, – говорил Низовский. – Море вгрызалось в него, подтачивало снизу.

Я первый заметил ледяную пещеру с нависшим сводом, образовавшуюся у самой воды, и указал на нее матросам.

Волны прибоя разбивались в пещере, наполняя ее пеной и брызгами.

Будь прибой сильнее, нам никогда не удалось бы проникнуть в пещеру и увидеть в ней что-нибудь. На наше счастье, было сравнительно тихо. Светило яркое солнце.

Мы осторожно вошли на шлюпке в пещеру. Солнечные лучи проходили через лед, и свод казался светящимся.

Я стал вглядываться. Как и объяснял мне старик ненец, сквозь освещенную солнцем толщу льда действительно можно было заметить какое-то темное пятно. Я попросил подъехать возможно ближе к этому пятну.

«Тут что-то торчит белое…» – указал мне один из матросов.

Мы подгребли к ледяной стене.

Из льда торчал изогнутый белый ствол… может быть вмерзший в лед плавник?

Шлюпка подошла вплотную. Держась за холодную, ледяную стену, я перебирал по ней руками по мере движения шлюпки.

Наконец я ухватился рукой за выступавший изо льда ствол и похолодел от волнения. Сомнений быть не могло: клык!

Из льда торчал желтоватый, изогнутый, покрытый чуть потрескавшейся коркой бивень мамонта!

Вглядываясь в толщу льда, я отчетливо видел темное пятно. Оно не могло быть ничем иным, как сохранившейся тушей мамонта, клык которого я ощущал под своей ладонью.

Мамонт на острове Ледяном, на острове, который образовался лишь несколько столетий назад! Это же опровергает все существовавшие гипотезы о времени вымирания мамонтов!

Я везу теперь это сенсационное сообщение!

Мне трудно сдержать себя и не открыть вам свою заветную мечту! Сейчас я чувствую себя ближе к осуществлению ее, чем когда-либо.

За несколько сот лет в Сибири не произошло каких-либо коренных изменений, которые могли бы вызвать ускоренное вымирание мамонтов. Если мамонт был жив несколько сот лет тому назад, то нет никаких оснований утверждать, что он не может жить и сейчас!..

По залу пронесся общий вздох. Кое-кто поднялся со своего места, чтобы лучше видеть смелого ученого.

– Да, да! – продолжал Низовский. – Север Сибири еще слишком мало исследован. Есть часть тундры, есть горные кряжи, где не бывала нога человека. Именно там и надо искать еще живущих мамонтов. И я уверен, что мы найдем живых мамонтов! Я уже предвижу создание мамонтового заповедника на Севере. Будут приняты меры к увеличению поголовья мамонтового стада…

Лектор был прерван аплодисментами.

Чуть расширив свои светлые глаза, он продолжал:

– Мы увидимся с вами на будущий год. На пароходе-холодильнике, годном для перевозки туши мамонта, я вернусь сюда со специальной экспедицией. Мы извлечем из льда острова Ледяного мамонта и… И отправимся на поиски других мамонтов, живых мамонтов. И мы найдем их!

Лекция имела небывалый успех. Многие полярники изъявили желание сопровождать Низовского в предстоящей экспедиции.

Моряки с одного из стоящих на рейде кораблей, слушавшие лекцию, рассказали о ней всему экипажу, и корабль, сделав небольшой крюк, завернул к острову Ледяному. Моряки побывали в описанной Низовским пещере и своими глазами видели торчащий из льда клык. Темного пятна во льду они увидеть не могли, потому что солнце было скрыто тучами.

Следующим летом в бухте острова Дикого бросил якорь гидрографический бот «Норд». На нем и приплыл аспирант Низовский, мечтавший о корабле-холодильнике для перевозки туши мамонта.

Вместе с Низовским прибыл академик Бондарев.

Афанасий Васильевич Бондарев был низенький старик с седыми волосами и седой короткой, но обнимающей все лицо бородой. Нрава он был ворчливого. Низовский был очень недоволен, потому что старик категорически воспротивился снаряжению парохода-холодильника.

– Вы не доверяете мне! – возмущался Низовский.

Академик возражал:

– Мамонт, если он действительно есть, а я в этом сомневаюсь, пролежит еще год. Надо сначала убедиться, что это мамонт.

Низовский готов был обрушить на старика поток красноречия, а потом повернуться и уйти из кабинета академика, хлопнув дверью. Но вместо всего этого, опустив голову, он тихо проговорил:

– Я буду рад сопутствовать вам, Афанасий Васильевич.

– Да уж, конечно, сопутствовать придется, не отвертитесь, голубчик…

Академик знал еще отца Низовского, который погиб во время ленинградской блокады, и очень уважал его. К Александру Львовичу он относился строго, но внимательно. Его смелых гипотез о живых мамонтах не разделял и, больше того, осуждал его за публичные высказывания.

Гидрографический бот «Норд» получил задание наряду с другими исследованиями посетить остров Ледяной.

«Норд» бросил якорь с юга от острова. Капитан бота долго разглядывал берег в бинокль.

– На шлюпке идти нельзя, – сказал он. – Прибой слишком силен.

Расстроенный Низовский расхаживал по палубе.

Его раздражала медлительная осторожность капитана и ворчливое спокойствие академика, усевшегося играть в шахматы с капитаном. Играть в шахматы, когда корабль стоял в виду острова, сохранившего в толще льда мамонта!

«Несомненно, мамонт попал на остров зимой, когда море было сковано льдом, – размышлял Низовский. – И, не найдя здесь пищи, погиб. Его тушу занесло снегом, который не растаял в холодное лето. В следующую зиму снегу нанесло еще больше. Под давлением верхних слоев и под влиянием летнего оттаивания слежавшийся снег постепенно превращался в лед, слой которого все увеличивался».

Расхаживая по палубе, Низовский уже видел себя докладывающим на сессии Академии наук.

По его мнению, туша мамонта оказалась вмороженной в лед.

В ледовитых морях происходит периодическое опускание и поднимание островов.

Покрытый льдом остров опустился, и морские волны занесли ледяную поверхность песком, который предохранил лед от таяния.

В последние годы остров был снова приподнят над поверхностью моря. Волны смыли с берега прикрывавший лед песок. Под влиянием общего потепления Арктики лед стал оттаивать. Таким образом и обнаружилось место, где когда-то упал погибший мамонт.

Низовский шел в свою тесную каютку и принимался лихорадочно писать. Еще в этом году он защитит диссертацию, получит звание кандидата. В следующих экспедициях он сможет обходиться без опеки ворчливого старика, который не хочет верить очевидности.

Низовский представлял себя исследующим какой-нибудь северный горный хребет. Там, в долине, защищенной со всех сторон от ветров, питаясь скудной северной растительностью, живут гигантские мохнатые животные, напоминающие слонов. На одной из скал будет устроен наблюдательный пункт с телескопами. Туристы, прилетающие на горный аэродром, смогут наблюдать своими глазами жизнь диких доисторических животных. Может быть, удастся перевезти один из экземпляров в Москву в зоопарк…

Низовский мысленно читал дощечку с надписью:

«Мамонт. Считался вымершим доисторическим животным. Привезен в зоопарк из долины… из долины Низовского».

Молодой ученый выходил на палубу и вглядывался в скучные очертания острова. Его освещенная ледяная стена казалась не изумрудно-зеленоватой, как в прошлый раз, а серой. Внизу виднелась белая кромка прибоя.

Низовский проклинал прибой.

Неделю простоял бот вблизи острова Ледяного. Капитан уже поговаривал о необходимости отправиться в другое место и на обратном пути зайти сюда. Низовский был в отчаянии. К счастью, академик заупрямился. Не веря в существование мамонта, он все же не желал отойти от острова Ледяного.

На следующий день прибой утих.

На катере и двух шлюпках ученые, сопровождавшие их рабочие и добровольно вызвавшиеся помогать моряки отправились к ледяной пещере.

Низовский и академик сидели в моторном катере. Они первыми подошли к ледяному обрыву.

– Какая жалость, что нет солнца, – сокрушался Низовский. – Я боюсь, что мы не увидим темного пятна туши мамонта.

– Клык-то, надеюсь, будет виден и без солнца, – проворчал Афанасий Васильевич.

– Конечно! – отозвался Низовский и, обращаясь к второму штурману, сидевшему у руля, скомандовал: – Держите вдоль правой стенки, убавьте ход. Самый тихий! Я буду перебирать руками по стене.

Без солнца в пещере было сумрачно. Низовский с волнением всматривался в полумрак. Вдруг клык исчез? Но этого не может быть. Клык был прочно вморожен в лед. Но вода за год могла растопить лед… Почему он не постарался в прошлый раз вырубить клык из льда? Какая непростительная оплошность… Но ведь он хотел достать непременно всего мамонта, не отделяя от него даже клыка.

– Вот он! Вижу! – крикнул матрос с носа катера.

Мотор звонко постукивал. Низовский готов был поверить, что это стучит его сердце.

– Стоп!

Мотор заглох. Катер, шелестя бортом о лед, едва двигался вперед.

– Бивень! – торжественно воскликнул Низовский.

– Бивень? – переспросил академик, поднимаясь во весь рост.

Он дотянулся до торчащего из льда белого ствола и ощупал его. Потом стал рассматривать со всех сторон.

– И в самом деле, бивень… – озадаченно произнес он. – Это даже странно.

– Я же вам докладывал, Афанасий Васильевич, – начал было Низовский, но старик махнул на него рукой.

Низовский замолчал. В пещере было тихо. Слышалось легкое плескание воды и далекие голоса из подходивших к ледяному гроту шлюпок.

– Мамонтова кость, – заключил академик. – Странно… не может быть!

– Так ведь вот она! Вот! – торжествующе повторял Низовский.

Свод и стены ледяной пещеры засветились.

– Солнце! Солнце! Какое счастье! – крикнул Низовский. – Смотрите… вот сюда смотрите! Вы видите темное пятно?

Моряки, рабочие, ученые – все вперили взоры в ледяной монолит.

Темное расплывчатое пятно было теперь отчетливо видно. Воображение придавало ему самые фантастические формы.

– Он, должно быть, на боку лежит, – заметил матрос.

– Ясно, на боку… Не на спину же лапками кверху ляжет, – сказал рабочий.

– Чего же вы ждете? – заторопился академик. – Скорее обкалывайте лед, освобождайте клык! Где кирка? Где лом? Я тоже помогать буду.

Низовский схватил лом, но не отдал его старику. Он сам обрушивал сокрушительные удары на ледяную стену. Осколки льда стучали по борту катера. Несколько человек с ожесточением рубили многовековой лед.

– Осторожнее, не повредите клыка. Оставляйте на нем слой льда, – распоряжался Афанасий Васильевич, толкаясь среди рабочих и мешая им.

– Шевелится… шевелится клык, – сказал один из рабочих.

– Как шевелится? – почти в ужасе переспросил Низовский.

– Если раскачивать, – пояснил рабочий.

Академик ухватился за конец клыка и стал раскачивать. Клык подался. Еще несколько ударов ломом…

– Давай сюда, давай!.. Теперь тяни. Бери на себя! – увлеченно командовал старик.

Через минуту огромный изогнутый клык, едва поместившись в катере, лежал на его дне.

– Как жаль, что его пришлось отделить от туши, – сокрушенно сказал Низовский.

– А вот мы его сейчас рассмотрим. Скалывайте лед, скалывайте!

Подошли две отставшие шлюпки. По указанию Низовского рабочие стали расширять и углублять отверстие, из которого был вынут клык.

– Странно, очень странно, – бормотал академик, рассматривая гигантскую кость. Несомненно, мамонтова кость… Но вот почему она так тщательно опилена?

– Как опилена? – поразился Низовский.

– А вот, не угодно ли?

Молодой ученый склонился над костью, которую постепенно освобождали от льда. Когда лед был удален с конца бивня, все могли убедиться, что кость тщательно опилена каким-то инструментом.

– Ничего не понимаю… – прошептал молодой ученый.

– Любопытно, очень любопытно! – бормотал старик, склоняясь над клыком. – Тем любопытнее, что ваш мамонт, молодой человек, очевидно, был ручным. Он позволял делать резцом изображения на своих клыках. Вот, не угодно ли?

Вне себя от изумления Низовский рассматривал клык, на котором у опиленного основания была резьба. Отчетливо можно было разобрать затейливую вязь.

Тяжело дыша, Низовский встал с колен и сел на скамью.

– Что же это? Что же это такое? – спрашивал он старика.

– Любопытно, очень любопытно, – сказал тот.

– Давайте рубить! Давайте рубить лед! – предложил Низовский. – Мы должны открыть тайну темного пятна… Если это не мамонт, то что же это такое?

– Что ж… это будет любопытно, – согласился академик. Говорил он как бы нехотя, все продолжая разглядывать клык с резьбой. – А ведь он был к чему-то прикреплен. Смотрите, на нем даже канавки сделаны.

– К чему же он мог быть прикреплен? – поразился Низовский.

– Ну, например, к носу ладьи или коча… как еще в древности называли челны.

– К носу челна?

Находку доставили на корабль.

Двое суток во льду прокладывался ход к таинственному темному пятну.

Низовский не выходил из пещеры.

Афанасий Васильевич не съезжал больше на берег, сидел в каюте капитана и играл с ним в шахматы; злополучный клык лежал тут же на полу.

Вахтенный помощник капитана постучал в дверь.

– Войдите, – разрешил капитан, поглаживая свою роскошную бороду.

– Катер идет от берега.

– Не вовремя, – заметил капитан.

– Я потому и доложил.

Бросив незаконченную партию, академик вышел на палубу.

Катер подошел к борту. В нем стоял Низовский. Он что-то кричал академику, но разобрать слов было нельзя.

Наконец он поднялся по штормтрапу.

– Афанасий Васильевич! – закричал он, едва его голова поднялась над палубой. – Это оказалась туша…

– Туша кита? – перегнувшись через реллинги, спросил старик.

– Откуда вы знаете?

– Конечно, туша кита, – сказал старик и пошел в каюту доигрывать партию. – Я так и знал, что это туша кита, – говорил академик капитану. – Вам шах… Теперь вашему королю не поздоровится. Думаю, что бот может отправляться в свой дальнейший путь.

– Простите, Афанасий Васильевич, сейчас мой ход, – сказал капитан. – Чем же объясняете появление клыка на острове?

– Китобои. Древние китобои! Очевидно, они украсили клыком нос своего корабля или челна…

– Сдаюсь, – сказал капитан. – Я пойду распоряжусь о снятии с якоря.

Проходя мимо Низовского, капитан погладил бороду, улыбнулся и, не удержавшись, сказал:

– Вот тебе и живой мамонт!

Низовский покраснел.

Сославшись на головную боль, он ушел в свою каюту и заперся в ней. Напрасно капитан стучался к нему. Низовский не открывал. Не вышел он на палубу, даже услышав, что на корабле поднялся шум. Низовский подумал: это бот снимается с якоря, покидая остров Ледяной.

Но на самом деле шум поднялся, когда с острова прибыли на шлюпках матросы и рабочие. Они сообщили, что обнаружили за тушей кита… сруб.

Академик забыл обо всем на свете, даже о существовании своего молодого помощника. Он поспешно спустился в моторный катер и потребовал как можно скорее доставить его в пещеру.

Как это часто бывает с молодыми людьми, Низовский от огорчения уснул.

На рассвете кто-то забарабанил в его дверь. Ничего не понимая, он вскочил с койки и открыл каюту.

– Спите, батенька мой, спите? – угрожающе начал академик.

Низовский юркнул на койку и прикрылся одеялом.

– Не угодно ли полюбоваться, что вы нашли, аспирант Низовский? – все так же угрожающе продолжал Афанасий Васильевич.

Встревоженный Низовский смотрел, как академик торжественно положил ему на одеяло колчан и стрелы.

Низовский протер глаза.

– Сруб обнаружили, – улыбнулся академик. – Понимаете, за китом-то сруб оказался, – словно по секрету сказал Афанасий Васильевич и вдруг громко вскрикнул: – А вот это! Вы только поглядите на это! – Старик, прищурившись, уставился на Низовского. Выждав мгновение, он положил ему на ладонь несколько кусочков металла неровной формы. Словно зубилом вырублены, не правда ли? – допрашивал он. – А? Ну, то-то… Именно вырублены! Потому и рубль называется… Это действительно рубленые монеты!

– Монеты? – вскричал Низовский, соскакивая с койки и подхватывая упавшие было колчан и стрелы. – Монеты? Каких же времен?

– Времен Дмитрия Донского, голубчик! Дмитрия Донского… Куликовская битва, батенька!..

– Да это почище живого мамонта! – взволновался молодой человек.

Узнав эту историю, я не удержался и отправился на бот «Норд».

Я видел и академика Бондарева и Низовского. Они показывали мне чудесные находки, я держал в своих руках древние русские монеты, найденные на арктическом острове.

Академик, поглаживая бороду, говорил серьезно, чуть косясь на своего молодого помощника:

– Александр Львович сделал на острове Ледяном открытие особой важности. Его находки доказывают, что русские много сотен лет назад бывали в Арктике, открыли ее, охотились здесь на китов, вели торговлю, имели что-то вроде факторий. Тут исконная наша земля. – И академик посмотрел в круглый иллюминатор, через который виднелся низкий берег и суровое, свинцовое море. – Поднимать буду через Географическое общество вопрос. Давно пора стирать с арктических карт лишние иностранные имена. Не мало полярных земель и в Антарктике и в Арктике открыты нами, русскими… Это исконные наши места.

Я простился с учеными.

– А как же мамонты? – спросил я тихо Низовского.

– Я все равно буду их искать, – также тихо ответил мне Низовский.

Но старик обладал тонким слухом. Он улыбнулся и сказал:

– Он найдет, непременно найдет. Он специально для этого к вам на «Георгия Седова» перебирается. Хочет проверить, не забрался ли какой шалопай мамонт на Холодную Землю.

Мне было приятно, что знакомство с Низовским не кончается.

Ученые проводили меня до трапа.

Медвежье горе

Во второй половине сентября, в небывало позднее для плавания в Арктике время, «Георгий Седов» поднял якорь и снова вышел на Большую дорогу Северного морского пути. Но вскоре он резко свернул к северу. У него был свой маршрут – к «Земле самой северной», как называл этот архипелаг мой новый знакомый, доктор географических наук Валентин Гаврилович. Он сел к нам на острове Диком вместе с научной экспедицией, которая должна была исследовать архипелаг.

Состояние льдов в западном секторе Арктики было для нас исключительно благоприятным. Собственно говоря, льдов долгое время не было совсем, кругом расстилался безбрежный океан. Сильно покачивало. Наконец мы дошли и до льдов.

Когда корабль вошел в лед, качка мгновенно прекратилась. Пассажиры выбрались на палубу. Выглянуло солнце и показало нам удивительные неповторимые краски, очень тонкие и нежные. Мне сказали, что они здесь никогда не бывают яркими. Белые поля расступались, образовав зеленоватые озера, тихие, как заводи.

Но вскоре солнце исчезло. Нас окружила мутная тьма. Видимость, как говорят моряки, пропала. Корабль вошел в полосу чистой воды и сплошного тумана.

Недаром так не любят моряки это море. Бури и туманы.

– Уж лучше бы льды, – говорил Борис Ефимович.

В довершение всего вещи в каютах ожили. Корабль валило с борта на борт. Я с трудом открыл дверь в каюту. Мой чемодан вырвался из-под койки и вместе со стулом носился по каюте. Графин выскочил из гнезда на полке и разбился.

Словом, был полный разгром.

Палуба уходила из-под ног. По ней было удобнее ползать, чем ходить, она напоминала скат крыши, угол которого все время менялся.

И вот при такой качке в непроглядном тумане наше судно третьи сутки осторожно бродило близ «Земли самой северной». Капитан искал архипелаг, но в то же время боялся неожиданно наткнуться на него или на айсберги, в изобилии плывшие от островов.

Трудное дело – определиться в тумане. Солнце или звезды не показывались ни на минуту. Радиопеленг из бухты Рубиновой словно издевался над капитаном. После каждой проверки корабль оказывался за несколько десятков миль от меридиана бухты Рубиновой.

– Бухта Рубиновая в центре архипелага, – объяснил Борис Ефимович. – Радиоволны искажаются береговыми скалами.

Прежде мне никогда не приходилось слышать об этом явлении. Несмотря на прекрасное навигационное оборудование, корабль и теперь в большой мере зависел от искусства капитана.

Туман был очень густой. Небо словно висело на мачтах, и до самой дальней из видимых волн можно было добросить спасательный круг.

Я и Валентин Гаврилович, высокий, жилистый, с обветренным лицом и рассеянными голубыми глазами, стояли на палубе, прижавшись спинами к пароходной трубе. Было тепло, как у печки.

Вдруг неясная громада появилась из тумана.

– Право на борт! – послышался тревожный голос штурмана Нетаева.

– Еще право! Еще право! – закричал он.

Хлопнула дверь капитанской каюты.

– Медведь, – спокойно сказал географ.

Раньше чем осознать что-нибудь, я увидел белого медведя. Он стоял на айсберге и был на одном уровне с палубой. Мне показалось, что зверь собирается прыгнуть нам на головы.

Но медведь рванулся и побежал к вершине айсберга. Там он лег и прикрыл лапой свой черный нос. Очевидно, решил, что теперь его не видно.

Ледяную гору пронесло. Покрытая снегом с боков, хрустальная, она поднималась над водой громадой четырехэтажного дома. Я знал – в глубину уходило еще этажей четырнадцать. В отвесной ледяной стене темнел грот. Взлетали клубы пены.

Туман вдруг исчез.

– Вот земля, существование которой угадал Кропоткин, – сказал Валентин Гаврилович, показывая на горизонт. – Именем Кропоткина и следовало бы ее назвать.

Подошел Борис Ефимович и, улыбаясь, сказал:

– Чуть было не взяли медведя на борт. А взять все-таки придется, – и он показал радиограмму: «Убедительно просим захватить в бухте Рубиновой медведя для зоосада».

– Медвежонок будет нашим пассажиром? Занятно! – сказал мне в кают-компании Нетаев, сменившийся с вахты.

Вскоре корабль бросил якорь в бухте Рубиновой у подножия самой замечательной скалы Севера, которой бухта обязана своим названием. Летом поросшая лишайником красноватого цвета скала кажется рубиновой. Стены ее отвесны, сама скала высится, как исполинский постамент. Установи на нем скульптуру ему под стать, и достанет она до самого северного сияния.

С берега на юркой шлюпчонке спешили полярники. Первым по штормтрапу ловко взобрался молодой грузин с черными сросшимися бровями и тоненькими усиками, какие носят у него на родине. Он сразу же обратился к капитану:

– Очень прошу, пожалуйста, заберите от нас медвежат.

Узнав о радиограмме насчет медвежат, зимовщик просиял и попросил у капитана два мешка угля.

Уголь ему дали, и веселый молодой человек тотчас стал спускать мешки в шлюпку.

– Словно не с углем мешки, а с гагачьим пухом, – пошутил капитан.

Полярник покраснел, как девушка.

Позднее мы узнали, что в прошлом году он поднимался на Рубиновую скалу за птичьими яйцами и чуть не погиб там. Нужно было перепрыгнуть через трещину на узкий карниз отвесной стены. Он прыгнул, но камень под его ногой обвалился. Чтобы не упасть, пришлось прижаться к стене всем телом. Повернуться, чтобы прыгнуть обратно, было невозможно. Его товарищи побежали на полярную станцию за помощью. Напряженные мускулы охотника одеревенели, стоять недвижимо больше не было сил, он должен был сорваться. И тогда он рискнул прыгнуть назад, не повертываясь… Оттолкнулся от стены одновременно руками и ногами и оказался по ту сторону трещины.

Когда товарищи прибежали с досками и веревками, смельчак как ни в чем не бывало собирал гагачий пух. Пух ему был нужен для подарка. На случай в горах и намекал капитан. В прошлом году он побывал в бухте Рубиновой и знал эту историю.

«Петушок» спустили в воду. Географ пошел за вещами. Но вот в бухту вошла целая флотилия льдин. Встревоженный капитан приказал поднять катер обратно. Географ вернулся с чемоданом. Ему не терпелось сойти на берег, и он проклинал приливо-отливное течение. Течение это направлено сначала в одну, а потом в другую сторону. И через некоторое время, когда течение изменилось, набившиеся в бухту льдины, словно по команде, покинули ее.

Катер снова спустили. Валентин Гаврилович сошел в него первым. Я решил отправиться на берег вместе с ним.

– Посмотрите на медвежат, – напутствовал меня Нетаев.

Нас встречало все население полярной станции, в том числе и большой белый медвежонок. Он, видимо, был очень любопытен. Ему обязательно хотелось посмотреть, что творится на пристани. Вытянув вперед острую морду, он осторожно тыкался во все углы. Другой медвежонок сидел на цепи у столба, возле дома полярников.

Заметив, что я смотрю на гуляющего медвежонка, молоденькая девушка в легкой курточке сказала мне:

– Это моя Машка.

Девушка была маленькая, с веселым лицом. Ее прямой носик был чуть срезан и придавал девичьему лицу задорное выражение. Звали ее Нина.

– Я вас познакомлю с Машкой, хотите?

Со своей проводницей я подошел поближе к Машке. Но стая лохматых псов опередила нас. Отчаянно лая, они окружили медвежонка. Машка опустила голову к земле и замахивалась лапой то на одного, то на другого пса. Те увертывались, а остальные отвлекали Машку на себя. Все было, как на настоящей медвежьей охоте.

Отбиваясь от собак, Машка отступала к столбу где другой медвежонок – Мишка – изо всех сил натягивал цепь и угрожающе рычал.

Наконец Машка оказалась возле Мишки. Они «заняли оборону», став друг к другу хвостами. Собаки уселись в кружок, некоторое время скучающе полаяли и разбежались с сознанием выполненного долга. Порядок был наведен.

– Собаки терпеть не могут, когда Машка гуляет, – сказала Нина. – Они гонят ее к столбу, там Мишка всегда сидит на цепи. Но Машка ужасная непоседа. Она всюду ходит за мной, как собачонка. Лазит по лестнице на вышку, на крышу. Умеет открывать двери, снимать крючок, забираться в дом. Она постоянно меня ищет.

– Она вам совсем маленькой досталась? – спросил я.

– Досталась! – непонятно усмехнулась девушка.

Мы подошли к медвежатам, если так можно было назвать этих сравнительно уже больших зверей. Мишка, как и подобает взрослому, серьезному медведю, недоверчиво косился на нас, а Машка с любопытством тотчас стала меня обнюхивать.

Я попытался погладить медведицу, для чего нагибаться почти не потребовалось.

Машка отнеслась к этому благосклонно.

Потом я пошел осматривать полярную станцию а кстати решил найти моего спутника, Валентина Гавриловича, и полюбопытствовать, как он устраивается.

– Да он уже давно встал на лыжи и пошел обследовать остров, – без тени удивления ответили мне.

– Вот как!

Я едва успел дойти до столба с медвежатами, а мой географ с карабином и планшеткой уже шагает по ледникам!

– Познакомились с нашей медвежатницей? – спросили меня.

– С Ниной, которая вырастила медвежат?

– Не только вырастила. Она сама их добыла. Она у нас замечательный охотник.

Признаться, я был удивлен. Такая хрупкая, нежная девушка, и вдруг…

Встретившись с Ниной, я попросил ее рассказать, как она бьет медведей. Оказалось, что на ее счету больше десятка шкур. Иногда она ходит на охоту, но чаще встречается с мишками неожиданно.

– Однажды ночью вышла я на крыльцо, в халатике, – рассказывала она. – Надо было посмотреть облачность, я ведь метеоролог, и вижу: огромный медведь трясет лапами столбик метеобудочки. Я так испугалась…

Испуганная девушка в развевающемся халатике стремглав бросилась в дом, схватила со стены винтовку, выбежала с нею на метеоплощадку и с одного выстрела уложила большого медведя.

– Очень уж я испугалась, что он поломает будочку, – словно оправдываясь, объясняла Нина.

Я попросил Нину рассказать, как ей «достались» Мишка и Машка.

– Мишку с матерью я встретила на льду. Собак со мной не было. Я подбила медведицу, она залезла на ропак, – это такая стоячая льдина. Медвежонок, совсем маленький, остался внизу. Когда мы поволокли по снегу тушу медведицы, Мишка забрался на нее, вцепился лапами в шерсть, да так и ехал на матери до самой станции. Потом я откармливала его. Сгущенного молока мне из-за него в ту зиму так и не досталось. Только он все равно вырос сердитым, не то что Машка. А вот она вместе с матерью сама пришла прямо на станцию…

Мишка и Машка были ровесники, хотя Машка была крупнее Мишки. Дружили они необычайно и друг без друга минуты прожить не могли. Это, пожалуй, больше относилось к Мишке, который всегда был прикован к столбу. Как только непоседливая его подруга куда-нибудь уходила, он обиженно ревел.

У причала кипела работа. Начался аврал. Работали все без исключения: и начальник полярной станции, и Нина, и Виктор, полярник, получавший у нас уголь, и научные сотрудники, и мы – пассажиры. Таковы арктические традиции.

Одного только географа не было. Раз мне показалось, что вдали, на куполе ледника, мелькнула фигура лыжника. Может быть, это был он.

Дня через два аврал закончился. Грузы – продовольствие, бензин, оборудование, ящики, доски – все было на берегу. Забирали грузы со станции – пустые бочки. Предстояло взять и медвежат, которых ждали в зоопарке. Я помог перенести со склада ящик, куда решили поместить зверей.

Виктор и Нина привели на цепи Мишку, а Машка шла за ними кроткая и покорная. Пока готовили доски, чтобы забить ими ящик, Мишку привязали на цепь к бочке с керосином. Машка доверчиво бродила около ящика, попадаясь всем под ноги. Но Мишка был настроен не так мирно. Он стал реветь.

– Ну, чего ревешь? – увещевал его Виктор. – В столицу поедешь. Всегда сытно кушать будешь.

Мишка принялся рвать цепь. Ошейник не выдержал и лопнул. Медвежонок бросился наутек. Машка следом за ним.

Виктор ринулся за медвежонком, на ходу снимая полушубок. Догнав Мишку, он упал на него, как вратарь на мяч, и накрыл медведя полушубком.

– Вот чудак… – задыхаясь, говорил Виктор, лежа на медведе и стараясь просунуть руки под передние лапы зверя. – В зоопарке… ведь не в клетке будешь жить.

Однако Мишка возмущенно ревел и сопротивлялся. Только потом мы узнали, что Мишке удалось цапнуть своего противника за руку.

Виктор выпрямился, подняв завернутого в полушубок медвежонка. Мишка орал истошно, бил всеми четырьмя лапами, вертел мордой, но был беспомощен.

Виктор, покраснев от напряжения (медвежонок весил не меньше куля с углем), нес Мишку к ящику. Машка покорно шла следом.

Так Мишка попал в ящик, где и замолчал.

Тут заволновалась Машка. Она была спокойна до тех пор, пока слышала голос друга. Но теперь она стала реветь, бегать вокруг, тревожно нюхая снег.

Виктор беспечно подошел к ней, но медведица уже что-то почуяла. Взволнованно засопев (медведи при тревоге сопят), она отбежала от него. Виктор прыгнул к ней, но Машка увернулась, Виктор решил применить уже испробованный метод: окинул полушубок и бросился на Машку. Машка (она была сильнее Мишки) легко вырвалась и ударила противника по лицу.

Медвежья пощечина!

Виктор отлетел от медведицы на добрых два метра. К нему кинулись, чтобы поднять его, но он вскочил на ноги и пустился за Машкой.

Виктор настиг медведицу у берега, но она бросилась в бухту. Ее преследователь влетел по колено в ледяную воду. Подбежав, Нина силой вытащила Виктора на берег.

Машка плыла к льдине.

Через некоторое время все успокоилось. Медвежонка увезли на пароход.

Машка вылезла из воды и поплелась к своему столбу. Она подпустила к себе Нину, которая принесла ей еду, но есть не стала.

Виктор позвал Нину и дал ей веревку с петлей. Нина хотела надеть петлю на медведицу.

Девушку пытались отговорить, но она сказала:

– Это ведь не медведь. Это только Машка. И потом… в зоопарке ей будет хорошо, а здесь… она погибнет. Ей придется… погибнуть…

Все мы наблюдали за тем, что произойдет.

Нина подошла к медведице, протянула руку с веревкой.

Медведицу словно подменили. С глухим ревом она увернулась. Тогда Нина навалилась на медведицу, оседлала ее, схватив со спины руками и ногами. Она применяла силу к своей любимице, чтобы спасти ее.

Машка зарычала, но Нина не отпускала. Медведица тряхнула Нину, но та продолжала ее держать. Виктор был уже в нескольких шагах. Но тут медведица сбросила с себя девушку. Что-то белое взметнулось над местом схватки: не то снег, не то пух… Вместо безобидной Машки мы увидели свирепого сильного зверя. Виктор смело бросился на него все с тем же полушубком. Зверь пустился бежать. Оба они скрылись за магнитным павильоном.

Мы подбежали к Нине, но она уже встала. Ее курточка была разодрана, над землей кружился гагачий пух, по руке текла кровь. Оказывается, медведица сильно укусила ее.

– Ничего мне так не жаль, как курточки, – сказала Нина, морщась от боли. – Ведь этот пух – подарок… Какая глупая, глупая Машка… Как же ее спасти?

Нину повели на станцию, чтобы сделать перевязку.

Вернулся запыхавшийся Виктор.

– Застрелить надо медведя, обязательно застрелить, – сказал он. – Но только тайно от Нины. Знаете, как она любит Машку.

С Виктором согласились. Нельзя взрослому зверю оставаться с людьми на полярной станции.

Был вечер. Над бухтой горела долгая северная заря. Все изменилось вокруг. Прозрачно-оранжевое небо, зеленоватая вода, белые льдины на ней, темно-красная громада Рубиновой скалы и темный силуэт нашего корабля. А дальше – в проливе между бухтой и соседним островком – причудливые ледяные громады. Некоторые напоминают дом с провалившейся крышей, некоторые – снежную горку со скатом в воду. А самый большой айсберг походил на древнюю ладью с высоким носом и кормой.

Вдруг я заметил на одной из ближайших льдин медведицу. Она неподвижно стояла, вытянув морду вверх к кораблю, и напоминала изваяние. Слитая с льдиной, словно сама сделанная изо льда и снега, медведица проплывала мимо корабля. Но она была не изо льда, она была живая, она тоскливо ревела!

Я услышал ответный рев с корабля. Мишка узнал подругу.

Течение быстро пронесло медведицу мимо. Стоя на берегу, я заметил, как Машка спрыгнула в воду и с ловкостью дельфина поплыла к берегу. Она выбралась на камни и побежала к полярной станции, рыча тихо и жалобно. Ей попадались собаки. Они отбегали в сторону, будто уважая чужое горе.

Машка побежала по берегу против течения и снова бросилась в воду.

Через несколько минут она была на новой льдине и вновь поплыла мимо корабля. И вновь ревели разлученные друзья.

Потом Машка опять забежала против течения по берегу… Можно было удивляться этому необыкновенному упорству. Снова и снова проплывала Машка мимо корабля.

Люди с изумлением смотрели на нее. Не слышно было шуток.

Моряки прощались с полярниками: пароход уходил перед рассветом.

Пришел мой спутник – географ. Все это время он работал над статьей о ледниках бухты Рубиновой. Я должен был отвезти рукопись в Москву. Из-за этой статьи он не участвовал в аврале. Товарищи охотно освободили его от всех обязанностей, но он слышать об этом не захотел и добровольно принял на себя обязательство топить баню в течение всей зимы.

– Итак, наши трофеи: статьи и медвежонок, – сказал я, взяв рукопись.

– Какой медвежонок? – удивился доктор географических наук. – Разве здесь были медведи?

Я от души рассмеялся. Ах, доктор, доктор! Мы обнялись.

Я пожал руку Нине, Виктору и перешел на катер. Отсюда была хорошо видна вся территория полярной станции. На берегу стояла толпа людей. Невольно я взглянул на столб, около которого впервые увидел медвежат. Там была Машка. Она стояла, обняв столб лапами, и трясла его. До меня долетел ее горестный рев. В движениях, в реве медведицы было отчаяние.

Я взглянул на Нину.

– Я все-таки спасу ее, – тихо, но твердо сказала девушка.

На мгновение брови ее сошлись. Потом она улыбнулась нам, отъезжающим на Большую Землю. Нина оставалась здесь, на краю земли, еще на год. Я решил, что Нина хочет увести Машку далеко во льды и там оставить.

Катер отошел.

Стало темно.

С корабля уже не было видно полярной станции. Погасли последние огни в домиках. Спать не хотелось. Я дождался часа, когда уже угадывались краски рассвета. Капитан приказал прощаться с полярниками. Борис Ефимович хорошо знал, как ценят на Севере даже маленькие знаки внимания.

Одна за другой взлетели в воздух ракеты. На миг появились из тьмы крутые берега, ледники и темная громада Рубиновой скалы. Некоторые ракеты падали в бухту, не успевая сгореть. Тогда в воде мерцали пятна подводных огней.

Когда берег освещался, я видел домики станции и одинокий столб.

Около столба никого не было.

Спустя много дней мы шли в чистом ото льдов море.

Капитан рывком открыл дверь каюты.

– Медведь на палубе! Осторожнее!

Медведь на палубе? Невольно вспомнился айсберг с медведем, который мог прыгнуть на корабль. Но ведь айсберги остались далеко позади.

Оказывается, клетка Мишки была пуста. Видимо, он, как и Машка, умел снимать крючки, но до поры до времени скрывал это. Теперь он сбежал из клетки.

Мишку искали по всему кораблю, но не нашли.

Он исчез.

Решили, что он спрыгнул в море…

– Не погибнет, – уверял Борис Ефимович. – У медведей замечательный обычай: если медведица встретит во льдах одинокого медвежонка, она усыновляет его…

Но льды далеко, очень далеко…

Смог ли медвежонок доплыть до льдов?

Едва ли…

А может быть?

Но все выяснилось, когда третий штурман Нетаев вернулся с вахты в свою каюту.

У него под койкой спал белый медвежонок!

Молодой штурман был единственным человеком, который нашел путь к сердцу зверя.

Он наблюдал всю сцену медвежьего горя. Оно тронуло его, и он занялся Мишкой. Стал заходить к нему в клетку, кормил его, ласкал, чему-то обучал. И Мишка привязался к новому другу. Видимо, соскучившись по своему покровителю, он и сбежал из клетки. По запаху нашел каюту штурмана и проник в нее через приоткрытую дверь. При качке дверь захлопнулась.

Пожалуй, самым трогательным во всей этой истории с медвежатами был финал, в котором я, к сожалению, не принимал участия.

Нина и Виктор все-таки спасли Машку.

Конечно, зверя, привыкшего к полярной станции, знающего к ней дорогу, нельзя было оставить на свободе.

И Нина с Виктором, взяв успокоившуюся, покорную Машку на веревку, проделали вместе с ней шестидесятикилометровый переход на лыжах.

Они добрались до соседнего пункта, куда должен был зайти полярный корабль «Норд».

Машка благополучно попала на борт «Норда», где, как рассказывают, свободно разгуливала по палубе и была общей любимицей.

«Норд» пришел в Архангельск следом за «Седовым», и в порту произошла встреча Мишки и Машки.

Мне рассказывали, что звери тотчас узнали друг друга, ласково ткнулись мордами и, засопев, заняли оборонительную позицию, хвостами внутрь воображаемого круга.

В тот вечер, когда Мишка нашелся в каюте Нетаева, мы уже знали о том, что Машка на «Норде». Нетаев страстно спорил в кают-компании – можно ли стрелять белых медведей? Он напоминал о запрещении убивать белых медведей, если они не нападают сами на людей. А нападают они исключительно редко.

Окончив спор, все мы под влиянием Нетаева высказали пожелание, чтобы в нашей стране был создан всесоюзный заповедник белого медведя.

Его можно организовать на Дальней Земле или севернее определенной параллели.

– Уж если где было в последнее время медведям приволье, так это на острове Ледниковом, – сказал капитан, вставая, чтобы идти на мостик. – Последние пять лет туда ни один корабль не мог пробиться.

Трехлапая

Мы должны были во что бы то ни стало пробиться к острову Ледниковому.

Это один из самых далеких и недоступных полярных островов мира.

Когда-то на нем среди голых базальтовых скал нашли кирку и обрывок русского трехцветного флага. Здесь был похоронен один из русских исследователей, неистово стремившийся на Север.

Впоследствии советские люди основали на острове Ледниковом самую дальнюю полярную станцию. Ее сведения были очень ценны для науки о погоде. Однако во время войны станцию пришлось временно закрыть.

В послевоенные годы, когда было запланировано вновь открыть полярную станцию Ледникового, непроходимые льды всегда преграждали путь кораблям.

Потерпев в прошлом году неудачу, наш капитан Борис Ефимович решил теперь во что бы то ни стало доставить на остров персонал станции.

Корабль шел на север. Вокруг белые льдины. Между ними темные пятна, но это не вода, это тоже лед, только молодой. Он похож на хрупкое стекло. Тонкие прозрачные пластины, уступая путь кораблю, наползают одна на другую. В них видны белые блинчики смерзшегося льда и комья снежуры – не тающего в воде снега…

О попытке открыть полярную станцию острова Ледникового рассказывали мне в бухте Рубиновой зимовщики.

Одним из главных героев рассказа была собака Гекса.

Гекса по-ненецки «ведьма».

Гексу еще на материке подарил полярникам старый ненец. Он долго извинялся, что у собаки только три ноги. Четвертую ей откусил белый медведь. Но старик уверял, что у Гексы множество достоинств, что она едва не говорит, а понимает решительно все.

Такая слава установилась за Гексой, и, когда она по своей привычке вертелась у дверей кают-компании, полярники смеясь говорили, что она «подслушивает».

В бухте Рубиновой Гекса неожиданно принесла четверых щенят. Лохматые, они, как шарики, катались по зимовке и были общими любимцами.

Метеоролог Михаил Иванович, грузный, толстый, страдавший одышкой, всегда брал их с собой на метеоплощадку; щенки неслись за ним, дружно лая и охраняя Михаила Ивановича, как он говорил, от белых медведей. Ваня-радист всегда ждал, когда же щенята ворвутся к нему в радиорубку с требованием чего-нибудь вкусного, всегда припасенного Ваней для любимцев.

К весне собаки подросли и превратились в здоровенных, грудастых и лохматых псов. Они носились по берегу и, наученные Гексой, поднимали лай всякий раз, когда любопытная нерпа высовывала из воды голову. Звали охотника с ружьем.

В тот день, когда в кают-компании обсуждался вопрос о досрочном открытии полярной станции Ледникового, Гекса как всегда вертелась около дверей и «подслушивала». На этот раз ей стоило подслушивать и тревожиться. Речь шла о ее сыновьях.

Идти пешком на остров Ледниковый предложил Михаил Иванович. Он рассчитывал запрячь в нарты четырех молодых псов. Люди помогали бы им тащить груз.

– Мы непременно дойдем, а корабль может опять не дойти, – говорил Михаил Иванович.

Начальник станции Лавров удивился:

– Что вы, Михаил Иванович! Сможете ли вы? Ведь двести пятьдесят километров! Потом ваша комплекция… Опять же одышка…

– Ничего, – отвечал Михаил Иванович, вытирая платком свое широкое лицо с недавно отпущенной бородкой. – Молодежи в таком походе нужен старший товарищ. Кому же идти, как не парторгу станции?

– Трудное это дело, – покачал головой старший механик Матвей Сергеевич, человек рассудительный и неторопливый. – Ведь архипелаг… Идти по островам да по проливам. Лед взломаться может. Пурга тоже сильная бывает. Занесет снегом – не откопаешься.

– Чепуха! – усмехнулся второй механик Юрий, долговязый юноша. – Русский флаг на остров Ледниковый люди доставили пешком. А шли они как раз из нашей бухты. Их корабль тут и стоял.

– До острова они дошли, это верно… только похоронили там своего начальника, а нам работать надо, – заметил Матвей Сергеевич.

– Вы можете не ходить! – запальчиво заявил Юрий. – А я вызываюсь идти.

Матвей Сергеевич пожал плечами. Ему не хотелось уходить из бухты Рубиновой. Он строил роторный ветродвигатель взамен поломанного ветряка, и ему очень важно было довести это дело до конца.

Состав группы был утвержден: Михаил Иванович, Юрий, Ваня-радист – тот самый, который работал когда-то под начальством геолога Гали. Из Москвы пришло разрешение выйти на Ледниковый.

Михаил Иванович сразу же начал готовиться, объявил тренировки. Ежедневно все трое отправлялись на купол ледника, таща за собой груженые нарты, слишком тяжелые для неполной упряжки из четырех молодых псов. Гекса всякий раз добровольно сопровождала экспедицию.

Возвращались на станцию усталые, разбитые. Юрий ворчал:

– Не понимаю, зачем это? Таким ходом мы уже давно дошли бы до острова Ледникового. Я в Москве в лыжных соревнованиях участвовал… смешно! Не всем жир сгонять.

Ваня, застенчивый, голубоглазый, веснушчатый, смущенно отмалчивался, а Михаил Иванович улыбался добродушно, но возражал жестковато:

– Приучаться, ребятки, надо не только к ходьбе, но и к дисциплине. Не выполнить задания мы не имеем права.

На станции сушили сухари и монтировали походную радиостанцию.

Юрий, порывистый, увлекающийся, торопил с выходом. Но Михаил Иванович не спешил. Он требовал, чтобы каждый контакт в радиостанции пропаивался с той же тщательностью, с какой перед взлетом самолета готовят парашюты.

Только Лавров слышал, как после тренировок стонал по ночам Михаил Иванович.

– Вы хоть груза поменьше возьмите, – говорил ему Лавров. – Лишь бы дойти до Ледникового. А там все найдется. Склады полны.

– Так ли? – качал головой Михаил Иванович, растирая ноющие ноги. – Вы слышали об исчезающих островах? Море подтачивает берег Ледникового. За эти годы строения могли обрушиться.

– Пожалуй… – согласился начальник. – Видно, придется вам брать продукты и на обратный путь. Если складов нет, возвращайтесь.

Наконец Михаил Иванович объявил большой тренировочный поход километров на пятьдесят-сто. Юрий намекал девушкам, что Михаил Иванович только называет этот поход тренировочным, а сам постарается дойти до цели.

Смельчаков провожали все зимовщики бухты Рубиновой.

Была середина апреля, самое солнечное время в Арктике. Полярная ночь кончилась месяц назад. День увеличивался с каждым восходом солнца. Снег и лед сверкали мириадами огней. Только на Рубиновой скале, которая сейчас была темно-серого цвета, не держался снег. Отвесная, она казалась бетонной громадой.

Мужчины обнялись. Девушки – их было трое – расцеловались с Ваней и Юрием. Пример подала Нина.

– Я буду приходить к вам в гости на лыжах! – крикпул Юрий. – Подумаешь, двести пятьдесят километров!

Молодые псы нетерпеливо лаяли в упряжке. Рыжая трехлапая Гекса рвалась с веревки. Шерсть у нее на загривке стояла дыбом.

Вскоре маленькая цепочка растянулась на сверкающем снегу. Впереди двигалась круглая фигура, за ней следом две другие, одна высокая, другая низенькая, потом – четыре совсем маленькие и наконец – нарты, издали напоминающие пятнышко среди белого снега.

Грузный Михаил Иванович, налегая на лямку, шел первым. Двигались вдоль берега по твердому насту. От солнца на нем сияла яркая дорожка, как на воде. В проливе возвышались вмерзшие в лед айсберги.

Ослепительный блеск снега опасен. Михаил Иванович боялся снежной слепоты. Он приказал всем надеть темные очки.

Михаил Иванович сразу же взял быстрый темп, словно решил измотать всех на первом же переходе. Юрий, поборов самолюбие, вынужден был дважды напомнить о привале. Михаил Иванович отшучивался и все шел и шел.

Скоро молодые люди перестали замечать и крутые берега и встречные айсберги.

Осталась одна мысль:

«Идти, только идти. Забыть, что тебя окружает, и шагать, шагать… Заметить вдали точку и приближаться к ней. Дышать через каждые три шага – вдох и выдох… И ни о чем больше не думать».

Остановились только раз, пообедать. Разожгли примус.

Потом опять навалились грудью на лямку, глядя под ноги.

Один лишь Михаил Иванович смотрел вперед, а когда оборачивался к своим спутникам, улыбался. В остальное время лица его не было видно.

Зашло солнце. Заря окрасила небо в нежные оранжевые тона и наконец погасла.

Юрий не выдержал, взмолился:

– Я, конечно, ничего… только ведь организму надо втянуться!

– Вот за тем мыском палатку разобьем. От ветра укроемся, – отозвался Михаил Иванович.

Измученные, с одеревеневшими ногами, забрались люди в спальные мешки.

– Эх, не догадался, – сказал Михаил Иванович. – Надо было последние ночки в мешочках поспать, попривыкли бы.

Ваня и Юрий не ответили. Они спали…

Поднялся Михаил Иванович еще при звездах и разбудил молодых людей.

Юрий с досадой почувствовал, что не может встать.

– Михаил Иванович… я не понимаю. Если это поход к острову – скажите. Я все готов терпеть. Но ради тренировки… это же бессмысленно!

Михаил Иванович не ответил, только серьезно посмотрел на юношу.

Ваня выбрался из мешка, где они спали вдвоем с Юрием. Тому сразу стало холодно… и стыдно. Он тоже вылез. Ноги и спина болели.

– Ни один спортсмен так не тренируется. Вы поверьте мне, – бурчал он.

Опять впряглись в нарты и пошли. Солнце все еще не всходило. Только посветлело небо да потускнели звезды.

Юрий изнемогал. Он был способен к любому мгновенному напряжению сил и действительно участвовал в лыжных соревнованиях на короткие дистанции. Ежедневные тренировки он терпеливо переносил. Но такая нагрузка, как сейчас, казалась ему бесчеловечной. Он понурил голову, до боли кусал губы, но лямку свою натягивал плохо. Ваня замечал это, однако ничего не говорил.

Вдруг Юрий остановил собак и сел на нарты.

– А ведь я больше не могу… – растерянно сознался он, боясь смотреть в лицо Михаилу Ивановичу.

Михаил Иванович сел на нарты рядом с Юрием и сказал мягким, добродушным тоном:

– Видишь ли, паренек… Канат, к примеру, как испытывают? Дают ему нагрузку такую, какую он никогда в работе иметь не должен. Если выдержит канат, – значит, годен. Вот так и мы. Это не только тренировка, это испытание… Лучше сейчас повернуть, чем после… задание не выполнить.

– Я отдохну на станции, – смущенно пробормотал Юрий.

Михаил Иванович повернул назад.

Весь обратный путь, на который понадобилось два дня, Юрий был мрачен. В душе у него происходила серьезная борьба.

Когда уже стало видно Рубиновую скалу, он попросил остановиться и сказал Михаилу Ивановичу:

– Я не струсил, Михаил Иванович, вы не подумайте. Я только обузой не хочу быть… Ведь вам задание выполнять надо, а у меня сил не хватает.

– Вот за это спасибо, парень, – отозвался Михаил Иванович.

В бухте Рубиновой путников встречали радушно, но настороженно.

Снова собрались все полярники.

– Я берусь выполнять работу механика станции, – говорил Юрий, глядя в пол, – берусь закончить роторный ветродвигатель… И потом я еще обязуюсь выполнять любую черную работу. Я буду тренироваться. Может быть, еще раз понадобится пойти. – Говоря это, он внутренне поклялся себе никогда в жизни не стоять больше в таком жалком виде перед товарищами.

– Юра наверняка выдержал бы, дошел… – говорил Михаил Иванович, – но ведь нам рисковать нельзя. Надо выполнить задание. Тренировки все-таки свое сделали. Вот и я животик согнал. Так кто же Юрия заменит? – спросил он, вопросительно глядя на Матвея Сергеевича, старшего механика полярной станции.

Худой, высокий Матвей Сергеевич погладил себя по запавшим небритым щекам и ничего не ответил, только подумал: «Ну, вот и опять механик потребовался! Рожать кому или нарты тащить… все равно механик нужен». Подумал так Матвей Сергеевич потому, что ему не хотелось идти. Он строил на зимовке ветродвигатель знакомой ему замечательной конструкции. Матвей Сергеевич уже все сам рассчитал, пользуясь технической энциклопедией, и уже склепал две железные полубочки.

– Так как же? – обратился к нему Михаил Иванович.

– А когда идти-то надо? – деловито осведомился механик. По лицу Матвея Сергеевича можно было догадаться о его мыслях.

– Дня через два. А то проливы проснутся.

– Стало быть, дело солдатское, – вздохнул Матвей Сергеевич и, позвав Юрия, вышел из дому. Он повел его в мастерскую и долго рассказывал, как сделать ротор, без конца заставляя Юрия повторять все свои советы.

Юрий был готов на все: не только сделать самодельный ветродвигатель – своими руками построить здесь Днепрогэс. И оттого, что никто не сказал ему ни слова упрека, было ему еще мучительнее.

Снова провожали полярники товарищей. Но сейчас проводы были какие-то будничные. Юрия не было.

Он ждал зимовщиков за мысом.

Юрий молча крепко пожал всем руки, а Михаила Ивановича обнял, поцеловал и сразу побежал прочь. Михаил Иванович постоял, с улыбкой глядя ему вслед, и зашагал вперед.

– Гляньте, трехлапая! – крикнул Матвей Сергеевич.

Сзади с обрывком веревки на шее бежала Гекса.

Михаил Иванович закричал на нее тоненьким голосом. Она присела на снег. Двинулись дальше. Гекса побежала вприпрыжку. Тогда все остановились.

Ваня и Матвей Сергеевич бросили в собаку несколько снежков. Гекса отбежала подальше и села. В ее повадке было волчье упорство. Псы в упряжке нервничали, лаяли. Михаил Иванович достал с нарт ружье и погрозил собаке. Та продолжала сидеть, закрыв передние лапы хвостом. Михаил Иванович выстрелил в воздух. Гекса спряталась за ропак.

Путники опять двинулись. Собаки не было видно. Наверное, вернулась.

Шли по старому незаметенному следу.

Михаил Иванович вел теперь своих спутников медленнее, чем в прошлый раз, переходы делал меньше. Берег силы людей и собак.

Первые дни были особенно тяжелыми. На привалах собаки, измученные, падали в снег, свертывались комочками. Матвей Сергеевич с солдатским проворством разжигал примус. Михаил Иванович, фальшиво напевая, разбивал палатку, а Ваня связывался по радио с бухтой Рубиновой.

Трехлапая все-таки увязалась за ними. Ее уже не прогоняли. Она старательно забегала то вперед, то вбок и принюхивалась.

– Ишь, разведчица, – кивнул Матвей Сергеевич.

– Ну, пусть, – решил Михаил Иванович. – Хоть о медведях предупредит.

На третий день ходьба стала привычным состоянием. Ноги передвигались как бы сами собой. Путники теперь больше смотрели по сторонам.

Путь лежал от острова к острову. Вокруг поднимались крутые, запорошенные снегом скалы с белыми шапками. Нигде ни одного деревца. Ледяной простор, белый и хмурый, как затянутое тучами небо.

– Пустая земля, – говорил Матвей Сергеевич.

– Не скажите, не скажите! – живо откликался Михаил Иванович. – Отчего бы здесь каменному угольку не быть? Или вот магнитные аномалии вокруг. Не на железо ли намекают? Я компасом так и не пользуюсь. Врет. Все больше по карте от мыска на мысок норовлю.

Действительно, Михаилу Ивановичу совсем не приходилось пользоваться компасом. Начальник похода так изучил карту архипелага, что шел по островам, как по знакомому двору.

Хорошая погода кончилась. Поднялся встречный ветер. Он дул в лицо, и дышать стало трудно. Ветер выбивал из глаз слезы, упирался в грудь, не давая двигаться вперед, удваивал вес нарт…

Люди шли. Навстречу им летели обжигающие языки белого пламени. Языки эти стелились по насту, взмывали вверх, превращаясь в сплошной пенный поток. Люди шли по нему, как вброд по воде. Собак не было видно. Ногами приходилось нащупывать, куда ступить. Голова кружилась.

Лучше всего было смотреть вдаль, заметить утес, мыс или айсберг, держать курс на него, – тогда головокружение проходило.

Ветер усилился. Он превратился в неистовый вихрь. Началась пурга.

Пришлось остановиться, разбить палатку. Собаки тотчас прилегли к ней. Их занесло снегом, а палатка превратилась в сугроб. Люди и собаки лежали друг подле друга, разделенные тонким полотном. Высунуться наружу было невозможно. Ваня все-таки умудрился развернуть рацию. Сообщил в бухту Рубиновую, что лежат под снегом. Из Рубиновой ответили, что Москва следит за каждым их шагом.

Лежа с Матвеем Сергеевичем в одном спальном мешке, Ваня тихо говорил:

– А что если дом вместе с берегом обрушился, как на Исчезающем?

– Коли так – пойдем обратно.

– Я не трушу… Я просто так, – предупредил Ваня.

Двое суток провели путники в сугробе. Из бухты Рубиновой сообщили прогноз погоды. Пурга должна прекратиться. Решили откапываться. Пока разгребали снег, пурга действительно стихла.

Двинулись дальше. Снова мерно двигались ноги, проплывали мимо снежные утесы, голубые изломы ледников, сползающих сверху грандиозными «ледопадами».

Большая часть пути осталась позади.

Но пурга занесла проливы снегом. Идти по ним было опасно. Под снегом могли оказаться трещины и слабый лед. Михаил Иванович двигался первым, соблюдая все возможные предосторожности. В руке у него был шест, он пробовал шестом, прочен ли лед. Михаил Иванович не без основания считал себя самым тяжелым, весил он сто килограммов. Если лед выдержит его – хорошо. Но нарты были тяжелее.

Вдруг Ваню резко потянуло назад. Он закричал:

– Рация! Рация! – И бросился к провалившимся под лед нартам.

Лед трещал, собаки беспомощно бились.

– Ложись на живот! – пронзительно крикнул Михаил Иванович.

Ваня упал. Матвей Сергеевич и Михаил Иванович поползли к нартам. Ваня тоже пополз.

Собак затягивало под воду.

– Режь постромки! – крикнул Михаил Иванович.

– Рация! Рация! – твердил Ваня. – Подождите…

Рация вместе с задней частью нарт была уже под водой. Ее гибель срывала все предприятие. Рация должна была служить не только в походе, но и на острове Ледниковом.

Гибель нарт означала гибель продовольствия. Люди ухватились за постромки и стали вытаскивать нарты. Но лед трескался. Здесь была наледь. Вода покрыла поверхность льда, потом замерзла тонким, зеленоватым, похожим на хрупкое стекло ледком. Теперь через полынью и трещины хлынула вода.

– Бросай нарты, отползай, – скомандовал Михаил Иванович.

Но Ваня, извиваясь, как змея, подполз к полынье и опустил руки по самые плечи в ледяную воду. Он нащупал нарты, схватил рацию и, напрягаясь, пытался вытащить ее. Лед трещал под ним и ломался. Матвей Сергеевич ухватил радиста за ноги.

– Тяни! – крикнул тот.

Матвей Сергеевич стал отползать от полыньи, осторожно таща за ноги Ваню. Радист не выпускал из рук рации.

Наконец она оказалась на мокром льду.

Тогда Матвей Сергеевич выхватил финский нож и обрубил постромки. Собаки, обезумевшие от страха, вырвались и выскочили на лед. Нарты исчезли.

Оставляя на запорошенном льду широкий след, люди ползли к берегу.

Из всего груза осталась только испорченная рация.

Ни продовольствия, ни ружья, ни примуса!

Мокрые люди не могли даже согреться.

– Идти, ребятки. Только в этом спасение. Идти, пока не согреемся… своим собственным теплом. Другого выхода нет, – сказал на берегу Михаил Иванович.

– Куда идти? – осведомился Матвей Сергеевич.

– До бухты Рубиновой – двести километров. До острова Ледникового пятьдесят. Продуктов нет, а задание открыть полярную станцию есть.

– Стало быть, на Ледниковый пойдем, – с мрачной серьезностью сказал Матвей Сергеевич, приплясывая, чтобы согреться.

– Но на Ледниковом можно ничего не найти? – вопросительно заметил Михаил Иванович.

– А может, и стоит себе станция, – в такт пляске ответил Матвей Сергеевич.

– Рация подмокла… но я исправлю… на Ледниковом, – стуча зубами, вставил Ваня. – В тундре когда-то не сумел исправить, а теперь сумею…

Собаки вылизывали мокрую шерсть и выкусывали лед между когтями.

Люди шли вперед. Рацию тащили по очереди.

В бухте Рубиновой настали тревожные дни. Никто не знал, что произошло. Москва тревожилась.

Юрий нервничал и настаивал на снаряжении спасательной экспедиции, хотел во что бы то ни стало идти сам. Целыми днями не выходя из рубки, он все выстукивал и выстукивал:

«Ледниковый, где вы? Отвечайте, мы слушаем вас. Ледниковый, где вы? Где вы? Отвечайте, в конце концов, что случилось? Мы слушаем вас. Где вы?»

Слова эти слушала вся Арктика, путники догадывались о том, что их ищут, но ответить не могли. Они шли в обледеневшей одежде днем и ночью.

Вот уже больше двух суток они ничего не ели. На отдых не останавливались, а просто падали в снег…

На последнем привале лежали особенно долго… Опасно долго.

Первым приподнялся и сел Матвей Сергеевич. Он хмуро посмотрел на лежащих в снегу обессиленных спутников, потом на худых собак с торчащей на боках шерстью. Вместе с Гексой четыре пса бывшей упряжки сидели подле людей и смотрели на них голодными глазами.

Матвей Сергеевич достал финский нож, неторопливо снял рукавицу и попробовал большим пальцем левой руки острие. Потом стал подзывать одного из псов.

– А ну, Барбос!.. Поди сюда, собачонок, иди сюда, ходячее продовольствие.

Все собаки вскочили и, виляя хвостами, смотрели на человека.

– Поди, Барбос… Не Барбос, а обоз… Поди сюда… На! Мяса хочешь? – И он сделал рукой движение, словно достает что-то из-за полы.

Ваня приподнялся на локте.

Один пес робко подошел к человеку, униженно виляя хвостом и облизываясь.

Матвей Сергеевич протянул левую руку, схватил пса голыми пальцами за загривок и занес правую руку с ножом.

– Матвей Сергеевич! Да что вы! Что вы! – не своим голосом закричал Ваня, хватая Матвея Сергеевича за руку.

Пес заскулил. Гекса залаяла.

Матвей Сергеевич и Ваня боролись.

– Чего ты? – сердился Матвей Сергеевич. – Нам задание выполнять или нюни разводить? Это ж продовольствие! Два дня не ели. Силы нужны.

Ваня бессмысленно твердил:

– Это же собаки! Это же наши собачки! Они еще нужны будут.

Пес воспользовался промедлением и вырвался. Он отбежал на несколько шагов, но Гекса кинулась на него и стала яростно кусать. Пес завизжал и отбежал подальше.

Гекса прогнала от людей и остальных собак.

Михаил Иванович должен был рассудить Ваню и Матвея Сергеевича. Съесть или не съесть одну из собак?

– А ведь дойдем до острова, они еще какую нам службу сослужат, – сказал Михаил Иванович, просительно глядя на Матвея Сергеевича.

Тот упрямо покачал головой.

– Так и будет, – решительно сказал тогда Михаил Иванович. – Собак не тронем.

Матвей Сергеевич пожал плечами.

Ваня, словно не доверяя товарищу, стал просить у него нож.

– Зачем тебе? – рассердился Матвей Сергеевич. – Что я, дисциплины не знаю?

– Нет, – смутился Ваня. – Я просто так. Ну, дайте нож. Я лед буду сковыривать с проводов.

– Возьми, – с усмешкой сказал Матвей Сергеевич.

Ваня, чтобы оправдать свою просьбу, стал копаться омертвевшими пальцами в рации, скалывая ножом лед с проводов.

Внезапно бросив работу, он посмотрел на Матвея Сергеевича:

– Матвей Сергеевич… а лед… лед проводит электричество?

– Нет, – сердито отозвался механик.

– Вот и я тоже об этом подумал, – обрадованно сказал Ваня. Его глаза оживились. – Вот конденсаторы… Они подмочены и потеряли свои изоляционные свойства. А если их взять и просушить… Нет, не просушить, а как следует проморозить? Ведь это все равно, что просушить? А?

– Должно быть, так, – неуверенно сказал Матвей Сергеевич.

– Так что ж ты, братец, медлишь! – закричал обрадованный Михаил Иванович. – Давай пробуй, пробуй…

– Сейчас, – радостно отозвался Ваня.

– Давай сюда свою рацию. Становись на ветер, промораживай ее как следует!

В обледенелой одежде, стоя на пронизывающем ветру, старались люди проморозить и без того обледеневшую станцию.

Потом Ваня дрожащими руками попробовал настроиться.

В наушниках запищало.

Ваня обнимался с Матвеем Сергеевичем, забыв о недавней ссоре. Михаил Иванович торопил Ваню, требуя передать радиограмму.

И в бухте Рубиновой наконец получили эту радиограмму.

«Находимся в двадцати километрах от острова Ледникового. Связь была утеряна из-за подмокшей рации. Нарты провалились под лед. Стремимся выполнить задание…»

Радиограмма эта была получена на третьи сутки после потери связи. Арктика вздохнула облегченно. Не было ни одного полярника, который с тревогой не следил бы за эфиром, не спрашивал бы товарища за тысячи километров, что слышно о «них».

Никто не знал, чего стоило трем полярникам «выполнить задание».

Они уже не шли, а брели, шатаясь, падая и поднимаясь вновь. Из постромок они сделали веревку, и каждый обвязался ею вокруг пояса. Глаза плохо видели. В ушах стоял шум, как будто море вырвалось из-под льдов и билось о скалы.

Собаки бежали за людьми, но не приближались к ним близко. Верно, Гекса не позволяла.

И люди все-таки дошли.

«Поднимаемся на ледник острова Ледникового», – радировали они.

Люди не поднимались на ледник, а заползали на него, лежа на животах, связанные друг с другом постромками. Они ползли, стиснув зубы, зажмурив глаза от напряжения, кусая губы, в кровь раздирая о шершавый наст обмороженные щеки.

И все-таки добрались до вершины!

Надо было идти дальше. Теперь уже было недалеко.

Три шатающиеся фигуры пошли. Собаки в отдалении бежали за ними. Шерсть на их провалившихся боках торчала во все стороны.

Михаил Иванович по-прежнему шел первым, натягивая веревку. В руках он держал палку и не то опирался на нее, не то щупал дорогу, словно был слеп. И вдруг он… исчез…

Ваня дернулся вперед, упал. Матвей Сергеевич с размаху сел и, расставив свои длинные ноги, уперся ими в снег. Рацию, которая была у него в руках, он бросил и ухватился за нее, как за якорь.

Гекса метнулась вперед и стала лаять на провал в снегу.

– Держись, командир! – крикнул Матвей Сергеевич.

Ваня опомнился. Вместе с Матвеем Сергеевичем они стали тащить постромки. Из снега показалось обросшее, обмороженное лицо Михаила Ивановича. Он судорожно хватался руками за снег. Товарищи помогали ему.

– Трещина, ребятки, трещина… – еле проговорил он.

Ваня бросил снежок в провал. Где-то в глубине булькнуло.

Матвей Сергеевич покачал головой.

Трещину предстояло обойти, сделать крюк километра в полтора.

Еще полтора километра?

У людей не было сил. Этот обход стоил им больше, чем последние двадцать километров. Они уже не могли подняться на ноги, они двигались на четвереньках, заползая на этот последний бугор.

А Михаил Иванович говорил своим бодрым тенорком:

– Последний ведь пригорочек, ребятки, последний… Вот сейчас поднимемся и увидим домики полярной станции. И склад там есть, – переходил он почему-то на шепот. – А в складу том: жирные окороки, ребятки, колбасы копченые… консервы, сардинки, шпроты, маслом залитые… Или мясные консервы… Примус есть там, огонь разожгем и такой суп сварим, жирный, горячий… губы обжигать будем…

От этих слов прибавлялись силы. Люди лезли на бугор.

– Вот заползем, – шептал Михаил Иванович, – заползем и сразу увидим…

Люди все-таки заползли. И увидели…

…Все было пустынно и бело кругом. Словно на краю обрыва, поднималась из снега тонкая, согнувшаяся вверху мачта радиостанции. Домов около нее… не было!

Люди лежали на снегу. Они боялись взглянуть друг на друга. Полярной станции не было. Значит, она обвалилась вместе с берегом.

…Юрий, сидя в бухте Рубиновой у приемника, плакал, не стыдясь даже девушек: он принял радиограмму о положении на Ледниковом. Послать помощь было невозможно: проливы вскрылись. Да и собак в бухте Рубиновой не было.

Через шесть месяцев после всего случившегося «Георгий Седов» подходил к Ледниковому.

Вспоминая все, что рассказывали мне в бухте Рубиновой, я в бинокль рассматривал остров.

Раньше всего я увидел тонкую, чуть загнутую вверх мачту, поднимавшуюся над базальтовыми скалами, похожими на крепостные бастионы.

Потом я увидел ледник, к которому хотел подвести корабль капитан.

На леднике стояли три фигуры: одна – большая и толстая, другая – высокая, тонкая и третья – маленькая. Около них на снегу что-то двигалось.

Много позже я разобрал, что это была рыжая собака на трех лапах.

Корабль ткнулся носом в ледник. Люди спрыгнули на лед. Это были полярники, пополнявшие штат полярной станции. Вновь прибывшие тепло приветствовали трех героев, сумевших за полгода до прибытия «Седова» открыть станцию.

Это они дали «Седову» сведения о льдах, это они направили корабль, помогли ему пробраться через непроходимые льды!

Мы крепко жали руки героям, которые искренне удивились бы, если б их в глаза так назвали.

Я успел передать радисту Ване привет из далекой тундры. Он смутился, покраснел.

Михаил Иванович поднялся с нами на борт корабля. Сидя в каюте, поглаживая свою отросшую бороду, он рассказывал:

– А ведь все трехлапая, все Гекса наша! – говорил он веселым говорком. – Не будь ее, мы бы погибли. Видим, подбежала она к радиомачте и давай рыть снег… С чего бы это? Пополз я к ней, стал помогать. И докопались мы с ней… до конька крыши. Дом-то был под нами! За шесть лет его так снегом занесло, что и не видно было… Ну, мы и раскопали дом… Хотя раньше мы разыскали дверь склада. Откуда только силы взялись? Открыли дверь, а прямо перед нами – окорок жирный! Я взял у Матвея Сергеевича его финский нож и отхватил самый лучший кусок, – Михаил Иванович улыбнулся. – Матвей Сергеевич дал его Гексе.

Пока Михаил Иванович рассказывал, началась выгрузка продовольствия, грузов и топлива на ледник острова.

В тумане

На этом острове не было ледников, от него не отламывались и не уплывали коварные айсберги, у берегов не встречалось подводных скал, и все же этот остров считался одним из самых опасных мест Арктики.

– Туманы… – объяснил капитан.

Я бродил по палубе. Клочковатая мгла скрывала корму корабля. Был конец полярной навигации. Наш корабль последним уходил из этих широт.

Я прислушался, вглядываясь в мутную стену. Может быть, мне показалось?

Далекий, словно прорвавшийся к нам через вату, звук повторился еще раз. Нет сомнения – густым баритоном ревел гудок.

Встречный корабль?

Но ведь только вчера капитан говорил, что здесь нет никого, кроме нас!

С капитанского мостика слышалась команда. Наш корабль менял курс.

Туман не редел. Гребни волн внезапно отделялись от повисающей в воздухе плотной пены и разбивались о борт. Брызги долетали до палубы. Они были свежие и соленые.

Вот, если в такой туман смоет тебя волной за борт! Хватятся не сразу. Ты еще держишься на воде и видишь, как уходит, растворяется во мгле борт корабля… Потом, тускнея, исчезнут огни, а ты… изнемогаешь в последних усилиях.

Я передернул плечами и отошел от реллингов.

Через равные промежутки слышался все тот же могучий бархатный звук, низкий, рокочущий. Так настойчиво можно только звать на помощь или предупреждать об опасности.

Звук приближался. Одна низкая нота, спокойная и в то же время мощная, возникала в тумане, смолкала и рождалась вновь.

Какая-то неведомая «северная Сирена», скрытая в опустившемся на море облаке, звала нас к себе.

Раздалась отрывистая команда. Загрохотала цепь. Отдавали якорь. Загудел и наш гудок.

Около меня выросла фигура капитана в макинтоше.

– Ну, вот… добрались и до острова с маяком. Недурной баритон?

– Поющий маяк? Сирена в тумане? – спросил я.

Откуда-то снизу, словно из волн, послышался голос.

Человек за бортом?

Капитан и я перегнулись через реллинги.

У высокого борта корабля прыгала крохотная лодчонка. Человек что-то кричал, верно, просил спустить трап или бросить веревку.

Какой смельчак мог решиться плыть в тумане на звук нашего гудка?

По штормтрапу человек поднялся на палубу. Он был в брезентовом плаще поверх ватной куртки и штанов. При виде капитана, на которого ему указали, он снял шапку, пригладил седоватые волосы и, сладко улыбаясь, подошел к нам.

Его маленькие, близко посаженные глазки смотрели куда-то в сторону. Роста он был низенького, а от привычки не подымать головы казался еще ниже.

– От души сердечно приветствую вас и поздравляю, товарищ капитан, с благополучным появлением. Как прошли в тумане, осмелюсь поинтересоваться? Небось сигнальчик-то помог вам. Вроде, как все вы мне жизнью теперь обязаны. Нет, это я только так… К слову пришлось… Очень приятно видеть корабль здесь в такое позднее время. Видите, маяк мой работает исправно. Рассчитываю, что шепнете вы это кому и где следует. Не позволите ли в каютку с вами пройти?

– Отчего же, – сказал Борис Ефимович, – милости прошу.

Мы сидели в каюте капитана.

– Крепенького не найдется ли у вас? Свои запасы бережем. Зима длинная… наш полярный опыт не дозволяет расходовать, – говорил смотритель маяка. – Дай, думаю, навещу морячков на корабле. Ведь волнами да туманами меня не запужаешь. Ваше здоровье, товарищ капитан, и ваше, товарищ, не знаю, кем вы тут будете. Вот и думаю, что интересно ведь капитану про наши новости узнать.

Я разглядывал разговорчивого человека. У него было бабье лицо, морщинистое, обветренное, но без того характерного для полярников загара, какой дается не солнцем, а ветром.

– Преинтересно будет капитану узнать про наши дела, от которых кожа не бела. Вот так. Ваше здоровье. Особенно потому интересно, что может капитан по радио с начальником снестись и про все такое этакое свое мнение донести. Воздух надо прочистить на нашем острове. Туману тут много всякого… А голос вон какой! – Через иллюминатор доносился глухой баритон маяка. – Голос вон какой нужен, чтобы услышать тебя в тумане. Вот. А кричать хочется, поверите ли, товарищи дорогие. Кричать надобно. Госконтроль должен вмешаться, такие тут безобразия происходят… под покровом тумана, позвольте так выразиться…

Капитан, обычно сам разговорчивый и общительный, слушал смотрителя молча. Тот продолжал:

– Разврат, извините меня за слово неуместное, разврат тут царствует безвозмездно. Мне, конечно, дела до этого никакого нету, я от полярной станции отдельно, на самостоятельном, так сказать, бюджете, а все-таки… с души воротит… На берег съедете, сами увидите. Только внимания не обращайте, что они сейчас по своим комнаткам разъедутся. Это для отвода глаз… А они только и мечтают, как бы скорее льдом все тут сковало, чтобы никто к ним носу сунуть не мог… А я вот остаюсь!.. И это им, как бельмо на глазу. Они бы меня в ледяной воде утопили, белым бы медведям скормили. Только не таков Яков Григорьевич Суетин, это я, то есть… Будем знакомы… Очень приятно… Ваше здоровье! Не таков Суетин. Медведя любого один на один берет.

– Шкурку белую позвольте поднести и вам, капитан, и вам, товарищ московский… Благодарны будете. Своей охоты, своей выделки… Да вы зря отказываетесь. У меня много – не обеднею.

– Да, непорядки у нас, – заметно хмелея и уже не улыбаясь, беспрерывно говорил непрошеный гость. – А виноват во всем Хлынов Алексан Алексаныч. Гордый человек. Опыта никакого. Ему бы у меня учиться. Как-никак восемнадцать лет в Арктике. Не люблю Большой Земли. Суеты не люблю, ненавижу… Я тишину люблю… и порядок… А здесь? Разве это порядок? Начальником поставили молокососа, который девочку с толку сбивает… Гордый очень этот начальник полярной станции… а быть ему здесь, вроде, и не к чему. Опыт полярный у меня, товарищи, достаточный. Я метеорологом был, и механик я, на все специальности, и радист исправный. Характер у меня правильный. Дисциплина будет, здорово живешь! Хозяин я, нутром хозяин. – Он сжал неожиданно большой для такого хлипкого человека кулак. – Бывало, и не с таким хозяйством справлялся… Коровы, кони! Люди завидовали!.. У меня и здесь от работы отлынивать не посмеют…

– Ваше здоровье, еще разрешите? Премного благодарен. Вот и думаю я, что надо государству копейку сберечь. Решил я в порядке соцсоревнования и ударничества взять на себя совмещение профессии. Будьте благонадежны – и с маяком справлюсь, и полярную станцию под опеку возьму. Товарища Хлынова Алексан Алексаныча примите на другое использование… а девочку оставьте. Я ее вымуштрую. Медвежью шкуру я ей еще летом подарил, самую крупную, самую отменную… Но не для этого дарил, не для этого… Прошу и от меня принять шкурки-то… вроде, будет, как сувенир… На память… об Арктике.

Проводив наконец нежданного гостя, капитан попросил меня съехать вместе с ним на берег.

К утру туман не раздернуло, но капитан все-таки приказал спускать «Петушок».

Катер шел на певучий рев маяка. Берега не было видно. Зажженные огни «Седова» тускнели и наконец погасли.

Кунгас, тащившийся на буксире, был едва заметен.

На берегу нас встречали Суетин и Хлынов, начальник полярной станции. Это был медлительный человек с рыжей бородой и светлыми, голубыми глазами, неожиданно юными на этом обросшем лице.

– Сперва ко мне на маячок прошу, – забегал перед капитаном Суетин. – По знакомству, так сказать. Алексан Алексаныч и сам ведь сознается, что скуповат. У него все по норме. Он, верите ли, куропаток настрелял, так и то в мясной паек зачислили… Разве неправду говорю, Алексан Алексаныч? А?

– На куропаток подотчетные заряды ушли… – хмуро ответил Хлынов. – А мясного пайка для полярников вполне хватает. Никто не жалуется.

– А кто на вас жаловаться будет? У маяка свой собственный бюджет. Я к вам некасаем. Товарищ капитан, и вы, товарищ московский, прошу, уважьте, загляните на маячок.

– Мы сначала пройдем на полярную станцию, – не глядя на него, сказал капитан.

Суетин исчез, словно растаял в тумане.

– А мы ждали вас только через час, – сказал Хлынов и, вздохнув, добавил: – Заждались мы вас…

Домик полярной станции внезапно вырос перед нами. Совсем близко, сотрясая мутный воздух, заревел гудок. Потом смолк. В ушах гудело. Вдруг мне показалось, что я слышу какую-то удивительно знакомую мелодию… Звуки рассыпаются сверкающей дробью, мощные аккорды звучат один за другим… Какая сила! Какой блеск!

– Это наша полярница Верочка Смирнова играет, – пояснил Хлынов. – Она не знает, что мы уже идем. Она сейчас перестанет.

– Тише, вы! – возмущенно остановил его капитан.

Борис Ефимович стоял, приоткрыв дверь в сени, боялся пошевелиться. Лицо его преобразилось. Такое лицо бывало у Бориса Ефимовича тогда, когда он играл сам.

– Второй концерт Рахманинова, – почти с благоговением произнес он.

Мы трое стояли в сенях до тех пор, пока музыка внезапно не оборвалась.

– Верочка у нас пианистка, – извиняющимся голосом пояснил Хлынов. – В Арктике она попала на полярную станцию, где пианино не было… А у нас рояль. Весной разрешение получила. Перевели ее на работу к нам, и она переход на лыжах сделала от фактории, куда ее подвезли на тракторе, до нас километров шестьдесят. Музыкальный техникум окончила. В консерваторию будет поступать. А работает хорошо… По специальности метеоролог…

– Где же она? – спросил Борис Ефимович, входя в кают-компанию.

Перелистывавшая ноты девушка вскочила, зарделась вся.

– Здравствуйте, капитан, – сказала она, протягивая руку. – Вы простите – я не знала… Мы тут, несколько островов, самодеятельный концерт готовим. Каждый остров с каким-нибудь номером выступит. Вот я и готовилась… Простите…

– А мне сказали, что вы в консерваторию готовитесь.

– И в консерваторию тоже, – кивнула девушка.

Капитан уселся сам и усадил девушку.

– Это как же так… Вы мне расскажите… Я ведь тоже музыкант. Я на аккордеоне играю, потому что на «Седове» у нас сейчас пианино нет. Это как же вас вместо консерватории да в Арктику занесло?

Девушка совсем смутилась.

– Я так решила, товарищ капитан, – сказала она, оглядываясь на нас с Хлыновым, – я временно в Арктике… Когда он пошел в армию, я сказала, что пойду в Арктику… Он писал, что скоро вернется. И я через год вернусь.

– Это вы про мужа?

– Нет, я не замужем. Мы поженимся, когда оба вернемся.

– Чудачка, так зачем же вам Арктика понадобилась?

– Может быть… Мне хотелось поработать где очень трудно, и я нисколько не жалею, что поехала. Арктика всегда казалась мне такой замечательной!

– Только казалась?

– Нет, что вы! – спохватилась девушка. – Я сейчас вам что-то покажу. Я не знаю, может быть, это совсем и не нужно, но это так интересно… – Она выбежала в небольшую комнату, дверь которой выходила в кают-компанию.

Хлынов пошел распорядиться о завтраке.

Капитан многозначительно посмотрел на меня.

Верочка вернулась с тетрадкой и альбомом в руках.

– Я вот сюда все записываю, что наблюдаю… Когда что случается у нас на острове, какие прилетают птицы, какие попадаются рыбы… Вот паука удивительного поймала. Я зарисовала его. Он едва на тарелке умещался. Я его хотела сохранить, но он высох и рассыпался… Вы не знаете такого паука?

– Паук-плавунец, – сказал капитан, посмотрев на рисунок.

– Ну вот, а я думала, что открытие сделала. Я сказала, что Суетин – тут есть такой, – что он на этого паука походит. Что тут было! – и девушка весело рассмеялась.

У капитана были дела с Хлыновым. Надо было сверить ведомости доставленных продуктов. Обычно это входило в обязанности второго помощника, но сейчас Борис Ефимович почему-то взял это на себя. Я должен был помогать ему. Оба мы «плавали» в таком деле и все время путались, а Хлынов был человек дотошный и требовал, чтобы все было сделано, как следует.

– Вы давно здесь? – как бы невзначай расспрашивал его капитан.

– Второй год. Я прежде с семьей в бухте Рубиновой жил. Мальчишка у меня подрос. В школу пора отдавать. Вот первый год без семьи живу.

– Скучаете? – спросил капитан.

Хлынов улыбнулся.

– Смешно сказать… Зарок дал бороды не брить, пока с семьей не свижусь. Думаю перебраться на Диксон. Там и школа есть. А из Арктики уходить – сил нет. Вот посмотрите, какой у меня мальчонка… – он достал из письменного стола фотографию жены и ребенка.

– Как живете здесь, дружно?

Хлынов махнул рукой.

– На полярной станции живем очень хорошо. Есть у нас еще радист и радистка. Поженились у нас. Жаль, вы их увозите. Но им повезло – опять вместе будут. Маяк вот только у нас поблизости… беспокойный, – нахмурился Хлынов.

– Гудит? Так ведь скоро навигация кончается…

– Не гудок беспокоит… Собаку нашу смотритель пристрелил. Уж не знали мы, как Верочку утешить. Хороший был пес. Не давал он Суетину к Верочке приближаться. Она без этого пса на метеоплощадку никогда не ходила… Вот Суетин и пристрелил.

– Вот как, – помолчав, проговорил капитан.

Я остался в кают-компании с Верочкой, а капитан пошел в радиорубку познакомиться с уезжающими радистами, поговорить с ними, как они прожили тут зиму.

Потом вместе с капитаном мы зашли на маяк и после его осмотра сидели в комнате смотрителя, неряшливой, очевидно к нашему приходу наскоро прибранной. В ней пахло плохо выделанными шкурами.

– Хорошо играет… – говорил Суетин про Верочку. Его бабье лицо расплылось в улыбке. – Очень мы все это любим. Только вещички-то она играет какие-то непутевые. Просишь, просишь сыграть «Огонек» или там «Синий платочек» – не играет. Все от гордости, это я так полагаю. А Хлынова нужно вывезти… это для того, чтобы ее же спасти. А насчет станции не сомневайтесь, справимся в порядке совмещения профессий. Пожалуйста, угощайтесь… У нас хоть тоже все по норме, но мы не Хлыновы, не поскупимся. Мы сами из крестьян. Из крепких, гостям всегда богатый стол. Медвежьи шкуры посмотреть не желаете ли? Я вам про каждую историю расскажу. Вот шкура медведицы. Я ее вам вместе с двумя медвежатами заверну… С этим семейством дело вот как было. Плыли мы на пароходе, когда меня сюда доставляли. Капитаном у нас был Николай Львович, да вы его знаете, он потом из Арктики в какой-то порт ушел… Увидал я медвежье семейство на льду и к капитану. Так и так, Николай Львович. А семейство нас почуяло – и к пароходу. Звери дурные. Страха не знают. Кто их в Арктике напугать может? Я с винтовочкой. Жду, когда поближе подойдут. Пассажиры собрались, ахают. Идут звери, воздух нюхают. На корабль дивятся. К самому борту подошли… Ну, не мишень, а просто прелесть. Я винтовочку на реллинги положил, удобно так… и спускаю курок. И надо же! Мальчишка – Федька-сирота – с базы одной его вывозили – подтолкнул меня под руку. Зверя, видите ли, ему жалко стало! Я в медвежонка метил, потому знаю, что от раненого или от убитого мать никуда не отойдет. И не уложил я зверя. Перекувыркнулся он через голову. Застонал, зарычал и ну бежать… На снегу красный след. Мать и брат за ним. Бегают медведи быстро. Второй раз я стрелять не стал. Сразу – на мостик. Николай Львович, прошу, мол, в погоню! Он поворчал, но согласился. Медвежатник страстный был. Стал корабль во льдах разворачиваться. Медвежонок раненый прилег за ропак, его и не видно. Мать с братом отошли было за километр, но как увидели, что чудище к раненому приближается, сразу на выручку. Тут я их всех и перестрелял. Сначала раненого прикончил. Потом медведицу уложил. Последний медвежонок бегает по льдине, не то ревет, не то плачет. Потеха! Я еще помедлил немного, чтобы зрители насмотрелись на зверя как следует. Ну, и его… Он закрутился, закрутился, потом прилег к братцу, будто отдохнуть. Ну, и не встал. Так мы их и поднимали, одним канатом.

А вот эта шкура… Тоже медведица. В тот же раз мы ее во льдах заметили и стали гнать. Вот я говорил, что страху звери не знают. Эта медведица, верно, уже кораблями пуганная была. Никогда не видел я такого ужаса, с каким она удирала. И медвежонок с ней… Скачут через льды, как зайцы. Николай Львович полный ход дал. Корабль настигает зверей, а они мчатся, с льдины прямо в воду прыгают, плывут, как дельфины! В Сухуми я видел дельфинов-то… Потом выскакивают на льдину и опять, как олени мчатся. Потом снова – бултых в воду. Я на носу в кресле сижу, ружье наготове. Куда им, зверям, с кораблем состязаться. Прицелился, ну, прямо, как вот из окошка в собаку. Чик – и перестала медведица плыть. Лапы растопырила и не тонет, мертвая, а не тонет. Я потом и медвежонка прикончил, только мы его вылавливать не стали, некогда было. Или вот еще… Подошла медведица к самому борту…

– Довольно! – вставая, резко сказал Борис Ефимович.

– Что ж так скоро, али угощение не понравилось? – встревожился Суетин. – Да вы ничего и не попробовали! А я сижу, разговорами вас занимаю…

– Мы уже наслушались ваших разговоров. Я получил указание вывезти вас из Арктики, – сухо сказал капитан.

– Это как же так? – оторопел Суетин. – Это по какому такому праву? А маяк?

– За маяком до начала навигации будет следить полярная станция. А вы зимовать в Арктике больше не будете. Понимаете? Никогда больше не будете.

Суетин поднялся, мигая бесцветными ресницами.

– Да вы это что? А полярная надбавка? По какому такому праву меня полярной надбавки лишать? Я сколько лет ее откладываю вместе с жалованием… Питание бесплатное, семейства у меня нет! Но на домик еще не хватает… Я не согласен…

– Вашего согласия никто не спрашивает. Такие, как вы, зимовать в Арктике не будут.

– Это какие же, как я?

– Такие, которые в Арктике пристанища искали, – с гневом заговорил Борис Ефимович. – Необитаемый остров хотели найти в советском море. Чтоб волны до них не доставали. Бежали от этих свежих волн, и хозяйства крепкие бросали!..

– Меня никто не раскулачивал!.. – крикнул, отступая, Суетин. – Я по своей воле хозяйство распродал, в город подался! У меня в анкетах пятен нету! Но я здесь не только что за длинным рублем…

– Да, вы здесь не только за длинным рублем, – брезгливо сказал Борис Ефимович. – Вы сюда от советской жизни бежали. Все мне понятно. Только забыли вы, что и здесь советская земля. И здесь вы чужой и лишний…

Сказав это, капитан вышел. Я хотел идти следом за ним, но Суетин ухватил меня за рукав.

– Как же так – лишний? Товарищ дорогой! Вы же влиятельный… Вы с ним поговорите. Я вам все шкуры отдам. Это как же будет? Меня – и вдруг обратно на эту самую Большую Землю… Да не ужиться мне там! А надбавка? Да бог с ней, с надбавкой. Мне тишину нужно… Да я лучше в море спрыгну! В самый что ни на есть туман…

Он был противен и жалок, этот человек, трясущийся, хватающий что-то руками и снова ставящий на место.

– Это в чем же вина-то? В чем? – бормотал он. – Это все, верно, Хлынов, подлюга… И Верка эта! Ничейная баба! Несчастья от нее одни… Да я лучше из маяка ни ногой!.. Товарищ московский, вы с ним поговорите… Нельзя человека все равно как в огонь совать, сгорю я там… Ведь заслуги у меня есть! Иностранные пароходы тут проходили, а я не сбежал… не сбежал!

Я вырвал свою руку, за которую все цеплялся Суетин, и вышел.

В лицо мне ударил ветер. Я жадно глотал воздух, мне казалось, что я несколько минут не дышал.

Борис Ефимович ждал меня.

До катера нас провожал Хлынов.

Капитан отчитывал его:

– Почему же вы не ставили вопрос о Суетине? Вы должны были требовать его удаления с острова.

– Так как же я могу, Борис Ефимович? Маяк – дело особое… от полярной станции – отдельный… Да и я как будто лично заинтересован. Ведь он меня во всех грехах обвиняет… а я вдруг его выселения стану требовать.

– Эх вы!.. – с укором сказал капитан. – А еще начальник полярной станции!.. Вот ваши радисты уплывают вместе с нами, а радиограмму мне еще неделю назад прислали с требованием о вывозе с острова Суетина. Все подробно сообщили, дали тем мне возможность Москве доложить.

– Так, значит… – оторопело сказал Хлынов, – вы уже все знали?

– Знал. Только проверить должен был. Вот и проверил. И образину Суетина, мохнатую и липкую, выявил и вашу… ложную беспристрастность, товарищ начальник полярной станции. Урок вам из всего этого надо вынести. Здесь у нас передовой край. И людей таких, как Суетин, здесь тоже терпеть нельзя. Прощайте, Александр Александрович, – уже смягчаясь сказал капитан. – Передайте привет вашей пианистке.

Хлынов смотрел виноватыми, детскими голубыми глазами. Ветер трепал его огненную бороду и гнал вслед нашему катеру снег и сорванную с волн пену.

Катер в море

Ветер доставил много неприятностей Денисюку. У острова Угаданного, где Денисюк должен был работать аэрологом, разгулялся такой прибой, что выгрузка казалась невозможной. Из-за позднего времени года «Георгий Седов» не мог задерживаться. Льды грозили преградить ему обратный путь. Капитан Борис Ефимович вынужден был изменить своей обычной осторожности и вести выгрузку во время прибоя.

Что делалось на берегу, я не знал. Я лишь видел людей, возвращавшихся на пустых кунгасах. На моряках не было сухой нитки. Они грелись разбавленным спиртом. Говорят, что некоторые ящики вылавливали прямо из воды.

Выгрузка велась и днем и ночью.

Капитан не знал, удастся ли ему выбросить на берег все грузы, и установил очередность. Сначала – продовольствие и топливо и в последнюю очередь водородные баллоны.

Вот тут-то и начались неприятности для аэролога Денисюка. Баллоны казались ему самым важным грузом. Без них он не сможет наполнять водородом шарики, которые должен систематически выпускать в течение всего года. Наблюдая за их полетом на разной высоте, можно определить скорость и направление ветра.

Денисюк категорически отказался съехать на берег без баллонов. Я видел, как он, огромный, неуклюжий, мрачно разгуливал по палубе, глядя на далекий остров, пустынный и плоский, с одиноким домиком, который уже начало заносить снегом.

Отправился Денисюк на остров с последним рейсом катера, буксировавшего кунгас с его «драгоценными» баллонами.

Повел катер мой приятель, третий штурман Иван Васильевич Нетаев. К концу рейса капитан все больше доверял ему. Вместо измученного моториста, работавшего двое суток без сна, в этот рейс вместе с Нетаевым отправился старший механик Карташов.

Я понял, какое значение придает капитан этому рейсу, если поручил его своим любимым помощникам.

Когда катер, буксируя кунгас с водородными баллонами, отошел от корабля, налетел снежный заряд. Незаметно он перешел в пургу. Наш «Петушок» пропал из поля зрения. У всех нехорошо стало на душе. Видимость кончалась прямо у борта корабля. Даже вершины мачт скрылись. Остров исчез. Все тревожно прислушивались к замиравшему стуку дизелька катера.

Наконец стук замер.

И вот уже полтора часа, как не слышно катера ни на корабле, ни на острове, с которым мы по радио поддерживаем связь.

Катер не дошел до берега… и не вернулся к кораблю.

Каждый из нас мысленно старался представить себе, что происходит сейчас со штурманом Нетаевым, старшим механиком Карташовым и с Денисюком, который был один на кунгасе с баллонами.

Как выяснилось позднее, дизель на катере заглох, когда Иван Васильевич уже видел ориентир – костер, разложенный на берегу.

Рубка, где стоял у штурвала Нетаев, сообщалась с машинным отделением через переговорную трубу.

– Что случилось? – крикнул Нетаев, наклонившись к раструбу.

– Сейчас запущу, – отозвался механик, приземистый, пожилой моряк.

В тесном машинном отделении он склонился над дизелем.

Дизель запускают не заводной ручкой, а сжатым воздухом, впуская его в цилиндры. Баллон со сжатым воздухом лежал на специальной подставке, иначе он перекатывался бы при каждом крене катера, который валило с боку на бок. «Петушок», потеряв скорость, не слушался руля, и его било теперь волнами в борт.

Карташов прошел всю школу судовой выучки. Он умел, когда надо, все делать своими руками, за что его особенно ценил капитан.

Механик соединил шлангом баллон с дизелем и повернул кран дроссельного клапана, снижающего давление сжатого воздуха. Стрелка манометра на баллоне дрогнула. Сжатый воздух ринулся в цилиндры.

Карташов дал топливо – вспышка! Еще вспышка! Дизель застучал. Перестал. Опять застучал… И заглох.

– Форсунка засорилась! Надо прочистить! – уверенно крикнул Карташов в переговорную трубку.

Штурман Иван Васильевич тщетно старался поставить катер против волны.

Огонь на берегу быстро удалялся. Ветер и течение несли катер в открытое море. Всегда немного нерешительный, Иван Васильевич посмотрел на компас, стараясь хоть приблизительно определить направление своего вынужденного курса.

С матросской сноровкой, цепляясь за поручни на машинной надстройке, штурман прошел на корму, Карташова он не торопил. Он во всем доверялся этому опытному человеку, который и говорил и действовал уверенно.

С кормы катера сквозь летящую снежную стену уходил в полумрак буксирный канат. Кунгас казался темным расплывчатым пятном.

Волны перекатывались через катер. Они клали его набок, а он, наклоняясь, упрямо выпрямлялся, как ванька-встанька.

Снег, липкий и мокрый, бил в лицо, залепляя глаза.

Осветился квадрат люка. Из него показалась голова механика в сдвинутой на затылок кепке.

– Сейчас запустим! – ободряюще крикнул он.

Успокоенный штурман вернулся в рубку и взялся за штурвал.

Но на душе у него все же было нехорошо. Механик запустит дизель… а куда идти?

Не легко в море найти остров. «Седов» его трое суток искал.

На катере не было ни радиопеленга, ни лага, ни карт с нанесенным на них курсом.

Когда-то известный советский ученый, анализируя в Ленинграде путь дрейфовавшего во льдах судна, указал местоположение неизвестного острова. Нетаев был теперь рядом с этим островом Угаданным, но не знал, как добраться до него…

Дизель не работал.

– Что там у тебя? – снова крикнул Нетаев в переговорную трубу.

В машинном отделении молчали.

С тяжелым предчувствием штурман выбрался из рубки и взглянул в люк машинного отделения.

Электрическая лампочка тускло освещала широкую спину старшего механика. Карташов обернулся. Нетаев не узнал его обычно спокойного, уверенного лица. Казалось, Карташов испытывает сильную физическую боль. Он указал штурману на стрелку манометра.

– Все стравил, – упавшим голосом сказал он. – В баллоне воздуху не было… стрелка манометра застряла…

Нетаев увидел капельки пота на морщинистом лбу Карташова. Тот продолжал чужим, незнакомым Нетаеву голосом:

– Дизеля не запустить. Моя вина. Беру на себя… Стрелка обманула. Горе-то какое, Ваня! – и у Карташова перехватило горло.

С неожиданным спокойствием Нетаев сказал:

– Пассажир ведь на кунгасе… Надо его на катер взять. Кунгас скоро затонет.

Спокойные слова молодого штурмана отрезвляюще подействовали на механика. Он нахмурился, пнул ногой пустой баллон и полез следом за Нетаевым по трапу.

Они выбрались на корму. Липкий снег и брызги летели отовсюду. Через голенища в сапоги заливалась вода.

Моряки ухватились за буксирный трос и с трудом стали тянуть его. Скоро из мглы показалась пляшущая тень. Это был кунгас. На носу его виднелась фигура человека.

Когда нос кунгаса поравнялся с кормой катера, Нетаев крикнул:

– Прыгайте, Денисюк! Трос обрубим!

– Как же так – обрубим? – послышался голос. – Так ведь тут баллоны с водородом!

– Какие там баллоны! – с раздражением сказал Карташов. – Кунгас ко дну пойдет. Разве не понятно?

– То ж понятно, – отозвался Денисюк. – Вполне понятно. Только как же баллоны бросать?

Он выкрикивал слова, то поднимаясь над кормой, то проваливаясь куда-то вниз.

– Прыгайте! – начал сердиться Карташов.

– Так ведь без баллонов ни единого шара не выпустить. То ж не дело! – хрипло протестовал Денисюк.

– Нам кунгас не удержать, он открытый, его зальет волнами, – сдерживаясь, объяснил Нетаев.

– Так вы бы то сразу сказали. А ну! Поберегись!

На палубу что-то грохнулось. Карташов едва успел отскочить. Это упал брошенный с кунгаса баллон. Трудно было поверить, что пятидесятикилограммовый баллон можно было перебросить на такое расстояние. Но Денисюк, огромный Денисюк, в армии удивлявший однополчан-танкистов игрой с двухпудовой гирей, выбрал момент, когда кунгас ударился о корму катера, и перебросил баллон…

– Перетаскивай, Федор Михайлович, в носовую каюту, – сказал механику Нетаев, невольно улыбнувшись изумлению Карташова. – А я буду их удерживать на палубе, чтобы не нырнули…

Баллоны, похожие на крупнокалиберные снаряды, один за другим падали на корму катера. Слышно было, как хрипло дышал богатырь, поднимавший их со дна кунгаса.

– Денис Алексеевич! Хватит, катер перегрузим! – нерешительно протестовал Иван Васильевич.

– Да то ж мне на целый год… Восемь штук. То не богато. Еще парочку, будь ласков! – И, не дожидаясь ответа, Денисюк с тяжелым вздохом бросил на катер еще один баллон.

Потом он неуклюже прыгнул сам и сразу вцепился в поручни.

– Качает, как на танке… по пересеченной местности. И мутит, ровно контузило, – проговорил он.

Штурман взмахнул топором, обрубил трос. Кунгас взлетел на гребень и исчез в темноте.

Денисюк навалился животом на машинную надстройку. Ему, видимо, было нехорошо.

– Если тошнит, надо работать, – участливо посоветовал Нетаев. – Идите с механиком откачивать воду.

Денисюк, минуту назад бросавший стальные баллоны, теперь, расслабленный, едва державшийся на ногах, поплелся в носовую каюту.

Вход в каюту был через рулевую рубку.

За стеклами рубки в темноте ревела вода. С грохотом била она в переборки и двери. Из-под стекол и через порог вода струйками стекала в каюту. Ее надо было вычерпывать ведрами. Денисюк стал помогать Карташову. Работать было трудно. При росте Денисюка ему нельзя было даже разогнуться, но все же работа ему помогала.

Карташов был хмур и молчалив.

Откачивали воду всю ночь, но вода прибывала. К утру поднялся ветер баллов до десяти. Положение катера становилось угрожающим. Он уже не прыгал по волнам. Изнемогая, он то ложился на борт, зачерпывая воду, то вдруг взлетал, готовый оторваться от гребня, а потом снова стремительно падал вниз.

Лишь на минуту спустился в каюту штурман.

– Ну, беда, Денис Алексеевич, – сказал он. – У катера ходу нет, против волн держаться не можем. Воды не вычерпать, сами видите.

– Так что ж? – сгорбившийся Денисюк остановился с ведром в руке.

– Баллоны надо будет сбросить, – сказал Нетаев.

– То ж не дело, товарищи! Мне ж год не с чем будет работать!

– Ничего не поделаешь, Денис Алексеевич, – как бы извиняясь, пожал плечами штурман.

– А если запустить дизель? – вдруг спросил Денисюк.

– Как запустить? – отозвался механик.

– Так вот вам сжатый газ! Двести атмосфер! – и Денисюк пнул ногой баллон.

Карташов удивленно посмотрел на Денисюка.

– Это водород, – веско сказал он.

– Так что ж?

– Рехнулся! – Карташов сердито бросил ведро. – Смесь водорода с воздухом – это же гремучий газ. Если мы будем провертывать дизель сжатым воздухом – верный взрыв. От катера щепки останутся!

– Э, ни! – поднял руку Денисюк. – Ты ж меня выслушай! То ж идея! Мы не смешаем водород с воздухом. Мы все всасывающие трубы заткнем. Карташов отрицательно покачал головой.

– Это нельзя… риск, – и отвернулся.

– Как разумеете. Только баллоны выбрасывать не могу.

– Как думаешь, Федор Михайлович? – нерешительно обратился Нетаев к механику.

– Никогда такого не слыхал, – сердито обернулся тот. – Пятнадцать лет механиком, немало людей выучил… Не могу пойти на этакий риск.

Нетаев задумался. Денисюк, согнувшись, выжидательно смотрел на него. Наконец штурман повернул к нему свое лицо. Обычно мягкое, улыбающееся, оно сейчас побледнело и осунулось. Тонкие черты обострились.

– Почему вы считаете, что можно использовать водород? – с прежним спокойствием спросил он.

– А я ведь в Политехническом учился, только не кончил. Потом танкистом был, с танковыми дизелями возился. Из армии вернулся… – Денисюк отвел глаза, – ни дома, ни родных не нашел. Вот и пошел на курсы, чтобы в Арктику поехать. В общем – знаком я с дизелями.

– Послушайте, Денисюк, – твердо сказал штурман. – Я когда-то проходил в «мореходке» дизеля, но считайте, что я ничего в них не понимаю, и считайте, что сейчас я обязан все понять. Встаньте рядом со мной в рубке, мне надо к штурвалу. Карташов вам будет снизу подавать ведра, а вы выливайте воду на палубу… И объясняйте мне так, чтобы я понял, все понял!

Денисюк внимательно, с уважением смотрел на невысокого штурмана.

– Добре, – согласился он, – все расскажу.

Волны зелеными вспышками разбивались о стекло. Катерок взлетал вверх, и люди видели близкий зубчатый горизонт, покрытый гребнями волн. Потом катер срывался вниз, готовый перевернуться килем вверх, и люди теряли равновесие, едва удерживались на ногах. Денисюк, ссутулясь, стоял рядом со штурманом. Он брал ведра, которые ему подавал снизу механик, и выливал воду на палубу.

– Как дизель работает? Слушай, штурман. Первым делом поршень из цилиндра выдвигается и засасывает в него снаружи воздух. – Денисюк протянул вниз руку и взял ведро с водой. – То – первый такт. Потом поршень вдвигается в цилиндр и тот воздух, что туда попал, сжимает. Крепко его сжимает, так крепко, что воздух сильно нагревается. То – второй такт. Теперь третий такт. В цилиндр с горячим воздухом через форсунку впрыскивают жидкое топливо. Оно начинает гореть, образуя газы, а эти газы с силой выталкивают поршень. То – рабочий ход. И наконец последний такт: поршень идет обратно и выталкивает наружу расширившиеся газы. – Денисюк выплеснул воду на палубу. – Потом снова в цилиндр засасывается воздух. – Денисюк взял у Карташова новое ведро, полное воды.

Маленький штурман, бледный, напряженный, держась за штурвал, слушал эту необыкновенную лекцию. Он знал, что катеру в таком положении не продержаться и нескольких часов.

А сколько времени понадобится «Седову», чтобы найти в открытом море крохотный катер? Пойдя на риск, можно запустить дизель и держаться против волны – кто знает, как долго… Но вот, если взрыв?

– Теперь, как запустить дизель? Очень просто. Мы возьмем и закроем всасывающую трубу. – И Денисюк закрыл дверь в каюту. – Провернем дизель вручную. Поршни весь воздух, который в цилиндре есть, вытолкнут наружу, а нового не засосут. – Денисюк выплеснул из ведра остатки воды. – Теперь в пустой цилиндр… – Денисюк показал штурману порожнее ведро, – мы вместо топлива пустим сжатый газ из баллона. Сжатый газ вытолкнет поршень. Поршень выйдет из цилиндра, а потом обратно пойдет и расширившийся газ вытеснит наружу, не сжимая его, то есть не нагревая. Теперь снова первый такт. Поршень должен был бы воздух засосать, но ведь всасывающая труба закрыта. И снова цилиндр пустой. – Денисюк потряс ведром. – А тут опять рабочий ход подоспел. Вместо топлива к нам в цилиндр снова сжатый водород попадает. И видишь, он не смешивается с наружным воздухом. Ведро… то бишь цилиндр – пустой… Значит, нет никакой гремучей смеси. А вот когда мы несколько раз впустили в цилиндр сжатый газ, когда дизель раскрутился, тогда мы сжатый водород прикроем, а всасывающую трубу откроем. – Денисюк распахнул дверь. – Карташов, давай ведро.

Карташов высунулся в рубку.

– Послушай, Ваня! Пусть Денисюк – недоучившийся инженер, а я просто практик, судовой механик… Мыслимое ли дело… С водородом и этакие штуки? Я еще с училища помню: водород – взрывчатое вещество. Тебе решать, Иван Васильевич, ты хоть и младше меня, а командир катера. Что до меня… – старший механик замолчал на мгновение, голос у него снова перехватило, – что до меня, так я ничего не имею против… взорваться. Того и стою, – в голосе Карташова зазвучала прежняя уверенность, – того и стою. Виноватым себя считаю… Ванюша, делай, как знаешь, – совсем тихо добавил он.

Нетаев побледнел, но не сказал ни слова. Он должен был решать. От того, понял ли он техническую суть вопроса, зависела жизнь людей и целость маленького судна.

Денисюк и Карташов ритмично вычерпывали воду. Выкачав ее из каюты, они переходили в машинное отделение. Выкачивали оттуда, снова возвращались в каюту, выливая воду через рубку.

Нетаев молчал. Он сжимал в руках штурвал и думал…

Шторм разгулялся.

Даже «Георгию Седову» тяжело приходилось от качки. Радиста едва не смыло за борт, когда он бежал к капитану с радиограммой. Радист схватился за реллинги и с трудом удержался на палубе. Полузадохнувшийся, он распахнул дверь капитанской каюты… вода стекала с его щегольского кителя.

Капитан прочел радиограмму.

– Погода нелетная, – с горьким раздражением сказал он и, одевшись, поднялся на мостик.

Часами он простаивал здесь, обводя биноклем горизонт, но горизонт этот был так близок, что и в бинокле не было нужды.

Туман и ветер, ветер и туман – так бывает только в Арктике.

Палуба уходила из-под ног. Ветер срывал с волн пенные гребни и поднимал их высоко в воздух. Брызги обрушивались даже на капитанский мостик.

Капитан прочесывал море зигзагами. Корабль, разворачиваясь на новый галс, попадал под удар волны в борт и зачерпывал воду палубой. Прежде капитан избегал этого, боялся, что катер и кунгас сорвутся в воду… Теперь капитану было все равно. Катера и кунгаса на пароходе не было. Волны легко перекатывались через незагроможденную палубу.

– Летит! Летит! – послышался крик.

Капитан резко повернулся. Под низким небом летел самолет.

– Все-таки прилетел! Прилетел Баранов! Ведь это же Баранов! – обрадованно заговорил капитан, и глаза его замигали. Он вынул платок, верно для того, чтобы вытереть забрызганное лицо.

Летающая лодка сделала круг над кораблем. Моряки старались разглядеть в окнах кабины лица летчиков, но их не было видно. Самолет стал удаляться от корабля, почти касаясь волн. Не успев превратиться в черточку на горизонте, он исчез.

Еще два раза увидели моряки этот самолет, зигзагами летавший над морем, и наконец… получили радиограмму. «Катер в море зюйд-зюйд-вест от вас».

– Право на борт! Живее! – закричал капитан, размахивая сразу вымокшей бумажкой.

«Георгий Седов» стал разворачиваться, снова зачерпнул бортом, но теперь этого никто не заметил.

И через час с корабля увидели катерок. Маленькая точка то появлялась, то исчезала в тумане.

– Против волны держатся! Должно быть, направили дизель, – сказал капитан, глядя в бинокль.

С катера заметили пароход. «Петушок» теперь сам шел к нему, смелый боевой конек, с удалью взлетавший на гребни волн.

– Ай, молодцы! Ну и молодцы! – восхищался счастливый Борис Ефимович. – Герои, чем не герои? – твердил он.

Через двадцать минут моряки обнимали смельчаков, спасших себя и судно.

– Сколько баллонов утопили! – сокрушался Денисюк. – Теперь по малой программе весь год работать придется. А я пойду до каюты, отлежусь. Что? Не поморскому? Так я ж сухопутный, а море-то ваше…

– Вы его не слушайте, – заметил старший механик Карташов, – он, Денисюк, и есть настоящий моряк.

В кают-компании для встречи голодавших столько времени героев был накрыт праздничный стол, но герои еле добрались до своих кают и заснули непробудным сном.

Мы с капитаном зашли в кают-компанию. Буфетчица Катя, боясь, чтобы тарелки не разбились при качке, собирала их со стола.

– Вспоминается мне случай, – сказал капитан, – когда замечательный новогодний стол остался нетронутым… Было это на Большой Земле.

Нетронутый стол

Раздвинутый обеденный стол с приставленным к нему письменным был покрыт двумя белоснежными скатертями. Центральная его часть была уставлена блюдами с залитым сметаной салатом из крабов, открытыми банками сардин и шпрот, тарелками с артистически нарезанными тонкими кусочками колбасы копченой и колбасы вареной многих сортов и сочными, отрезанными от окорока, красовавшегося в конце стола, розовыми кусками ветчины с влажными белыми каемками. Тут же стояло блюдо с ломтиками нежной лососины, которая тает на губах, вазочки с черной блестящей икрой и огромные вазы с розовыми яблоками, тяжелыми грушами и гроздьями столь редкого для Арктики винограда.

Надо всем этим, как немые стражи, высились бутылки, пузатые и граненые графины, в которых отражались сотни электрических лампочек, и заманчивые своими ярлыками бутылочки, окруженные отрядами пустых прозрачных бокалов, готовых к бою рюмок на тонких ножках и рюмочек-наперстков, всегда обиженных из-за обычного забвения, в котором они пребывают за большим столом.

У стола хлопотала хозяйка дома, молодая еще женщина с красивым профилем, узлом темных волос на затылке, в форме капитана медицинской службы. Она украшала стол большой вазой с живыми цветами – хризантемами нежнейшего фиолетового оттенка. Живые цветы за Полярным кругом под Новый год! Пусть наступающий год будет так же радостен и красив, как эти цветы.

Елена Александровна с благодарностью посмотрела на отца. Это он привез цветы и фрукты, прилетев сегодня утром на самолете из Москвы. Порывисто обняв на аэродроме дочь, он сказал своим привычным властным, отрывистым голосом:

– Чуть до самого министра дело не дошло. Но добился! До лета у тебя буду жить. От всех нагрузок освободился. Тишина нужна… заполярная!

Загорова знала, что отец рассчитывал закончить здесь свой капитальный труд, итог многолетней работы в области уха, горла, носа, виднейшим специалистом которой был профессор Александр Аркадьевич Полянов.

Александр Аркадьевич расхаживал по квартире дочери, щурился на заманчивые блюда и бутылки и потирал руки. Был он невысок, суховат, с почти седыми волосами и пшеничного цвета подстриженными усами.

Майор Загоров, командир эскадрильи военно-морской авиации, в знак взаимного понимания обменялся с тестем многозначительным взглядом.

В передней раздался звонок, и хозяин пошел встречать гостей. Вернулся он вместе с контр-адмиралом Фроловым и познакомил его с профессором.

Из передней доносились голоса. Там раздевались прибывшие с корабля офицеры. Их жены приехали раньше и приводили себя в порядок в комнате Елены Александровны.

– Опять у нас будет мало дам, – сокрушалась Загорова. Она, улыбаясь, смотрела на плотного, коренастого адмирала.

– Мы уж постараемся, чтобы вам никто здесь не мешал, – говорил контр-адмирал профессору. – Да и вообще у нас тихо. Порой даже скучновато.

– Скуки не знаю. Вот уж чего не знаю, так не знаю, – быстро и отрывисто сказал Александр Аркадьевич. – А разве вам приходится скучать, товарищ контр-адмирал?

Контр-адмирал улыбнулся уголками губ. У него было умное широкое лицо, покрытое оспинками.

– Если сказать вам по правде… то не приходится.

– Скука – это неумение приложить свои силы. Если бы я попал на необитаемый остров, то огорчался бы только от отсутствия пациентов.

Вошли гости. В столовой стало шумно.

Контр-адмирал посмотрел на часы.

– Двадцать три часа двенадцать минут.

В прихожей раздался звонок.

– Черт возьми, – сказал Загоров, – кто бы мог быть? У нас все в сборе.

Хозяин вышел. Через две комнаты в столовую доносился гулкий бас Загорова:

– С ума вы сошли! В такой день! Да ни за что на свете!

Контр-адмирал, думая, что это его вызывают по срочному делу, встал и тихо вышел.

В прихожей стоял моряк полярного флота. На рукаве его было четыре шеврона.

– Здравствуйте, капитан! Что у вас случилось, Борис Ефимович? – спросил контр-адмирал, пожимая руку пришедшему.

– Сделаем так, – вмешался летчик. – Раздевайтесь, капитан. Будете с нами Новый год встречать. А там… поговорим!

– Милости просим, Борис Ефимович, – сказал контр-адмирал. – Наши моряки за честь сочтут иметь гостем капитана «Седова».

– Какие уж тут гости, Николай Степанович, – сказал моряк. – Узнал я, что тут находится знаменитый профессор. Консультация срочная нужна…

В дверях стояла Елена Александровна.

– Папу на консультацию? Он ни за что не согласится!

– Вы уж меня простите, не поверю! – решительно сказал капитан «Седова». – Вы врач, сами поймете. Я ведь здесь за уполномоченного Главсевморпути, пока «Седов» на приколе… Несчастье на острове Угрюмом. Плохо с начальником острова. Врачи с Дикого консультировали. Серьезные у них опасения. Ведь человек-то какой! Кушаков!.. Иван Григорьевич. Это он обследовал Землю Полярную… На карты все нанес. Он и есть первый геолог и моряк Севера! Мечтает в нашей Арктике асфальтированные города и даже курорты построить!.. Человек редкой души. На военном флоте лейтенантом служил… – Борис Ефимович взглянул на контр-адмирала.

– Что же с ним случилось? – спросила Загорова.

– Белый медведь редко нападает на человека, а тут так вышло. Рукопашная… задел он Ивана Григорьевича по уху. Не знаю, как уж Кушаков пристрелил его. И с тех пор пошло дело на «худо». Погибает человек. Врачи Дикого говорят, что консультация с крупным ларингологом нужна. В Москве ночь… встреча… завтра выходной…

– Так ведь я ларинголог. Хотя… когда отец здесь… – Елена Александровна смутилась. – Но мы не можем отпустить сейчас отца с вами на ваш радиоцентр.

– Вот как сделаем, – решительно вмешался контр-адмирал. – Я сейчас дам приказ своим радистам связаться с островом Угрюмым и дать связь через квартиру Загоровых. Профессор, конечно, не откажется помочь.

Капитан «Седова» обрадовался.

– Вот спасибо, – говорил он, снимая шинель.

– Проходите, проходите, – приглашала хозяйка. – Вот хорошо, что вы с нами Новый год встретите!

Контр-адмирал направился к телефону. Шум в столовой сразу прекратился. Что-то случилось!

Профессор Александр Аркадьевич, узнав, в чем дело, уселся в мягкое кресло у телефона и тихо расспрашивал капитана «Седова».

– Три недели назад случилось?

Борис Ефимович кивнул.

Чувствовал он себя среди гостей неловко.

– Да, да… Я Фролов, – говорил в трубку контр-адмирал. – Связывайтесь поскорее. Жду, жду… Сколько же мне ждать?

Гости полукругом молча стояли около сидящих у телефона.

Елена Александровна подошла к отцу и присела на ручку кресла, обняв Александра Аркадьевича за плечи.

– Да, да!.. Профессор Полянов тут, у микрофона! – кричал в трубку контр-адмирал. – Неужели нельзя лучше настроиться? Что? Слышимость плохая? У вас всегда слышимость плохая, когда говорить нужно! В прошлый раз Владивосток еле было слышно. Подумаешь, на другом конце земли… На то вы и радисты… Что? Остров Угрюмый? Так. Передаю трубку профессору Полянову. Рассказывайте, что там у вас приключилось.

Контр-адмирал передал трубку Александру Аркадьевичу.

– Что? Как? Ничего не слышу, – раздраженно сказал профессор, привстав с кресла. – Как же я буду их консультировать, когда не разберу ни слова!..

– Папа, ты просто не привык. Позволь мне взять трубку. Я буду передавать твои вопросы и ответы.

– Неужели ты услышишь? Я, как ларинголог, специально обследую твой чуткий слуховой аппарат.

Загорова взяла трубку.

– Остров Угрюмый? Будете отвечать мне на вопросы профессора, – звонко, не повышая голоса, сказала Елена Александровна.

– Потерял ли сознание больной после удара в область уха?

Загорова повторила вопрос профессора и тотчас ответила:

– Его нашли через час без чувств подле убитого медведя. Выстрелил во время удара. Зверь напал неожиданно, когда Кушаков вышел в склад, чтобы достать винтовочные патроны и пойти на нерпу. Собак было нечем кормить.

– Это к диагнозу не относится, – ворчливо сказал Александр Аркадьевич. – Шла ли кровь, велика ли рана, какова температура?

Загорова передала, что ушная раковина ободрана, рваная рана идет до затылка, с черепа сорвана кожа. Температура сейчас тридцать девять.

– Пульс? Какое было лечение? Есть ли там врач?

– Врача нет. С Дикого предложили делать сульфидиновые повязки… три недели не позволяли вставать.

– Это хорошо, – сказал профессор.

– Была ли тошнота и рвота? – спросила Загорова.

– Кажется, я это не успел еще спросить, – недовольным тоном сказал профессор. – Впрочем… это как раз и важно знать.

– Вначале не было, – передавала ответ Загорова. – Но в последние три дня появилась. Рвота усиливается, если повернуть голову. Раньше из уха шла кровь… теперь гной.

Профессор покачал головой.

– Попроси показать больному обыкновенную чашку и спросить его, что это такое, – предложил он.

Гости недоуменно зашептались.

Загорова передала распоряжение профессора.

– Чашки у них нет, есть только кружка, – сказала она.

В полной тишине люди мысленно представляли себе, как к лежащему на шкурах больному подносят кружку.

– Они показали кружку. Он говорит: «Это для того, чтобы пить».

– Так, – сказал профессор, снимая очки и протирая их платком; у него оказались голубые, почти синие глаза. – А часы у них есть? Пусть покажут.

– Он ответил: «Это для того, чтобы… время».

– А сахарница? Есть у них сахарница? – говорил профессор, надевая очки и оглядывая приготовленный для встречи Нового года стол.

– Сахарницы нет.

– Ну, а бутылка водки найдется? Пусть покажут больному.

– Вот это непременно узнает, – сказал низким шепотом летчик Загоров.

– Спирт есть. Показали бутылку спирта. Больной ответил: «Это для горького… и жжет».

– Мне все ясно, – сказал профессор. – Поблагодарите больного.

– Можно кончать связь? – спросил контр-адмирал, беря из рук Загоровой трубку.

Профессор кивнул, потом сказал:

– Амнестическая афазия. Бывает при абсцессе мозга, левой височной доли. Удар был по левому уху?

– По левому, – подтвердил капитан «Седова».

– И как же? – спросил контр-адмирал.

– Очень плохо. Неизбежная смерть, если…

– Если? – разом спросили капитан «Седова» и адмирал. Обветренное лицо капитана и чуть рябое лицо адмирала были одинаково встревожены.

– Если немедленно не сделать трепанацию черепа.

– Нужна срочная операция, – вставила Загорова.

– Это невозможно, – вздохнул Борис Ефимович. – Никакой корабль не пробьется к острову раньше августа. Никакой самолет не сядет сейчас ни на острове, ни около него.

– Значит… приговорили? – медленно выговорил адмирал.

– Я не знаю, я не полярник, – раздраженно сказал профессор. – Не берусь судить, можно ли доставить на остров хирурга, способного провести эту очень сложную операцию… но он там необходим.

Капитан «Седова» опустил полуседую голову:

– Какой это человек, товарищи… Такая утрата…

– Не только для полярников, – сказал контр-адмирал. – Для всех нас.

– Вася, – тихо сказала Загорова, – а долететь до острова полярной ночью можно? Ты бы мог?

– Если будет задание, долетим.

– Николай Степанович… то есть товарищ контр-адмирал! – проговорила Загорова, подходя к адмиралу. – Кушакова можно спасти, если хирург спрыгнет с парашютом.

– С парашютом? – переспросил профессор, поднимая брови.

– Ах, что вы!.. – прервал Борис Ефимович. – Завтра в Москве выходной. Только послезавтра добьешься… Да и есть ли еще такой специалист, который прыгал бы с парашютом?

– Я прыгала с парашютом, товарищ контр-адмирал. Если вы дадите такое задание и летчик майор Загоров доставит меня к острову, я спрыгну.

– Ты? – не удержался от громкого возгласа Загоров. – А как же малышка наш?

В столовой зашумели. Контр-адмирал встал. Был он роста небольшого, но сейчас казался высоким. От него ждали решения. Вмешался профессор:

– Это, конечно, похвально! Весьма похвально. Но разрешите задать вопрос капитану медицинской службы. Вы, товарищ капитан медицинской службы, делали подобные операции?

– Нет, папа, я не делала. Но ты научишь меня… Ты бы мог это сделать… за сегодняшнюю ночь?

– Я? – профессор откинулся на спинку кресла. – Муж должен отвезти… отец научить?

– Это действительно возможно сделать? – спросил адмирал.

Профессор растерянно снял очки и стал их протирать.

– Конечно, это возможно, но…

– Что вам для этого нужно? – быстро спросил адмирал.

– Два-три трупа. Да. Два-три трупа. Сегодня ночью мы могли бы вместе провести на них пробные операции.

– Товарищ лейтенант, – скомандовал молодому офицеру адмирал, – звоните в морги… и в госпиталь. Сейчас же!

– Разрешите готовить самолет? – выдвинулся вперед Загоров.

– Подождите, – остановил его адмирал, но Загоров вышел.

Лейтенант быстро дозвонился по нужным телефонам.

– Докладывайте, – приказал контр-адмирал, который ходил вдоль стола, заложив руки за спину.

Молодой офицер отчеканил:

– Трупов нет, товарищ контр-адмирал. Никто не умирал под Новый год.

– Да… – протянул профессор.

В комнату бесшумно вернулся Загоров. Он был в костюме пилота, в мохнатых собачьих унтах.

– Переодевайтесь, майор Загоров, – сказал адмирал. – Полет не состоится.

– Нет, почему же не состоится? – вмешался Александр Аркадьевич, поднимаясь с кресла. – На остров полечу я!

– Папа, ты? Что ты говоришь! – в ужасе вскричала Загорова.

– Кто может это вам позволить? – мягко сказал адмирал.

– То есть как это – кто может позволить? – запальчиво заговорил профессор. – Я освобожден от всех нагрузок до осени! Нет лучшего, более тихого места, чем далекий остров. Я там закончу свой труд. Осенью корабль зайдет за мной.

Контр-адмирал молчал.

– Черт возьми! – рассердился профессор. – Почему никто не боялся, когда я летел сюда? Это ведь тоже был перелет в полярную ночь! Почему вы готовы были согласиться на прыжок моей дочери, хотя она хирург менее опытный? Я готов был научить ее, но… без подготовки ее посылать нельзя, а значит – прыгнуть с парашютом я обязан сам. Это долг врача… и советского человека.

– Простите, профессор, – прервал Загоров, – а вы… с парашютом прыгали?

– Нет, никогда не прыгал.

– Так ведь нужны предварительные тренировки… как и с операцией, Александр Аркадьевич, – осторожно пытался отговорить Полянова его зять.

– Это совсем не одно и то же! Во время тренировки я должен спрыгнуть в первый раз?

– Должны, конечно.

– Так уж если прыгать в первый раз, так я лучше прыгну сразу над островом. Вот так! Научиться дергать за кольцо легче, чем оперировать мозг! Мешки вы сбрасываете с парашютом? Неужели я хуже мешка? Кончено!.. В дискуссии больше не участвую. Поймите, отлично сознаю, кто такой Кушаков и что должен делать на моем месте врач!

– Вы правы, товарищ профессор, – сказал контр-адмирал, горячо пожимая руку Полянову. – Но теперь буду спрашивать я.

– Пожалуйста.

– Сколько вам лет? Какое у вас кровяное давление? В каком состоянии сердце? Какова ваша нервная система?

– Я хирург, товарищ адмирал. Я не знаю, что такое дрожь в руках, хоть мне и пятьдесят четыре года.

– Все же, товарищ профессор, ваша дочь сейчас выслушает вас и доложит мне.

– Разрешите готовить машину, товарищ контр-адмирал? – спросил летчик.

– Готовьте, майор Загоров. Кстати, товарищи, – добавил адмирал, обращаясь ко всем присутствующим. – Перед вылетом летчики не пьют. Было бы не по-товарищески, если бы мы все притронулись к этому столу до возвращения экипажа самолета.

– Точно! – хором подтвердили гости.

Часы показывали четверть первого. Никто не заметил, что Новый год уже наступил.

Гости разошлись. Елена Александровна одна ходила по пустому дому. Иногда она останавливалась перед нетронутым столом, перекладывая салфетки, накрывала перевернутыми тарелками нарезанную колбасу и ветчину, вздыхала и остановившимся взглядом смотрела в замерзшее окно. Где-то там, в темноте полярной ночи, летел самолет, на борту которого были самые дорогие ей люди.

Контр-адмирал дремал в мягком кресле у телефона. Едва раздался звонок, его рука резко сорвала трубку с рычага.

– Я Фролов. Слушаю. Что? Профессор благополучно спрыгнул? Полярники нашли его в ста метрах от дома? Ну, спасибо, дорогой! Спасибо за службу! Объявляю благодарность за образцовую связь. Леночка! Слышите? Дайте я вас обниму! Вася возвращается. Скоро будет дома. Сейчас дам всем приказ собираться… Стол ждет!

Капитан медицинской службы, припав к груди контр-адмирала, плакал.

Новый год встречали в ночь с первого на второе января.

На столе, кроме бутылок, стреляющих и не стреляющих пробками, кроме закусок, этого холодного оружия встречи, как шутил контр-адмирал, дымились миски с сибирскими пельменями, с которыми предстояла горячая схватка.

Когда со своего места поднялся майор Загоров, встали и все гости.

– Верно, только у хирурга бывает такое самообладание, – говорил командир эскадрильи. – Нам, летчикам, есть чему у него поучиться!

Вошла Загорова. Она сменила форму на праздничное платье и казалась совсем молоденькой.

– Операция удалась, товарищи! Блестяще удалась! – звонко возвестила она.

– Позвольте мне поднять тост, – сказал контр-адмирал. – Тост за замечательных наших людей, из которых каждый способен на подвиг во имя человека и Родины. Пусть эти мирные подвиги страшат тех, кто хочет нарушить мир!

За замерзшим окном бушевал в Баренцевом море январский шторм.

Пластинка из слоновой кости

Баренцово море.

Качка началась страшная. Чемоданы вырвались из-под койки и вот уже час носились вместе со стулом по каюте. Встать не было сил. Тело взлетало высоко вверх, потом проваливалось в бездну. К горлу подступал комок, зубы сжимались.

И все же предстояло идти в кают-компанию! Капитан Борис Ефимович требовал, чтобы пассажиры непременно являлись к обеду.

Палуба накренивалась, убегала из-под ног. Вокруг корабля висел непроглядный туман. Капитан нарочно отошел подальше от Новой Земли, хотя именно на нее держал курс. Он оставался самим собой, Борис Ефимович, неторопливый, выжидающий и все же успевавший сделать за рейс больше всех других капитанов.

Когда я добрался наконец до кают-компании, капитан сидел на председательском месте, невысокий, сухой, подтянутый и, как всегда, приветливый. Он встретил меня веселым, чуть насмешливым взглядом. Я мог утешиться, посмотрев на бодрых моряков, сидевших по одну сторону стола, и таких же жалких, как я, страдавших от качки, пассажиров по другую его сторону.

– Неужели против морской болезни нет средств? – спросил я доктора, с ужасом поглядывая, как моряки принялись за ненавистную мне сейчас еду.

Врач пожал плечами, а капитан ответил за него:

– Есть средство. Мы, моряки, стараемся работать побольше.

– Поставьте нас кочегарами, – взмолился я.

– Смотрите, припомню! – пригрозил капитан и вдруг спросил: – А в шахматы кто играет?

Оказалось, что играть умеют все, кроме старшего механика Карташова.

– Турнир, что ли, организуйте, – предложил капитан.

– Какая тут игра! – махнул рукой второй помощник, глядя на наши зеленые лица.

– Не скажите, не скажите, – серьезно возразил капитан. – Шахматы для нас, полярников, большое дело! Они приходят на помощь в очень тяжелых случаях. Вспомните челюскинцев. Раздавленный корабль на дно пошел. Остались люди на голом льду за тысячи миль от жилья. Самолеты в Арктику тогда еще почти не летали. А челюскинцы на льду шахматный турнир устроили. Играть в шахматы можно было только при крепкой вере в помощь, которую пришлет им Советская страна. И пришла помощь, пришла… шахматный турнир едва закончили.

– Так вот о шахматах, – капитан загадочно улыбнулся. – Арктическая это теперь игра. Матчи между островами постоянно разыгрываются. А известна была эта игра в древние времена в далекой жаркой стране, в Индии. И пришлось мне однажды в этом самому убедиться.

– Когда это вы убедились? – спросил старший помощник. – Не во время ли того рейса, когда торговый пароход на Дальний Восток перегоняли?

– Вот именно. Надо было этот торговый пароход до начала арктической навигации доставить из Архангельска во Владивосток, – начал рассказывать капитан. – Мне это и поручили. Маршрут был интересный. Через Гибралтар, Суэцкий канал. В последний год английского владычества в Индии довелось нам зайти в Калькутту. К вечеру я съехал на берег, побывал у портового начальства, потом пошел посмотреть, что за город. Порт грязный, обыкновенный. Пакгаузы длинные, низкие. Улицы асфальтированные, дома и автомобили европейские, ну, а нищие… местные. На перекрестке полисмен.

Поражала пестрота нарядов. Не нарядная пестрота, а пестрота контраста. Европейцы в белых костюмах и пробковых шлемах и полуголые люди в рубищах, худые, с огромными черными глазами. Медлительные прохожие в чалмах и шумные английские солдаты, береты, рубашки хаки… Прекрасные леди в автомобилях и нищие на панелях…

Мне хотелось приобрести какую-нибудь индийскую безделушку на память. Я остановился перед витриной лавчонки, но увидел там только дешевенький товар, конечно, американского производства.

Прохожие в Калькутте ходят медленно, часто останавливаются, словно спешить некуда. А впрочем, жарко там.

Сначала я не обратил внимания, что многих идущих останавливал бедно одетый индиец. В руках он держал вечную американскую ручку, которую и предлагал прохожим. Вначале я подумал, что ему хочется продать ее. Один прохожий взял эту ручку. Индиец протянул ему книгу в переплете, и прохожий что-то написал на белом листке.

Хмурый полицейский направился к индийцу. Прохожий завернул за угол. Индиец тоже быстро зашагал. Видно, полицейскому было лень идти быстро в такую жару. Он остановился.

Индиец поравнялся со мной, прямо-таки ожег меня своими чернущими глазами и сказал на английском языке. «Моряк, все люди должны бороться против войн. Подпишите воззвание».

Так вот зачем у него вечная американская ручка!

Я улыбнулся и ответил тоже по-английски: «Благодарю за обращение, но я уже подписал это воззвание». – «Подписали? Уже? – не то удивленно, не то обрадованно сказал индиец. – Где же?» – «В Ленинграде», – ответил я.

Индиец преобразился, как будто узнал старого знакомого. Он стал трясти мою руку, глядя мне в глаза и улыбаясь.

«Вы русский? Вы советский человек? – взволнованно говорил он. – Как я рад, что вас встретил! Мы так много думаем о вашей стране…»

Полисмен прошелся мимо нас, заложив руки за спину. Индиец не обратил на него внимания.

«Вы первый советский человек, которого я вижу. – говорил он. – Мне бы хотелось… Знаете, возьмите этот подарок. Здесь знаки величайшей мудрости. Законы перемен. Они были найдены при раскопках».

Индиец сунул мне в руку пластинку из слоновой кости с вырезанными на ней рисунками.

Это была тончайшая работа древних мастеров. Как неожиданно исполнилось мое желание!

Индиец простился со мной. Я решил идти на набережную, где меня ждал катер с корабля.

Прежде чем завернуть за угол, я оглянулся.

Индиец остановил группу прохожих и что-то горячо говорил им. Среди остановившихся было двое солдат в беретах. Индиец протягивал вечную ручку. Кто-то взял ручку. Прохожие подписывали воззвание.

Полисмен подошел к ним в сопровождении какого-то человека в штатском и закричал. Индиец возвысил голос, видимо, протестуя. Прохожие тоже зашумели. Английские солдаты отошли в сторону. Полисмен и шпик схватили индийца за руки. Индиец вырывался и кого-то искал глазами. Полицейские тащили его на мостовую, он упирался.

Прохожий, у которого осталась вечная ручка, книга и бланк воззвания, что-то кричал вслед арестованному. Полицейский угрожающе повернулся к нему.

Тогда человек, оставивший у себя книгу и ручку, быстро зашагал по тротуару и тотчас остановился перед двумя другими прохожими, протягивая им ручку и книгу с бланком.

Мне нужно было спешить на набережную. Я ощупал в кармане тонкую пластинку из слоновой кости.

– Что же было нарисовано на пластинке? – спросил второй помощник.

– Из-за этого я и начал свой рассказ. Ведь шахматы давно стали своеобразным международным языком. Они пришли из древней Индии. Вот и моя пластинка была украшена золотыми инкрустациями, которые, однако, не были письменами. Изображены на ней были рисунки шахматной доски.

– Где же пластинка? – спросили мы.

Капитан хитро улыбнулся.

– Может быть, я отослал ее в Москву, ученым. Уж верно, она представляла кое-какой интерес. Но, если хотите, я нарисую вам, что было на ней изображено.

– Просим, просим! – зашумели мы.

Откуда-то взялась бумага. Капитан нарисовал на ней четыре аккуратные шахматные доски. На две из них он нанес несколько прямых линий, а на двух других старательно нарисовал шахматные фигуры.

– Вот что было изображено на индийской пластинке из слоновой кости. Я просидел над этими рисунками много ночей, но ничего не придумал. А ведь индус сказал мне о какой-то удивительной древней мудрости, заключенной в этих рисунках. Так вот. Может быть, кто-нибудь из вас откроет эту тайну?

Все тотчас принялись срисовывать себе таинственные рисунки. Каждый решил во что бы то ни стало разгадать тайну индийской пластинки.

Два рисунка совершенно непонятны. Почему шахматная доска перечеркнута какими-то линиями? Что это может обозначать?

Два других рисунка, несомненно, представляли положения из разных шахматных партий. В первой партии белые проигрывают. У короля нет ни одной фигуры, а у черных – слон и конь, да еще сильнейшая проходная пешка. Во второй партии явная ничья. Черная ладья против двух белых связанных коней. Мне бросилось в глаза, что в этих двух позициях, кроме королей, нет ни одной одинаковой фигуры!

Я просидел над индийской загадкой до самого ужина.

Давно у нас в кают-компании не было такого шумного сборища. Говорили только о таинственных рисунках.

Старший механик к ужину опоздал, и капитан послал за ним буфетчицу Катю, кстати сказать, сильно страдавшую от морской болезни.

Старший механик влетел в кают-компанию с криком:

– Нашел, товарищ капитан! Нашел!

Капитан поднял руку.

– Только после ужина.

Механик принялся за еду.

– Я, конечно, человек не очень ученый… Я практик. Но, по-моему, это гениально, – говорил он, уплетая за обе щеки. – Это просто как бы сказать, вклад в науку!

– Но ведь вы же не играете в шахматы? – вскричал доктор.

– И не требуется, – невозмутимо ответил Карташов.

Ужин был поглощен мигом. Волны ревели за бортом, переваливали корабль с боку на бок, а мы сгрудились около старшего механика и слушали его объяснения.

– Вы посмотрите, что нарисовано на первом рисунке. Квадрат. Он касается углами сторон шахматной доски. Из чего состоит вся площадь шахматной доски? Она разбита на этот квадрат и четыре одинаковых прямоугольных треугольника. Вы видите эти треугольники? Они по углам.

– Видим, видим! – закричали мы.

– А теперь посмотрите на второй рисунок. Вы видите эти же треугольники?

– Не видим. Где они?

– Они соприкасаются гипотенузами… попарно.

– Да, да! Верно!

– Треугольники точно такие же, значит, они занимают такую же площадь. Следовательно, оставшаяся на шахматной доске площадь без треугольников на этом втором рисунке точно такая же как и на первом.

– Конечно, та же самая!

– Ну, а посмотрите, из чего она состоит, что это за квадраты? – хитро спросил механик. – Один из них маленький – построен на малом катете, а другой побольше – на большом. А теперь взгляните на квадрат первого рисунка! На чем он построен?

– Ох, черт возьми! На гипотенузе! – закричал доктор.

– Это значит, что площадь квадрата первого рисунка равна площадям двух квадратов второго! Так? – спросил механик, оглядывая нас торжествующим взглядом.

– Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов! – вымолвил я вне себя от изумления.

– Я не слышал о таком доказательстве теоремы Пифагора! – восторженно заявил второй помощник.

– Пифагоровы штаны на все стороны равны. Доказать это мне всегда казалось очень сложным, – признался врач.

– Да, доказательство знаменитого древнегреческого математика, как мне кажется, действительно уступает этой древнеиндийской мудрости, – сказал молчавший до сих пор профессор, участник географической экспедиции. – Это чуть ли не настоящее открытие.

Все мы увлеченно зашумели и тут только обнаружили, что капитана между нами нет. Старший механик был делегирован на мостик, чтобы сообщить о своем открытии.

Я вернулся к себе в каюту и не мог думать о сне. Чемодан по-прежнему старался выпрыгнуть из-под койки, но я не обращал на него внимания. В моем воображении рисовалась таинственная пластинка из слоновой кости индус с узким темным лицом и пронизывающими глазами и наконец рисунки древнего гениального математика, который, может быть, задолго до Пифагора решал геометрические задачи более простым и остроумным способом, чем все последующие поколения!

Но что за шахматные позиции поставил древний математик рядом со своим замечательным доказательством? Какое уважение к древней игре он имел, равняя ее с геометрией!

Я просидел над индийскими позициями целую ночь, весь следующий день и следующую ночь.

И я все-таки решил индийскую загадку.

Мне открылся целый мир борьбы, неожиданностей, эффектов ярких, как фейерверк, лукавства, хитрости, смелости, точного расчета и тончайшего остроумия.

Мое сообщение об открытии тайны индусской пластинки было сенсацией. Явились все, кто знал шахматы и кто не знал шахмат. Я обещал разгадку одинаково интересную для всех.

Кают-компания оказалась набитой до отказа.

Один лишь капитан находился, как всегда, на мостике. Корабль осторожно подбирался к Новой Земле. Мыс Желания, названный так Баренцем в ознаменование его страстного и неосуществленного желания пробиться через льды на восток, остался севернее. Туман все еще скрывал от нас берег.

Я обвел глазами присутствующих.

– Черные в первой позиции неизмеримо сильнее. Позиция белых безнадежна. Не правда ли?

Все согласились.

– Тем не менее… Они сделают ничью!

– Не может быть! – изумились все играющие, а неиграющие стали торопить меня, чтобы я скорее открыл им тайну пластинки.

Волнуясь, я стал показывать решение удивительной позиции.

Даже неиграющие напряженно смотрели на доску.

Я показывал: 1. d6! Кb5 2. d:e7 Крe5

– Черные ждут появления белого ферзя, чтобы уничтожить его, но… 3. e8=К! – Появляется новый, подлинный герой предстоящей увлекательной борьбы. 3… Сh8 4. Крg8 – чтобы убрать слона с дороги пешки. Черные хитро идут навстречу желанию белых, рассчитывая запереть вражеского короля в ловушке. 4… Кр:e6 5. Кр:h8 Крf7 6. h7! Готово! Замысел черных выполнен. Но почему белые так кротко послушны? Ведь у черных есть ход 6… a3. Но теперь неожиданно бросается в бой белый конь – 7. Кd6+. Взять его нельзя. Белым… пат! Но черные настолько сильны, что могут даже отдать собственного коня, неизбежно проводя неукротимую пешку! 7… Крf8 8. К:b5 a2 9. Кd4. Лукавый конь, не правда ли? Он встал так, что черные не могут поставить ферзя. Белым снова будет пат!

– Ишь, ты! – восхитился кто-то из окружающих меня.

– Но черные не уступают белым в изобретательности, и вместо ферзя они поставят…

– Так не коня же! Что толку! – отозвался тот же голос.

– Ладью! – торжествующе возвестил я. – Пата нет, а угроза мата белым есть.

– Это верно, – согласились со мной зрители.

– Итак, 9… a1=Л!. В бой входит новая дальнобойная сила, куда более мощная, чем конь. Но у белого коня есть резвость скакуна и – очередь хода! 10. Кe6+ Крf7 11. Кd8+ Крg6. Черные решились. Избегая преследования, они выпускают белого короля (иначе будет повторение ходов). Они увидели далекий финал и свое торжество. Пусть белые проведут своего ферзя и в ту же минуту получат смертельный удар! Но ведь в борьбе выигрывает тот, кто дальше рассчитал! 12. Крg8 Лa8. Занесена «черная рука» для смертельного хода Л: d8 мат, но… снова отказываются белые от могучей фигуры и ставят на доску второго коня – 13. h8=К+!. Разящая рука на миг повисла в воздухе, надо отойти черным королем – 13… Крf6 и теперь 14. Кhf7, и ничья. Кони встали нерушимо. Черная ладья так и не успела взять коня d8 с матом.

– До чего же здорово! – восхищался доктор.

– А по-другому никак черные не могли? – спросил кто-то.

– Почему же? Могли на первом ходу сыграть 1… Кc4, – показал я. – Тогда 2. d:e7 Крe5 3. e8=К Сh8 4. h7! a3 5. Крg8 Кр:e6 6. Кр: h8 Крf7 7. Кd6+ Крf8 8. К:c4 a2 9. Кe5!! – именно сюда. У белых новый замысел. Атака белым конем принесет вечный шах: 9… a1=Л 10. Кd7+ Крf7 11. Кe5+ Крf6 12. Кd7+ и так далее. Ничья!

– А теперь посмотрите-ка на пластинку из слоновой кости, – предложил доктор.

– Что-нибудь еще? – заволновались зрители.

– А как же! – торжествующе показал доктор. – Вы только вглядитесь. Позиция с двумя конями из главного варианта это и есть второй шахматный рисунок на пластинке.

– Она получилась из первой, – подтвердил я.

– Это казалось невероятным! Ведь переменились все фигуры! – послышалось со всех сторон.

– Кроме королей, – заметил я.

Действительно! В результате непреложной логики, подобной той, которая вытекала из индийского доказательства теоремы Пифагора, все на доске переменилось. Старые фигуры исчезли, как по волшебству; появились другие в новом, равном соотношении сил.

Все шумно изумлялись выдумке неведомого поклонника шахматной игры.

Когда мы подняли головы от доски, то увидели капитана. Он с улыбкой смотрел на нас.

– Капитан! – выспренне начал врач. – Мы благодарны вам за. чудесные индийские творения в области математики и шахмат.

Это подлинная поэзия ума!

– Подождите, – прервал я. – Здесь есть еще одна неоткрытая тайна.

– Еще одна? – удивились все и даже капитан.

– Да, да! Я берусь доказать, что никакой пластинки из слоновой кости не было!

– Как так не было? – возмутились все присутствующие.

– Не было – настаивал я. – Мы должны восхищаться не индийской мудростью, а замечательным поэтическим искусством нашего капитана-этюдиста! Я никак не думал, что наш полярный капитан и есть тот мастер этюдов, произведениями которого я так часто восхищался.

Капитан смеялся. Все с изумлением смотрели на него.

– А ведь неплохое лекарство от морской болезни? – спросил капитан.

– От морской болезни? – все переглянулись.

– В самом деле! А мы и забыли о ней!

Капитан спросил меня:

– Как же вы догадались?

– Очень просто. Ведь черные не могли поставить ферзя, боясь из-за пата связать белого коня.

– Правильно.

– Но ведь ферзь в древние индийские времена не обладал современной дальнобойностью.

– Ох верно! – засмеялся Борис Ефимович. – А я совсем позабыл об этом усовершенствовании шахмат.

– Вот вам последняя тайна пластинки. Ее не было!

– Ошибка! Дело не в шахматах. Пластинка все-таки есть. – Капитан достал из внутреннего кармана кителя небольшую белую пластинку.

С любопытством мы рассматривали ее. Пластинка из слоновой кости! Золотые инкрустации. Таинственные рисунки. Два из них знакомы нам. Это доказательство теоремы Пифагора. А два других вовсе не шахматные! На одном из них очертание страны – Индии и на нем два скрещенных ножа. На другом те же очертания Индостанского полуострова, но на его фоне… пожимающие одна другую руки.

– Вот что подарил мне индиец. Смысл рисунка таков: истинная мудрость, говорят первые рисунки, не во вражде народов Индии, а в их дружбе – заканчивают вторые. Под впечатлением этих рисунков и я составил свой этюд.

– А теорема Пифагора? – спросил старший механик.

– О ней я слышал и раньше. Доказательство было обнаружено при каких-то раскопках. Им увлекался еще Лев Николаевич Толстой. Еще раз простите мою шутку, но она помогла вам вылечиться от морской болезни. Чтобы не страдать от нее, надо найти себе занятие, которое вас поглотит полностью. А я пойду на мостик. Туман раздергивает.

Я пошел за ним следом. Тогда, четверть века назад, когда мы плавали на «Георгии Седове», я не мог рассказать ему, что много лет спустя после публикации этого рассказа я обнаружу в школьном учебнике своего сына доказательство теоремы Пифагора, так знакомое мне по давнему арктическому плаванию.

Оно совсем не походило на неуклюжие пифагоровы штаны моих школьных дней. Из ста восьмидесяти доказательств теоремы Пифагора в школьные учебники ныне взято именно древнее индийское, изображенное на призывающей к дружбе пластинке из слоновой кости.

Ныряющий остров

Играя в шахматы, мы приобретаем привычку не падать духом и, надеясь на благоприятные изменения, упорно искать новые возможности.

В. Франклин. «Смысл шахмат»

– Уж если говорить о шахматах и таинственных землях, так стоит вспомнить о Ныряющем острове.

– Что это за остров и при чем тут шахматы?

Так начался обычный для нашего арктического плавания вечер в кают-компании «Георгия Седова».

– Этот остров не значится ни на какой карте, – сказал очередной наш рассказчик, огромный человек с седеющими волосами, кудрявыми, как у купидона, и весело прищуренными глазами. – Пошло все с приезда геодезической партии, устроившей на моей полярной станции базу. Начальником партии была боевая девица, занозистая, славная, отчаянная, красивая, только не дай бог ей об этом сказать… Звали ее Таней, то есть Татьяной Михайловной. На Большой земле она, говорят, прыгала с десятиметровой вышки в воду со всякими пируэтами, знала опасные приемы каратэ и здорово играла в шахматы. Первый ее талант в Арктике, конечно, не проверишь, а вот с другими своими талантами она меня конечно познакомила.

– Обыграла в шахматы?

– Да… и в шахматы, – замявшись, ответил рассказчик, почему-то потерев левое плечо, потом оживился. – Можно сказать, досадно обыгрывала. Я ведь не из слабеньких. И с кандидатами в мастера, да и с мастерами встречался, когда в отпуску бывал. И не с позорным счетом… А вот с ней… Черт ее знает! Или она на меня так действовала, или курьезным самородком была… Стиль, знаете ли, агрессивный, яркий… Жертвы, комбинации и матовые сети… Сети у нее вообще были опасные… – рассказчик засмеялся, потом добавил: – Может быть, новая Вера Менчик в ней пропала.

– Почему пропала?

– О том рассказ впереди. Я сам посмеяться люблю, подшутить или разыграть… А тут – разгромит она меня да еще и насмехается. Э-эх! Так и сжал бы ее ручищами вот этими, так бы и сжал!

И вбила она однажды в свою голову, что должна произвести съемку Ныряющего острова. А островом таким в наших краях назывался не то остров, не то мель, – словом, опасное место. Иные моряки там на берег сходили, а другие клялись, что нет там никакой земли. Я было пытался Таню, то есть Татьяну Михайловну, отговорить, да куда там! Предложила она мне в шахматы сыграть на ставку. Будь другая ставка, я бы отказался. А тут если проиграю, то должен ее на остров Ныряющий сопровождать. «Посмотрим, – говорит, – есть ли у этого „богатыря с прищуром“ что-нибудь кроме прищура». Ну, я и проиграл. Не то чтобы поддался, но… одну ее в такое путешествие не хотелось отпускать… А так просто она бы не взяла. Впрочем, может быть, она и по-настоящему у меня тогда выиграла бы. Словом, отправились мы на катере, груженном бревнами плавника, который сибирские реки в море выносят. Опять же – ее затея! Непременно хотела на Ныряющем геодезический знак поставить. Захватила она с собой хороших ребят – и своих, и моих. Распоряжалась на моей станции, как хозяйка. Везучая она была. Представьте, нашли мы неизвестный по картам остров. Скалистый, угрюмый, совсем маленький. Если он в самом деле под воду уходит, то напороться на него килем никому не понравится.

Нашли мы остров, высадились на него и принялись геодезический знак ставить, целую башню деревянную – прямо маяк.

Бревна ворочать – работа нелегкая. Даже на полярном ветру, который разыгрывался, жарко становится. Однако дело к концу…

А Таня моя собралась с треногой и геодезией своей на другой край острова – съемки производить. Я, конечно, напросился сопровождать ее в виде чернорабочего: треногу и рейку таскать.

На меня глядя, она говорила, что я вполне сам за геодезический знак сойду, если меня на острове оставить. Насмешки ее я покорно сносил и ею совсем не украдкой любовался. Хороша она была в своем ватнике, в мальчишеских штанах и сапогах – закаляла она всегда себя, – стройненькая такая и с косой, которую ветер из-под шапки иногда вырывал. Чудная у нее была коса… Если распустить ее и лицо в волосах спрятать-задохнуться от счастья можно.

Надоели мне рейки, треноги, подошел я и сел у ее ног. Она шапку с меня сбросила и волосы взъерошила. Не передать вам, что я почувствовал… В Арктике, в пустыне, среди скал одни мы с ней. Никого вокруг!

Кровь мне в голову ударила. Вскочил, смотрю ей в глаза.

А они смеются, зовут, ласкают… Или показалось мне все это. Ну, сгреб я ее тогда, сгреб Таню мою в охапку, к губам ее нистово прижался. Голова кругом идет, плыву, несусь, лечу…

А тело у нее как стальная пружинка – твердое, гибкое. Вывернулась она из моих ручищ да как закатит мне пощечину, у меня аж круги перед глазами… Уже не лечу, а упал с высот неясных. Словом, оторопел я, а она… Ну, братцы, никому этого не пожелаю, это похуже шахматного проигрыша! Сначала она мне руку в плече вывернула, а потом применила такой прием джиуджитсу или каратэ, уж не знаю, специально против мужчин такой прием есть, – применила она этот страшный прием… и согнулся я пополам, чуть зайцем не заголосил и на камни повалился.

Темно в глазах. Еле в себя пришел. Вижу: она уже далеко, рейку и треногу на плечо взвалила и идет не оглядывается. Поплелся я к геодезическому знаку, сам от стыда сгораю. Подошел к ребятам.

Слышу, она распоряжения отдает, на меня не смотрит. Ушам своим не верю– всем отправиться на базу и вернуться за ней только через два дня. Съемку острова сама произведет.

Ребята пожимают плечами. А я молчу. А что я могу сказать?

Чувствую себя последним человеком. Меня она не замечает. Лучше бы мне деревянным знаком, бревном на острове торчать – все бы в теодолит свой на меня посмотрела!

А все-таки взглянула она на меня, взглянула, когда катер от берега отходил! И показалось мне, что улыбаются зеленые ее глаза. Все на свете я забыл, готов был в ледяную воду броситься – к ней плыть.

Все же сдержался. Ледяная ванна мне нипочем, а вот как она встретит, каким приемом?…

Долго еще видел ее фигурку на одинокой скале, едва поднимающейся над водой. Смотрела Таня нам вслед! Смотрела! А потом остров исчез в снежном заряде.

Ветер все крепчал. Пошли штормовые валы, совсем как крепостные, отделенные один от другого глубокими рвами. Катерок наш то на бок ложился, то в небо целился, то очертя голову в яму нырял. Кое-кому не по себе стало.

На полярную станцию мы вернулись еле живы. Никогда такого шторма на катере переносить не приходилось. Как мы уцелели – сам не знаю. Я, признаться, даже радовался, что Тани с нами нет.

Но радовался я преждевременно.

Первое, что я сделал, ступив на землю, – побежал в радиорубку, постарался связаться с Таней по радио; походную рацию она все-таки при себе оставила.

Самым страшным был веселый Танин ответ:

– Нет больше загадки Ныряющего острова! Он понемногу уходит под воду. Осталась только скала с геодезическим знаком и еще ваша Таня, которая поздравляет вас с географическим и гидрологическим открытием! Уровень воды в проливе зависит не от Луны, не от времени суток, а от силы и направления ветра.

И мне привет передает.

Вот тогда у меня первые седые волосы и появились. На катере плыть к острову и думать нечего: кверху килем мимо проплывем.

Но что делать? Как Таню с острова снять, пока он окончательно не нырнул?

Забил я тревогу на всю Арктику. Радиограммы о бедствии даю панические.

Из радиорубки всю ночь не выходил, о сне и думать не мог.

Танин бодрый голос я слушал в репродукторе, как голос своей совести.

Как мог я оставить девушку одну? Как мог?..

– Все в порядке, – сообщила она. – Могу еще стоять на спине у своего ныряющего чудовища. Стою около знака и даже ног не замочила. Как только ветер кончится, возьмусь за съемку.

Раньше, чем я потребую, катера не высылать.

Катера не высылать! О каком катере может идти речь в такой шторм!

И тут я получил радиограмму от капитана Бориса Ефимовича с борта ледокольного парохода «Георгий Седов». Помните, Борис Ефимович, вы приказ тогда получили идти к острову Ныряющему, снять с него геодезистку?

– Как не помнить! – отозвался наш капитан. – Хорошо помню, в какой шторм к вашей полярной станции подошел. Только сумасшедший мог в такое волнение с берега в шлюпке выйти.

– Что же, я и был сумасшедший, – признался рассказчик. – Шлюпка у самого берега получила пробоину, и не спусти вы катер, мне бы не добраться до корабля.

Капитан усмехнулся:

– Сухой нитки на нем не было.

– Я этого не замечал. Танину просьбу я еще до прихода «Георгия Седова» получил. Таня сообщила, что вынуждена забраться на геодезический знак и рассчитывает отсидеться на нем до перемены ветра. А пока просит меня организовать ей шахматную партию по радио… с гроссмейстером.

– Обязательно хочу хоть раз в жизни с гроссмейстером сыграть, – и добавила: – Пока вода не спадет.

А я понимал, что это была ее последняя просьба. И я не мог ее не выполнить. Но и выполнить ее было невозможно. Как связаться с Москвой? Как тратить время на передачу ходов, когда нужна постоянная связь с «Георгием Седовым», с самолетами, если погода позволит? Как тут быть? Пусть простит мне гроссмейстер Флор, что я осмелился вместо него играть шахматную партию, прикрываясь его именем. Я сообщил Тане, что гроссмейстер Флор согласился играть с нею и придет для этого в радиоцентр Главсевморпути. Ходы будут передавать немедленно через нашу полярную станцию.

Поверьте, эта шахматная партия состарила меня на много лет.

Боюсь, что моя игра была не слишком высокого класса, но, клянусь вам, я играл изо всех сил, потому что боялся, как бы Таня не обнаружила обман.

Но она не обнаружила его! Она играла не глядя на доску, но отвечала быстро. Милый Флор, он не подозревал даже, что некая девушка рискнет играть с ним вслепую!

Я ждал ответных радиограмм от Тани с очередным ходом, как вестей жизни… Я понимал, что игрой в шахматы Таня поддерживает себя…

Я холодел, слушая ее ровный голос, которым она сообщала после переданного ею очередного хода, что «остров полностью скрылся под водой» или «до вершины знака осталось еще полтора метра». И она еще заботилась, чтобы мы непременно сообщили все подробности океанологам – это будет им так важно, так интересно!

Пока я перебирался на борт «Георгия Седова», слегка вымокнув, как сказал тут капитан, два хода в партии сделали за меня – вернее, за гроссмейстера Флора – мои ребята.

«Георгий Седов» на всех парах шел к тому месту, где недавно был остров Ныряющий. Нам с Борисом Ефимовичем сообщили с полярной станции положение, которое сложилось в шахматной партии с Таней. Разрешите мне поставить его на доске. Борис Ефимович, вы помните?

– Еще бы! – отозвался капитан.

– Дальше партию с Таней продолжали мы с Борисом Ефимовичем совместно, но… Впрочем, вы сейчас все увидите сами.

Капитан сходил в свою каюту за шахматами. Рассказчик расставил на доске позицию.

– В последней радиограмме Таня сообщила, что забралась на самую вершину знака, и волны, как она сказала, задевают ее ноги пенными лапами. Она все еще бодрилась и даже по-детски радовалась, что не проигрывает «гроссмейстеру».

Однако вроде могла и проиграть. Осталась без ферзя за коня с пешками, да и играла она не глядя на доску, в чем, правда, любила упражняться у нас на станции. Больше всего мы боялись с Борисом Ефимовичем выиграть у нее ненароком. И теперь мечтали свести партию к вечному шаху. Сыграй, она скажем, 41. c:b6 и мы сразу форсировали бы ничью – 41… c2 42. b7 Ф:e5, и новый ферзь на с1 даст вечный шах! А если 42. Крb7, то 42… Фh7 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Фc6 Ф:d3 и почетная ничья, потому что линия «с» открыта 45. Фf6+ Крe8 46. e6 Фh7+, нет хода 47. Крc8 из-за 47… c1=Ф+ Удивительно, что Таня все это видела «вслепую» и сыграла 41. Крb7, стремясь во что бы то ни стало выиграть! Теперь ее пешка с5 обрела огромную силу, грозя пойти вперед. Например:41…Фh7 42. c6! Ф:e4 43. c8=Ф Ф:d3 44. Фh8 c2 45. Фf6+ Крe8 46. e6, и «гроссмейстер» проиграл бы! Потому пришлось нам коварную пешку взять: 41… bxc5. Казалось, Таня не будет теперь рваться к победе и ей можно предложить «великодушную ничью». Но не тут-то было! Таня озадачила нас: 42. Кf4! угрожая вилкой на g6. Двинешься пешкой «с» в ферзи – проиграешь ферзя на h8, да и партию тоже! Из-за той же вилки на g6 нельзя брать ферзем лакомую пешку на е5. Мы долго спорили, как тут сыграть. Если 42… Фh7, то 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Крb6 Фb4+ 45. Крc6 Фa4+ 46. Крd5 и король уйдет от шахов с победой! Не годилось и 42… Фe8 из-за 43. Кd5+ Крe6 44. К:c3 Крd7 и белые выиграют после 45. e6+ и размена ферзями на с8. Подумав, мы сочли за лучшее придерживать поле с8 королем: 42… Крd7. И сразу по радио получили ответ – 43. e6+. Деваться нам было некуда: 43… Крd6 и мы предложили ничью, поскольку полагали, что размен ферзями вынуждает Таню дать свое согласие на мир: 44. c8=Ф Ф:c8+ 45. Кр:c8 c2 и придется Тане держать нашу пешку конем, допуская уничтожение всех и белых и черных пешек. Мы послали Тане наш последний ход, рассчитывая, что она согласится на ничью. Однако ответа мы не дождались, так и не поздравив ее с выигрышем.

– Как так с выигрышем? – удивился кто-то. – Что-то его не видно.

– В том-то и дело, что Таня его прекрасно видела! И мы тоже узрели, только попозже. Оказывается: 44. e5+, и вместо размена ферзей на с8 приходится бить 44… Ф:e5, а теперь, смешно сказать, мат в один ход – 45. c8=К+ мат!

– Здорово! – согласились присутствующие.

– Не мог же гроссмейстер доиграться до мата! Мы спохватились и послали вдогонку ничейной радиограмме поздравление с победой. Но Таня не приняла радиограмм, не ответила на обе…

Все долго молчали. В кают-компанию с твиндека доносились голоса, потом они смолкли, и слышно было, как шелестели о борт волны, а может быть, мелкие льдины…

Кто-то спросил, робко, неуверенно:

– Как же Таня? Ее геодезический знак? Ее остров?

Рассказчик сощурился:

– Хорошая мысль назвать остров ее именем, только… С тех пор никто ни разу не видел Ныряющего острова. На карте он нанесен Борисом Ефимовичем как опасная мель…

– А Таня?

– Татьяна Михайловна вышла за меня замуж. Но если вы спросите у нее о том, что я рассказал, она ничего не вспомнит: ни острова, ни знака, ни игранной партии, более того, она даже не знает сейчас ходов шахматных фигур. И она, конечно, станет вас уверять, что все это я выдумал.

– Значит… значит, она жива!

– Ясно. Мою Таню, мою изумительную, милую Таню, «Георгий Седов» вскоре подобрал. Она была без сознания, к бревнам геодезического знака, смытого с нырнувшего острова, она оказалась привязанной. Много дней была Таня между жизнью и смертью. А когда пришла в себя, то забыла все-все… Все, что случилось, даже шахматы…

– Как? И пощечины не помнит?

Рассказчик улыбнулся, словно ему напомнили о чем-то необычайно приятном:

– Представьте себе такую аномалию – только это и помнит!

Медицина – специальный доктор к нам приезжал, изучающий потерю памяти, – плохо медицина разбирается в женской логике.

– Неплохая женская логика – заматовать превращенным конем при живом вражеском ферзе.

– Потемки! – развел руками рассказчик и лукаво улыбнулся.

Через несколько дней наш «богатырь с прищуром» сходил на берег. В капитанский бинокль я видел, как катер «Петушок» подошел к причалу, как вышли из него пассажиры. Навстречу тому кто на голову выше всех, с берега бросилась тоненькая женщина.

Он обнял ее; «сжал своими ручищами», и ее фигурки совсем не стало видно.

Вот какая удивительная Таня! А что, если она вспомнит о своем приключении на острове Ныряющем, снова научится играть в шахматы? Удивит шахматный мир?

Кто знает! Нас она удивила… И не только шахматами…

Я стоял на капитанском мостике, с которого один только раз и то издали увидел Таню…

Арктическое плавание продолжалось. Теперь слева на горизонте виднелись не то тучи, не то горы… Это была уже совсем другая земля.

– Лево на борт! – скомандовал стоявший со мной рядом капитан.

Лево на борт!

Предстояло еще зайти в бухту Гавань на Холодной Земле.

Гавань – одно из красивейших мест Арктики.

Горы, видневшиеся раньше на горизонте и похожие на тучи, теперь стали подниматься, расти. Мы приближались к последней полярной земле на нашем пути.

Мой приятель Нетаев был свободен от вахты. Мы договорились вместе съехать на берег.

Корабль подошел уже близко к суровым скалистым горам, седым от снега.

У их подножия приютилась бухта Гавань.

У входа в бухту – черный каменный остров, природный сторожевой форт. Чуть левее его над поверхностью моря взлетают белые столбы пены. Здесь невидимые камни, о которые разбиваются волны.

Борис Ефимович мог бы быть лоцманом в любой бухте Севера. Он уверенно проводит корабль узким, ничем не отмеченным фарватером.

Фонтаны взмывают вверх почти под самым бортом. Черные камни показываются из воды, словно морские звери. Лишь на мгновение видны их лоснящиеся тела.

Могучие серые скалы, голые, неприступные. Растительности никакой. Налево, на берегу, домик фактории, направо полярная станция.

От берега отчалил маленький береговой катер и идет к нам навстречу.

Но что это за пестрая цветная полоса сползает к морю из расщелины?

– Это ледник, – объяснил мне Нетаев.

Какой странный ледник! Он не похож ни на один из гладких, покрытых снегом ледников, встреченных нами раньше. Только в местах, где отламывался айсберг, виднелся зеленоватый излом льда.

– Мы посмотрим поближе, – пообещал Нетаев.

Катер отвез нас на узкую косу, отделяющую большую бухту от малой.

Вместе с Нетаевым мы отправились к леднику – он сползает в малую бухту. На неглубоком снегу оставались наши следы.

Поднявшись на косу, мы увидели бухту и… удивленные, остановились. Что это?

На спокойной воде плавали странные льдины. Они были самых неожиданных цветов – зеленые, ярко-синие, голубые, белые, даже черные. Форма льдин была столь же необычна, как и цвет.

Эти диковинные льдины заполняли тихую бухту, неведомо откуда появившись в ней.

– Отламываются в воду плиты ледника, – сказал мне Нетаев.

С нашего возвышения был хорошо виден весь ледник: издали он казался ребристым, как батарея парового отопления. Он весь состоял из вертикальных, неровных, смерзшихся между собой плит разной окраски. Пестрая ледяная река сползала с горы.

Подойдя ближе, мы увидели свисавший над морем конец ледника.

Раздался гулкий удар.

– Ледник «отелился», – сказал Нетаев.

Одна из вертикальных плит отломилась и упала в воду. На мгновение вновь рожденный ледяной «теленок», как говорят полярники, нырнул и снова появился на поверхности.

Некоторые цветные льдины прибило к берегу. Мы с Нетаевым с любопытством рассматривали их. Они состояли из прозрачного, как воздух, льда и вблизи не имели такого цвета, как издали. Но в самом льду можно было рассмотреть множество крупинок, по-видимому, разноцветного песка. Они-то и придавали ледяным глыбам неожиданную окраску.

– Чудеса, – качал головой Нетаев. – Похоже, что ледник, там, вверху… вроде как из разных ледяных струй сливается.

– И каждая струя своего цвета?

– Может быть, каждый ледяной ручеек по разноцветным глинам проползает, вот крупинки-то и попадают в лед. Смотрите, – и Нетаев показал мне на льдину, которую мы только что рассматривали.

А я смотрел на Нетаева. Его голубые глаза были радостно расширены, лицо улыбалось.

– Я для того и моряком стал, – неожиданно сказал он, – чтобы чудеса эти видеть. Люблю море. Но еще больше люблю берега. Чего только не увидишь на них! Вот и вы за эту навигацию насмотрелись… А я всю жизнь плавать буду. И не просто берега буду видеть, а увижу, как они станут меняться. Скажем, здесь курортную гостиницу выстроят. Наверняка буду водить сюда пассажирские пароходы с туристами со всего Советского Союза! А на той стороне бухты, может быть, завод какой-нибудь или рудник построят.

Вместе с Нетаевым мы шли обратно к причалу, где катер уже ждал нас. Я приглядывался к своему спутнику. Прежде мне казалось, что моряки обязательно любят штормы, ветры, море… Но вот, оказывается, они могут еще любить берега.

– Или еще Камчатка! Удивительная страна, – продолжал Нетаев. – Там я видел, как зимой среди снега… трава растет. Около горячих ключей! Или взять хотя бы уссурийское побережье. Ну, знаете… Я и в Индии бывал, когда «Сухуми» из Архангельска во Владивосток перегоняли… Представьте, в Уссурийском крае и индийские деревья и наши сосны рядом растут. Даже растения наши – и те дружат. А какие там сейчас города! Вы в Комсомольске не бывали? А возьмите Сахалин! Ох, и богатство! А Владивостокскую бухту знаете? Город весь амфитеатром… и отражается в бухте Золотой Рог!

Я никогда не слышал, чтобы Нетаев, всегда скромный и молчаливый, так увлеченно говорил.

Когда корабль выходил из бухты Гавань, я смотрел на пустынные берега, и мое воображение рисовало красивые многоэтажные отели, а напротив – заводские трубы и причалы с портовыми кранами. Будет все это! Непременно будет!

Горы Холодной Земли удалялись и скоро слились с волнистым горизонтом.

«Георгий Седов», покрыв за одну навигацию свыше полутора десятков тысяч километров, побывав в ряде труднодоступных районов, возвращался в Архангельск.

Моряки вспоминали о доме, о женах и детях. В каютах перебирали чемоданы.

Осенние бури в Баренцовом море – страшные бури.

Корабль давно качало. Полярные моряки, как я уже знал, в таких случаях пользуются близостью льдов. В них можно спрятаться от сильной качки. В Баренцовом море льдов не бывает, и укрыться там негде.

Наш корабль сразу, казалось, уменьшился в объеме. Волны поднимались выше капитанского мостика.

Начинался шторм. Дул холодный ветер. Температура резко упала.

Я провел беспокойную ночь. В каютах койки обычно располагают перпендикулярно борту. Тогда боковая качка не сбрасывает с койки. Но я жил в салоне капитана и спал на диване, который не был на это рассчитан. При каждом крене мой диван наклонялся, и я едва удерживался на нем. Приставить стул нечего было и думать. Стулья вместе с чемоданом гуляли по каюте, как хотели. Я устал воевать с ними и махнул на них рукой.

Капитан в мокром брезентовом макинтоше заглянул ко мне и научил, как надо спать в шторм. Лежать можно только на животе, расставив локти и ноги. Я попробовал лечь так, как посоветовал капитан, и почувствовал себя устойчивее.

На стене качался маятник. В необычайном для маятников размахе он медленно отклонялся то в одну сторону, то переходил через вертикальную черту и, почти поднимаясь по стене, откачивался в другую. Он словно принадлежал каким-то необычайно тихоходным часам. Это был прибор, указывающий крен корабля.

Крен был поразительный. Он доходил до сорока пяти градусов.

Утром, измученный, я выбрался на палубу.

Ветер дико свистел. Стоять, не держась за что-нибудь, было нельзя. Я схватился за первые попавшиеся поручни. Они были покрыты льдом. Слой льда лег на все: крыши ларей, стоявших на палубе, реллинги, вентиляционные трубы. Покрыты льдом были и снасти и сами мачты. Наш обледеневший корабль, ежеминутно окачиваемый водой, которая тут же замерзала, тяжело переваливался с боку на бок.

Было очень холодно, я вернулся в каюту, чтобы одеться потеплее.

Выйдя вновь, я заметил толстый трос, тянувшийся над палубой. Раньше я его не замечал. Потом я сообразил, что это антенна, покрывшаяся льдом. Едва я подумал, какая тяжесть висит на проводе, как огромная волна ударила в борт, окатила меня с ног до головы. Пена разбилась о пароходную трубу, что-то звякнуло, по палубе словно стекло рассыпалось.

Взглянув вверх, я увидел, что антенны больше нет… Она порвалась.

Я хорошо знал, что значит радио для корабля. Лишенные антенны, мы, носясь по штормовым волнам, потеряли уши и голос.

Радист Иван Гурьянович, в своем неизменном щегольском кителе, выскочил из радиорубки. Он посмотрел наверх. Его глаза тревожно забегали.

Я прошел на палубную надстройку, чтобы подняться на капитанский мостик.

Ветер ударил, навалился на меня. Я вцепился в протянутый вдоль палубы штормовой канат.

Двигаться можно было только перебирая руками по канату. Я совершенно вымок, пока добирался до трапа, чтобы подняться на мостик. Ступеньки трапа проваливались подо мной. Я чувствовал, что мое тело теряет вес, будто я нахожусь в клети шахты, сорвавшейся вниз.

На мостике капитана не было. На вахте, накрывшись брезентовым плащом, стоял Нетаев.

Было странно, что Бориса Ефимовича не было здесь. В такие минуты он всегда на посту. Неужели он теперь настолько доверяет своему штурману? Невольно вспомнилась первая вахта Нетаева, когда мы с ним пересели на «Георгия Седова». Корабль тогда проходил через льды. Помню, как капитан, взбешенный неловким ударом о льдину, разносил Нетаева и показывал ему, как надо вести корабль.

– Право на борт! Не спите! – кричал он тогда рулевому непривычно сердитым голосом.

Я посмотрел на рулевую рубку. Всех рулевых я знал в лицо. Моряк, стоявший за штурвалом, показался мне незнакомым. Но в следующее мгновение я узнал его.

Это был капитан. Не доверяя никому, он сам стоял вместо рулевого.

Вскоре я понял, чем это было вызвано.

Корабль не слушался руля. Нужно было особое искусство, чтобы как-нибудь справиться с наполовину потерявшим управление судном.

По трапу взбежал радист в мокром кителе и доложил капитану о потере радиосвязи.

– Вот беда-то… – сказал капитан… – Только вы, голубчик, не вздумайте в такую качку на снасти лезть.

– Но ведь нас потеряют! Подумают, что погибли. Вы разрешите, Борис Ефимович… – настаивал радист.

– Нет! Запрещаю! Конечно, там в штабе поволнуются, но я жизнью своих моряков рисковать не буду. Вот выйдем из шторма…

Огорченный радист ушел, широко расставляя ноги, чтобы не упасть.

– Снасти-то обледенели, а мачту раскачивает. Вы только поглядите… – словно оправдываясь, сказал мне капитан. – А нам из этого района нужно полным ходом, ни минуты не задерживаться…

Он пристально смотрел вперед, все время поворачивая колесо штурвала то в одну, то в другую сторону.

Чтобы не мешать капитану, я подошел к Нетаеву.

Молодой штурман обменялся со мной быстрым взглядом, указав глазами на рулевую рубку. Никогда в жизни он не нес вахты с таким квалифицированным рулевым, которым не приходилось командовать.

Кстати сказать, в дореволюционное время Борис Ефимович много лет плавал простым матросом. Только в годы советской власти он стал командиром корабля.

Вдруг Нетаев бросился вперед, вцепился руками в реллинги!

– Лево на борт! – громко закричал он.

Удивленный этим окриком, капитан все же стал быстро перебирать рукоятки штурвала. Он повиновался команде.

– Еще лево! Быстрее! Не спите! – громко командовал младший штурман.

По всей фигуре капитана, по его быстро действовавшим рукам я понял, каких трудов стоило ему повернуть корабль, винт которого то и дело оказывался в воздухе.

Я посмотрел вперед, куда неотрывно вглядывался Нетаев.

На гребне волны, перед самым носом корабля, я увидел плавающую мину. Немецкая! Со времени войны затерянная в волнах!

Шарообразная, с шипами ударников, торчащими в разные стороны, она казалась необычайным морским животным, всплывшим на поверхность.

– Мина! Лево на борт! Лево! Лево! – кричал штурман.

Он схватился за рукоятку машинного телеграфа:

– Стоп! Полный назад! Полный назад! Право руля! Не спите! Черт возьми! Право на борт!

Мина была под самым носом корабля. Кто знает, откуда сорвало ее, сколько времени носилась она по волнам, чтобы встретиться сейчас с нами в десятибалльный шторм, когда корабль не слушается руля.

Нос корабля оказался чуть левее мины… Но она заденет о борт, заденет!

– Полный назад! Давай полный назад! – закричал из рулевой рубки капитан.

Но штурман уже сам успел дать эту команду в машинное отделение.

– Право на борт! Теперь право на борт! Быстрее! – в свою очередь командовал он.

Волна подбросила мину. Она поворачивалась… Ее шипы походили на обрубленные щупальца.

– Стоп! Полный вперед! – передвигал рукоятку машинного телеграфа Нетаев. – Лево на борт! – крикнул он капитану.

Мина прошла под самым бортом корабля. Я бросился к боковым реллингам, перегнулся через них и смотрел на страшный шар, мысленно измеряя расстояние до него.

Нетаев, тоже перегнувшись через реллинги, стоял рядом со мной. Он достал платок и стал вытирать мокрый лоб.

Мина была уже у кормы.

Капитан, передав штурвал рулевому, подошел к нам.

Нетаев вытянулся. Лицо его покрылось румянцем.

– Извините, Борис Ефимович…

– Ладно, – махнул рукой капитан. – Молодец! Где радист? Дать сюда радиста! Боцмана сюда, он у нас лучший верхолаз.

Радист мигом предстал перед капитаном.

– Антенну! Чтоб через четверть часа была антенна!

– Вы же сами запретили, Борис Ефимович!

– Лезь на мачту, закрепляй, как хочешь, но чтоб была антенна. Я сам по вантам полезу.

– Что вы, Борис Ефимович… позвольте мне, – вмешался Нетаев.

Радист, капитан, боцман и еще несколько моряков взялись за восстановление антенны. Капитан сказал:

– Надо сообщить о мине тральщику. Тральщик недалеко от нас шел. Он должен ее найти и уничтожить. Сейчас радио нужно не нам, а всем кораблям, всем, кто в море с проклятой миной может встретиться… И радио должно быть!

Пятидесятилетний капитан с поразительной ловкостью забрался по обледеневшим вантам. Мачта, за которую он уцепился, наклонялась во все стороны. Ее верхушка с прилипшей к ней фигуркой описывала огромную дугу, оказываясь над волнами то с одного, то с другого борта корабля.

Пока Борис Ефимович и помогавший ему радист висели на обледеневших снастях, натягивая антенну, Нетаев по приказу капитана держал корабль в виду мины.

Я забыл о качке, о ветре, о холоде, с тревогой наблюдая за рискованной работой моряков.

Наконец капитан опустился на палубу, радист бросился в радиорубку.

– Давай тральщику пеленг – пусть идет сейчас же к нам, плюет на волну!.. – кричал ему капитан. – Вот теперь надо согреться, – сказал он мне своим обычным приветливым голосом.

Мы сидели в его каюте. Одеревеневшими, синими пальцами капитан набил трубку, закурил и налил себе стакан коньяку.

Он затянулся дымком, потом выпил до дна весь стакан, зажмурился, открыл глаза и тихо, как бы показывая фокус, выпустил клуб дыма…

– Вот это по-полярному… А теперь пойдем к штурвалу, – сказал он и поднялся на мостик, чтобы снова сменить рулевого.

Вызванный по радио тральщик подошел к нам через два часа. Все это время наш корабль делал круги вокруг мины, словно карауля ее. Всякий раз, когда, поворачиваясь, корабль становился бортом к волне, я думал, что мы перевернемся. Маятник, отмечавший крен корабля, показывал что-то невероятное. Кунгас сорвало и унесло в море. Катер «Петушок» еще стоял на месте, матросы укрепляли его.

Взлетая на волнах, маленький тральщик приближался к нам. Капитан дал приветственный гудок. Он передавал тральщику найденного опасного зверя.

«Георгий Седов» взял прежний курс на юго-запад. За нашей кормой мы видели тральщик. Он подкрадывался к мине.

Вдруг раздался взрыв. Над темными волнами взвился куст черного дыма.

– Готово! – облегченно сказал Борис Ефимович, перебирая ручки штурвала. – Радист! Иван Гурьянович… ты как? Согрелся? Тогда пошли приветственную телеграмму военным морякам. Спасибо передай от всех полярных капитанов. Ну, а мы, – обратился он ко мне, – пойдем в кают-компанию на последний наш вечер «Северного Декамерона».

Вера в человека

В кают-компании собрались в последний раз. Завтра – Белое море, хлопоты перед окончанием арктического рейса, завтра уже не до рассказов…

Особенно людно было сегодня в кают-компании. Не всем хватило обитых кожей старинных стульев. Кое-кому пришлось подпирать спиной переборки с деревянными панелями.

Много я слышал здесь рассказов о мужестве, силе, храбрости, о находчивости, даже о небывалом страхе, о подвиге, о дружбе и любви, коммунистической совести, о необычных буднях в ледовом краю…

– Ну, как это полагается, напоследок надобно рассказать о чем-нибудь самом большом, что только с человеком случилось… Кто бы нам об этом рассказал? – обратился к присутствующим капитан.

Моряки и полярники жались, никто не решался брать на себя «рассказ о самом большом»…

И вдруг Марина сказала, что хочет рассказать о самом большом потрясении, какое перенесла в жизни.

Я видел ее и раньше, но она никогда ничего не говорила.

Маленькая, застенчивая, с порывистыми движениями южанки, с приятными мелкими чертами смуглого лица, темноволосая, но со светлыми глазами, ясными и быстрыми…

И вот теперь Марина решилась. Она решилась и, должно быть, сама испугалась, зарделась вся. Стала говорить, невольно помогая себе руками.

– Раньше я никогда бы не поверила, что могу вот так с вами плыть на корабле по Баренцову морю… Я боялась моря, страшно боялась… я даже не могу передать, как я его боялась. У нас в детском доме все девочки были как на подбор, хотели на самое что ни на есть трудное пойти, в горы… или в степь… А я в Арктику давно решила. Всем сказала, а сама даже не знала, как я смогу в Арктику попасть, если моря боюсь. Говорят, какой-то знаменитый летчик боялся высоты. Но у него была такая воля, что он заставил себя стать знаменитым летчиком. У меня, конечно, никакой воли не было, я просто хотела… нравилось мне в Арктике, в снегах… тишина… У меня кровать у окошка стояла, я ночью выглядывала и представляла, что уже в Арктике. Только, конечно, для Арктики я не годилась.

А моря бояться я стала вот почему. Я была в Артеке совсем еще маленькой, самой там младшей… А папа с мамой из Москвы приехали отдыхать к родным в Одессу. Какое тогда лето было хорошее!.. И вдруг война. Даже страшно вспомнить. У нас рядом с Артеком что-то было, не знаю, но только немецкие бомбы все на наш Артек сыпались. Мне так жалко было Артек, что я плакала. Потом нас, детей, отправили в Одессу. Меня встречала мама, перепуганная, суетливая, шумная, а папа даже не поехал в Москву, в Одессе в военкомат явился. У меня папа замечательный был, я его даже больше мамы любила. Большой-большой, под самый косяк двери. И добрый. Мама черная была, а папа светлый. У меня его глаза. Он был самый красивый, самый лучший. Я так была уверена. Я очень плакала, что он меня не встретил.

Потом очень плохо было в Одессе. Пожары… гарью пахло… Мы с мамой кирпичи помогали разбирать… На носилках людей проносили… И все время воздушные тревоги. Железные дороги никуда не везли. Везде были немцы. Только море наше было.

В Одессе должны были одни герои остаться, а нас всех, много тысяч человек, погрузили на красивые теплоходы: «Ленин» и «Буденный». Мне очень нравилось по палубе бегать. Люди кричали: «Девочка! Как тебе не стыдно? Тут такое вокруг, а ты…» А мне спать не хотелось. Мы из порта вышли ночью. Город горел. Было страшно и красиво…

Утром мы проходили мимо Севастополя. Гористый берег – зубцами… Небо было все в клубочках дыма. Это очень стреляли с наших военных кораблей. Немецкие самолеты «юнкерсы» сбрасывали бомбы или торпеды, не знаю. Только я сама видела, как теплоход, который шел перед нами, взорвался… Как игрушечный, далеко-далеко… покрылся дымом – и не стало его…

А потом и в наш корабль мина попала. Я так кричала, что не слышала даже взрыва. Куда ни взгляну – везде огонь. И мамы нигде нет… Потом кто-то, я не знаю кто, схватил меня, напялил на меня что-то пробковое и стал с палубы сталкивать. Я визжала, брыкалась, мне очень страшно было, а он все-таки выбросил меня за борт. Многое я забыла, а этой минуты забыть не могу. На воде плыву, почти рядом борт корабля, высокий, как стена дома, только без окон… иллюминаторы кругленькие очень высоко… И развалился вдруг этот дом… одна стена в одну сторону, другая – в другую… Меня завертело в воде, я не знаю как… Это было самое страшное в моей жизни, а все-таки не самое страшное.

За нами следом баржи шли, тоже с людьми. Они стали подбирать из воды кого могли… Говорят, из всех тысяч человек только двести подобрали. Ну и меня…

А мамочки моей не подобрали. Не было нигде ее. Она, наверное, полная, растрепанная, бегала по палубе, шумела, все меня искала, пока… Ой, не буду вспоминать.

На барже было страшно тесно. Мы только стоять могли, сесть нельзя было. Какая-то женщина все меня по голове гладила и плакала. Я уже не плакала, а только дрожала. Как сейчас помню, будто от холода, а день очень теплый был…

В Ялте на пристани меня вдруг встретил папа. Я закричала и в грудь ему уткнулась. Он был какой-то солдатский, незнакомый, но это был папа – большой, сильный.

А мамы у нас уже больше не было.

И мы целый вечер и даже ночью ходили по набережной и потом по пляжу и ели сливы. С папой я даже моря не боялась.

Папа утром должен был снова отправиться в часть. Он отпросился на день нас с мамой встретить, а встретил только меня.

Я на гальке спала, голову ему на колени положила, он шинелью меня прикрыл. Я сначала на звезды смотрела, на море, темное, страшное, я не хотела смотреть… его подбородок видела, он о чем-то долго-долго думал, он не спал, я знаю, он только меня баюкал…

А утром я его провожала. Как большая. Я сказала, чтобы он шел биться с врагом. Хотела его поцеловать, на цыпочки привстала и никак достать не могла. А он опять о чем-то задумался. Потом ко мне нагнулся и даже от земли приподнял. А кругом толкотня… военные, женщины, дети… многие плачут и все торопятся…

И папа уехал. Я была уверена, что он может любого врага пополам сломать, потому что он очень рассердился. А так он добрый был, как никто.

Три дня я в Ялте жила, нас никак не отправляли. И письмо мне туда пришло, треугольничком сложенное… страшное письмо.

Папа мой геройски погиб, защищая Родину.

Я не плакала, несла это письмо, словно боялась уронить, и пришла на то самое место, где на коленях у папы спала. Села спиной к морю, которое маму отняло, и стала думать о папе. И никак я представить себе не могла, что папы больше нет. Не могла я этому поверить, потому что он был такой хороший и большой.

А потом меня отдали в детский дом. Я никогда не ела грибов, мама их не любила, а тут сразу заставили есть грибы, они были большие, плавали в супе, как медузы какие… Я их не ела, а меня дразнили: мамина дочка. А я уже никакая мамина дочка не была, не было у меня больше мамы… а в то, что папы у меня больше нет, я не верила.

А потом поверила… Много лет прошло… Я уже об Арктике мечтала и десятый класс в детдоме кончала. Нас первых оставили в детдоме до десятого класса учиться. Мы об этом письмо писали… А раньше после седьмого класса уходили в техникумы, в училища или на работу…

А я не только моря, даже реки боялась. Никогда не купалась, на лодке не плавала, по мосту шла – вниз не смотрела.

Боязнь эта у меня только и осталась от прошлого… Мама, папа – это непостижимо давно было и как в тумане… на море и ночью… звезды и подбородок папин виден… и солдатское что-то в папе…

А я уже большая стала, училась на метеоролога. Если страх свой перед морем не пересилю, решила в горах на метеостанции жить. Но хотела в Арктику. Мне еще в детстве Арктика и Артек созвучными казались… И тогда ночью на пляже я папе Арктику пообещала…

Исполнилось мне восемнадцать лет. Может быть, другие меня еще девчонкой считали, но я себя первый раз в жизни взрослой почувствовала. Я должна была участвовать в выборах в Верховный Совет… И была очень горда, что меня на агитпункт помогать взяли.

Списки проверять… Может быть, кому это и скучно, а мне… Я за каждым именем старалась человека представить. Фамилии всякие, и простые и замысловатые, многие по нескольку раз встречались. Мне интересно стало, есть ли у кого такая же, как у меня, фамилия. Ведь у меня Грибовых родственников никого не было.

Посмотрела я и ахнула. Глазам не верю! Потом туманом их застлало, ничего прочитать не могу. Наконец, догадалась платком их вытереть.

Грибов! Давыд Александрович!

Как папа!..

А сердце у меня колотится, будто я стометровку пробежала.

Смотрю год рождения. 1901-й… Как у папы!.. И город, в котором он родился, – Киев!..

Я плакать.

Тут девушка-агитатор, которая на квартиру к Грибовым ходила, рассказала мне, что Грибов этот женат… Значит, на чужой женщине женился!.. И что сын у них есть взрослый, ее сын, и тоже голосовать должен!

Как же так? Он меня в Ялте встречал, по берегу мы ходили, сливы ели, как сейчас помню… я у него на коленях спала, он м о й папа, самый лучший, самый сильный, самый добрый!.. Как же он мог, если жив остался, меня в детдоме не найти, с другой семьей жить и обо мне не вспомнить!

Вот, поверьте мне, то, что я в следующую ночь пережила, подушку с обеих сторон слезами вымочив, было страшнее всего, что я помнила… страшнее моря.

Не мог так мой папа поступить, а по списку это он был!

С опухшими красными глазами пришла я на агитпункт и попросилась на букву «г» списки проверять.

Сидела и голову от списков оторвать боялась. Только когда фамилию называли чужую, я поднимала глаза.

Не пришел он в тот день… Агитаторша к нему на квартиру ходила, напоминала, что отметиться надо… А я не пошла с ней, гордая была…

На второй день я над тем же списком на букву «г» сидела и опять головы не поднимала, все боялась, что увижу его, большого, русокудрого, светлоглазого, веселого, как прежде, молодого… Иным ведь я его не представляла…

И чем больше я о нем думала, чем больше слезами сердце мое заливалось, тем больше теряла я веру в человека. Если даже он мог так поступить, то… И махнула я рукой на весь мир… По крайней мере так мне казалось.

– Грибов, Давыд Александрович. Отметьте, пожалуйста. Вот паспорт.

Голос какой-то чужой, незнакомый. Или я его совсем забыла?

Вскинула я голову и встретилась с его глазами, темными… Почему темными?

Передо мной стоял худощавый человек среднего роста, совсем не под косяк… с чужим, незнакомым лицом.

Не он!

– Что это, девушка, вы так улыбаетесь? – это он меня спросил.

А я почему-то ему руку жму.

– Да вы что это, девушка? Почему плачете?

А я говорю ему:

– Спасибо вам… – и паспорт отдаю, и снова благодарю.

Удивленный, он ушел и все оглядывался.

А для меня словно все иным стало вокруг. Что-то изменилось во мне… Я уже другой была, когда бюллетень опускала.

Я потом много думала – себя мне было жаль в ту страшную ночь, себя, оставленную в детдоме, забытую отцом, или е г о, большого, самого доброго, самого благородного, который не мог бы так поступить?

Мне стыдно было… Ведь все-таки лучше бы было, если бы он жив был!

Да, лучше! Но если б он жил, он был бы прежним, каким я его любила и люблю, до сих пор люблю, и нет на свете никого лучше его!

Я будто с ним повстречалась снова, снова будто у него на коленях головой лежала… и моря больше не боялась.

Я не знаю, как врачи это объяснят, только не стало у меня с тех пор моребоязни… Сначала я по реке на лодке стала кататься, а потом без всякого страха в Арктику поехала. И вот уже сколько лет здесь…

Марина кончила и снова зарделась.

– Я не знаю, почему все это рассказала… – оправдывалась она.

– И хорошо, что рассказала, – заметил капитан. – Иной раз в жизни многое и понятнее и легче будет, если с другими поделишься… Вот ведь как выборы в жизнь человека вошли! Это, пожалуй, поможет мне еще про выборы рассказать. Совсем другое… Да так и должно у нас быть.

И капитан рассказал про далекий северный берег, про старого охотника и знаменитого летчика, про полярную ночь…

Полярной ночью

Черное звездное небо обещало мороз.

«Замешкался я, – подумал Федот Иванович, глядя на Большую Медведицу, – дело к полудню идет. Ишь куда ковш запрокинуло. Ну, да ничего, успею…»

Старый охотник свистнул Таймыра, могучего широкогрудого пса, и стал прилаживать лыжи.

Дверь Федот Иванович запирать не стал, – а вдруг какой путник забредет? У печки заботливо оставлена вязанка дров – выброшенный морем плавник. Лампа заправлена керосином. В сенях на видном месте висит мороженый медвежий окорок – любому гостю доброе угощение.

– Песцы дверь не откроют, а человеку – хлеб да соль, – сказал вслух Федот Иванович.

Таймыр поднял умные глаза.

Старый охотник часто говорил с самим собой или с собакой – привык за годы одинокого житья-бытья: ведь после смерти жены он остался совсем один. Правда, есть у него сыновья. Бравые ребята. Только разбрелись они по всей стране…

Приладив лыжи, охотник зашагал вперед. В скупом свете звезд снег казался серым.

Федот Иванович с радостью думал о предстоящей беседе с людьми на полярной станции, куда он держал путь. Может быть, и о сынах что услышит. О старшем, об Александре, непременно услышит. Кто не знает полярного капитана Фомина?

По дороге охотник один за другим осмотрел пять капканов. В трех оказались отменные песцы.

Внезапно подул сильный ветер. Он стал плотным, смешавшись с колючим снегом. Звезды исчезли.

– Это еще не пурга! Какая это пурга! Это только поземка, – бормотал Федот Иванович.

И в памяти старого охотника встала другая пурга, которая едва не стоила ему жизни. Закоченевшего, обмороженного нашли его в снегу чукчи и отогрели в своей яранге. Бежал он тогда из сибирской ссылки в тундру.

С тех пор Федот Иванович и остался жить на Севере, крепко полюбив этот суровый край.

А в Тамбовскую губернию незачем ему было возвращаться, никого там не осталось. Отца вместе с ним арестовали – сообща они помещику красного петуха пустили, ну, а женить Федота не успели. Женился он тут, на чукчанке. Хорошая жена была…

Отец так и умер на каторге. Сын Иван уж больно с ним схож. Знал бы дед, кем его внук стал, – офицером. Дед офицеров одних лишь ведал – царских, а тут – свой офицер. В Отечественную войну сразу же на фронт ушел. Добрый охотник был. Лисиц чернобурых немало принес. И ни одной шкурки не испортил – всегда в глаз… Снайпер из Ивана получился отличный…

– А пурга-то, видать, разыграется, как бы не задержала, – с тревогой поглядывая на небо, перебил сам себя Федот Иванович.

Ветер выл, стонал, ревел, стараясь свалить охотника с ног. Конечно, в другое время Федот остановился бы, зарылся бы в снег, чтобы проспать двое суток, а там и отправиться восвояси, но теперь… Слишком важное было у Федота Ивановича дело.

Федот Иванович шел за сто десять километров на ближнюю полярную станцию выбирать депутата в Верховный Совет Советского Союза. Особое приглашение еще в прошлом месяце доставил охотнику знакомый чукча из оленеводческого колхоза.

Ледяной ветер останавливал дыхание. Усы смерзлись. Глаза не видели ничего, даже Таймыра. Казалось, снег ревет вокруг, словно море в шторм.

«Вот как, Федот Иванович, старый ты охотник, знаешь ты тундру, хвалишься, а как бы тебе не просчитаться!

Нет, придется, видно, остановиться, не то совсем не дойдешь».

С тяжелым сердцем забрался Федот Иванович в малицу, как в спальный мешок. Таймыр прилег подле хозяина.

Согреваясь своим дыханием, старый охотник размышлял: «Что бы ни случилось, а должен ты, Федот Иванович, в общей радости участие принять, вместе со всей страной, со всеми тремя сыновьями…»

Всех троих провожал когда-то Федот Иванович на Большую Землю, чтобы учились, вышли бы в люди охотничьи дети, крестьянские внуки. Самый младший, Алексей, стал летчиком. Дед и не думал, поди, что люди по воздуху летать будут…

«Идти, идти, беспременно идти… сколько времени пропало», – с ужасом думал старый охотник, выбираясь из сугроба.

Ветер гнал снежные волны. Они разбивались о землю, как штормовой прибой о берег. От одного удара такой волны могло занести с головой.

Вместе со снегом холод отчаяния проползал под мех. Но Федот Иванович все-таки шел…

«Опоздать? В такой день? Перед людьми-то позор какой выйдет… А еще толковать с ними хотел…»

Но остановиться пришлось. Снова зарылись они с Таймыром в снег. Федот Иванович все вычислял, сколько часов пробыл он в пути, сколько еще осталось ему, чтобы не опоздать. И получалось, что ждать совсем нельзя.

К счастью, пурга начала утихать. Ударил мороз. Черная борода Федота Ивановича, в которой не было ни одного седого волоса, поседела, заиндевела. Он побежал на лыжах, не замечая холода. Лишь бы успеть до вечера… до полуночи.

Как быстро поворачивается ковш! Ничем его не остановишь!..

Словно состязаясь со временем, по неумолимо несущейся с запада на восток земле бежал человек, старый охотник Федот Иванович.

Несмотря на поздний ночной час, на полярной станции было оживление. В жарко натопленных уютных комнатах и просторной кают-компании, кроме зимовщиков, толпились пассажиры и экипаж только что прилетевшего с востока самолета.

– Только заправка! И в полет! – говорил высокий плечистый летчик Матвей Баранов, хорошо известный по всей Арктике.

– Задержу совсем немного, – отозвался начальник аэропорта. – Я ведь тоже с тобой полечу, но сперва должен вскрыть урны, подсчитать бюллетени.

Начальник аэропорта посмотрел на часы. Стрелка медленно приближалась к двенадцати часам.

– Вроде как Новый год встречаем, – сказал кто-то.

– Почему ты проформу соблюдаешь? Только опытный перелет задерживаешь! – не унимался летчик.

– Подожди, Матвей. Одного у нас нет… Не знаю, что и думать…

– Вот как? – Баранов сразу стал серьезным.

Хлопнула дверь. В комнату вошел начальник полярной станции. Он сбросил с себя меховую куртку. Его худощавое лицо с выступающими скулами было печально.

– Нет… Никого не видно. Все глаза проглядел.

– Может быть, он в стойбище проголосовал?

– Что ты! Обязательно к нам пойдет. Он в оленеводческом колхозе взял удостоверение на право голосования!

– Время истекло, – прервал начальник аэропорта, – прошу членов комиссии…

– Бортмеханик, иди готовь машины! – скомандовал Баранов.

Снова хлопнула дверь. Через кают-компанию пробежал радист, потрясая в воздухе текстом радиограммы о результатах голосования, которую нужно было передать окружной избирательной комиссии.

– И о нас сообщи, что вылетаем! – крикнул ему Баранов, поднимаясь из-за стола. Он потянулся всем своим крепко сбитым телом и обернулся.

В дверях стояла заснеженная, сильно заиндевевшая фигура человека.

– Что за дед? – спросил Баранов.

Человек шагнул.

– Сколько времени? – прохрипел он. – Мне бы голос подать… – охотник умоляюще взглянул на присутствующих.

Все смущенно переглянулись. Не получив ответа, Федот Иванович еще раз беспомощно оглядел всех, потом грузно опустился на пододвинутый стул. Склонив лицо вниз, он стал сосредоточенно отламывать ледышки на бороде.

– Совсем немного опоздал, дядя Федот, – говорил метеоролог. – Ну, прямо на несколько минут. А мы тебя так ждали…

Вошел начальник аэропорта и застыл с бумажкой в руках.

– Пришел? – словно не веря глазам, воскликнул он.

Федот Иванович еще ниже склонил голову. С его оттаивающей бороды капало на пол.

Никто не утешал старика. В молчании окружающих было понимание, сочувствие…

Старый охотник поднял голову.

– Вот ведь какое дело, опоздал, стало быть. Не догнать вчерашний день-то. Не потекут реки вспять… – и он опять замолчал.

Баранов откашлялся.

Федот Иванович горько усмехнулся:

– Дал промаху, конечно, неправ…

Баранов посмотрел на часы, потом на дверь.

– Реки вспять потекут, – сказал он уверенно. – И Енисей и Обь. Есть, батя, такой проект… В южные моря будут эти реки впадать.

Охотник недоверчиво покачал головой.

– Все шутишь, сынок…

– Нет, отец. Хочешь, догоним вчерашний день, ухватим его за хвост?

– Это как же?

– А так, отец. Пока бортмеханик вернется, слушай: земля вертится с запада на восток. На нашей семидесятой параллели скорость у нее около шестисот километров в час.

– Ну, ну… Ты это к чему?

– Вот ты прикинь. Если на самолете с той же скоростью в обратную сторону лететь, солнце как будто остановится.

– Должно, что так…

– А если быстрее! Если обогнать землю, что тогда? Тогда, друг, зашедшее солнце с запада подниматься начнет. Понимаешь?

– Ну?

– А вот у моего самолета, дед, скорость больше, чем у земли! Вот и представь, что произойдет, если ты на нем будешь? А? – И Баранов лукаво подмигнул старому охотнику.

– У вас время назад пойдет! – крикнул радист.

– А ведь верно, – откликнулся начальник аэропорта. – В Архангельск они прилетят в одиннадцать часов вечера. А у нас уже сейчас первый час. Уступаю Фомину свое место!

Федот Иванович стоял посредине комнаты растерянный. Вошел бортмеханик.

– А теперь, отец, бежим к самолету, – гулким басом скомандовал Баранов, – каждая минута дорога!

– Бежать… Это я могу. Я всю дорогу бежал.

И они скрылись за дверью.

– Да, дед в Архангельске проголосует! – хлопнул ладонью по столу метеоролог.

Дверь снова открылась. На миг просунулась черная борода.

– Вы тут того… за Таймыром моим присмотрите… Он ладный.

И дверь захлопнулась.

– Не беспокойся, отец! – крикнул начальник полярной станции, одеваясь, чтобы пойти за собакой. Он вышел.

Оставшиеся подошли к окну. Издалека доносился лай. Вдруг словно лавина камня рухнула сверху, потом с улицы донесся рокот несмолкаемого грома, странный в эту морозную, полярную ночь.

За окном кабины заревели реактивные двигатели могучего самолета Баранова.

– Неужто летим? – спросил Федот Иванович.

Штурман кивнул головой. Он склонился над картой, нанося курс. Перед ним на стенке виднелись часы со светящимся циферблатом. Они показывали не первый час, а шестнадцать часов с небольшим. Значит, шел еще предыдущий день…

– Вот оно, архангельское время! – крикнул штурман.

«Успеем ли?» – думал Федот Иванович.

В окне ничего нельзя было увидеть, кроме звезд, среди них особенно ярко выделялся знаменитый ковш Большой Медведицы – стрелка небесных часов старого охотника.

Деловито ревели двигатели, шли часы. Вернее, шли часы штурмана, а звездные часы Федота Ивановича… стояли. Более того, стрелка их передвинулась назад.

Штурманские часы показывали двадцать три часа, столько же показывала и Большая Медведица.

Самолет шел на посадку, машина остановилась. В дверях показалась крепкая фигура летчика, победившего время.

Новогодний тост

Новый год! Бой часов Кремлевской башни, как поступь времени, размеренный, торжественный, бесконечно знакомый и все же волнующий…

Только что звенели бокалы, хлопали пробки бутылок, перекликались веселые голоса… Но бьют Кремлевские куранты – и все смолкает, как в предрассветный час.

На миг задумывается каждый.

Вот он завтрашний день, завтрашний год, грядущее!

Каково оно это грядущее, кто будет жить в нем?

Произнесут тосты. Поздравят друг друга с Новым годом и с новым счастьем…

А я хочу поздравить романтиков и искателей, тех, кто ищет новое в жизни, в науке, в счастье!

В дни моей юности страной романтиков, страной искателей была Арктика, страна нового и неизведанного, суровая и загадочная, непроходимая и притягивающая. Новая, она творила героев.

Почему?

Люди становились там героями или туда шли только герои?

А может быть, черты героя заложены в каждом советском человеке? Не потому ли обыкновенные юноши и девушки оказывались способными стать молодогвардейцами Краснодона, не потому ли исполинский подвиг совершил наш народ в дни Великой Отечественной войны, не потому ли строит он сейчас страну, которая завтра станет коммунистической? И не потому ли самые простые и скромные люди в арктических условиях совершают подвиги, которые становятся для них там нормой поведения, нормой жизни?

И мысленно в эту минуту я снова с людьми Арктики, которых узнал во время своих путешествий, снова я вместе со своими друзьями по арктическому плаванию…

Вспоминаю последние мили нашего пути. Я стою рядом с капитаном на мостике. В наступивших сумерках, в тихую погоду Борис Ефимович ведет корабль по протоке Северной Двины – Маймаксе.

В войну он был военным лоцманом и с тех пор не вызывал архангельцев на помощь, помня, что сам из старинной лоцманской семьи, в которой профессия эта переходила по наследству от прадедов к правнукам.

Только теперь я увидел, что «Георгий Седов» все же огромный морской пароход. Он величественно возвышался над береговыми домиками.

На судне заканчивалась уборка. Корабль принаряжался, чистился. От вчерашнего обледенения не осталось и следа.

Все встречные катера и речные пароходы гудками приветствовали нас.

Славный, заслуженный корабль! Он входил в родной порт, незаметно совершив много подвигов, поставив небывалые рекорды, обеспечив работу далеких полярных станций.

Корабль остановился на рейде против освещенных яркими огнями пристаней. Береговой катер подошел к нам. Пришла пора прощаться. На палубе стояли капитан Борис Ефимович, штурман Нетаев, радист, боцман и многие другие моряки. Тогда-то мы и дали слово вспомнить друг друга в новогодний час. Я сроднился с ними за этот рейс, который был так труден, хотя и казался им самой обычной будничной работой. Они любили рассказывать о подвигах других, но самим им никогда не пришло бы в голову назвать свою работу героической.

Я обнялся со своими друзьями:

– До свидания, товарищи! До свидания «Георгий Седов»?

Береговой катер отошел от морского странника. На высоком борту висел знакомый мне штормтрап – веревочная лестница с мокрыми внизу перекладинами, по которой так нелегко лезть в первый раз.

«Седов» дал прощальный гудок. Это, конечно, Борис Ефимович! Он и Нетаев на мостике, на котором началась и крепла их дружба, дружба двух советских моряков.

И вот я снова мысленно с ними, когда торжественно бьют, отмечая шаг времени, Кремлевские куранты, я снова с теми, кто прокладывает путь в будущее.

Поднимем же в новогодний час тост за будущее, вечное, отдаленное или близкое, всегда скрытое таинственной завесой времени, которую пробивает светом фантазии только мечта!

И поднимем тост за мечту, за мечту, приоткрывающую дверь в завтра, как бы приближающую к нашим глазам телескоп времени.

Тише, тише! Прислушайтесь!

Что же видим мы в чудесный телескоп мечты? Каково оно, будущее? Но нет! Не подручный инструмент оракула наш телескоп мечты, он ничего не предскажет, не предречет, он только покажет нам будущее таким, каким мы хотим его видеть, полные веры в него, каким оно представится нам, если мы знаем идущую вдаль дорогу науки, техники, человеческого общества, дорогу, которой идет Человек!

Разве он не будет похож на наших современников? Разве совсем другим будет Человек будущего, Человек нашей мечты?

Нет, не выдуманный это будет Человек, знакомы мы с ним, слышали о нем не раз, даже встречались с ним!

Молод будет этот Человек, молод, какого бы возраста ни был, молод потому, что сохранит знакомые нам черты тех, кто в наши дни поднимался во весь рост перед врагом, будучи молодогвардейцем или бойцом армии, кто не раздумывая отдал жизнь за Родину, за счастье уже не свое, а тех, кто будет жить, кто пойдет вместо него к коммунизму.

Молод будет этот Человек, и не только потому, что наука сумеет уберечь его волосы от седин, что складки твердой воли и энергии, а не морщины горькой усталости избороздят его лицо, не только потому, что будет он жить на Земле свои нормальные полтораста лет; молод будет наш грядущий Человек знакомым нам порывом к подвигу, который совершают, не замечая его, в сумерках ли арктических или антарктических будней или в зное унылых недавно степей, превращенных энтузиазмом молодости в золотистый комсомольский океан плодородия; молод будет этот Человек, какими бы знаниями и опытом жизни ни обладал, молод будет своей неистовой одержимостью, ведущей его через хребты и пустыни трудностей в даль исканий, молод знакомой нам страстностью искателя, ученого, созидателя, преобразующего природу, мир.

Мы знаем тебя, Человек будущего, мы встречали тебя среди лучших людей настоящего, среди героев войны и труда, среди моряков и полярников, среди ученых и инженеров, среди тех, кто выиграл кровавую схватку за жизнь ради того, чтобы в этой жизни выиграть еще одну схватку, схватку за мир. Мы знаем тебя, Человек будущего, и мы поднимаем тост за то, чтобы дорогие нам твои черты с невиданной яркостью проявились в обстановке завтрашнего дня!

Он твой, этот завтрашний день. Тебе будут служить могучие и умные машины, их будет больше чем сейчас, они будут быстрее двигаться, мгновенно вычислять, больше производить, но не в этом будет их коренное отличие от знакомого нам. Главное в том, что ими не нужно будет управлять!

Твои машины, Человек будущего, которые задуманы нами сейчас, будут регулировать и направлять сами себя, контролировать и проверять свои изделия, будут самостоятельно жить и работать, выполняя твою волю, один раз направленные твоей рукой. Ты будешь ходить среди них, машин и станков будущего, завтрашний Человек, умелый, образованный, способный разобраться в любом самодействующем механизме, зорко следя за их работой, настройкой, точностью. И в твои дни, будущий Человек, обычными станут самодействующие заводы, которые в распахнувшиеся сами собой ворота примут привезенное сырье, чтобы взамен погрузить на железнодорожные платформы готовые, проверенные без людей, смазанные и упакованные машины, будь то станок, телевизор или пишущая машинка, печатающая прямо с голоса…

Впрочем, железные ли дороги это будут? Может быть, и нет. Однако наряду с самыми совершенными новыми видами транспорта еще долго будут жить «стальные полосы прогресса», протянувшиеся из девятнадцатого через весь двадцатый век. Но рядом с ними или их продолжением протянутся, быть может, через моря и степи герметические трубы, похожие на гигантский газопровод, зарытые в землю или плавающие под водой, идеально прямые, не знающие ни поворотов, ни уклонов, ни подъемов, даже сопротивления воздуха внутри, если будет он удален. И будут по ним мчаться поезда, не только пассажирские экспрессы, а грузовые, товарные, но быстрые, как космические ракеты, будут мчаться, уничтожая старые представления о расстоянии. И замечательны они будут тем, что почти не потребуется энергии для передвижения таких поездов, как не нужна она летящему в безвоздушном пространстве искусственному Спутнику Земли, ибо трение качения при огромных скоростях ничтожно, а энергия разгона будет возвращена при торможении.

Пусть не таким будет транспорт будущего, одно можно сказать с уверенностью, он будет транспортом гигантских скоростей, уже завоеванных сегодня. И новый транспорт сделает людей, живущих далеко друг от друга, сплоченнее.

И более тесной семьей будут жить люди, да и не просто люди, но и народы. «Сдвинутся» континенты, безразлично чем соединенные – межконтинентальными пассажирскими ракетами, метеор-самолетами или плавающими мостами-трубами. Жизнь людей будущего будет так же отличаться от нашей, как наше время автомобилей и самолетов от почтовой кареты, в которой путешествовал Радищев из Петербурга в Москву.

Более тесной семьей будут жить люди на Земле, но сами они не будут жить так скученно, как в былые, наши времена.

Еще дальше пойдут архитекторы, градостроители, в наши дни воздвигающие просторные, светлые кварталы зданий, разделенных не каменными колодцами дворов прошлого, а широкими зелеными скверами. В дни, когда воздух станет всеобщей трассой движения, когда каждый человек сможет подниматься на вертолетике и быстро пролететь от места работы до дому, дом его отодвинется от скопления зданий и людей, скроется в тени листвы по берегам рек, на опушках, на пригорках, откуда открывается радующий душу вид. Сотрется физическая грань между городом и деревней. Горожанин, по роду работы своей, по укладу жизни и потребностям, станет соседом жителя села, будет жить на природе, близкий к ней, убереженный от старения, напоенный силой земли.

И вместе с переселившимся на природу человеком пойдут вслед за ним ближе к лесам и лугам заводские цехи, выйдут они за пределы старых фабричных заборов и проходных, раскинутся пятнышками индустрии меж зеленеющих полей, на которых сниматься будут сказочные для наших дней урожаи. Разбросанные цехи заводов свяжутся в узел дорогами по земле, воде и воздуху.

Городские центры останутся не как скопище жилищ, а как центры культуры, охватывающие огромные районы расселения людей будущего, способных быстро слетаться всякий раз, когда нужно им быть вместе, чтобы посмотреть спектакль, послушать музыку, обсудить проблемы, направить исследования, выбрать достойных исполнителей их воли.

Обсуждать они будут грандиозные проблемы. Они дерзостно возьмутся за осуществление величественных проектов, переделают моря и материки, навечно победят энергетический голод прошлого. Их атомный век будет не просто использование ничтожной доли энергии вещества, освобождающейся при известном нам расщеплении атома, – нет, ими будет постигнута самая сокровенная тайна вещества – секрет его полной энергии. Быть может, далеко вперед пройдут они по пути, намеченному сегодня, откроют обнаруженный уже нами мир антивещества, во всем похожего на наше, но зеркально противоположного по электрическому заряду. Мы уже знаем, что при соприкосновении атомов вещества и антивещества возникает в колоссальном количестве энергия. Как беспредельно могуч тогда станет Человек!

Что будет по плечу этому Богатырю Знания? Что станет для него страной дерзкой мечты, новых подвигов?

Для нас вчера страной романтики и мечты была Арктика, куда Человек стремился сначала на парусниках, потом на первых ледоколах, на первых самолетах, где проложил он впоследствии Северный морской путь, сделав страну льдов с ее притягательной и неповторимой красотой близкой и необходимой.

Сегодня огненные паруса первых ракет вынесли наших космонавтов героев Знания Гагарина и Титова, Николаева и Поповича в черную беспредельность Космоса. Эта страна с мирами без счета становится уже в наши дни страной новой романтики и новой мечты. Уже летят к ближним планетам автоматические межпланетные станции, уже готовятся вступить в иные миры летчики-космонавты, чем-то похожие на первых арктических летчиков и моряков.

А завтра, когда Человек овладеет всеми тайнами энергии вещества, завтра, когда его звездолетчики смогут достичь в своих кажущихся сегодня фантастическими аппаратах субсветовых скоростей, завтра…

…Утоляя светлую жажду знания, полетит Человек будущего к иным звездам, расстояния до которых исчисляются световыми годами, полетит, чтобы пробыть в полете десятилетия своей жизни.

И, верю, вернется из звездного перелета будущий наш Человек, очень похожий на лучших наших летчиков-героев, вернется на Землю и…

И тут властно скажется закон природы, известный в наше время, как парадокс Эйнштейна: для Человека, летевшего десяток лет почти со скоростью света, время протекало совсем не так, как на оставленной им Земле, – и чем быстрее летел наш будущий Человек, тем медленнее текло его время, и когда спустя десяток лет, проведенных им в ракете, вернется он на Землю, то застанет на ней новые поколения, прожившие после его современников тысячелетия, застанет людей еще более отдаленного для нас времени, людей, еще дальше ушедших вперед, в будущее.

Поднимем же тост за Арктику, страну романтики и героических будней, которая словно подготовила нас к мечте еще более дерзновенной, чем завоевание Северного полюса и Северного морского пути, которая помогла взрастить в нас стремление познать мир, влекущее нас сегодня в Космос.

Поднимем тост за шаг от романтики Арктики к романтике Космоса!

Поднимем тост за будущее, когда ступит на неведомую планету чужого звездного мира Гость из Космоса, Человек Земли!

Гость из космоса (научно-фантастические рассказы)

Гость из космоса

Когда-то, путешествуя по Арктике, я записал наиболее интересные беседы, рассказы, воспоминания и опубликовал потом «Полярные новеллы». Но тогда я не рискнул включить некоторые из бесед в кают-компании, которые уносили нас не только за пределы Арктики, но и за пределы нашей планеты. Однако именно они отозвались потом на всей моей жизни. Потому с особым чувством я снова переношусь на родной мне борт «Георгия Седова».

– Сегодня вечером устроим встречу с учеными, – сказал однажды Борис Ефимович.

Я знал, что вместе с палеонтологом Низовским к нам на корабль перебрался географ Васильев, руководитель экспедиции на дальний архипелаг.

Кроме того, у нас на борту был… астроном.

Он попал на «Седова», когда корабль стоял в Устье.

Я вышел тогда рано утром на палубу, чтобы хоть издали посмотреть на материк. Ведь я не видел его уже несколько месяцев.

Узенькая дымчатая полоска на горизонте…

Но все-таки это краешек Большой Земли!

На воде, такой же оранжевой, как занявшаяся заря, показался моторный катер. Он шел от берега.

– Новые пассажиры, – сказал мне старпом, – три человека. Астрономическая экспедиция.

– Астрономическая экспедиция? Здесь, на Севере? Зачем?

Старпом ничего не мог разъяснить.

Подошел катер. По сброшенному штормтрапу на палубу поднялись трое.

Первый был низенький, широкий в кости, но худощавый человек в роговых очках. Я заметил чуть косой разрез необычно продолговатых глаз на скуластом, сильно загорелом лице, с выпуклыми надбровными дугами, делавшими выражение его несколько странным.

Очень вежливо поклонившись мне еще издали, он подошел и представился:

– Крымов Евгений Алексеевич. Астроном. Высокоширотная экспедиция. А это – Глаголева Наташа… То есть Наталья Георгиевна. Ботаник.

Измученная девушка в ватной куртке слабо пожала мне руку. Вахтенный помощник Нетаев сразу же отвел ее в приготовленную каюту.

Третий пассажир был юноша, почти мальчик. Он очень важно распоряжался подъемом вещей из катера.

– Пожалуйста, осторожнее. Это приборы, научные приборы! – кричал он. – Говорю вам, приборы! Понимать надо!

Приборы уже лежали на палубе. Ничего похожего на телескоп я не заметил.

Что делает астрономическая экспедиция в Арктике? Разве отсюда лучше видны звезды?

Вечером, пользуясь стоянкой в порту острова Дикого, Борис Ефимович пригласил своих гостей – ученых – в салон.

Буфетчица Катя принесла шпроты из заветных запасов. На столе появился капитанский коньяк.

Ученые, включая ботаника Наташу, теперь уже розовощекую и бойкую, с удовольствием отдали должное и закускам и напитку.

Я спросил Крымова:

– Скажите, какова цель вашей астрономической экспедиции?

Протягивая руку к шпротам, Крымов ответил:

– Установить существование жизни на Марсе.

– На Марсе! – воскликнул я. – Вы шутите?

Крымов удивленно посмотрел на меня через круглые очки.

– Почему шучу?

– Разве можно наблюдать отсюда Марс? – спросил я.

– Нет, в это время Марс вообще плохо виден.

– Астроном и ботаник изучают Марс в Арктике, не глядя на небо? – Я руками развел.

– Марс мы изучаем у себя в обсерватории в Алма-Ате, а здесь…

– Что же здесь?

– Мы ищем доказательства существования жизни на Марсе.

– Это очень интересно! – воскликнул Низовский. – Я с детства увлекаюсь марсианскими каналами. Скиапарелли, Лоуэлл! Эти ученые, кажется, занимались Марсом?

– Тихов, – внушительно сказал Крымов, – Гавриил Адрианович Тихов!

– Создатель новой науки – астроботаники! – бойко вставила девушка.

– Астроботаники? – переспросил я. – Астра – звезда… И вдруг ботаника! Что может быть общего? Не поднимаю.

Наташа звонко рассмеялась.

– Конечно же, звездная ботаника! – сказала она. – Наука, изучающая растения других миров.

– На Марсе, – вставил Крымов.

– У нас при Академии наук Казахской ССР создан сектор астроботаники, новой советской науки, – гордо пояснила Наташа.

– Как же астрономы и вдруг в Арктике очутились? – спросил капитан.

– Видите ли, – сказал Крымов, – нам приходится искать условия, сходные с существующими на Марсе. Он в полтора раза дальше от Солнца, чем Земля. Атмосфера его разрежена, как у нас на высоте пятнадцати километров. Климат там резок и суров.

– Вы только подумайте, – вмешалась Наташа, – на экваторе днем там плюс 20, а ночью минус 70 градусов.

– Крепковато, – сказал капитан.

– В средней полосе, – продолжал Крымов, – зимой (на Марсе времена года подобны земным)… зимой днем и ночью минус 80 градусов.

– Как в Туруханском крае, – заметил молчавший до этого географ.

– Да. Климат Марса суров. Но разве здесь, в Арктике, не бывает таких температур? – Крымов беседовал охотно. Видно, он был влюблен в свою звездную ботанику.

– Вот теперь понимаю, почему вы здесь, – сказал капитан.

– И жизнь существует в Арктике, – продолжал астроном. – А на Марсе ведь есть и более благоприятные условия. У полярных кругов, например, где солнце не заходит по многу месяцев, температура и днем и ночью держится около плюс 15 градусов. Это же прекрасные условия для растительности!

Я не выдержал:

– И что же? На Марсе есть растительность?

– Пока еще у нас не было прямых доказательств, – уклончиво ответил Крымов.

Капитан налил всем коньяку.

– Наверное, замечательная это специальность – астрономия. У нас, моряков и полярников, принято рассказывать о себе. Вот бы вы, товарищ географ, и вы, товарищ Низовский, а особенно, вы, астрономы, рассказали бы, как учеными стали, – предложил Борис Ефимович.

– Что ж тут рассказывать, – отозвался Низовский. – Учился в школе, потом в университете, остался при кафедре аспирантом… вот и все.

– Меня ученым сделала страсть, – сказал Валентин Гаврилович Васильев. – Страсть к новому, жажда передвижения. Я исходил, исколесил всю нашу замечательную страну. Вот теперь до Арктики добрался. А как подумаешь, сколько еще неисхоженного, неизведанного на наших просторах, радостно становится. Пью за необъятную и красивейшую нашу Родину! – сказал географ и выпил рюмку.

Все последовали его примеру.

– А вы? – обратился капитан к Крымову. – Вы что расскажете нам?

Крымов стал чрезвычайно серьезным.

– Это очень сложно, – задумчиво начал он, потирая свои выпуклые надбровные дуги, – и очень долго рассказывать.

Мы все стали просить. Наташа выжидательно смотрела на своего руководителя. Очевидно, она не знала его биографии.

– Пожалуй, я расскажу, – согласился наконец Крымов. – Я родился в эвенкийском стойбище. Раньше эвенков звали тунгусами.

– Вы эвенк? – воскликнула Наташа.

Крымов кивнул.

– Я родился в эвенкийском чуме в тот год, когда в тайге… Вы все, наверное, слышали про Тунгусский метеорит, который упал в тайгу?

– Слышали немного. Расскажите, это очень интересно, – попросил Низовский.

– Это было необыкновенное явление, – сразу оживился Крымов. – Тысячи очевидцев наблюдали, как над тайгой возник огненный шар, по яркости затмивший солнце. Огненный столб уперся в безоблачное небо. Раздался ни с чем не сравнимый по силе удар… Этот удар прокатился по всей земле. Он был слышен за тысячу километров от места катастрофы: зарегистрирована остановка поезда близ Канска, в восьмистах километрах от места катастрофы. Машинисту показалось, что у него в поезде что-то взорвалось. Небывалый ураган прокатился по земле. На расстоянии четырехсот километров от места взрыва у домов сносило крыши, валило заборы… Еще дальше – в домах звенела посуда, останавливались часы, как во время землетрясения. Толчок был зафиксирован многими сейсмологическими станциями: Ташкентской, в Иене, Иркутской, которая и собрала показания всех очевидцев.

– Что же это было? – спросил Низовский. – Толчок от удара метеорита о землю?

– Так думали, – уклончиво ответил Крымов. – Воздушная волна, вызванная катастрофой, два раза обошла земной шар. Она была отмечена барографами в Лондоне и других местах.

Странные явления наблюдались во всем мире в течение четырех суток после катастрофы в тайге. В Западной Сибири и по всей Европе ночью было светло, словно в ленинградские белые ночи…

– Когда это было? – спросил капитан.

– В год моего рождения, – ответил Крымов, – в тысяча девятьсот восьмом году. Огненный ураган пронесся тогда по тайге. За шестьдесят километров, в фактории Вановара, люди теряли сознание, чувствуя, что на них загорается верхняя одежда. Воздушной волной многих оленей подбросило в воздух, а деревья тайги… Верьте мне, я из тех мест и много лет участвовал в поисках метеорита… Все деревья в радиусе тридцати километров вырваны с корнем, почти все сплошь! В радиусе шестидесяти километров они повалены на всех возвышениях.

Небывалое опустошение произвел ураган. Эвенки бросались в поваленную тайгу искать своих оленей, лабазы с имуществом. Они находили только обугленные туши. Горе посетило тогда и чум моего деда Лючеткана. Мой отец, ходивший в поваленную тайгу, видел там огромный столб воды, бивший из земли. Отец умер через несколько дней в страшных мучениях, словно его обожгло… Но на коже у него не было никаких ожогов. Старики испугались. Запретили эвенкам ходить в поваленную тайгу. Назвали ее проклятым местом. Шаманы говорили, что там на землю спустился бог огня и грома – Огды. Он, дескать, и жжет невидимым огнем всех, кто туда попадает.

В начале двадцатых годов, – продолжал Крымов, – в факторию Вановара приехал русский ученый Леонид Алексеевич Кулик. Он хотел найти метеорит. Эвенки отказались сопровождать его. Он нашел двух ангарских охотников. Я присоединился к ним. Я был молод, хорошо знал русский язык, кое-чему научился в фактории и ничего на свете не боялся.

Вместе с Куликом мы прошли через гигантский лесовал и обнаружили, что корни всех бесчисленных деревьев, миллионов поваленных стволов направлены в одно место – в центр катастрофы. Когда же мы увидели эпицентр, то были поражены. Там, где разрушения от упавшего метеорита должны быть наибольшими… лес стоял на корню. Это было необъяснимо не только для меня, но даже и для русского ученого. Я видел это по его лицу.

Лес стоял на корню, но это был мертвый лес – без сучьев, он походил на врытые в землю столбы…

Посредине леса виднелась вода – озеро или болото.

Кулик предположил, что это и есть воронка от упавшего метеорита.

Простодушный, общительный, он объяснял нам, охотникам, словно мы были его учеными помощниками, что где-то в Америке, в пустыне Аризона, есть огромный кратер – тысяча двести метров в диаметре, сто восемьдесят метров глубиной. Кратер образовался тысячи лет назад от падения гигантского небесного тела, метеорита, такого же, как и тот, что упал здесь, и который непременно надо найти. Тогда-то я и загорелся желанием помогать русскому профессору.

На следующий год Кулик вернулся в тайгу с большой экспедицией. Он нанимал рабочих. Конечно, я был первым. Мы искали осколки метеорита. Осушили центральное болото в мертвом лесу, исследовали все углубления, но… никаких следов не только от метеорита, но и оставленной им воронки не нашли.

Десять лет ежегодно возвращался в тайгу Кулик, десять лет я сопровождал его в его бесплодных исканиях. Метеорит исчез.

Кулик предполагал, что он провалился в болото, а болото затянуло воронку. Но мы бурили почву и наткнулись на неповрежденный слой вечной мерзлоты толщиной двадцать пять метров. После бурения по буровой скважине поднялась вода. Если бы метеорит пробил, расплавил этот слой мерзлоты, слой не мог бы восстановиться: земля там теперь и зимой не промерзает глубже чем на два метра.

После второго года работы экспедиции я уехал вместе с Куликом в Москву и стал учиться там. Но каждое лето возвращался на поиски метеорита в родные места. Работы Кулика продолжались. Я всегда сопровождал его. Теперь я уже не был полуграмотным таежным охотником. Я был студентом университета, много читал, начинал даже кое-что критиковать в нашей науке. Но об этом я ничего не говорил Кулику. Я же знал, с какой страстной уверенностью искал он свой метеорит, даже стихи метеориту посвящал… Как мог я сказать ему о своем убеждении, что метеорита никогда не было?

– Как не было? – воскликнул Низовский. – А следы катастрофы, а поваленные деревья?

– Да, катастрофа была, а метеорита не было, – внушительно сказал Крымов. – Я задумался над тем, как мог остаться на корню лес в центре катастрофы. Чем вызывается взрыв при падении метеорита? Метеорит влетает в земную атмосферу с космической скоростью – от тридцати до шестидесяти километров в секунду. Обладая значительной массой и гигантской скоростью, метеорит несет огромную энергию движения. В момент остановки метеорита, при ударе его о землю, вся эта энергия должна перейти в тепло, это и вызывает взрыв чудовищной силы. Но в нашем случае этого не произошло… Самой встречи метеорита с землей не было.

Для меня это было очевидным. Существование мертвого леса навело меня на мысль, что взрыв произошел в воздухе, на высоте примерно трех – пяти километров, как раз над этим самым лесом.

– Как же так в воздухе? – недоверчиво заметил Низовский.

– Взрывная волна ринулась во все стороны, – уверенно продолжал Крымов. – В том месте, где деревья были перпендикулярны ее фронту, то есть непосредственно под местом взрыва, волна не повалила деревья, она лишь срезала с них все сучья. Там же, где ее удар пришелся под углом, все деревья в радиусе тридцати – шестидесяти километров были повалены. Взрыв мог произойти только в воздухе.

– В самом деле… это похоже на истину, – задумчиво потирая подбородок, сказал Низовский.

– Но какой взрыв мог произойти в воздухе? – рассуждал вслух астроном. – Ведь перехода энергии движения в тепло при ударе не было и не могло быть, так как удара не было. Этот вопрос мучил меня.

В университете у нас был кружок межпланетных сообщений. Я увлекался Циолковским, его межпланетной ракетой с запасами жидкого кислорода и водорода. Однажды мне пришла в голову мысль – это была очень смелая мысль. Если бы Кулик был со мной, я тотчас рассказал бы это ему, но… началась война. Несмотря на свой преклонный возраст, Леонид Алексеевич Кулик пошел добровольцем на фронт и погиб.

Крымов помолчал, потом продолжал:

– Я был на другом участке фронта. Часто наблюдал взрывы крупных снарядов в воздухе. И все больше и больше убеждался, что в тайге взрыв произошел именно в воздухе. И мог он быть только взрывом топлива в межпланетном корабле, пытавшемся опуститься на Землю.

– Корабль с другой планеты? – почти закричал Низовский, вскакивая с места.

Географ откинулся на спинку стула. Капитан крякнул и выпил рюмку коньяку. Наташа сидела с широко открытыми глазами и смотрела на Крымова, словно видела его в первый раз.

– Да, гость из Космоса – корабль с другой планеты. И скорее всего с Марса. Только на Марсе можно предполагать существование жизни… Тогда я думал, что взорвались запасы жидкого водорода и кислорода – единственный вид топлива, годный для космических полетов. Так я думал прежде…

– Как? – воскликнула Наташа. – А теперь вы думаете иначе? – В голосе ее было явное разочарование. Как видно, гипотеза насчет гостя из Космоса пришлась ей по душе.

– Да. Теперь я думаю иначе, – спокойно повторил Крымов. – Атомные взрывы в Японии убедили меня, какого рода топливо было на межпланетном корабле.

После войны я посвятил себя проблеме Марса. Мне нужно было доказательство существования жизни на этой планете. Я стал учеником Тихова… И вот я здесь с экспедицией, которая должна изучить поглощение тепловых лучей северными растениями.

– А что это докажет? – спросил капитан.

– Еще в прошлом веке Тимирязев предложил попытаться обнаружить на Марсе хлорофилл. Это дало бы уверенность, что зеленые пятна на Марсе, меняющие свой цвет по временам года точно так же, как меняет его земная растительность, что эти зеленые пятна – области, покрытые растениями.

– И что же, удалось открыть хлорофилл?

– Нет, не удалось. Полос поглощения в спектре, присущих хлорофиллу, на Марсе нет. Более того, если сфотографировать зеленые пятна Марса в инфракрасных лучах, то они не становятся белыми, как земные растения.

Все это как будто говорило против существования на Марсе растительности. Но Гавриил Адрианович Тихов сделал замечательный вывод. Почему земная растительность выходит белой на таких снимках? Потому что она отражает тепловые лучи, они не нужны ей. Но на Марсе солнце светит скупо. Там растения должны стараться использовать все возможное тепло. Не потому ли зеленые пятна не становятся белыми в инфракрасных лучах? Короче говоря, поэтому мы, астрономы, в Арктике. Мы проверяем, отражают ли северные растения тепловые лучи.

– И что же? – спросили все мы хором.

– Не отражают! Не отражают! Они поглощают их, как и марсианские растения! – вскричала Наташа. – Мы можем доказать, что жизнь на Марсе существует, что зеленые пятна – это сплошные хвойные леса! Что знаменитые марсианские каналы – это полосы растительности шириной от ста до шестисот километров!

– Подождите, Наташа, – остановил астроном свою помощницу.

– Каналы? – повторил Низовский. – Значит, они все-таки есть? Ведь недавно говорили, что это оптический обман.

– Каналы на Марсе сфотографированы. Фотопластинка не обманывает. Их сфотографировано больше тысячи. Они изучены. Доказано, что они появляются, постепенно удлиняясь от полюсов к экватору, по мере таяния полярных льдов Марса.

– Полосы растительности удлиняются со скоростью трех с половиной километров в час, – вмешалась Наташа, которой было не под силу молчать.

– Со скоростью течения воды в водоводах? – изумился географ.

– Да. С этой скоростью, – подтвердил астроном. – Кажется поразительным, что вся эта сеть полос растительности состоит из идеально прямых линий, главные из которых, как артерии, идут от тающих полярных льдов к экватору.

– Несомненно, это грандиозная ирригационная сеть, созданная марсианами для орошения полей, которые мы и принимаем за каналы. А каналов, конечно, нет. Есть заложенные в земле трубы, – уже увлекаясь, предположил Низовский.

Крымов с улыбкой поправил его:

– Заложенные не в Земле, а в Марсе.

– Значит, жизнь на Марсе есть! Значит, вы правы! – продолжал Низовский.

– Пока с уверенностью можно только сказать, что жизнь на Марсе не исключена.

– Чего доброго, марсиане действительно могли прилететь на Землю в тысяча девятьсот восьмом году, – сказал капитан.

– Могли, – невозмутимо ответил Крымов.

– Вот только этого земным людям не хватало, – проворчал Борис Ефимович, раскуривая трубку.

– Марс – планета умирающей жизни. Обладая меньшим размером и меньшей силой притяжения, чем Земля, Марс не смог удержать около себя первоначальную атмосферу. Ее частички отрывались от планеты и улетали в космическое пространство. Воздух на Марсе редел, испарялись моря, и водяные пары исчезали в глубинах Космоса… Воды на Марсе осталось так мало, что она вся могла бы поместиться в одном нашем Байкале.

– Значит, они летели для того, чтобы захватить нашу Землю! – решил Низовский. – Им нужна наша цветущая планета.

– Мало нам гитлеров, – проворчал капитан, – теперь имей дело еще и с марсианами.

– Я думаю, что вы ошибаетесь. Уэллс и другие писатели Запада, задумываясь об общении миров, не мыслят себе ничего другого, кроме захватов и войн. У них, на Западе, мозги уж так устроены. Свои звериные законы капитализма они готовы распространить на все галактики. На мой взгляд, зная положение с водой на Марсе и видя грандиозные ирригационные сооружения марсиан, мы можем сделать другой вывод об их общественном устройстве, которое позволяет им вести плановое хозяйство в масштабе всей планеты.

– Вы хотите сказать, что там какой-то совершенный общественный строй? – воскликнул Низовский.

– Развитие общественной жизни разумных существ не может привести ни к чему другому, – убежденно сказал географ.

– Несомненно, – подтвердил Крымов. – Но вода исчезает с Марса, продолжает исчезать. Обитатели планеты должны заботиться о том, чтобы жизнь была возможной для будущих поколений, как заботятся о жизни будущих поколений и наши современники. Марсианам необходимо добыть для Марса воду… Она есть, вода. Есть на ближайших к Марсу планетах, и в первую очередь в избытке на Земле. Возьмите Гренландию. Она покрыта трехкилометровым слоем льда. Если бы его удалить, климат Европы значительно улучшился бы. Под Москвой росли бы апельсины. В то же время переброшенный на Марс лед, растаяв там, покрыл бы всю планету пятидесятиметровым слоем то есть практически заполнил бы впадины былых океанов и снова оживил бы планету на многие миллионы лет!

– Значит, марсианам понадобится только земная вода, а не сама Земля? – спросил Низовский.

– Конечно. На Земле условия жизни настолько отличны от марсианских, что марсиане не могли бы ни дышать, ни свободно передвигаться по нашей Земле – ведь здесь они весили бы вдвое тяжелее. Представьте самих себя с удвоенным весом. Марсианам совсем не к чему завоевывать Землю. Кроме того, достигнув высокой культуры и совершенного общественного строя, они, быть может, знают войны лишь по своим историческим исследованиям. Они придут к нам на Землю, как к друзьям, за помощью, за льдом.

– Дружба планет! – воскликнул Низовский. – Но как же можно перебросить на Марс гренландский лед?

– Если металлический корабль может совершить межпланетное путешествие, то такое путешествие может совершить корабль, сделанный из льда или наполненный льдом.

Такие корабли, посылаемые с Земли на Марс, конечно, не сразу, может быть, в продолжение многих столетий, перебросят, наконец, весь гренландский лед на Марс, который за это время приспособится к новым, лучшим, чем прежние, условиям. Атомная энергия даст межпланетным кораблям необходимую силу.

– Атомная энергия, – сказал географ. – Вы уверены, что в тунгусской тайге взорвалось атомное топливо?

– Вполне уверен. Этому очень много доказательств. К сказанному еще могу добавить. Светлые ночи после катастрофы. Тогда наблюдались проникающие даже сквозь тучи зеленоватые и розоватые лучи. Несомненно, это было вызвано свечением воздуха.

В момент взрыва корабля все его вещество превратилось в пар и умчалось вверх, где остатки радиоактивного вещества продолжали свой распад, заставляя светиться воздух. Вспомните легенду о боге Огды, поражавшем невидимым огнем. Что это за огонь, который не оставляет ожогов на теле? Ведь это было не чем иным, как радиоактивным последействием, которое в течение определенного времени имеет место после атомного взрыва.

– Все это чрезвычайно походит на то, что было в Нагасаки и Хиросиме, – сказал географ.

– Но кто же летел к нам, почему они погибли? – спросила Наташа.

Крымов задумался.

– Я обратился к видным астронавигаторам с просьбой рассчитать, когда было выгодно марсианам вылететь с Марса и прилететь на Землю. Ведь Марс приближается к Земле особенно близко один раз в пятнадцать лет.

– Когда же это было?

– В тысяча девятьсот девятом году! – выпалила Наташа.

– Значит, не получается, – разочарованно заметил капитан.

– Если хотите знать, то не получается. Марсианам было выгодно прилететь на Землю в тысяча девятьсот седьмом году, в тысяча девятьсот девятом году, но никак не тридцатого июня тысяча девятьсот восьмого года.

– Какая жалость! – воскликнул Низовский.

Крымов улыбнулся.

– Подождите. Я не сказал всего. Расчет астронавигаторов указал на поразительное совпадение.

– Какое? Какое?

– Если бы межпланетный корабль летел с Венеры, то самым выгодным днем прилета было бы тридцатое июня тысяча девятьсот восьмого года.

– А когда произошла катастрофа в тайге?

– Тридцатого июня тысяча девятьсот восьмого года.

– Черт возьми?! – вскричал Низовский. – Неужели это были жители Венеры?

– Не думаю… Кстати, астронавигаторы указывают, что условия полета с Венеры на Землю в те дни были удивительно благоприятны. Ракета должна была вылететь двадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года и, летя в том же направлении, как и Венера и Земля, все время находиться между ними, прибыв на Землю за несколько дней до противостояния Венеры и Земли.

– Конечно, это были жители Венеры! Это бесспорно! – горячился Низовский.

– Не думаю, – упрямо возражал астроном. – На Венере слишком много углекислоты, там замечены ядовитые газы. Там трудно предположить существование высокоразвитых животных.

– Но ведь они же прилетели? Значит, они существуют, – настаивал Низовский. – Ведь не будете же вы утверждать, что с Венеры прилетели марсиане?

– Вы угадали. Именно это я предполагаю.

– Ну, знаете ли! – отшатнулся Низовский. – Какие у вас доказательства?

– Они есть. Вполне разумно предположить, что в поисках воды, которую можно будет использовать, марсиане решили обследовать обе соседние планеты – и Венеру, и Землю. Сначала в наиболее выгодный срок они прилетели на Венеру. Кстати, тогда очень удачно сочетались противостояния планет, а потом… двадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года вылетели с Венеры на Землю… Видимо, путешественники погибли в пути от действия космических лучей, от встречи с метеоритом или еще по какой-нибудь причине. К Земле приближался уже неуправляемый корабль, во всем подобный метеориту. Потому-то он и влетел в атмосферу, не уменьшив скорости при торможении. От трения о воздух корабль раскалился, как раскаляется метеорит. Оболочка его расплавилась, и атомное топливо оказалось в условиях, когда стала возможна цепная реакция. В воздухе произошел атомный взрыв. Так и погибли космические гости именно в тот день, когда их ракета, как говорят теперь точные расчеты, должна была опуститься на Землю… Возможно, что на Марсе с тревогой ждали этого дня.

– Почему вы так думаете?

– Дело в том, что в тысяча девятьсот девятом году, во время великого противостояния, многие астрономы Земли были взволнованы световыми вспышками, наблюдавшимися на Марсе.

– Неужели сигналы?

– Да, кто-то заговорил о сигналах, но голоса эти затонули в возражениях скептиков.

– Они давали сигналы своим путникам, – сказала Наташа.

– Возможно, – ответил астроном. – Прошло пятнадцать лет. К этому времени, к тысяча девятьсот двадцать четвертому году, на Земле уже существовало открытое русским ученым Поповым радио. И вот во время противостояния Земли и Марса многие радиоприемники приняли странные сигналы. Тогда закричали о радиосигналах с Марса. Заговорили о шутке Маркони. Но он опровергал это. Падкий на сенсации, он даже сам пытался поймать марсианские сигналы, организовал специальные экспедиции, но… ничего не принял. Никто не расшифровал странных сигналов, принятых на длине волны 300 тысяч метров, на какой не работали земные радиостанции.

– А в следующее противостояние? – возбужденно спросил Низовский.

– В тысяча девятьсот тридцать девятом году ничего замечено не было ни астрономами, ни радиотехниками. Если марсиане в предыдущие противостояния пытались связаться со своими путешественниками, то возможно, что потом они сочли их погибшими.

– Как это все логично… Как все это волнующе! – сказал Низовский.

– Вот видите, почему я стал астрономом, – заметил Крымов. – Я, кажется, рассказал вам много больше, чем хотел. Это коньяк виноват.

– Простите, – сказал Низовский, – я палеонтолог… Мы по кусочкам кости можем восстановить облик когда-то жившего на Земле животного. Разве нельзя представить себе, как выглядит разумный обитатель Марса? Ведь вы знаете условия его существования. Опишите, как выглядел бы гость из Космоса.

Крымов улыбнулся.

– Я думал об этом. Извольте, скажу… Кстати, я читал предположение одного из ваших коллег, палеонтолога и писателя профессора Ефремова. Я с ним во многом согласен… Единый мозговой центр и расположенные вблизи него органы стереоскопического зрения, слуха… Это все обязательно. Конечно, обязательно и вертикальное положение существа, дающее наибольший обзор местности. Теперь о внешности. На Марсе климат суров, температура резко меняется. Вероятно, марсиане не очень красивы. Они должны обладать защитным покровом, толстым слоем жира, густой шерстью или кожей фиолетового оттенка, поглощающей, как и марсианские растения, тепловые лучи. Роста марсиане маленького… ведь там небольшая сила тяжести… мускулы у них развиты меньше, чем у нас. Ну, что еще? Ах, да! Дыхательные органы… Они развиты у них в высшей степени. Ведь они должны использовать ничтожное количество кислорода, имеющееся в марсианской атмосфере. Впрочем, я не ручаюсь за точность…

– А как могут выглядеть разумные существа, живущие на Венере? – задумчиво спросил Низовский.

Астроном рассмеялся.

– Вот по этому поводу я ничего не могу сказать. Мы еще слишком мало знаем…

– А все-таки… они прилетели с Венеры, – тихо сказал Низовский.

Крымов покачал головой.

Разошлись мы далеко за полночь. Борис Ефимович был в восторге от этого вечера, от ученых.

– Вот это человек! Какая у него единая линия в жизни! Такого бы к нам в Арктику!

Я помню прощание с астрономом. Вместе с Наташей он высаживался на Холодную Землю, чтобы исследовать еще и там отражательную способность местной растительности.

Ошеломленные услышанным накануне рассказом, мы стояли на палубе, смотря на покидающих нас астроботаников.

Мог ли я предполагать тогда, что навеки буду связан с тунгусской тайной!..

В катер спускали приборы. Наташа и Крымов махали нам руками. Капитан дал прощальный гудок, он всегда так делал, внимательный Борис Ефимович.

Низовский перегнулся через реллинги и крикнул:

– С Венеры!

– С Марса! – крикнул в ответ Крымов. Он не улыбался, был серьезен.

Катер все уменьшался, прыгая на волнах. Он приближался к зубчатой линии далекой земли.

Через час он вернулся.

Мысленно я был в далекой тунгусской тайге.

Послесловие автора

Научные данные и гипотезы, рассказанные астрономом, были предметом обсуждения на заседании Астрономического общества 20 февраля 1948 года в Москве. Спор в печати продолжается до сих пор.

Возможна ли жизнь на других планетах?

Да, возможна. Впервые мысль о множественности населенных миров была высказана в средние века Джордано Бруно. Мракобесы сожгли за это ученого на костре в Риме 17 февраля 1600 года на площади Цветов.

Материалистическое понимание Вселенной утверждает зарождение и развитие жизни на других планетах, всюду, где условия благоприятствовали этому.

Условиями существования известных нам форм жизни в первую очередь служат: температура не выше +100 °C и не ниже –100 °C; наличие углерода, входящего основной составной частью в строение живых организмов; наличие кислорода, основного участника жизненных, энергетических реакций живых органов; наличие воды и, наконец, отсутствие в атмосфере планеты ядовитых газов.

Все эти условия могут быть соблюдены лишь в исключительных случаях, если искать их во Вселенной среди бесчисленных звезд и возможных планетных систем. Но именно эта бесчисленность звезд и их возможных планет чрезмерно повышает вероятность существования всех этих условий в тысячах, а быть может и миллионах точек Вселенной.

Особенно интересны нам наши соседи – планеты нашей Солнечной системы, на которых с достаточной точностью могут быть нами установлены условия, существующие на их поверхности.

Из всех планет Солнечной системы из числа носителей жизни сразу должны быть исключены планеты-гиганты: Сатурн, Юпитер, Уран и Нептун. Они скованы вечным льдом и окружены ядовитыми атмосферами. На самом удаленном от солнца Плутоне – вечная ночь и нестерпимая стужа, на самом близком к солнцу Меркурии – нет воздуха. Одна его сторона, обращенная всегда к солнцу, раскалена, другая погружена в вечную тьму и космический холод.

Наиболее благоприятны для зарождения жизни три планеты: Земля, Венера и Марс.

Температурные условия на всех трех планетах не выходят за пределы тех, при которых жизнь возможна. Венера и Марс, как и Земля имеют атмосферу.

Судить о составе атмосферы Венеры трудно, так как планета окутана сплошным покровом облаков. Однако в верхних слоях атмосферы обнаружены ядовитые газы. Атмосфера Венеры, по-видимому, чрезвычайно богата углекислотой, гибельной для животных, но служащей прекрасной средой для развития низших растений.

Существование зарождающейся жизни на Венере не исключено, но пока не может быть доказано.

По-иному обстоит вопрос с другим соседом Земли, с Марсом.

Что представляет собой Марс?

Марс – планета почти вдвое меньшей массы, чем Земля. Он удален от Солнца на расстояние в полтора раза большее, чем Земля.

Марс вращается вокруг своей оси за 24 часа 37 минут.

Ось вращения его наклонна к плоскости орбиты примерно так же, как и у Земли. Поэтому на Марсе происходит та же смена времен года, как и у нас.

Установлено, что Марс окружен атмосферой, в которой не обнаружено вредных для развития жизни газов.

Углекислота на Марсе имеется примерно в том же количестве, как и на Земле. Кислорода там предполагают примерно одну сотую той доли, которая имеется в земной атмосфере.

Климат Марса резок и суров и точно охарактеризован в рассказе. Марс – ровесник Земли и прошел все те же фазы развития, что и Земля.

В период своего остывания и образования первых океанов он был покрыт сплошной облачностью, как сейчас покрыта Венера и как во время каменноугольного периода была покрыта Земля.

Во время этого «тепличного» периода развития планеты температура на поверхности Марса не зависела, как и когда-то на Земле, от Солнца. Тогда условия на нем были во всем подобны земным, способствовавшим, как известно, появлению жизни в первородных океанах.

Подобный процесс мог иметь место и на Марсе.

В тепличный период на укутанной облачным покровом планете могли развиваться первые растения, подобные хвощам каменноугольного периода, а также и другие примитивные формы жизни.

Лишь в последующие периоды, когда облачный покров рассеялся, Марс, обладая меньшей, чем Земля, силой притяжения, растерял частички стремившейся оторваться от него атмосферы и приобрел уже отличные от земных условия на своей поверхности.

Однако жизненные формы могли приспосабливаться в процессе эволюции к этим новым условиям.

Вместе с потерей атмосферы Марс терял и воду, испарявшуюся в атмосферу и в виде паров уносившуюся в мировое пространство.

Постепенно Марс превратился в безводную, покрытую пустынями планету.

Сейчас на его поверхности различают темные пятна, названные когда-то морями. Но если Марс и обладал в давние времена морями, то давно потерял их. Ни один астроном не наблюдал бликов, которые были бы заметны на водной поверхности.

Области Марса близ полюсов поочередно покрываются веществом, по отражательной способности напоминающим земной лед.

По мере действия солнечных лучей, обогревавших ту или другую полярную область, эта белая шапка (более точные исследования Г. А. Тихова показали, что она зеленая), как не покрытый снегом лед, уменьшается в объеме, очерченная темной полосой (видимо, влажной почвы).

По мере похолодания ледяная шапка планеты начинает увеличиваться, причем темной ограничивающей полосы уже не наблюдается. Это позволило сделать вывод, что водяные пары, содержащиеся в атмосфере Марса (в малом количестве), выпадают в виде снежных осадков в полярных областях и покрывают там почву слоем льда толщиной около десяти сантиметров.

По мере потепления лед тает и образовавшаяся вода или впитывается в почву или каким-либо способом распространяется по планете.

Этот процесс происходит поочередно на обоих полюсах Марса. Когда лед тает близ южного полюса, на северном он образуется и наоборот.

Что такое астроботаника?

Это новая советская наука, созданная одним из наших выдающихся астрономов – членом-корреспондентом Академии наук СССР Гавриилом Андриановичем Тиховым.

Тихов первый сделал фотоснимки Марса через цветные светофильтры. Этим путем ему удалось точно установить окраску частей планеты в разное время года.

Особенно интересными оказались пятна, названные когда-то морями. Эти пятна меняли свою окраску с зелено-голубоватым оттенком весной на бурые летом и на коричневые тона зимой. Тихов провел параллель этих изменений с переменой окраски вечнозеленой тайги в Сибири. Зеленая весной, голубоватая в дымке, тайга в летнюю пору буреет, а зимой обретает коричневый оттенок.

В то же время окраска обширных пространств Марса оставалась неизменной – красновато-коричневой, во всем подобной окраске земных пустынь.

Предположение о том, что меняющие окраску пятна Марса – зоны сплошной растительности, требовало доказательств.

Попытки обнаружить спектральным методом на Марсе хлорофилл, обеспечивающий фотосинтез и жизнь земных растений, не увенчались успехом.

Земные растения, как сообщено в рассказе, характерны еще тем, что, сфотографированные в инфракрасных лучах, они получаются на снимке белыми, словно покрытые снегом. Если бы зоны предполагаемой на Марсе растительности получились на снимках в инфракрасных лучах такими же белыми, можно было бы не сомневаться в существовании растительности на Марсе.

Однако новые снимки Марса не подтвердили смелых предположений.

Но это не смутило Г. А. Тихова. Он подверг сравнительному исследованию отражательную способность земных растений на Юге и на Севере.

Результаты оказались поразительными. Белыми на фотоснимках в инфракрасных, тепловых, лучах получились только растения, которые отражали, не используя эти лучи. На севере растения (например морошка или мхи) не отражали, а поглощали тепловые лучи, которые были для них отнюдь не излишними. На снимках в инфракрасных лучах северные растения не выходили белыми, как не выходили белыми и зоны предполагаемой растительности Марса.

Это исследование, подкрепленное полярными и высокогорными экспедициями учеников Тихова, позволило ему сделать остроумный вывод, что растения, приспосабливаясь к условиям существования, обретают способность поглощать необходимые лучи и отражать ненужные. На Юге, где солнца много, растения не нуждаются в тепловых лучах спектра и отражают их; на Севере, бедном солнечным теплом, растения не могут позволить себе такой роскоши и стремятся поглотить все лучи солнечного спектра. На Марсе, где климат особенно суров и солнце скупо, растения естественно стремятся поглотить как можно больше лучей, и понятны неудачи сравнения в этом отношении марсианских растений с южными растениями Земли. Они скорее похожи на растения Арктики.

Придя к такому выводу, Тихов нашел также и разгадку неудач, связанных с попытками обнаружить на Марсе хлорофилл.

Дальнейшее изучение этого вопроса все больше убеждало Тихова в полной аналогии развития марсианских растений с земными. Он обнаружил на Марсе зоны растительности в обширных пустынях, по отражательной способности подобные тем растениям, которые растут у нас в среднеазиатских пустынях.

Интересны сообщения Тихова о массовом цветении некоторых областей марсианских пустынь ранней весной. По цвету и характеру эти зоны цветения на Марсе очень напоминают огромные пространства пустынь Средней Азии, на короткое время покрывающиеся сплошным ковром красных маков.

В последнее время Тиховым высказаны интересные предположения о растительности Венеры. Поскольку на Венере тепла более чем достаточно, растения этой планеты, если они есть, должны отражать всю тепловую часть солнечного спектра, то есть они должны иметь красную окраску. Открытие советского астронома Барабашева на Пулковской обсерватории, обнаружившего через облачность Венеры желтые и оранжевые лучи, дало возможность Тихову предположить, что эти лучи не что иное, как отражение покрова красной растительности Венеры.

Не все ученые пока разделяют точку зрения Г. А. Тихова. Задача Сектора астроботаники Академии наук Казахской ССР найти еще новые неоспоримые доказательства существования растительной жизни на других планетах и прежде всего на Марсе.

Есть ли каналы на Марсе?

Впервые эти странные образования были обнаружены Скиапарелли во время великого противостояния в 1877 году. Они представились ему правильными прямыми линиями, сетью покрывающими планету. Он назвал их «каналами», первым высказав осторожную мысль, что это искусственные сооружения разумных обитателей планеты.

Последующие исследования поставили под сомнение существование каналов. Новые наблюдатели не видели их.

Выдающийся астроном Лоуэлл посвятил свою жизнь проблеме существования жизни на Марсе. Создав специальную обсерваторию в пустыне Аризона, где прозрачность воздуха благоприятствовала наблюдениям, он подтвердил открытие Скиапарелли и развил его осторожную мысль.

Лоуэлл открыл и изучил огромное число каналов. Он разделил их на главные артерии (наиболее заметные, двойные, как он утверждал, каналы), которые шли от полюсов через экватор в другое полушарие, и на подсобные каналы, идущие от главных и пересекающих зоны в различных направлениях по дугам большим кругом, то есть по наикратчайшему пути по поверхности планеты (Марс – планета с ровным рельефом. На ней нет гор и заметных изменений рельефа).

Лоуэлл обнаружил две сети каналов; одну, связанную с южной полярной областью тающих льдов, и другую – с такой же северной областью. Эти сети были видны попеременно. Когда таяли северные льды, можно было заметить каналы, идущие от северных льдов; когда таяли южные льды, в поле зрения появились каналы, идущие от южных льдов.

Все это дало возможность Лоуэллу объявить каналы грандиозной ирригационной сетью марсиан, которые построили гигантскую систему использования воды, образующейся при таянии полярных шапок. Лоуэлл вычислил, что мощность водонапорной системы Марса должна в 4000 раз превосходить мощность Ниагарского водопада.

Подтверждение своей мысли Лоуэлл видел в том, что каналы появляются постепенно, с момента начала таяния льдов. Они удлиняются как бы по мере продвижения по ним воды. Установлено, что расстояние в 4250 километров по поверхности Марса удлиняющийся канал (или вода в нем) проходит за 52 дня, что составляет 3,4 километра в час.

Лоуэлл установил также, что в точках пересечения каналов существуют пятна, названные им оазисами. Эти оазисы он готов был считать крупными центрами обитателей Марса, их городами.

Однако идея Лоуэлла не нашла всеобщего признания. Само существование каналов было поставлено под сомнение. При рассмотрении Марса в более сильные телескопы «каналы» как сплошные прямолинейные образования не обнаруживались. Замечались лишь отдельные скопления точек, которые глаз мысленно стремился соединить в прямые линии.

«Каналы» стали приписывать оптическому обману, которому поддавались лишь некоторые исследователи.

Однако на помощь пришел объективный метод исследования.

Г. А. Тихов, работая в Пулковской обсерватории, впервые в мире сфотографировал каналы Марса. Фотопластинка – не глаз, она, казалось бы, не может впадать в ошибку.

За последние годы фотографирование каналов проводится все в более широких размерах.

Так, в противостояние 1924 года Тремилером было получено на фотографии свыше тысячи марсианских каналов. Дальнейшие фотоснимки подтвердили их существование.

Крайне интересным оказалось исследование окраски таинственных каналов. Их окраска во всем подобна меняющейся окраске зон сплошной растительности Марса.

Вычисление ширины каналов (от ста до шестисот километров) привело к мысли, что каналы не есть «каналы – открытые выемки в почве, наполненные водой», скорее они представляют собой полосы растительности, появляющейся по мере течения воды тающих льдов по грандиозным водопроводным трубам (со скоростью 3,4 километра в час. С этой скоростью по прошествии некоторого времени и идет волна всходов). Эти полосы растительности (леса и поля) меняют свою окраску по мере изменения времени года.

Предположение о существовании зарытых в почву водопроводных труб с выводами в виде колодцев могло бы примирить наблюдателей, видевших каналы, и наблюдателей, видевших не прямые линии, а лишь отдельные точки, расположенные по прямым линиям. Эти точки напоминают оазисы искусственно орошаемой растительности в местах вывода водопроводных труб на поверхность.

Предположение о существовании зарытых труб тем естественнее, что в условиях малого атмосферного давления Марса всякий открытый водоем способствовал бы быстрой потере воды за счет интенсивного испарения.

Спор о существе каналов еще продолжается, но он уже не ставит под сомнение их существование.

Отклоняясь от слишком смелого предположения о сооружениях разумных обитателей Марса, некоторые ученые скорее готовы признать «каналы» трещинами вулканического происхождения, которые, кстати говоря, не обнаружены ни на одной из других планет Солнечной системы. Эта гипотеза страдает еще и тем, что не может объяснить движения воды вдоль каналов без существования мощной водонапорной системы, подающей полярные воды через экватор в противоположное полушарие.

Другая точка зрения астрономов склонна считать цветные, меняющиеся по длине и цвету геометрически правильные полосы на Марсе следами жизнедеятельности живых существ, достигших высшего уровня умственного развития, не уступающего людям Земли.

Каковы обстоятельства Тунгусской катастрофы 1908 года?

На основании показаний более тысячи очевидцев – корреспондентов Иркутской сейсмологической станции и Иркутской обсерватории установлено:

Ранним утром 30 июня 1908 года по небосводу пролетело огненное тело (характер болида), оставляя за собой след, как падающий метеорит.

В семь часов утра по местному времени над тайгой близ фактории Вановары возник ослепительный шар, который казался ярче солнца. Он превратился в огненный столб, упершийся в безоблачное небо.

Прежде ничего подобного при падении метеоритов не наблюдалось. Не было такой картины и при падении несколько лет назад гигантского, рассыпавшегося в воздухе метеорита на Дальнем Востоке.

После световых явлений был слышен удар, многократно повторившийся, как повторяется удар грома, превращаясь в раскаты. Звук был слышен на расстоянии до тысячи километров от места катастрофы.

Вслед за звуком пронесся ураган страшной силы, срывавший с домов крыши и валивший заборы на расстоянии сотен километров.

В домах ощущались явления, характерные для землетрясений. Колебания земной коры были отмечены многими сейсмологическими станциями: в Иркутске, Ташкенте, Йене (Германия). В Иркутске (ближе к месту катастрофы) зафиксировано два толчка. Второй был слабее и, по утверждению директора станции, был вызван дошедшей до Иркутска с опозданием воздушной волной.

Воздушная волна была зафиксирована также и в Лондоне и дважды обошла земной шар.

В течение трех дней после катастрофы на территории Европы и Севере Африки в небе на высоте 86 километров наблюдались светящиеся облака, позволявшие ночью фотографировать и читать газеты.

Академик А. А. Полканов, находившийся тогда в Сибири, ученый, умевший наблюдать и точно фиксировать виденное, записал в дневнике: «Небо покрыто плотным слоем туч, льет дождь и в то же самое время необычайно светло. Настолько светло, что на открытом месте можно довольно свободно прочесть мелкий шрифт газеты. Луна не должна быть, а тучи освещены каким-то желто-зеленым, иногда переходящим в розовый, светом». Если бы этот загадочный ночной свет, замеченный академиком Полкановым, был отраженным солнечным светом, он был бы белым, а не желто-зеленым и розовым.

Спустя двадцать лет советская экспедиция Кулика побывала на месте катастрофы. Результаты многолетних поисков экспедиции точно переданы астрономом в рассказе.

Предположение о падении в тунгусскую тайгу грандиозного метеорита хотя и более привычно, но не объясняет:

а) Отсутствие каких-либо осколков метеорита.

б) Отсутствие кратера и воронок.

в) Существование в центре катастрофы стоячего леса.

д) Наличие после падения метеорита грунтовых вод под давлением.

е) Фонтан воды, бивший в первые дни катастрофы.

ж) Появление ослепительного, как солнце, шара в момент катастрофы.

з) Несчастные случаи с эвенками, побывавшими в месте катастрофы в первые дни.

Внешняя картина произошедшего в тунгусской тайге взрыва полностью совпадает с картиной атомного взрыва.

Предположение такого взрыва в воздухе над тайгой объясняет все обстоятельства катастрофы следующим образом.

Лес в центре стоит на корню, поскольку воздушная волна обрушилась на него сверху, обломав ветки и вершины.

Светящиеся облака – действие улетевших вверх остатков радиоактивного вещества на воздух.

Несчастные случаи в тайге – действие радиоактивных частичек, упавших в почву.

Возгонка, превращение в пар, всего влетевшего в земную атмосферу тела естественна при температуре атомного взрыва (20 миллионов градусов Цельсия) и, конечно, никаких его остатков найти было нельзя.

Фонтан воды, бивший сразу после катастрофы, был вызван образованием в слое мерзлоты трещин от удара взрывной волны.

Возможен ли взрыв радиоактивного метеорита?

Нет, невозможен. В метеоритах встречаются все те вещества, какие встречаются на Земле. Содержание, скажем, урана в метеоритах составляет около одной двухсотмиллиардной доли процента. Для возможности цепной реакции атомного распада явилось бы необходимым иметь урановый метеорит в исключительно чистом виде, да, кроме того, еще и в виде редчайшего, не встречающегося никогда в чистом виде изотопа Урана-235. Помимо всего, если даже и предположить такой невероятный случай, что в природе оказался такой кусок «рафинированного» Урана-235, то он не мог бы существовать, так как Уран-235 склонен к так называемому «спонтанному» распаду, непроизвольным взрывам некоторых своих атомов. При первом же таком непроизвольном взрыве предполагаемый метеорит взорвался бы сразу же после своего образования.

Если предположить атомный взрыв, то неизбежно будет предположение, что взорвалось радиоактивное вещество, полученное искусственным образом.

Откуда мог прилететь корабль, использующий радиоактивное топливо?

Ближайшая от нас звезда с предполагаемой около нее планетной системой находится в созвездии Лебедя. Это открыто нашим пулковским астрономом Дейчем. От нас до нее расстояние в девять световых лет. Чтобы преодолеть такое расстояние, нужно лететь со скоростью света в течение девяти лет!

Получить такую скорость межпланетному кораблю, конечно, невозможно. Может идти речь лишь о степени приближения к ней. Мы знаем, что элементарные частички материи – электроны движутся со скоростью до 300 тысяч километров в секунду. Если предположить, что в результате длительного разгона и корабль достиг бы такой скорости, мы получим, что рейс с планеты ближайшей к нам звезды в оба конца должен был бы занять несколько десятков лет. Однако здесь на помощь приходит парадокс Эйнштейна. Для людей, летящих со скоростью, близкой к скорости света, время двигалось бы медленнее, много медленнее, чем для тех, кто наблюдал бы за их полетом, пробыв в полете десятки лет, они обнаружили бы, что на Земле успели пройти тысячелетия…

Трудно говорить о продолжительности жизни неизвестных нам существ, но если предполагать такой полет с Земли, то путешественники, отправляясь в полет, должны посвятить ему всю свою жизнь до глубокой старости. Нечего говорить о более далеких звездах и их планетах.

Значительно реальнее было бы предположение о попытке перелета с более близкой планеты и прежде всего с Марса.

Что говорит астронавигация?

Марс движется вокруг Солнца по эллипсу, делая один оборот за 687 земных суток (1,8808 земных года).

Орбиты Земли и Марса сближаются в том месте, которое Земля проходит летом. Каждые два года Земля встречается в этом месте с Марсом, но особенно близко друг к другу они оказываются раз в 15–17 лет. Тогда расстояние между планетами сокращается от 400 миллионов до 55 миллионов километров (великое противостояние).

Однако нельзя рассчитывать, что межпланетному кораблю достаточно преодолеть только это расстояние.

Обе планеты движутся по своим орбитам: Земля со скоростью 30 километров в секунду, Марс – 24 километра в секунду.

Реактивный корабль, покидая планету, наследует ее скорость вдоль орбиты, направленную перпендикулярно к кратчайшему пути между планетами. Чтобы корабль мог лететь прямо, надо было бы уничтожить эту боковую скорость вдоль орбиты, бесполезно тратя на это огромную энергию. Выгоднее лететь по кривой, используя скорость вдоль орбиты и добавляя кораблю лишь ту скорость, которая позволит ему оторваться от планеты.

Для отрыва от Марса потребуется 5,1 километра в секунду, для отрыва от Земли – 11,3 километра в секунду.

Видный советский астронавигатор Штернфельд сделал точный подсчет маршрутов и сроков перелета межпланетного корабля, применительно к противостояниям 1907 и 1909 годов. Он получил, что марсианский корабль, исходя из условия наибольшей экономии горючего, вылетев в наиболее выгодное время с Марса, должен был достигнуть Земли или в 1907 или в 1909 году, но никак не в 1908! Однако при полете с Венеры, использовав противостояние Земли и Венеры в 1908 году, астронавты должны были прибыть на Землю 30 июня 1908 года (!).

Совпадение абсолютно точное, позволяющее делать далеко идущие предположения.

Соответственно этому перед великим противостоянием 1909 года марсиане, достигшие в 1908 году Земли, находились бы в наивыгоднейших условиях для возвращения на Марс.

Были ли сигналы с Марса?

О замеченных в 1909 году световых сигналах с Марса говорит статья «Марс и его каналы» сборника «Новые идеи в астрономии», вышедшего вскоре после великого противостояния 1909 года.

Общеизвестны сенсационные когда-то разговоры о приеме радиосигналов с Марса в начале двадцатых годов во время противостояний Земли и Марса.

То было время первого расцвета созданной гениальным Поповым радиотехники, появление первых общедоступных радиоприемников.

Я. Перельман в приложении к своей книге «Межпланетные путешествия» говорит, что в 1920 и 1922 годах во время сближения Марса с Землей земные радиоприемники принимали сигналы, которые по своему характеру не могли быть посланы земными станциями (очевидно, в виду имелась прежде всего длина волны, весьма ограниченная для передающих станций Земли того времени). Эти сигналы приписывались Марсу.

Падкий на сенсации Маркони, а также его инженеры выезжали в специальные экспедиции в Анды и Атлантический океан для улавливания марсианских сигналов. Маркони пытался поймать эти сигналы на волне 300 000 метров.

Взрыв на Марсе

После великого противостояния Земли и Марса в 1956 году директор Пулковской обсерватории член-корреспондент Академии наук СССР А. А. Михайлов во время своей встречи с учеными в Ленинградском доме ученых в Лесном сообщил, что Пулковская обсерватория зафиксировала на Марсе взрыв огромной силы… Судя по тому, что последствия этого взрыва удалось наблюдать в телескопы, и зная, что на Марсе нет никаких вулканов, наблюденный взрыв скорее всего следует отнести к ядерному взрыву. Представить себе ядерный взрыв на Марсе, не вызванный искусственно, трудно. Очень может быть, что взрыв этот был намеренно вызван в каких-либо созидательных целях. Таким образом, наблюдение Пулковской обсерватории может служить одним из доказательств в пользу существования на Марсе разумной жизни.

Какова история гипотезы?

Впервые гипотеза об атомном взрыве межпланетного корабля в тунгусской тайге в 1908 году была опубликована в рассказе «Взрыв» А. Казанцева. («Вокруг света», № 1, 1946 г.)

20 февраля 1948 года автор доложил эту гипотезу на заседании Всесоюзного астрономического общества в Московском планетарии.

Московский планетарий популяризировал эту гипотезу в инсценировке «Загадка Тунгусского метеорита».

В свое время в защиту права выдвинуть гипотезу о взрыве межпланетной ракеты над тунгусской тайгой выступили крупнейшие астрономы, опубликовавшие письмо в № 9 журнала «Техника – молодежи» за 1948 год. В числе ученых, подписавших его, были: член-корреспондент Академии наук СССР, директор Пулковской обсерватории профессор А. А. Михайлов, председатель Московского отделения Всесоюзного астрономического общества профессор П. П. Паренаго, член-корреспондент Академии педагогических наук профессор Б. А. Воронцов-Вельяминов, профессор К. Л. Баев, профессор М. Е. Набоков и др.

Впоследствии профессор А. А. Михайлов предложил свою версию тунгусской катастрофы, считая, что Тунгусский метеорит был кометой, но широкого резонанса это предположение не имело.

Один из помощников Кулика В. А. Сытин считал, что тунгусская катастрофа была вызвана не падением метеорита, а грандиозным ветровалом. Но это предположение не объясняет картины катастрофы и многих ее подробностей.

Специалисты по метеоритам: академик Фесенков, ученый секретарь Комитета по метеоритам Академии наук СССР Кринов, профессор Станюкович, Астапович и другие последовательно придерживались точки зрения, что в тунгусскую тайгу упал метеорит весом около миллиона тонн, и решительно отвергали другие точки зрения.

Исследования аэродинамика

Проблема Тунгусского метеорита заинтересовала многих. Строго научно подошел к ней известный аэродинамик и авиаконструктор из группы Антонова, автор хороших советских планеров А. Ю. Моноцков. Обработав показания огромного числа очевидцев, корреспондентов Иркутской обсерватории, он попробовал определить скорость, с какой летел предполагаемый «метеорит» над различными районами. Он составил карту, нанеся траекторию полета и время, в какое «метеорит» был замечен очевидцами в различных точках траектории. Составленная Моноцковым карта приводила к неожиданным выводам: «метеорит» пролетал над землей тормозя…Моноцков вычислил скорость, с какой «метеорит» оказался над местом взрыва в тунгусской тайге, и получил 0,7 километра в секунду (а не 30–60 километров в секунду, как до сих пор считалось!). Скорость эта приближается к скорости полета современного реактивного самолета и является немаловажным аргументом в пользу того, что «тунгусский метеорит», как считает Моноцков, был «летательным аппаратом» – межпланетным кораблем. Если бы метеорит упал с такой ничтожной скоростью, то, исходя из выводов аэродинамика, получается, что, для того чтобы произвести разрушения в тайге, соответствующие взрыву миллиона тонн взрывчатого вещества, он должен был обладать массой не в миллион тонн, как до сих пор вычисляли астрономы, а в миллиард тонн, обладая километром в поперечнике. Это не соответствует наблюдениям – пролетавший метеорит не затмевал небосвода. Очевидно, энергия разрушения в тайге не была тепловой энергией, в которую перешла кинетическая энергия метеорита при ударе о землю, а скорее всего была ядерной энергией, освободившейся при атомном взрыве топлива межпланетного корабля, без удара его о землю.

Научный или ненаучный спор

Защитники гипотезы о падении метеорита неоднократно выступали против гипотезы о взрыве в тунгусской тайге межпланетного корабля с другой планеты. Выступали они в предельно раздраженном тоне и приводили следующие аргументы.

1. Отрицать падение метеорита нельзя, ибо это ненаучно (почему?).

2. Метеорит упал, но только утонул в болоте.

3. Кратер образовался, но его затянуло болотистой почвой.

Именно с такими аргументами выступили академик Фесенков и Кринов в статье «Метеорит или марсианский корабль?», опубликованной в «Литературной газете» в августе 1951 года.

Эффект от опубликования статьи был прямо противоположен желанию ее авторов. Гипотеза о марсианском корабле стала сразу известной миллионам читателей. Газета стала получать множество писем. В некоторых из них совершенно справедливо указывалось:

а) если метеорит упал и утонул в болоте, то где он? Почему не обнаружен он в глубине магнитными приборами? Почему не рассыпались его осколки, что всегда бывает при падении?

б) если кратер образовался – размером он должен быть не менее Аризонского, 1,5 километра в диаметре, до 180 метров глубиной, – и кратер этот, как утверждают ученые-метеоритчики, затянуло болотистой почвой, то почему в центре катастрофы нет никаких следов кратерного образования, более того, почему там остались в целости слой торфа и слой вечной мерзлоты, последний ведь должен был бы расплавиться? В силу каких причин «болотистая почва, затянувшая кратер», могла снова замерзнуть, словно на землю вновь вернулся ледниковый период?

Как известно, ответы на эти вопросы метеоритчики не дали, да и дать не могли.

Сенсационная разгадка тайны Тунгусского метеорита

Шли годы, никто не побывал вновь на месте падения предполагаемого метеорита в тунгусской тайге, но интерес к этому явлению, быть может из-за связанных с ним космических гипотез, не ослабевал. И в 1957 году специалисты по метеоритам вынуждены были снова выступить в печати по этому вопросу. Кринов в «Комсомольской правде», профессор Станюкович в журнале «В защиту мира» сенсационно объявили, что загадка Тунгусского метеорита наконец разгадана! Метеорит был, но… только он распылился в воздухе. Наконец-то ученые-метеоритчики отказались от утверждения, что небесное тело ударилось о Землю, а кратер «потерялся»! Но нет! Даже эта логика чужда. Метеоритчики заинтересованы только фактом распыления части метеорита. В доказательство того, что метеорит распылился в воздухе, было сообщено, что в подвалах Академии наук были найдены (!) старые банки с почвой, в свое время привезенной с места тунгусской катастрофы. Анализ этих забытых банок обнаружил в почве частицы металлической пыли размером в доли миллиметра. Химический анализ установил там наличие железа, 7 процентов никеля и около 0,7 процента кобальта, а также магнетитовые шарики размером в сотые доли миллиметра, продукт оплавления металла в воздухе.

Можно порадоваться, что Комитет по метеоритам Академии наук СССР спустя четверть века сделал в подвалах Академии открытие и произвел химический анализ старых проб таежной почвы, но одновременно надо признать, что поспешное объявление о разгадке тайн тунгусской катастрофы несколько преждевременно.

В самом деле, если метеоритчики вынуждены будут согласиться с тем, что метеорит никогда не падал на землю и по какой-то причине превратился в пыль, то уместно задать вопрос: почему он превратился в пыль? Чем вызван взрыв в тайге, если удара небесного тела о землю не было и энергия движения метеорита не перешла в тепловую? И откуда же в случае распыления метеорита взялась колоссальная энергия, повалившая в тайге деревья на сотнях квадратных километров? На все эти естественные вопросы ответа у метеоритчиков, упрямо цеплявшихся за метеоритную версию тунгусской катастрофы, нет, да и быть не может.

Кстати, нахождение в образцах почвы из тунгусской тайги металлической пыли вовсе не доказывает, что это непременно остатки метеорита. Ведь характерная для метеоритов структура железа не обнаружена. Скорее всего мы имеет дело с остатками корпуса межпланетной ракеты, уничтоженной взрывом. Химический состав этих остатков самый подходящий.

Как видим, отмахнуться от объяснения тунгусской катастрофы атомным взрывом очень трудно. Ссылки на почетные ученые звания с одновременным пренебрежением общеизвестного факта – чудовищного по силе взрыва в тунгусской тайге – никак не убеждают пытливого человека. И этот пытливый человек, конечно, хочет, чтобы ученые действительно объяснили загадку Тунгусского метеорита.

Как можно решить загадку Тунгусского метеорита

Посылка научной экспедиции в тунгусскую тайгу представит несомненный интерес. Приходится удивляться, почему Академия наук, ее Комитет по метеоритам не рисковал до сих пор послать такую экспедицию, которая могла бы внести вклад если не в метеоритную науку, то в наше материалистическое мировоззрение. Очень хорошо, что экспедиция все-таки состоится. Пожелаем, ей удачи!

Решить вопрос, произошел ли в тунгусской тайге атомный взрыв, можно. Для этого понадобится исследовать местность, где произошла катастрофа, исследовать ее на радиоактивность.

Для обычных местностей Земли существует определенная норма радиоактивности. При помощи специальных приборов, счетчиков Гейгера, в любом месте можно обнаружить совершенно определенное количество распадов атомов.

Если в районе катастрофы в момент взрыва действительно произошло мощное радиоактивное излучение (атомный взрыв), то поток нейтронов (элементарных частиц, выброшенных при распаде атомов), пройдя через древесину поваленных деревьев и почву, неизбежно вызвал бы некоторые изменения. Должны были появиться так называемые «меченые атомы» с более тяжелыми ядрами, в которых застряли некоторые из пролетевших нейтронов. Эти меченые атомы представляют собой более тяжелые изотопы (разновидности) обычно встречающихся на Земле элементов. Так, например, обычный азот мог превратиться в тяжелый углерод, медленно распадающийся сам собой. Так же распадаются и другие тяжелые изотопы. Это самопроизвольное разрушение можно обнаружить при помощи тех же счетчиков распада атомов.

Если удается установить, что в районе тунгусской тайги повышенное количество распадов атомов в секунду превышает норму, характер тунгусской катастрофы будет ясен. Более того, можно установить также и центр катастрофы и в случае совпадения его с мертвым лесом окончательно восстановить всю картину гибели марсианского корабля.

Марсианин

В кают-компании «Георгия Седова» поселился дух «марсианской катастрофы». Никто уже не хотел рассказывать об арктических приключениях, моряки и полярники вспоминали подробности тунгусского взрыва, волновались, спорили… Наш «Северный Декамерон», как сказал капитан, сел на мель…

– Придется уж вам выручать, Александр Петрович, – смеясь обратился он ко мне. – Пусть теперь писатель-фантаст расскажет что-нибудь фантастическое, раз астрономический гость на такой лад всех настроил.

– Да, да! – оживились собравшиеся в кают-компании. – Такое расскажите, чтобы и поверить было нельзя!

– А в межпланетный корабль над тайгой поверили? – пошутил я.

– Американцы говорят: «В бога мы веруем, а остальное наличными», – сказал капитан. – По-моему «наличного» было много.

– Так много, что… и не опровергнешь, – заметил летчик, огромный, в собачьих унтах и комбинезоне. Он должен был выбрать место для аэродрома на одном из островов и потому плыл на «Георгии Седове».

– Не поверишь… и не опровергнешь, – задумчиво сказал штурман Нетаев.

– Значит, рассказать, чтобы не поверили? – спросил я, уже решившись вклинить в слышанные здесь нехитрые повествования об арктической жизни рассказ о жизни совсем иной, невероятной, невозможной, но…

Меня стали слушать, может быть, чуть недоверчиво, со снисходительной или подбадривающей улыбкой, может быть, с той же самой, с какой перевертывает читатель эту страницу, ожидая вымысла…

Впрочем, рассказ пойдет о сегодняшнем дне, об одной только встрече в скучной комнате, с подтеками на потолке и чернильными пятнами на столах, в центральном аэроклубе СССР имени Чкалова, в Тушине под Москвой.

В тот день я дежурил в аэроклубе. Нет, я не летчик, не удивляйтесь. Дело в том, что несколько лет назад мы, энтузиасты астронавтики, создали секцию астронавтики, общественную организацию, ставящую целью содействовать будущим межпланетным полетам. Еще недавно над нами посмеивались, в шутку называли нас, мечтающих о полете на Луну, «лунатиками». Мы стойко сносили все, пропагандировали любимую свою астронавтику, собирали вокруг себя всех, кого могли заразить верой в космические полеты, создали различные комитеты: астронавигации, реактивной техники, астрономии и биологии космического полета, радиоуправления… Теперь уже над секцией астронавтики никто не смеется, в нее входят многие ученые, прославленные летчики, студенты, инженеры, писатели… входят юноши, девушки, зрелые люди и старцы, искатели, педанты и мечтатели…

Словом, как одному из организаторов секции астронавтики мне привелось в год запуска первых искусственных спутников Земли дежурить в аэроклубе. Я поговорил с двумя девушками и одним юношей, мечтавшими обязательно полететь не куда-нибудь, а на Марс, и читал, оставшись один, полученные письма.

Среди них встречались очень интересные. Юноша писал: «Мне 18 лет, я только что окончил школу, я еще ничего не сделал в жизни, а хочется сделать для науки так много. Я слышал, что в искусственном спутнике Земли хотят послать в Космос собаку. Для науки, конечно, важнее, чтобы полетел человек. Прошу помочь мне предложить свои услуги для экспериментального полета в Космос. Я уверен, что успею передать по радио все свои ощущения… И я увижу со стороны звезд земной шар…»

Другое письмо было от женщины: «Я домашняя хозяйка, мне 46 лет. И я так ничего и не сделала в жизни. Позвольте мне послужить науке и предоставить себя для изучения состояния человеческого организма в космическом полете. Я понимаю, что не всякая ракета может вернуться…»

Писал и машинист Забайкальской железной дороги: «Я очень люблю технику, знаю механизмы, готов учиться. Я мог бы быть полезен в составе экипажа космического корабля…»

Кстати говоря, людей, мечтающих участвовать в предстоящих космических полетах, уже сейчас и у нас и за рубежом десятки тысяч…

Я задумался над удивительной особенностью человеческого характера. Какая сила тянет человека к звездам, уносит с Земли? Одна лишь неукротимая, неутолимая, неодолимая жажда знания. Та самая, которая вела полярных исследователей, страстных, благородно одержимых, погибавших, но все же стремившихся через непроходимые льды, вьюги и стужу к таинственной точке, именующейся на картах с белым пятном полюсом… Та же сила влекла отважных мореплавателей через просторы и бури морей к неведомым землям, прекрасным своей неизвестностью… И та же сила ведет вереницу отчаянных смельчаков, взбирающихся по оледенелому склону к никем не побежденной, недоступной, упершейся в самое небо вершине, на которой нет ничего, кроме буйного ветра, ослепляющего вида и очищающего, опьяняющего чувства высоты…

Цели и высоты, к которым стремится ныне человек, не идут уже в сравнение ни с чем, что он прежде достиг…

Такова человеческая натура, и тем она прекрасна!

Я заметил «его» в окно, когда он шел по двору аэроклуба. Собравшись уже домой, я задержался, словно знал, что он идет ко мне. Что-то странным показалось мне в нем или в его походке, не пойму.

Это ощущение усилилось, когда я увидел его вблизи. (Оказывается, он действительно шел ко мне!) Но дело было не в его маленьком росте и затрудненных, казалось, движениях, не в некоторой непропорциональности тела, рук и ног, даже не в крупной шишковатой и совершенно лишенной волос голове… Меня поразил взгляд его больших, умных глаз, измененных диковинными, неимоверно выпуклыми стеклами очков. Они приближали ко мне его огромные, чуть печальные глаза, проникающие в собеседника и все понимающие…

Я мысленно объяснил необыкновенными очками произведенное на меня гостем впечатление и пригласил его сесть.

Положив на стол толстую рукопись, он посмотрел на меня с ласковой улыбкой и, конечно, заметил легкий испуг в моих глазах, может быть, даже понял, что мне приходится читать уж слишком много рукописей и я побаиваюсь их…

– Нет, это не для литконсультации и не для печати, – сказал он.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Я знаю, что преждевременно еще говорить о реальном межпланетном полете, о возможном составе экипажа… Хотя, может быть, вам уже досаждают с просьбами. И все же мне хочется уже сейчас заручиться поддержкой вашей секции.

Передо мной стоял не юноша, с ним нельзя было пошутить, нельзя было посоветовать ему изучать области наук, которые понадобятся когда-нибудь астронавту.

Непостижимым путем он понял меня и сказал, что он не астронавт, не геолог, не врач, не инженер, хотя… – он чуть задержал дыхание – хотя и мог бы быть каждым из них. Но все же он рассчитывает на поддержку, хочет быть уверен, что будет включен в состав экипажа первого же корабля, который полетит на Марс, ибо каждый имеет право на… возвращение.

Мне стало не по себе. Вспомнилось, как в 1940 году я читал письмо заведующего универмагом в городе Свердловске, просившего помочь ему вернуться… тоже на Марс! Говорят, во всех других отношениях работник торговли был вполне нормальным человеком.

Посетитель улыбнулся. В глазах его я прочел, что он опять все понял. Черт возьми! Может быть, и в самом деле у них на Марсе разреженная атмосфера и там давно отказались от передачи мыслей при помощи звуковых волн, то есть сотрясением воздуха. Я поймал себя на том, что не только он, но и я угадываю его мысли… Легче всего было счесть его больным…

– Да, – сказал посетитель. – Первое время я попадал в сумасшедший дом, пока не понял, что бесполезно убеждать людей.

Я размышлял, не его ли письмо я читал когда-то, еще до войны…

Посетитель указал на рукопись:

– Я мог бы написать на русском или английском, французском или голландском, по-немецки, по-китайски или по-японски, пользуясь одной из принятых на Земле письменностей…

Стараясь быть учтивым, я развернул рукопись и нахмурился, увидев страницу, испещренную странными знаками. Что это? Мистификация? Или болезненный симптом?

– Невозможно разумному существу, – продолжал гость, – каково бы оно ни было, придумать в одиночестве неведомый язык со всей его выразительностью и гибкостью, передающий мысли и чувства, даже не вполне понятные людям, невозможно одному разумному существу изобрести письменность для записи всех богатств такого языка. Вы поймете, что написать эту рукопись мог лишь представитель действительно существующего в суровом мире увядания далекого, древнего, мудрого племени…

– Но как это прочесть! – не выдержал я и тотчас увидел за чудесными очками ласковое участие.

– В последнее столетие культура на Земле развивалась взрывоподобно. Пройден путь от осознания закона сохранения энергии до использования энергии вещества, от идолопоклонства до создания машин, умножающих силу мозга, заменяющих его в определенных функциях. Я счастлив, что могу считать себя современником расцвета этой культуры на щедрой и юной планете, которая, обладая достаточной массой, не теряет ни атмосферы, ни воды и которую не ждет увядание.

– И вы думаете, – уже понял я собеседника, – что электронные вычислительные машины смогут расшифровать рукопись?

– Ваши машины прочтут рукопись, и вы поймете, кем она написана.

Я готов был понять, я уже почти понял, кем она написана! Я ощущал нелепость или необычность положения, у меня даже дрожали руки. Кто заинтересуется этой встречей: весь мир или только несколько психиатров?

Через выпуклый хрусталь очков на меня смотрели передающие и читающие мысли глаза. Разве возможна с ними ложь или двоедушие, ханжество или лицемерие!..

Мы расстались с моим посетителем, договорившись встретиться в этой же самой комнате ровно через полгода…

– Постойте! – почти возмущенно сказал штурман Нетаев, подняв свои светлые, расширившиеся сейчас глаза. – А как же рукопись?

В кают-компании зашумели.

– Рассказы о сумасшедших всегда чем-то занимательны, – заметил кто-то.

Нетаев гневно обернулся к говорившему.

– Я думаю, рассказ не окончен, – сказал капитан и выжидательно посмотрел на меня.

– Пожалуй… неокончен, – согласился я. – Ведь я еще встречусь с ним…

– А рукопись у вас? Ее можно посмотреть? – оживился Нетаев.

– Нет. Рукопись не у меня. У рассказа в самом деле есть продолжение. Вскоре после встречи, о которой я рассказал, к нам в Союз писателей приехал замечательный ученый. Его имя с уважением произносят все математики мира. Это интереснейший человек. Ученый нового типа. Статный, высокий, спортивного склада, прекрасный теннисист, шахматист, великолепно знающий литературу… Мы с ним много спорили по литературным вопросам… В советское время шестнадцати лет он поступил в университет. Двадцати лет он уже был кандидатом наук, а двадцати восьми – избран академиком.

– О, я знаю, о ком идет речь! – воскликнул Нетаев.

– Ученый рассказывал нам, писателям, об электронной вычислительной технике. Вы слышали, конечно, о кибернетических машинах, способных не только делать труднейшие математические вычисления, с которыми человек мог бы справиться лишь за несколько поколений, но и решать логические задачи, обладая так называемой электронной памятью, то есть автоматизированным словарем, – переводить с одного языка на другой и даже редактировать сделанный перевод.

Академик, когда я отвозил его домой в своей машине, рассказывал, что сделал дерзкий опыт… Он задал Большой электронно-вычислительной машине Академии наук, которая, между прочим, может неплохо играть в шахматы, решать шахматные задачи (но не этюды, построенные на парадоксах), программу, согласно которой машина должна была угадать сюжет драматического произведения только по одному перечню действующих лиц. Это было очень забавно, но в том случае, когда пьеса попадала серенькая, шаблонная, где все действительно оказывалось расписанным заранее, машина совершенно точно указывала, кто будет плохой, кто хороший, когда доцент обманет студентку, когда благородный профессор вмешается и когда все благополучно кончится…

Но, как рассказывал мне академик, электронно-вычислительная машина обладала еще одним ценнейшим свойством. Ведь она может делать сотни тысяч попыток в секунду, а в скором времени должна будет делать до миллиона попыток в секунду. Применяя метод исключения, вариационный метод, используя огромное количество попыток, миллиарды попыток, можно за короткий срок расшифровать любой секретный шифр, код… Академик заметил, что египетские иероглифы или древняя клинопись могли бы быть расшифрованы электронно-вычислительными кибернетическими машинами за несравненно меньший срок, чем это понадобилось в прошлом веке ученым…

Этого я и ждал, как вы можете догадаться!

Я осторожно рассказал академику о странном посетителе и его рукописи. Он молодо и заразительно засмеялся. Чуть сконфуженный, вел я машину. Вскоре мы приехали. Прощаясь, академик озорно посмотрел на меня и сказал:

– Давайте рискнем. Есть у нас экспериментальная машина. Ночами она свободна. Если сумеете убедить моих сотрудников, молодежь, увлечь их… Тогда можно попробовать расшифровать несколько первых страниц…

– И последних, – вставил я.

Он снова заразительно рассмеялся.

– Если вообще их можно расшифровать.

Он смеялся, молодой академик, любящий шахматные задачи и математические шутки с драматургией, он предлагал мне уговорить его молодых сотрудников, но… когда я явился к нему в Академию наук и принес странную рукопись, то молодые сотрудники, давно сагитированные своим неуемным шефом, нетерпеливо ждали меня, набросились на рукопись, стали листать ее, спорить о том, какую задать программу расшифровки…

Ох, эта программа расшифровки! Сколько раз пришлось ее менять!..

– Не получалось? – с тревогой спросил Нетаев.

– Решительно ничего не получалось. Многие научные сотрудники пали духом. Академик смеялся, шутил, подтрунивал, но… вмешивался и задавал новую программу…

– И как же?

– Шли месяцы… И вот, представьте себе, однажды в разговоре академик сказал, что если стараться, то с помощью кибернетической машины даже ночные огни города можно расшифровать в виде поэтического произведения… Не знаю, в силу ли этой особенности теории вероятности, но… в один прекрасный день начало что-то получаться. Академик перестал шутить, стал злым, придирчивым… Машина теперь расшифровывала не только ночью, но и днем… Запоздали с каким-то расчетом фильтрации воды через плотину… Кто-то скандалил, а мы… а мы с волнением складывали уже разумные понятия, снова задавали, теперь уже увереннее, программу машине.

– Прочитали? – почти задыхаясь, спросил Нетаев.

– Да. Несколько первых страниц…

– Что? Что? Не мучьте!..

– Что ж… Электронно-вычислительная машина, увеличивающая способности человеческого мозга, так же как увеличивает мощь мускулов, скажем, паровой экскаватор, эта машина расшифровала первые страницы дневника, день за днем записанного на Земле марсианином, который при трагических обстоятельствах остался в тунгусской тайге в 1908 году…

Вы представьте себе мое волнение, когда глазами существа мира чахлых пустынь я увидел щедрую, расточительную красоту нашей планеты, увидел бесконечное множество ее растительных форм, удивительных, поражающих чужое воображение непостижимым своим разнообразием, увидел, наконец, животный наш мир, развившийся мириадами самостоятельных ручейков жизни, каждый из которых по-своему совершенен по красоте… и вершину ее – человека, познавшего природу… С ним встретился, наконец, чужепланетный пришелец…

Как поражен был он этой встречей! Существа Земли походили на него, обитателя далекого Марса! Значит, высшая рациональность развития узка, она может выбрать для разумного существа лишь схожие формы! Эти существа Земли, люди, мыслили, обменивались мыслями, правда, странным способом – прибегая к сотрясению воздуха, к звукам, при помощи которых можно было не только передать, но и скрыть мысли…

Он подражал людям, инопланетный гость, стараясь тоже воспроизводить звуки, чтобы сообщить людям, кто он. И он сообщил об этом, но… сибирские купцы и урядник, признавшие в нем лишь инородца, да еще и умалишенного, посадили его в сумасшедший дом.

Полвека прожил гость из Космоса среди людей, ведя свой дневник… Мы еще не прочитали всех его страниц, но я обещаю расшифровать их все и опубликовать в своем романе «Марсианин», который начинаю этим рассказом. В дневнике марсианина мы увидим чужими глазами, глазами представителя мудрого, древнего племени, достигшего на своей дряхлой планете высшей формы организации общества, миллионы лет назад прошедшего современную нам фазу развития, глазами марсианина увидим мы нашу жизнь, самих себя, свои поступки и обнаженные волшебными очками отношения между людьми, увидим ложь и фальшь, ханжество и лицемерие, которые не могут существовать, если мысль не прикрыта условным сотрясением воздуха, и которых не будет, когда вырастет дух людей.

Какими мы показались ему в первые дни его общения с нами?.. Да и потом, когда он был современником мировых войн, кого мог он видеть в тех, кто пролитой кровью решал споры, кто насильно заставлял людей работать на себя, делая одних счастливыми, других несчастными?..

Прочтя дневник марсианина, можно увидеть жизнь на Земле со стороны! Но вот последние страницы дневника… мы узнаем, как стремился он в страну, где начинали строить основы привычного ему общества, узнаем, как менял он, живя с людьми, мнение о них. Восхищенный взрывоподобным развитием их культуры, когда за столетие был пройден этап истории, потребовавший на Марсе миллиона лет, марсианин мечтает, что более удачливые и энергичные, чем его соплеменники, земляне вернут его на суровый и любимый Марс, он мечтает принести с собой на Марс неистощимую, рвущуюся наружу жизненную энергию людей, которые помогут продлить жизнь на высыхающем Марсе на новые миллионы лет!..

Мы прочтем его дневник, узнаем его жизнь на Земле и поймем, какой это был человек! То есть, простите, какой это был марсианин!..

Да, я волнуюсь, когда думаю о новой встрече с ним. Разве не почувствует волнения каждый из вас при одной только мысли, что рядом с вами стоит кто-то, словно пришедший из нашего будущего, судящий вас по законам нашей мечты! Не хочется его осуждения ни в чем, ни на один миг!..

Я кончил. Все молчали.

– Да, – сказал, наконец, капитан и вздохнул. – Стоит думать о таком марсианине, всегда стоит думать. Все равно как его назвать: марсианином или нашей коммунистической совестью…

– Точно, – сказал летчик и поднялся.

– Прочитать бы весь дневник, – сказал Нетаев.

– Обещаю, прочтете, – заверил я. И тут же спохватился. – Постойте! Ведь мы договорились, что вы не поверите в то, что я расскажу.

Нетаев снисходительно усмехнулся, а капитан погрозил мне пальцем:

– Если в южный рейс не пойдем, хотел бы я в тот день на ваше дежурство прийти в аэроклуб.

В кают-компании стало шумно. Ко мне подходили и просили написать о новой встрече с ним, если она состоится.

– Непременно напишу, – обещал я, – роман напишу.

Кто-то даже обиделся:

– Почему роман? О нем напишите!

Я вышел на палубу. Удивительные в Арктике звезды. Они словно ближе, чем в любом другом месте.

Нетаев ждал меня.

– Вон он, Марс, – указал он на красненькую звездочку.

Глядя на этот огонек неведомого мира, я задумался.

– А ведь, правда, иногда стыдно было бы, если бы он рядом оказался, – задумчиво произнес штурман.

Мы долго молчали. Потом он сказал:

– А там в секции астронавтики у вас… нельзя там, чтобы меня имели в виду. Штурман… ему звезды близки… Я бы и в Космосе штурманом мог быть.

Мы распрощались на ночь.

Но меня ждал еще один человек. Летчик. Он хотел говорить со мной наедине. Но я выдам все-таки его секрет.

Я выслушал его просьбу и крепко пожал ему руку.

Что ж, первые космические корабли, верно, и поведут такие люди, как он.

«Георгий Седов» продолжал под звездами свой путь.

Звездные пришельцы

Корабль шел под звездами. Они были низкие и пышные. Дул теплый ветер, принося с берега запах апельсинов.

Теплоход «Победа» приближался к Италии.

Истории, рассказанные в кают-компаниях, всегда удивительны – на любых широтах!

Советские туристы совершали путешествие вокруг Европы. Нам привелось побывать в Риме.

Рим! Вечный город! Город пышных зеркальных витрин, неоновых реклам и великолепных фонтанов, куда принято бросать монетку, ибо, по поверью, это сулит новую встречу со столицей Италии. Город немыслимой автомобильной толчеи, железобетонных громад, многоречивых мраморных руин и отшумевшего тысячелетия назад, торжественно молчаливого Колизея. Здесь некогда разгорались кровавые бои гладиаторов, теперь же бродят восхищенные туристы, а по ночам крадутся бездомные кошки.

Рим – город величайшего в мире собора св. Петра, в котором поместился бы современный стадион и где на полу отмечены размеры крупнейших храмов мира. Рим – город традиций Возрождения, город искусства, город передовой индустрии и живого средневековья, город радиозаводов, заводов Фиата и мрачных стен Ватикана с узкими бойницами, вдоль которых прогуливаются папские гвардейцы в опереточных формах: или в треуголках со шпагами, или же в двухцветных арлекинских камзолах.

Вокруг снуют монахи, подпоясанные вервием, гуляют жгучеглазые девушки с голыми коленками в юбках абажурчиками. Иезуит с бородкой под Иисуса Христа рассуждает со мной о фресках Страшного суда, о статуе Аполлона Бельведерского в музее Ватикана, о нарочито нарушенных скульптором пропорциях, подчеркивающих величие красоты, и… ввертывает словечко о «величии католической империи» с ее четырьмястами миллионами католиков.

Я спросил свободно владеющего русским языком иезуита, где в Риме Площадь цветов. Он сразу насторожился, опустил жизнелюбивые глаза.

Да, 17 февраля 1600 года над Площадью цветов в Риме стелился дым. Тошнотворно пахло горелым…

С костра инквизиции отказался сойти великий ученый, дерзостный мыслитель Джордано Бруно. Он не пожелал отречься от своей крамольной, опасной, еретической мысли о множественности миров, о существовании жизни и вне Земли.

– То было время грубых нравов, – вздохнул красавец монах, которому Орден поручил «оказать советским туристам внимание». – Напрасно Джордано упорствовал. Ведь у него не было никаких фактов для выдвижения его гипотезы.

Иезуит очень начитан. Он может говорить о чем угодно, даже о науке. Перед ним такой пример, как выступление самого папы римского на съезде астрономов в Риме, где гипотеза о разлетающихся галактиках была использована его святейшеством для доказательства акта творения, после которого и «полетели в разные стороны звездные острова».

– Роковая ошибка Джордано Бруно, – продолжал иезуит, поглядывая на окружившую нас толпу туристов, – заключалась в том, что его гипотеза была антинаучной даже с нашей, современной точки зрения, поскольку не опиралась на известные факты.

Среди туристов оказался аспирант, которого мы все звали Феликсом, молодой лысеющий человек в очках с тяжелой оправой.

– Позвольте, сеньор, – вмешался он в беседу. – Не все гипотезы в науке предлагаются для объяснения уже известных фактов. Существуют два различных метода научных исследований. Набирать экспериментальный и фактический материал, искать его в любом направлении и после его получения выводить закономерности. Это один подход. Есть и другой. Объяснять, скажем, исследуемое явление и искать подтверждение этому объяснению, гипотезе. Если подтверждения не находятся, менять рабочую гипотезу, искать в новом направлении. Результат может быть получен экономнее, чем в первом случае. В нашей стране широко пользуются этим вторым методом.

– Господин ученый мог бы привести пример? – смиренно спросил монах.

– Общеизвестный? Охотно. Возьмите теорию относительности Эйнштейна.

Монах утвердительно кивнул головой в знак согласия и понимания.

– Ее подтверждение было получено уже после того, как Эйнштейн выдвинул свой принцип относительности.

Монах вздохнул:

– Ах, господин ученый! Вы сами привели этот прискорбный пример. Эйнштейн выдвинул свой принцип относительности, оттолкнувшись от объяснения известного и неразгаданного опыта Майкельсона. Печально вспомнить о реакции коллег господина Эйнштейна. Не видя подтверждений весьма новых и экстравагантных научных взглядов Эйнштейна, они, если говорить начистоту, символически сожгли научного еретика на костре общественного мнения. Будем же снисходительны к тем, кто в жестокие средние века был обуреваем исступленным служением вере.

– Кстати, господин монах, – не сдержался аспирант, – эта «исступленная вера» строилась на отнюдь не доказанной гипотезе о существовании бога.

Жизнелюбивые глаза сверкнули, красивое лицо стало страдальческим:

– Вера, господин, не гипотеза. Она не нуждается в подтверждении. В своей нерушимой святости она существует не в силу каких-либо доводов, а вопреки любым аргументам.

– Значит, вера, – сказал аспирант, – это – ослепление и предубеждение. Она никогда не может породить научную гипотезу. Ее удел – известный богословский спор: сколько чертей поместится на острие иголки? А научная гипотеза всегда научна, если она, как первое рабочее предположение, исходила из правильной, материалистической предпосылки. И только гипотеза, основывающаяся на идейно неправильных положениях, антинаучна и обречена.

– Костер на Площади цветов давно погас, господа, – примирительно сказал монах.

– Но мысль Джордано Бруно горит!..

– Но ведь и в наше время нет прямых доказательств гипотезы о пребывании разумных существ вне Земли, – елейно заметил иезуит, пряча торжествующий взгляд.

– Доказательства?..

Мы все думали о доказательствах, возвращаясь из Рима в поезде, в автобусе, на маленьком пароходике, пока не ступили, наконец, как на кусочек родной земли, на наш теплоход «Победа».

Жизнерадостный Неаполь несколько отвлек нас от этих размышлений. Он восхищал не только эмалевым небом, привычным по фотографиям контуром Везувия, замком Лукулла, будящим воображение, но и зажатыми в кольца каменных улиц-змей виллами, несметным числом чистых простынь, развешенных на веревках по фасадам едва ли не всех домов, узкими улицами в самом центре города, которые становятся частью бедных квартир, когда открываются двери первых этажей, и особенно непосредственными, приветливыми неаполитанцами…

Не забудутся развалины Помпеи с каменными мостовыми, на которых в течение веков колесницы выбили колеи. Всегда будут вспоминаться отвесные скалы Капри. С них был сброшен один из римских тиранов. Эта казнь была предуготована им самим: он сбрасывал со скал Капри своих врагов. Как сновидение, останется в памяти посещение волшебного Голубого грота, в который въезжаешь с моря на лодке, пригибаясь к самому ее дну, а потом, ошеломленный, вдруг чувствуешь, что паришь в голубом пространстве. Голубое сияние заполняет все вокруг: оно и над тобой и под килем лодки…

И вот мы снова на родной палубе.

Аспирант Феликс здорово играет в пинг-понг. Приходится долго ждать, пока его кто-нибудь «выставит» и можно будет опять поговорить.

Нас несколько человек. Мы рвемся задать ему уйму вопросов.

Наконец мы овладели им. Говорит он охотно. У него чуть странная привычка смотреть не на собеседника, а вдаль. Его тяжелые очки мы в шутку назвали астрономическими.

Так как же? Прав ехидный монах? Доказательств нет? Дым костра инквизиции давно развеялся, но ведь не мог же он задушить мысль о возможности существования отмеченных «божественным» разумом обитателей иных звездных миров!.. Ведь в науке же теперь считается непреложным, что жизнь во всех ее проявлениях может существовать и вне Земли.

– С этим согласны все прогрессивно мыслящие ученые, – подтвердил аспирант. – Особенно, – добавил он с улыбкой, – когда речь идет о бесконечно далеких мирах.

И он рассказал, что крупный советский ученый-астроном академик В. Г. Фесенков, очень скептически относящийся к проблеме существования жизни на ближайших планетах, в своей совместной работе с академиком А. И. Опариным пришел к мысли об обитаемости в нашей Галактике по крайней мере ста пятидесяти тысяч планет. Он считает, что лишь одна звезда из миллиона (!) обладает планетой с условиями, близкими к земным. По Энгельсу, жизнь там должна была возникнуть и неуклонно развиваться, пока не увенчается племенем разумных, через которых Природа познаёт себя. Не говоря уже о том, что звездных островов, подобных нашей Галактике, в Космосе несметное множество, можно вспомнить мнение других ученых, полагающих, что цифра академика Фесенкова занижена на «порядок» или даже на три «порядка», то есть преуменьшена в десять или даже в тысячу раз!.. Таким образом, возможное количество населенных миров прямо-таки огромно. При этом если учитывать сравнительный возраст различных частей Галактики, то подавляющее количество населенных миров нашей Галактики, возможно, надо считать более древними, чем наш земной мир, и культуру разумных существ более развитой…

Обычно считается, что миры эти отделены от нас такими безднами расстояний, что для преодоления их понадобились бы жизни многих поколений космонавтов. Казалось, трудно представить, что в таких условиях разумные существа разных миров когда-нибудь встретятся, но…

– Так ли уж невероятна на поверку подобная встреча на протяжении, скажем, истории человечества? – спросили мы нашего собеседника. Нам казалось, что он что-то знает…

– Большинство астрономов считает исключенной жизнь на ближних планетах, – ответил аспирант. – Но существует и другая точка зрения. Обитаемость Марса еще в конце прошлого века допускал и горячо отстаивал выдающийся американский астроном Лоуэлл. Ныне эту точку зрения, несмотря на всю ее фантастичность, защищают его преемники.

Ведь Марс находится в «поясе жизни» солнечной системы. На нем, пожалуй, даже бесспорнее, чем на загадочной Венере, можно допустить жизнь; как установлено, там нет неприемлемых для развития жизни температур, там открыта вода, есть атмосфера, содержащая углекислоту, происхождение которой трудно объяснить иначе, как жизнедеятельностью растений, поскольку действующих вулканов там, по-видимому, нет. Правда, атмосфера на Марсе разреженная. Обладая меньшей массой и тяжестью, чем Земля, Марс не мог удержать около себя былой плотной атмосферы; ее частички отрывались и улетали в межпланетное пространство. Но прежде атмосфера на нем была такая же, как и на Земле. И в океанах, пока они не испарились и пары воды не улетучились, должна была зародиться жизнь, вышедшая потом на сушу и развившаяся, быть может, даже раньше, чем на более юной по геологическим эрам Земле. Жизнь не могла, не должна была бесследно исчезнуть с поверхности Марса. Недаром такое пристальное внимание ученых привлекают знаменитые темные пятна на Марсе, меняющие свою окраску.

И аспирант, к большой моей радости, вспомнил о выдающемся советском астрономе, создателе новой науки – астроботаники, недавно скончавшемся члене-корреспонденте Академии наук СССР Гаврииле Адриановиче Тихове, который доказывал возможность существования на Марсе растений, видя в темных пятнах «марсианских морей» сплошные заросли растительности, зеленеющие весной, становящиеся коричневыми летом и сначала буреющие, а потом сливающиеся с общим красным фоном марсианских пустынь зимой.

Конечно, мы вспомнили и о «марсианских каналах», которые Тихов считал полосами растительности, и о том, что позеленение распространяется по этим полосам после начала таяния полярных льдов со скоростью… течения воды в исполинских трубах. Вспомнили мы и о гипотезе профессора И. С. Шкловского о двух загадочных спутниках Марса – Фобосе и Деймосе. Они вращаются вокруг Марса на удивительно малом расстоянии: Фобос всего лишь на расстоянии 6000 километров, а Деймос – 23500 километров. Орбиты у них почти круговые и лежат строго в плоскости экватора, что не наблюдается ни у каких других планет. При этом вращаются они по отношению к Марсу в разные стороны! Но самое главное заключается в том, что Фобос заметно замедляет свое движение. Профессор Шкловский математически показал, что единственно возможное объяснение этого явления – торможение Фобоса разреженной атмосферой Марса, а оно требует представления о Фобосе, как о полом теле. Природа полых тел не знает. Профессор И. С. Шкловский предположил, что спутники Марса искусственного происхождения и когда-то сооружены древней цивилизацией марсиан…

Как известно, гипотеза Шкловского не опровергнута, все подобные попытки на поверку оказались несостоятельными, работы же Г. А. Тихова после его смерти, к сожалению, не продолжены, его обещающие выводы до сих пор не подтверждены.

Однако дело не только в Марсе или Венере, где в самое последнее время обнаружен молекулярный кислород, очевидно, органического происхождения и где температурный режим, вопреки еще недавним представлениям, теперь полагают близким земному. Как мы видели, ныне даже самые скептические умы допускают, что где-то в Космосе разумная жизнь существует, местами достигая более высокого уровня развития, чем на Земле. А это значит, что мечта человека о вступлении в Космос где-то уже осуществлена и, быть может, давно. Ведь если люди за какие-нибудь сто лет заставили свои машины увеличить скорость от десяти километров до сорока тысяч километров в час, если в одном только двадцатом веке человечество сделало труднопостижимый скачок от признания атома до использования его внутриядерной энергии, то вполне возможно, что где-то в Космосе уже летают звездолеты, обладая скоростями, близкими к скорости света. Стоит напомнить, что при космических перелетах ощутимо скажется парадокс времени, вытекающий из теории относительности: суть его в том, что время космонавта, летящего с субсветовой скоростью, течет медленнее, чем время любых обитателей Галактики.

Среди нас некоторые никак не могли представить это.

– Понять этот парадокс времени сравнительно просто, – с улыбкой стал объяснять аспирант, – если допустить грубо, но наглядно, что течение времени, абсолютное и неизменное для всех точек и условий пространства, измеряется углом поворота воображаемой стрелки. Однако прожитый отрезок времени, отмечаемый длиной дуги, не одинаков для конца стрелки, для ее середины или для точки у самого центра вращения.

Для нашей Земли прожитый отрезок времени соответствует перемещению конца стрелки. Звездолет же, набирая скорость по мере приближения к субсветовой, как бы перемещается по «стрелке времени» к оси ее вращения. И естественно, что при скоростях движения, близких к световым, когда прожитый отрезок времени на звездолете отмечается точкой близ центра вращения стрелки времени, дуга, пройденная ею, будет, скажем, в тысячу раз короче, чем дуга, описанная концом стрелки. Таким образом, до самых далеких пределов видимой Вселенной космонавт мог бы долететь за время нормальной человеческой жизни.

И если мы можем представить себе звездолет в Космосе, то у нас нет оснований отказаться от того, чтобы представить его летящим через бездны пространства… к Земле.

Мы рассуждали о том, что если чужепланетный звездолет в самом деле когда-нибудь летел к Земле, то нет ли на нашей планете следов посещения звездных пришельцев.

Мы были убеждены, что наш аспирант что-то знает. И не ошиблись.

Он предложил показать (именно показать) кое-что в салоне.

Сначала за шахматным столиком сидело человек пять. Кто-то играл на рояле. Потом музыка смолкла, и над столиком склонились люди, словно рассматривая интересную шахматную партию. Скоро пришлось раздвинуться, а книги и конверты, которые принес аспирант, стали переходить из рук в руки.

Лишь в конце нашего путешествия, когда мы плыли из Хельсинки в Ригу, мне удалось переснять все фотодокументы, которые тогда он показал нам. Их я привожу сейчас, ручаясь за их подлинность.

– Вы хотите знать факты? – начал аспирант. – Что ж! Я расскажу вам кое-что, но… заранее условимся, что всякий факт допускает различные толкования. Выбирая сначала лишь нужные нам, но не исключая других, мы постепенно подойдем к таким фактам, которые будут уже однозначны и, быть может, явятся ключом к целой цепи неразгаданных тайн.

Итак. Перед нами фотография (фото 1), снятая совместной советско-китайской палеонтологической экспедицией под руководством Чжоу Мин-ченя в 1959 году. Этот отпечаток оставлен на песчанике пустыни Гоби миллионы лет назад… По размерам и рисунку он очень напоминает… след подошвы космонавта, спустившегося на Землю, когда на ней еще не появились человекоподобные обитатели. Это – наше объяснение. Но других объяснений отпечатку палеонтологами пока не дано.

– Неужели Земля посещалась звездными пришельцами в то время, когда они могли видеть на ней лишь исполинских ящеров, животный мир, не породивший еще человека? – воскликнул один из слушателей.

– Как разочарованы, верно, они были, поняв, что прилетели на дикую планету слишком рано!..

– Кто они были? Откуда? Когда и куда улетели? Неужели не оставили никакого следа, кроме этого отпечатка? – сыпались вопросы.

– Кто знает, что происходило на первозданной Земле, какие, быть может, трагедии разыгрывались на ней? – улыбнулся аспирант. – Попробуем восстановить одну из них.

Вот два фотодокумента (фото 2 и 3). На них изображены ископаемые кости, найденные совсем недавно Т. Г. Грицаем и И. Я. Яцко в Одесских катакомбах. Это кости современников плиоцена – ископаемых страусов, верблюдов, гиен. Они были свалены в одном из подземных ходов, теперь насчитывающих пятьсот километров, а в древности представлявших собой первобытные пещеры.

– Но что в этом особенного? Разве не мог первобытный человек свалить эти кости в своей пещере?

– Свалить, пожалуй, мог, но… обработать – нет!

Да. Обработать! Эти кости обработаны! И обработаны, как установила экспертиза, «по-сырому», то есть миллион лет назад (!) и металлическим инструментом.

Миллион лет назад на Земле и человека в его теперешнем виде еще не было. Он не вступил даже в каменный век. О каком металлическом инструменте может идти речь? О чьем инструменте?

И тем не менее обработанные металлом миллион лет назад кости перед нами. Рассмотрим их. Удивительно точные круглые и квадратные отверстия… пазы, желобки!.. Разрезанные пополам резцы носят следы шлифовки!..

Как это ни невероятно, но… невольно кажется, что кто-то мастерил из подручного материала сломанные части неведомого аппарата.

Кто знает, какая трагедия произошла с космическими пришельцами, вынужденными укрыться в пещере?

А ведь кости существуют. Их можно держать в руках, исследовать. Пока другого объяснения, кроме здесь приведенного, удивительные кости не находят.

Слушатели переглянулись. О чем подумал каждый из них?

Улетели ли эти пришельцы с Земли? Что с ними произошло? Какова их судьба? Кто ответит на эти вопросы!..

А бывали ли звездные пришельцы на Земле позже?

– На это ответит один из экспонатов Британского музея, – сказал аспирант, показывая на фотографию черепа «человека из Брокен-Хилла» (фото 4).

– Это череп неандерталоида, – пояснил он.

Мы смотрели на фотографию и не верили своим глазам: в височной доле черепа виднелось четкое круглое отверстие без каких-либо лучевых трещин. Его нельзя было нанести ни клыком, ни копьем… Только тело, летящее с огромной скоростью, притом цилиндрическое (!), способное пробить стекло, не разбив его, пробивает так кость!

– Это пулевое ранение! – объявил аспирант. – Неандерталоид погиб от выстрела сотню тысяч лет назад. Обратите внимание – противоположной височной доли нет. Она вылетела при выходе пули. Так всегда бывает…

Слушатели недоверчиво рассматривали фотографию.

– Жаль, что наш теплоход не зайдет в Лондон, – заметил кто-то из скептиков.

– Но в Москву вы вернетесь? – улыбнулся аспирант.

Скептик кивнул головой.

– Тогда зайдите в Палеонтологический музей Академии наук СССР. Посмотрите там череп древнего бизона, ровесника человека из Брокен-Хилла. Только он найден не в Африке, а в теперешней Якутии. А пока посмотрите фотографию. Видите отверстие в лобовой кости (фото 5)? Оно тоже не имеет лучевых трещин. Это прямо не кость, а броня! И все же она пробита… и не просто пробита. Мягкое, может быть, свинцовое тело расплющилось при ударе о лобовую броню черепа… и потом «кумулятивным» действием пробило кость.

– Может быть, стреляли в череп уже в наше время? – усомнился все тот же скептик.

Аспирант ждал этого вопроса и заранее торжествовал:

– В том-то и дело, что чудовищный зверь выжил. Костная рана начала зарастать. Это доказывает, что пулевое ранение было нанесено зверю при жизни.

– Уж не забодал ли он звездного пришельца! – воскликнула подошедшая к нам девушка.

Никто не рассмеялся.

Все думали о бешеном, несущемся на смельчака звере, который устоял от прямого выстрела в лоб…

– Теперь перенесемся на другой континент, – предложил рассказчик, – в Южную Америку, в Анды, в царство древних инков, на романтическое озеро Тикикака, овеянное легендами и именем бородатого Кон-Тики-Унракоча.

До сих пор вокруг этого горного озера (фото 6) сохранилась хорошо различимая линия древнего берега… морского берега! Там можно видеть остатки морских водорослей, ракушки и… развалины морского порта.

Слушатели ахнули.

– Да! Морского порта! Озеро Тикикака, как сходятся во мнениях все геологи, прежде было морским заливом.

Кто-то вспомнил, что чешские путешественники Зикмунд и Ганзелка рассказывали, что по озеру теперь хлопают плицами два колесных пароходика, не так давно с огромным трудом, по частям, доставленные туда, на высоту четыре тысячи метров!

Когда же поднялся морской залив, превратившись в горное заоблачное озеро? Когда гигантской складкой встали Анды, завершая западную оконечность Южной Америки?

– Среди геологов нет единого мнения о времени этого катаклизма, – сказал наш ученый. – Некоторые из них считают, что это произошло сотни тысяч лет назад.

– Позвольте! Сотни тысяч лет назад существовал морской порт? – поразился капитан корабля, незаметно подошедший к нам.

– Не будем строить догадок, – пожал плечами аспирант. – Я хочу рассказать вот о чем. В районе остатков морского порта, близ индейской деревни Тиагуанако, сохранились руины циклопических сооружений древнейшего города, в числе их развалины храма Каласасава. Но особенно интересны Ворота Солнца (фото 7), насчитывающие, как предполагают, свыше двадцати тысяч лет! Они покрыты своеобразными изображениями-иероглифами.

Известна легенда, по которой один из правителей древних инков ввел узелковую письменность (кипу), повелев повсеместно уничтожить все древние иероглифические надписи. И только на Воротах Солнца они почему-то сохранились.

Ученые Познанский и Кис заинтересовались этими иероглифами, а Эштон, продолжая их исследования, расшифровал в 1949 году загадочные знаки. Они оказались астрономическим календарем большой точности, но… в этом календаре год состоял лишь из 290 дней! Да, большой цикл (год) состоял из 290, а не из 365 дней, малый цикл (месяц) десять раз имел по 24 дня и два раза по 25.

Похоже, что на Воротах Солнца запечатлен неземной календарь. Кто мог это сделать? Зачем?

Стоит вспомнить о легендах древних инков, утверждавших, что их государство создано пришельцами, которые называли себя сынами Солнца.

Испанские конквистадоры, завоевавшие инков, повествуют в своих мемуарах, что инки жили по странным богопротивным принципам: обязательный труд для всех (трудился даже сам повелитель инков, которому было отведено специальное поле), смертная казнь тем, кто не трудится, презрение к богатству, использование золота лишь в технических целях, бесплатный хлеб всем… Можно добавить, что каждый, дожив до пятидесяти лет, мог больше не трудиться и поступал на иждивение общины, а работающие на рудниках приобретали это право еще раньше… Правда, как и у древних греков, это сочеталось у них с рабовладением и покорением нецивилизованных племен.

У инков была высокая цивилизация, им были известны многие сплавы, в их языке есть слово «железо».

Чей же календарь, в память чего хранили они на Воротах Солнца?

Когда в мае 1961 года советские радиоастрономы опубликовали результаты радиолокации Венеры, установив период ее вращения вокруг собственной оси, то выявилось удивительное совпадение. Венерианские сутки оказались длительностью в 9 с долями земных суток. А в венерианском месяце насчитывалось 24 с лишним венерианских дня. Если лишь на мгновение допустить, что високосный цикл Венеры составляет двенадцать лет, то окажется, что календарь Тиагуанако представляет собой в к. В этом случае уточнение периода вращения Венеры вокруг своей оси должно дать 9 земных суток 15 часов 48 минут 23 секунды. Время покажет, будет ли окончательное совпадение календаря Тиагуанако с венерианским календарем, который сейчас уточняется.

– Неужели они прилетели с Венеры? – изумилась девушка.

– Не обязательно, – улыбнулся аспирант. – Венерианский календарь, календарь ближней планеты, мог быть запечатлен пришельцами, как символ высшего разума, ибо установить календарь Венеры, всегда скрытой облаками, можно либо побывав на ней, либо изучив ее с помощью очень точных приборов. Но как бы то ни было, это уж, во всяком случае, не земной календарь. Земля замедляет свое вращение на 0,001 секунды за сто лет. 75 дней здесь никак не наберешь.

Былая культура не может нам дать ответ о странном календаре. Испанские конквистадоры истребили инков. Лишь руины дворцов и храмов говорят о былой загадочной цивилизации.

Аспиранта слушали, затаив дыхание, а он продолжал удивлять все новыми сообщениями.

– Не так давно в тех же Андах на плоскогорье Наска были обнаружены очень странные, тянущиеся на километры знаки, выложенные из белых камней. Они даже напоминали дороги, поднимавшиеся на горы и вдруг срывавшиеся в пропасть (фото 8). Высказывались разные предположения: думали, что города, к которым вели мощеные дороги, провалились во время землетрясений и поднятия гор. Было сделано предположение, что поскольку знаки эти видны лишь с большой высоты, то не являются ли они посадочными знаками, которые послужили бы указанием звездным пришельцам, по преданиям инков, обещавшим вернуться?

Интересно опровержение этой точки зрения. Оказалось, что дороги, поднимавшиеся в гору и кончавшиеся у пропастей, всякий раз были отмечены на конце иероглифом. При изучении всех этих странных знаков в комплексе удалось выяснить, что они являются исполинской картой звездного неба, для создания которой требовались огромные астрономические познания, которые вряд ли можно было приобрести без специальных приборов.

Как видите, опровержение говорит в пользу звездных пришельцев еще убедительнее. Можно вспомнить, кстати, и о странных каменных шарах, идеально обработанных, рассыпанных, казалось бы хаотически, по территории теперешнего государства Коста-Рика. Некоторые энтузиасты склонны видеть в этой россыпи каменных шаров тоже карту звездного неба.

Наш рассказчик увлекся, его уже не нужно было просить продолжать.

– В нынешнем Ливане, в горах Антиливана, близ города Баальбека, – продолжал аспирант, – существует знаменитая Баальбекская терраса, сложенная из исполинских каменных плит, весом свыше полутора тысяч тонн каждая. Эти плиты подняты на огромную высоту из древней каменоломни, где до наших дней сохранилась одна не отделенная от скалистого массива плита (фото 9).

Баальбекская терраса относится к глубочайшей древности. Ее назначение загадочно. Храм Юпитера был построен на ней, по-видимому, значительно позже и, может быть, на месте другого, не дошедшего до нас сооружения. И совсем трудно объяснить, с помощью каких технических орудий была сооружена древними строителями Баальбекская терраса. Ведь даже современным подъемным средствам не поднять в гору тысячетонные плиты. Каменные блоки для египетских пирамид весили в пятьдесят, в сто раз меньше! И казалось бы, не было никакой нужды заменять их плитами весом с хороший дом (фото 10).

Аспирант напомнил нам, что доцент М. М. Агрест высказал в печати предположение: не является ли Баальбекская терраса неведомой мощи памятником звездных пришельцев? Может быть, внутри кроются тайники, предназначенные для зрелого человечества, которое догадается о назначении циклопического памятника и получит наследие от тех, кто тысячелетия назад посетил еще населенную варварскими племенами Землю…

– Да полно, братцы! Как можно об этом всерьез говорить? – вмешался капитан. – Кто видел на Земле звездных пришельцев? Покажите его мне сначала, этого пришельца, а потом убеждайте!.. – закончил он раздраженно.

Аспирант как-то загадочно улыбнулся и стал раскладывать на столе новые фотографии…

– Перед началом второй мировой войны французский офицер Бренан, – продолжал он, – пересекая Сахару, увидел мираж. Над песками в воздухе висел город руин (фото 11). Бренану казалось – он отчетливо видит улицы, переулки, площади… Вскоре он убедился, что это вовсе не мираж. Он подумал, не открыл ли он затерянную на Африканском материке легендарную столицу Атлантиды. Но его ждало разочарование. Город руин оказался скоплением скал, в которых капризами ветров были прорезаны ущелья, напоминавшие улицы. Это были скалы Сефара. Проникнув в первые же ущелья, Бренан был вознагражден за все лишения и разочарования. Пораженный и восхищенный, он увидел там сокровищницу древнейшей наскальной живописи. На скалах сохранились удивительные рисунки, говорящие о жизни и быте населявших когда-то цветущий край племен.

Открытие Бренана вызвало огромный интерес во Франции. Но началась война, и искусствоведы не смогли организовать экспедицию в Сахару.

Лишь после войны профессору Анри Лоту удалось отправиться в Сахару в скалы Сефара и сделать там поразительные открытия. Он обнаружил природный музей древнейшего искусства, бесценную сокровищницу. Скалы были испещрены рисунками, многие из них были подлинными шедеврами. Достаточно взглянуть на четырех «богинь» или на «собеседниц». Сколько выразительности, сколько грации в скупом начертании фигур! Ведь западные художники в наше время тщетно стремятся найти такой стиль. И наконец, какая точность и динамика в изображении животных (фото 12, 13, 14)!

Древнейшие художники принадлежали к племенам, тысячелетия назад населявшим тогда цветущую и обильную Сахару.

Анри Лот обнаружил, что рисунки наслаиваются «по эпохам». Более поздние нарисованы на месте самых древних. И вот эти-то, самые древние, представляют особый интерес.

Профессор Анри Лот относит их к шестому – восьмому тысячелетию до нашей эры. Он объединяет рисунки того времени общим названием «периода круглоголовых». Почему «круглоголовых»? Да потому, что двуногие, прямостоящие существа на этих рисунках, напоминающие людей, изображены все…в круглых шлемах!..

Особенно поражает гигантский наскальный рисунок размером в шесть метров.

– Когда я показал этот рисунок известному полярному летчику штурману Аккуратову, – вспомнил наш рассказчик, – он воскликнул: «Ведь это так походит на мой скафандр, который на меня напяливают перед высотным полетом! И шлем совсем такой же…» Да, похоже, что это скафандр!

Профессор Анри Лот назвал этот рисунок «Великим богом марсиан из Джаббарена». Ущелье Джаббарена, где найден этот рисунок, в переводе с языка туарегов означает «Ущелье исполинов». Лот говорит, что упоминает марсиан условно, но именно такими мы представили бы сейчас марсиан или других космических пришельцев.

Впоследствии, когда мне привелось встретиться с первым космонавтом Земли Юрием Гагариным, я вспомнил рассказ аспиранта. Гагарин надписывал свои бесчисленные фотографии. Я сказал ему:

– Юрий Алексеевич! Вы немало надписали фотографий. Но посмотрите на рисунок, который сделан за восемь тысяч лет до вашего полета. Похоже?

– Не вполне, но… похоже! – сказал Гагарин и надписал фотографию изображения своего инопланетного предшественника (фото 15).

Да, похоже! Но что это на самом деле? Какая фантазия древнего художника могла породить это странное изображение?

В корабельном салоне оказался профессор-философ, молча и скептически слушавший аспиранта. Он сказал:

– Марксизм учит, что фантазия отталкивается только от опыта. Художник не мог выдумать ничего, что не видел хотя бы по частям, например, у сказочного дракона пасть крокодила, крылья летучей мыши и тело змеи…

– Полноте, братцы, – снова вмешался капитан. – Просто обрядовое одеяние жреца, и все тут!

– Одеяние тоже надо придумать. Этим оно принципиально не отличается от рисунка, оно требует такой же фантазии, отталкивающейся от действительности, – заметил профессор.

– Всмотримся в рисунок, – предложил аспирант. – Штурман Аккуратов обратил мое внимание на крепление шлема. Оно говорит о том, что давление внутри шлема и снаружи было разное. Ниже два отверстия. Так изобразил старательный художник, очевидно, отверстия для глаз, передав в перспективе толщину шлема. Еще ниже – горизонтальные складки герметического воротника. И дальше – вертикальные складки свободно спадающей, очевидно, непроницаемой одежды.

Но самое интересное, пожалуй, то, что это вовсе не единственное изображение, их множество (фото 16 и 17)!

Аспирант показал нам их, листая книгу Анри Лота «Фрески Тассили».

На последней фотографии нас поразило, что над шлемами одетых в скафандры существ видны какие-то решетчатые сооружения, которые напоминают… направленные антенны!..

– Вот вам свидетельство, пришедшее к нам через тысячелетия. Мы можем рассматривать портреты неведомых существ, спорить, строить догадки, но никак не отмахиваться от них.

– Это всё? – спросил я. – Неужели только в Сахаре остались изображения, похожие на пришельцев? Ведь они посетили Землю, когда у человека уже было искусство.

Аспирант был готов к этому вопросу.

– Обратимся к иной стране, к иным памятникам.

В ленинградском Эрмитаже хранятся бесценные этрусские камеи. С поразительным искусством вырезаны на них рельефные реалистические изображения людей.

Он показал фотографию камеи (фото 18). Мы поразились, что на столь древнем памятнике изображен… водолаз, то есть существо в скафандре! А ведь камея сделана несколько тысяч лет назад. Не перекликается ли эта камея с наскальными рисунками в Сахаре?

– А вот еще одна камея (фото 19). На ней изображен старинный корабль, какая-то галера, но… Обратите внимание. Весел нет! Рисунку лишь приданы знакомые художнику очертания корабля. Вместо весел на камее сзади корабля изображены какие-то лучи.

– Уж не реактивный ли корабль так представил себе художник, знавший о прилете пришельцев?

– Кстати, предания о таких прилетах и очень толковое описание летательного аппарата существуют в совсем другой части земного шара, в древних индийских рукописях, а также в старых рукописях на санскритском языке, – сказал аспирант и прочитал нам такое описание, сделанное когда-то в Индии:

«…Посередине корабля тяжелый металлический ящик является источником силы. От этого ящика „сила“ шла в две больших трубы, устроенныхна корме и на носу корабля. Кроме того, „сила“ шла в восемь труб, смотревших вниз. В начале путешествия открывались задвижки восьми смотревших вниз труб, а верхние задвижки были закрыты. „Ток“ с силой вырывался и ударялся в землю, поднимая тем корабль вверх. Когда же он взлетал достаточно, смотревшие вниз трубы прикрывали до половины, чтобы можно было висеть в воздухе, не падая. Тогда большую часть „тока“ направляли в кормовую трубу, чтобы он вылетал, толкая тем корабль вперед освобожденной силой…»

Требуются ли комментарии?

На основе древнего описания польский художник изобразил этот летательный аппарат (фото 20) (журнал «Горизонты техники», Польша, № 5, 1958 г.).

Аспирант вспомнил, что в других индийских преданиях говорится о том, что пришельцы с небес научили людей ковать железо.

– Поэтому и привлекает наше особое внимание знаменитая «железная колонна», более полутора тысяч лет стоявшая близ старинной башни Кутб Минар в Дели (фото 21).

Это – поистине удивительное сооружение, равного которому нет среди памятников материальной культуры. Высотой в восемь метров, толщиной в обхват. Есть даже наивное поверье: у того, кто встанет к колонне спиной и сведет за ней руки, исполнится заветное желание… Вес колонны – двенадцать тонн.

Древнее металлическое изделие недаром овеяно легендой, оно обладает чудеснейшим, редчайшим свойством: железо не ржавеет! А ведь любое другое железо за полторы тысячи лет превратилось бы в прах.

– В чем же дело? – спросила учительница.

Объяснение дал металлург, оказавшийся среди слушателей: древние мастера сумели создать химически идеально чистое железо, которое трудно получить даже в современных электролитических печах. Атомы такого железа, соединяясь с кислородом, создают антикоррозийную пленку, предохраняющую металл от окисления.

Но как могли люди древности сварить такой металл? Как сумели выковать такую исполинскую деталь, для которой ныне использовали бы могучие гидравлические прессы?

Может быть, и в самом деле есть связь между древнеиндийским описанием реактивного летательного аппарата и… нержавеющей колонной из химически чистого железа. Не использовали ли древние индийцы для декоративной поковки металл с совершенно иной конфигурацией, полученный на другой планете и служивший какой-нибудь деталью звездолета? Ведь предположение, что древние выковали колонну из железного метеорита, не выдерживает критики, так как метеоритное железо всегда содержит около семи процентов никеля, не говоря уже о других примесях.

Аспирант складывал свои книги и фотографии.

Итак, уже сегодня, едва заинтересовавшись волнующим вопросом, мы можем разглядывать отпечаток на песчанике, который напоминает след обуви, изучать обработанные металлическим инструментом кости. Мы можем размышлять по поводу неземного календаря на Воротах Солнца или о загадочных знаках в Андах. Нас поражает химический состав индийской колонны, выкованной полторы тысячи лет назад, и техническое описание древними «реактивного летательного корабля». Но особенное впечатление произвели, по крайней мере на меня, наскальные рисунки в Сахаре, с которых смотрят неведомые «существа в скафандрах», быть может, тысячелетия назад посетившие Землю.

Аспирант говорил:

– Их гигантский звездолет мог прилететь к Земле, встать на «космическом рейде», то есть превратиться в ее искусственного спутника, посылая на открытую планету малые корабли, выполнявшие роль космических шлюпок. Естественно предположить, что эти «космические шлюпки» с исследователями в скафандрах посетили и населенную зону Земли.

И может быть, это они побывали в Южной Америке, где древние инки переняли у них столь поразившие испанских конквистадоров принципы устройства общества, которые так близки и понятны теперь нам. Не они ли оставили на Воротах Солнца в память о своем пребывании календарь своей далекой планеты или планеты – сестры Земли, скрытой всегда покровом облаков? Не они ли, рассчитывая, что им на смену прилетят когда-нибудь другие исследователи, оставили для них или посадочные знаки, или исполинскую карту звездного неба, в которой еще надо разобраться – может быть, на ней есть и указания, откуда прилетели к нам гости из Космоса…

Возможно, гости из Космоса, побывали и в населенной тогда, цветущей Сахаре. Древние художники запечатлели их образы на скалах Сефара. Обнаружили они древние племена людей и в районе Мертвого моря, где соорудили циклопическую террасу, что по силам было только исполинам техники. И кто знает, может быть, в глубинах Баальбекской террасы действительно заключено «завещание звездных пришельцев». Предвидя развитие человеческого общества, появление цивилизации, звездные пришельцы могли рассчитывать, что в определенный момент их знания могут быть поняты людьми, станут полезными для них… Может быть, там были ключи к овладению ядерной энергией, к завоеванию Космоса, к победе над гравитацией… Не знаю, достаточной ли защитной броней были для этих опасных тайн тысячетонные плиты Баальбека, способные выдержать любые сейсмические испытания. Может быть, под ними кроется лишь указание людям Земли, что подлинное завещание человеческой цивилизации оставлено, скажем, на обратной стороне Луны и люди смогут им воспользоваться, лишь достигнув такого развития, когда вступят своими силами в Космос, сумеют долететь до Луны, когда самосознание их общества будет столь высоко, что исключит использование силы атомного ядра и других тайн знания для убийств себе подобных…

Мы позволили себе тогда на «Победе» помечтать. Вспомнили о преданиях, о легендах, даже о библии. Ведь многие предания могут быть истолкованы теперь как встречи людей с инопланетянами. Это они учили людей основам морали, а люди делали из нее религию. Это они показывали достижения своей техники, и люди признавали это за чудеса, а пришельцев за чудотворцев, пророков, святых!.. И даже стали изображать святых с кружочком привычного шлема вокруг головы. А вознесения на небо на огненных колесницах с огнем и громом? Но отнесемся критически к библейским текстам, к наивным преданиям, засоренным мистикой и суевериями. Пусть останутся только факты и памятники, которые можно изучать. И наша мечта тогда не помешает, а поможет такому исследованию, направит его. Ведь только научные исследования могут сказать новое решающее слово в бесстрашно поднятом Джордано Бруно вопросе.

Но не только далекая история дает доказательства смелым гипотезам. Есть современное явление, научная разгадка которого может стать ключом ко всей цепи загадок, связанных с возможным посещением Земли пришельцами из иных миров.

– Ключ этот – в разгадке тайны тунгусской катастрофы 1908 года, – сказал аспирант, глядя на меня.

Все зашумели. Они ведь знали мой давний грех по части тунгусского метеорита, мою приверженность гипотезе, утверждающей, что над тунгусской тайгой в 1908 году взорвался неведомый межпланетный корабль, произведя в тайге небывалые разрушения.

Теперь рассказывать заставили меня. Все хотели знать самое последнее, самое истинное, но…

Конечно, я не мог быть беспристрастным – слишком долго я спорил и воевал за эту гипотезу, но рассказал я, как рассказываю сейчас, только точно установленное, безусловно достоверное.

Первоначально причиной тунгусской катастрофы считалось падение гигантского метеорита, но это, как известно, не объясняло некоторых фактов. Они были объявлены аномалиями.

Гигантский метеорит, летя с космической скоростью, при ударе о землю теряет ее, кинетическая энергия переходит в тепловую, происходит взрыв, образуется кратер, тело метеорита уходит под землю, вокруг рассыпаются осколки. В тунгусской тайге этого не произошло. Кратера не оказалось, никаких осколков найдено не было. В центре катастрофы стоял мертвый лес с деревьями без коры и сучьев. Необъяснимы были и светлые ночи после взрыва, которые наблюдались в Сибири и Европе.

Гипотеза о ядерном взрыве в воздухе в результате гибели межпланетного корабля была специалистами по метеоритам отвергнута как антинаучная. Академик В. Г. Фесенков и ученый секретарь комитета по метеоритам Е. Л. Кринов писали в 1951 году, что утверждение о взрыве в воздухе нелепо, что загадки в тунгусской катастрофе никакой нет, все ясно – метеорит был, упал и утонул в болоте, а образовавшийся кратер затянула болотистая почва. После экспедиции Кулика никто не побывал в тунгусской тайге и утверждения специалистов по метеоритам не основывались на каких-либо новых материалах.

Может быть, это был радиоактивный метеорит? Но взорваться в ядерном взрыве может лишь вещество идеально химически чистое и достаточно редкое, скажем уран-235 или вообще не существующий на Земле элемент плутоний. И взорваться это вещество может лишь в том случае, если его масса превышает критическую, так что если по какому-нибудь капризу природы где-то в Космосе такой метеорит образовался бы, он должен был взорваться в первую же секунду своего существования.

Признать взрыв ядерным – это значит признать взрыв вещества, полученного искусственно и, конечно, не на Земле, где в 1908 году ни уровень знаний, ни уровень техники не могли это обеспечить, а… на другой планете. Ученые, занимавшиеся этой проблемой в комитете по метеоритам, согласиться с этим не хотели, хотя такое предположение и объяснило бы все, что произошло в тайге. Общественность, однако, требовала ответа.

Тогда в противовес литературным произведениям, где высказывалась гипотеза о космическом корабле, погибшем над тунгусской тайгой, в 1957 году комитет по метеоритам выступил с утверждением, что тунгусский метеорит найден. Но найден он был не в тунгусской тайге, а на полках комитета по метеоритам, где хранились пробы почвы, доставленные Куликом четверть века назад. В этих пробах были обнаружены металлические вкрапления, шарики в сотые доли миллиметра, содержащие никеля 7 процентов, кобальта 0,7 процента и следы меди и германия. А поскольку такой состав характерен для метеоритного вещества, то было объявлено, что это и есть остатки тунгусского метеорита. Куда же делась основная масса метеорита, определявшаяся в сотню тысяч или даже в миллион тонн, оставалось непонятным. Не объяснен был и механизм взрыва, оставившего в эпицентре мертвый лес.

И только в 1958 году в тайгу наконец была направлена экспедиция под руководством К. П. Флоренского. Ее выводы знаменательны. Найденные в пробах почвы металлические вкрапления уже не приписывались тунгусскому метеориту, такие шарики были обнаружены и под Москвой, и под Ленинградом, и в Антарктиде, и даже на дне океанов. Это была обычная космическая пыль, оседающая на Землю после происходящих в верхних слоях атмосферы метеорных процессов. Второй вывод, к которому пришли некоторые члены экспедиции, – возможность взрыва в воздухе над мертвым лесом.

Таким образом, была признана первая часть фантастической гипотезы.

Но специалисты по метеоритам не хотели признавать ядерного характера взрыва. И они не проводили в тайге никаких исследований, которые могли бы подтвердить или опровергнуть ядерный характер произошедшего в 1908 году в тайге явления.

И тогда молодые ученые из Москвы, Ленинграда, из Томска, Новосибирска, из Башкирии, гонимые романтической жаждой исследования и открытия тайн, создали знаменательное движение научного туризма. Вооружившись дневниками и научными приборами, десятки молодых специалистов потянулись в тайгу.

Эти исследования были настолько интересны, что в 1960 и 1961 годах бывшие самодеятельные экспедиции стали уже научными, работавшими на средства и по программам научных учреждений.

Так, исследованием тунгусской катастрофы занялись комплексная самодеятельная экспедиция, возглавлявшаяся специалистами из Томска под руководством Г. Ф. Плеханова, и экспедиция геофизиков Волго-Уральского филиала ВНИИ геофизики под руководством А. В. Золотова.

Каждая экспедиция шла своим путем, имела свою рабочую гипотезу. Специалисты по метеоритам, снова направившие в 1961 году в тайгу комплексную экспедицию под руководством К. П. Флоренского, упорно искали следов метеорита; экспедиция томичей собирала материал для объективного анализа, а экспедиция А. В. Золотова исследовала тунгусское явление с точки зрения возможных ядерных процессов.

К каким выводам пришли эти группы ученых?

Прежде всего, специалисты по метеоритам отказались от мысли, что в тунгусскую тайгу упал метеорит. Это было признано конференцией по метеоритам в 1960 году и объявлено академиком Фесенковым в октябре 1960 года в газете «Правда». Гипотезу о метеорите заменила гипотеза о взрыве в воздухе ледяного ядра кометы.

Однако обстоятельства тунгусского взрыва этим объяснены не были. Ведь нужно было обосновать, что взрыв с выделением огромной энергии может произойти в воздухе, на высоте не менее пяти километров, как теперь согласились все спорившие.

Появилась теория теплового взрыва. Ледяное тело ядра кометы, как полагали, должно было прогреться и испариться за доли секунды, летя над Землей. Условием этого была необходимость гигантской скорости (30 километров в секунду) летящего тела. Скорость же тунгусского тела оставалась неизвестной.

Экспедиция Флоренского обнаружила в тайге, в семидесяти километрах от эпицентра, в почве «скопление» металлических вкраплений космического происхождения. Это снова дало повод для объявления в печати, что загадка решена, что вещество ядра кометы обнаружено, что его отнесло от эпицентра взрыва ветрами, дувшими в ту пору со скоростью 35 километров в час, а для мельчайших космических частиц, унесенных взрывом в стратосферу, требовалось для падения на Землю часа два.

Эти выводы не признали даже сами участники экспедиции Флоренского, объявив о своем несогласии через комсомольскую печать («Смена» № 1, 1962 г.). Обнаруженные доли грамма космического вещества при предположении, что этого вещества были сотни тысяч тонн, конечно, не были убедительными. Кроме того, как подсчитали некоторые специалисты (астроном Ф. Ю. Зигель), частички могут падать из стратосферы не два часа, а несколько суток и даже месяцев; отнести «скопления» металлической пыли в семидесяти километрах от эпицентра катастрофы к телу, вызвавшему эту катастрофу, нет достаточных оснований.

Эти возражения были высказаны на трех дискуссиях по вопросу о тунгусской катастрофе, проведенных Институтом имени Штернберга, Астрономо-геодезическим обществом и Московским домом журналистов в декабре 1961 и в феврале 1962 года. Самым неубедительным в выводах сторонников кометной гипотезы оказалась предполагаемая скорость летящего тела. В 1961 году в докладах Академии наук СССР была опубликована статья А. В. Золотова (том 136, № 1), в которой тремя различными методами было доказано, что скорость была меньше четырех километров в час. В частности, ученый обратил внимание на то, что летевшее тело не только видели, но одновременно и слышали, а это невозможно при скоростях в десятки километров в час. Кроме того, в тайге было найдено дерево, на которое в двух перпендикулярных плоскостях воздействовали взрывная волна и волна баллистическая, зависящая от скорости пролетевшего тела. При скоростях в десятки километров в секунду эти волны сопоставимы по силе воздействия. Но оказалось, что взрывная волна срезала с дерева все сучья, а баллистическая оставила их нетронутыми. Это могло произойти лишь в том случае, если скорость тела была небольшой.

Совершенно очевидно, что малая скорость опровергает всякое предположение о тепловом взрыве в воздухе ядра кометы.

Это предположение отвергается и самой картиной разрушения, очень тщательно исследованной экспедицией К. П. Флоренского. Оказалось, что все деревья в тайге повалены строго радиально. Было сделано пятьдесят тысяч замеров, позволивших нанести на карту стрелки, каждая из которых соответствовала ста поваленным стволам. Продолжения этих стрелок сходились строго в эпицентре – окружности с диаметром лишь в сотни метров. Это говорит, что взрыв был точечный, исключая предположение о протяженном тепловом взрыве.

Однако специалисты по метеоритам так и не отказались от своей новой гипотезы о взрыве ледяной кометы, хотя специалист по кометам Ф. Ю. Зигель в обстоятельных докладах, с которыми выступал на дискуссиях и на метеоритной конференции 1962 года в Ленинграде, доказал, что «тунгусская комета» не могла существовать, ибо предполагаемые параметры ее движения показывают, что она должна была находиться в тех местах неба, где в ту пору наблюдались кометы, значительно уступающие по размерам гипотетической тунгусской, которая никогда и никем не замечалась.

Характерно, что доктор физико-математических наук Б. Ю. Левин, защитник кометной гипотезы, выступая последним на дискуссии в Доме журналистов, заявил, что доказать взрыв кометы он не может и никогда не сможет этого сделать, но все же считает, что это была комета.

Но могут ли доказать свою точку зрения сторонники ядерного взрыва? Предположение о ядерном взрыве объясняет все, но… по мнению некоторых астрономов, слишком преждевременно. Однако физикам это не кажется, и группа Золотова из ВНИИ геофизики работала по заданию и по программе одного из физических институтов Академии наук СССР.

Им удалось показать несостоятельность предположения о тепловом взрыве в воздухе, требующем колоссальной скорости, каковой тунгусское тело, по-видимому, не обладало. Но есть ли доказательства, что взрыв был ядерным?

Здесь мы подходим к самому интересному.

Таким доказательством могла бы быть повышенная радиоактивность в районе катастрофы. Однако вся картина сейчас искажена десятилетием ядерных взрывов, не говоря уже о последствиях ядерных испытаний, которые проводятся американцами на острове Рождества.

Еще экспедицией Флоренского в 1958 году в эпицентре взрыва был обнаружен удивительный феномен. Уцелевшие после взрыва деревья и молодые деревья, выросшие после взрыва, растут в десять раз быстрее нормального!

Если рассматривать спил лиственницы, пережившей катастрофу (фото 23), то можно увидеть, что годичные слои по мере старения дерева становились все тоньше, и вдруг после 1908 года они стали в десять раз толще. Можно сравнить дерево, прожившее полтораста лет до катастрофы, и новое дерево, которое выросло там позже и которому нет пятидесяти лет. Молодое окажется намного толще.

Первое предположение, что деревья растут быстрее из-за того, что получают больше света и почва в результате таежного пожара оказалась удобренной, не объясняет любопытного явления, – в роще, защищенной рельефом местности, где ни одно дерево не пострадало, где света они получают столько же, сколько раньше, и где почва от пожаров не улучшилась, деревья растут все равно в десять раз быстрее!..

Ученые-лесоводы, заинтересовавшиеся этим, не исключают возможности воздействия на рост дерева какого-нибудь стимулятора, привнесенного упавшим телом или произошедшей по его вине катастрофой.

Так не радиоактивность ли влияет?

Однако первые попытки определения повышенной радиоактивности в годичных слоях 1908 года не принесли успеха.

Скачок радиоактивности в слоях 1908 года начинал сказываться лишь в тех случаях, когда образцы деревьев брались не в эпицентре катастрофы, а в десятках километров от нее.

Это естественно. В годичные слои древесины радиоактивные изотопы, образовавшиеся в момент ядерного взрыва, могли попасть в результате выпадения радиоактивных осадков, которые из почвы усваивались корнями деревьев. Радиоактивные же осадки должны были выпасть в тех местах, куда унесло радиоактивное облако.

Группа Золотова в пятнадцати случаях из двадцати получила скачок радиоактивности в образцах, удаленных от эпицентра.

Однако это казалось еще недостаточно убедительным. Требовались новые проверки, изменения методики, чтобы убедить скептиков.

А. В. Золотов, стремясь показать, что радиоактивные элементы попали не в результате диффузии с наружных слоев дерева, выделил влияние естественного радиоактивного калия и получил картину четкого скачка радиоактивности в 1908 году, который, по его мнению, мог быть вызван искусственными радиоактивными элементами.

Дальнейшие исследования подтвердят или опровергнут это. Они должны показать, сохранилась ли на самом деле повышенная радиоактивность спустя более полувека после взрыва.

По мнению многих специалистов, она могла и не сохраниться. Нахождение ее было бы доказательством, но ее отсутствие не является опровержением версии о ядерном взрыве.

Но при ядерном взрыве непременно должен быть лучевой ожог, характерный для всех случаев ядерных явлений. Вспоминается показание очевидцев, которые рассказывают, что на расстоянии 60 километров от места взрыва, в Ванаваре, крестьяне Семенов и Косолапов в момент взрыва почувствовали такой ожог, словно на них загорелась рубашка.

Специалисты по метеоритам первоначально категорически отрицали лучевой ожог. Но после последних экспедиций лучевой ожог ими уже признается. Теперь спор идет уже не «качественный», а «количественный». Какую площадь признать обожженной? Если она велика, то ядерный характер взрыва несомненен, если меньше, то можно попробовать объяснить ее высокой температурой теплового взрыва.

Конечно ни болидом, ни тепловым взрывом объяснить ощущения ожога на расстоянии шестидесяти километров невозможно. Здесь объяснение остается только одно – ядерный характер взрыва.

Очень интересно, что тунгусская катастрофа вызвала в геомагнитном поле Земли возмущения. Энтузиасты раскрытия тунгусской тайны (в частности, участники группы Г. Ф. Плеханова и К. Г. Иванова из Москвы) провели обстоятельные обследования состояния геомагнитного поля Земли в момент тунгусской катастрофы и… сравнили их с геомагнитными возмущениями, искажениями магнитного поля Земли в момент высотных ядерных взрывов.

Результат оказался многоречивым, сходство по меньшей мере многозначительно.

Как видим, все гипотезы, связанные с естественным космическим телом, метеоритом или кометой, повисают в воздухе, не объясняют фактов катастрофы, опровергаются бесспорными аргументами. Гипотеза о ядерном взрыве легче всего объясняет даже светлые ночи, вызванные ядерными процессами в верхних слоях атмосферы. Казалось бы, эта гипотеза имеет лишь один изъян.

Что могло взорваться в ядерном взрыве?

Неужели в самом деле межпланетный корабль, и не в сказке, не в фантастическом рассказе, а на самом деле и в наше время!.. Как повернулась бы история человечества, если бы взрыв не произошел и контакт земной цивилизации с инопланетной состоялся?

Но может быть, это было антивещество?

Ведь есть предположение, что, кроме нашего мира солнечной системы, все атомы которого имеют положительно заряженные ядра и отрицательно заряженные электронные оболочки, могут существовать и другие миры, где вещество имеет прямо противоположные земным заряды ядер и оболочек.

В лабораториях мы уже получали элементарные частички антивещества, ничем не отличающиеся от вещества, кроме знака электрического заряда. Это – позитрон, противоположный электрону, это – антипротон, это – антинейтрон. В наших условиях такие частички не могут жить долго; соприкасаясь с соответствующими частичками земного вещества, они аннигилируют, превращаются в фотоны, в носители энергии.

Так не залетел ли к нам на Землю кусочек чуждого нам антивещества, а вовсе не космический корабль?

Предположение о вторгшемся в атмосферу Земли кусочке антивещества не выдерживает критики, потому что такой метеорит из антивещества должен был бы начать аннигилировать уже в самых высоких слоях атмосферы. Картина полета такого тела представляла бы собой падение с неба огненного столба. Наблюдения опровергают такое предположение.

И все же антивещество не может быть сброшено со счета.

Оно могло долететь до высоты пяти километров над Землей только в одном случае – если находилось в магнитном хранилище, то есть было заключено в искусственное магнитное поле, которое не позволяло ему соприкасаться со стенками сосуда, окружающего магнитное поле. Мы уже знакомы с такими конструкциями, которые используют наши физики, заключая в магнитную ловушку нагретую до миллионов градусов плазму.

И вот, если в какой-то момент из-за внешней причины магнитное поле хранилища было бы нарушено… тогда произошел бы мгновенный контакт вещества и антивещества и – неизбежный ядерный взрыв чудовищной силы.

И опять мы приходим к мысли о космическом корабле. Кстати, антивещество является тем идеальным топливом, которое когда-нибудь будет использовано нами для фотонных ракет.

Неужели над тунгусской тайгой взорвался в аннигиляционном ядерном взрыве чей-то фотонный корабль?

И почему он мог взорваться, почему нарушилось магнитное поле хранилища?

Ответить на это трудно. Бесценным было бы установление самого этого факта. Но обратить внимание ученых на одно любопытное обстоятельство можно и сейчас.

Дело в том, что тунгусский взрыв произошел в очень знаменательном месте на Земле, в месте самой большой магнитной аномалии на земном шаре; сила магнитного поля Земли в районе тунгусской катастрофы больше, чем в любом другом месте. Не повлияло ли это обстоятельство на точные приборы, управлявшие магнитным хранилищем топлива фотонного корабля, или это простое совпадение – пока говорить трудно, но совпадение это само по себе многоречиво.

Последнее, о чем стоит вспомнить, говоря о загадке тунгусского взрыва, это то, что взрыв этот был «направленным», то есть разрушения в тайге были ограничены не окружностью, что естественно при распространении обычной сферической взрывной волны, а эллипсом, говорящим о ее направленности. Направленный же взрыв мог произойти лишь в случае «взрыва в оболочке», когда, кроме взорвавшегося вещества, в непосредственной близости от него находилось другое, отразившее взрывную волну тело. Таким телом мог быть космический корабль.

Но окончательное слово в этом вопросе скажет, конечно, не фантастика, которая в лучшем случае может быть вооруженной мечтой, а наука. И хорошо, что наука и фантастика взаимно питают друг друга!

Почти обо всем этом я рассказал на палубе теплохода «Победа», когда кончил свой рассказ аспирант. Не сговариваясь, мы фантазировали, дополняя друг друга.

Потом мы вышли на палубу. Была уже ночь. Над Средиземным морем горели звезды. Каждому из нас они казались теперь другими. Ведь на них смотрел Джордано Бруно… И уже он мысленным взором видел неведомые населенные миры.

Из Африки дул холодный ветер. Это казалось необычным. Над морем взошла луна. Для меня она была символом дерзких стремлений Человека, который в своей неуемной жажде знания завтра сможет ступить на нее.

И может быть, в самом деле он найдет на обратной стороне Луны «завещание звездных пришельцев».

Ах, если бы можно было найти в тунгусской тайге не только доказательство их прилета, но и самих инопланетян!

Они есть, они существуют, они смотрят в свои диковинные телескопы на те же звезды, которые светят сейчас над морем, над нашим кораблем.

Фотографии

Кусок шлака

Теплоход «Победа» вошел в Гибралтарский пролив в сумерки. Исполинская скала, один из столпов Геркулеса, отчетливо виднелась справа. Там в каменных складках таились английские пушки. А за скалой начиналась испанская земля.

Налево зажигались огни Танжера. Сзади темнели воды Средиземного моря, впереди чувствовался Атлантический океан.

Из Африки дул холодный ветер.

Ко мне подошел аспирант Феликс, тот самый, который рассказывал в кают-компании о следах на Земле, оставленных звездными пришельцами. На теплоходе советские туристы, путешествующие вокруг Европы, два дня говорили только о гостях из Космоса, забыв Айя-Софью, руины Парфенона и римский Колизей.

Я смотрел в сторону Африки, силясь представить себе знойную пустыню Сахару, скопление скал с древнейшими рисунками… существ в скафандрах.

– Когда я смотрю на море, я не могу отделаться от тревоги, – сказал аспирант.

– Боитесь шторма?

Аспирант покачал головой. Огромный, в тяжелых очках, он задумчиво смотрел на воду.

– Мне всегда кажется, что мы плывем по жидкой… взрывчатке.

– Взрывчатке? – пораженный, переспросил я.

– Я искал вас, – непоследовательно сказал Феликс. – Я хотел вам показать письмо американского журналиста, с которым вместе был в Африке.

– Вы были в Африке?

– Да. С экспедицией, искавшей тектиты.

– Ах, эти стеклянные метеориты, которые не похожи ни на какие другие.

– Не только не похожи. Они и другого возраста. Все метеориты – ровесники Земли, им миллиарды лет. А в тектитах есть изотопы, скажем, алюминия-26, которые могли образоваться лишь миллион лет назад. Вероятно, тогда они один раз и выпали на Землю.

– Я вижу, Феликс, вас всегда привлекают загадки науки. Пришельцы из Космоса… потом тектиты.

– Я заинтересовался пришельцами из Космоса, потому что занимался тектитами.

– И вы разгадали тайну тектитов?

– Боюсь, что да.

– Боитесь этого?

– Да, боюсь, – решительно ответил аспирант.

Я с интересом смотрел на него. Его силуэт вырисовывался теперь на фоне звезд. Берега Гибралтара скрылись во мгле. Танжер рассыпался огнями, как часть звездного неба.

– Все метеориты, в том числе и тектиты, это осколки когда-то существовавшей планеты, – начал аспирант. – Ее орбиту угадал еще Кеплер. Он обратил внимание, что расстояние планет до Солнца возрастает по определенному закону. Но после Марса на Юпитере получался скачок, ступенька на кривой. Для ее плавности между орбитами Марса и Юпитера как бы не хватало одной планеты. Кеплер указал ее орбиту. Астрономы стали лихорадочно искать неизвестную планету. И вскоре обнаружили маленькую планетку Цереру. Поперечник ее был около четырехсот километров. Потом на той же орбите нашли еще три малых планетки, включая Весту с диаметром в 285 километров. А потом… потом все на той же круговой, – обратите внимание, почти НА КРУГОВОЙ орбите! – было обнаружено несколько тысяч малых космических тел обломочной формы, названных астероидами. Многие ученые сошлись во мнении на том, что кольцо астероидов образовалось из остатков когда-то существовавшей планеты.

– Фаэтон, – подсказал я. – Но отчего он погиб? Столкновение космических тел?

Аспирант покачал головой:

– Если бы тела столкнулись, то они не могли бы остаться на прежней орбите планеты, они полетели бы по равнодействующей, то есть получили бы вытянутые эллиптические орбиты.

– Но могла же планета взорваться, как бомба!..

– И тогда осколки разлетелись бы, не остались бы на круговой орбите. Нет! Механизм гибели планеты иной. Она как бы треснула под влиянием чудовищного сжатия сразу со всех сторон.

– Что могло так сжать планету со всех сторон?

– Очевидно то, что окружает ее твердь, – вода.

– Океаны! – догадался я. – Но разве могут взорваться океаны? Впоследствии мне привелось задать этот вопрос одному из крупнейших физиков современности, принимавшему участие в создании атомной бомбы, самому Нильсу Бору. А тогда…

Тогда аспирант достал из кармана стекловидный кусок.

– Это тектит, – сказал он. – На его поверхности видны следы прохождения атмосферы, так называемые регаглипты, доказывающие его космическое происхождение. Но состав тектитов говорит, что они возникли из осадочных пород, они могли образоваться на дне или на берегу океанов.

– На другой планете?

– На планете Фаэтон. Обычные метеориты – это осколки соударяющихся частей распавшейся планеты; постепенно под влиянием притяжения Юпитера и Марса они разошлись, распределившись по законам небесной механики по кольцу. А тектиты… может быть, это – первичные осколки, образовавшиеся в момент взрыва… и именно тогда долетевшие до Земли.

– Но Земле не угрожает такой взрыв?

– Ученые считают, что наша планета, как естественное образование, устойчива, но…

Я выжидательно смотрел на аспиранта.

– Потому я и хотел прочесть вам письмо журналиста Роя Бредли.

– О чем?

– О взрыве атомной бомбы… над африканским городом.

– Но этого еще не было! – запротестовал я.

– Пока не было, но… может быть. Рой участвовал в нашей экспедиции за тектитами. Мы много говорили с ним. Он сказал, что напишет мне… и я помогу это опубликовать. Он напишет о том, что может случиться в любую минуту, если накалять положение и дальше.

– Читайте.

И он стал читать.

Я забыл, что слушаю его и где нахожусь…

«…Я обещал вам написать о ней… Что ж…

Лианы тогда завидовали мне. Они свисали отовсюду, хватали за ноги, били по лицу, цеплялись за руки…

Я шел впереди по звериной тропе и отводил в сторону живые шнуры непроходимого занавеса.

Эллен шла сзади и напевала.

Нагло любопытные обезьяны рассматривали нас сверху. Они перескакивали с дерева на дерево, как легкие тени. Я следил за ними, но не мог разглядеть кроны деревьев. Куда-то вверх уходили могучие стволы, с которых свисали темные рыжие бороды мха.

Цветы были повсюду: вверху, сбоку, под ногами. Кощунством казалось на них ступить. Противоестественно яркие, с влажными бархатными лепестками, жадными и мягкими, с пестиками на длинной поворачивающейся ножке, свисающие с ветвей, осыпающие пыльцой, или жесткие, с острыми тонкими лепестками, с виду нежными, но режущими, с иноцветной серединой – цветок в цветке… Дурманящие орхидеи – любовные взрывы природы всех оттенков радуги, завлекающие краской и запахом, красотой и желанием, провозвестники будущих семян жизни… Сумасшедшие африканские цветы! Казалось, что они живут в неистовом ритме движения и красок, породившем исступленные негритянские танцы. Я мог поклясться, что цветы двигались, они заглядывали в лицо, они пугливо отстранялись или пытались нежно задеть за щеки, прильнуть к губам, они шумно вспархивали, взлетали… Конечно, это были уже не просто цветы, а… попугаи, но они были подобны цветам – такие же яркие, но еще и звонко кричащие.

Обезьяны перебегали тропинку, показывая свои лоснящиеся зады, и одобрительно щелкали языками. Им тоже хотелось заглянуть нам в глаза. Они, конечно, знали, что мы были счастливы! Они завидовали!..

Мы провели с Эллен ночь в джунглях, в шалаше из банановых листьев, она пела свадебную песню перед звездным алтарем. Не было на свете женщины прекраснее ее, не было в мире существа более мягкого, доверчивого…

Утром она послала меня разыскивать ручей. А когда я вернулся ни с чем, то застал ее одетой, европейской и недоступной, успевшей умыться. (Черные мальчишки из ближней негритянской деревни принесли ей воды.)

И теперь мы шли к аэродрому. Он уже был виден, стена джунглей осталась за спиной.

Мы взялись за руки.

– Я думаю, – сказал я, – что нам не так уж важно ждать здесь, в Африке, атомного ада. Надо поскорее удрать в Нью-Йорк.

Она усмехнулась и пожала мне пальцы.

– Глупый Рой, – только и сказала она.

– Разве… мы не вернемся вместе?

Эллен отрицательно покачала головой.

Я не знал, зачем она прилетела в Африку, я вчера встретил ее на аэродроме, и она сама придумала шалаш в джунглях…

– Все это была шутка? – хрипло спросил я.

– Нет, Рой, нет родной… Это не шутка. Я твоя жена… И ты мой муж… перед звездами, перед Вселенной!

– Так почему же?..

– Милый Рой, ни ты, ни я не принадлежим самим себе.

– Но друг другу? – протестующе воскликнул я.

– Только друг другу. И будем принадлежать, но… Вот уже и аэродром.

Нас провожала ватага черномазых ребят. Они показывали нам дорогу.

– Рой, вы хотите, чтобы у нас было столько детей? – спросила Эллен, доставая из сумочки пачку долларов и давая каждому по долларовой бумажке.

Негритята шумно закричали и убежали, унося нежданную добычу. Эллен грустно смотрела им вслед.

– Ну вот, Рой… Никогда не забывай этой ночи…

– Я не люблю слова «никогда».

– Никогда, – повторила Эллен. – Я тоже не хочу этого страшного слова. Мы ведь увидимся, Рой… Я не знаю когда, но мы увидимся…

Я чувствовал в себе пустоту.

– Вот и мой самолет! – грустно сказала она.

Мы шли по летному полю, мне хотелось кричать, выть, кататься по бетону дорожки.

Навстречу нам шел штатский в темных очках, которого я мысленно назвал детективом.

– Хэлло, Марта! – крикнул он Эллен. – Не хотите ли вы, чтобы самолет из-за вас задерживался?

– Я ничего не имела бы против, – ответила Эллен, смотря только ей присущим взглядом в темные очки.

– Надеюсь, джентльмен не будет в претензии, что останется один? – проворчал детектив.

– Я всегда буду с ним, – отпарировала Эллен.

– О-о! – сказал детектив и предложил мне сигарету.

Мне очень хотелось курить, свои сигареты я раздарил негритятам, но я отказался.

– Ты будешь писать мне? – спросил я Эллен.

Она сначала отрицательно покачала головой, потом взглянула на детектива и сказала:

– Не знаю…

Детектив отвел меня в сторону:

– Надеюсь, сэр, вы поняли, что ни меня, ни Марту вы никогда не видели…

Она шла вместе с очкастым и ни разу… ни разу! не оглянулась на меня.

Я видел, как разбегался по бетонной дорожке самолет.

Баллоны тяжелых колес оторвались от земли, пилот убрал шасси уже в воздухе.

Я остался один, чтобы все видеть в стране, где ждали конфликта. Это был мой горький бизнес!..

Я не мог представить себе, что будет с Эллен, но мог представить, что произойдет здесь…

И я должен был не только представлять, но и писать об этом. Я ведь был корреспондентом нейтральной державы.

…Не думал я, что мой репортерский каламбур может всерьез обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для всего, что потом случилось.

Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше, если б дружественный мне снайпер, засевший словно в густой роще в листве баобаба, взял прицел чуть пониже…

Окопов в джунглях никто не рыл. Танки через «проволочные заграждения лиан» и надолбы из поверженных исполинов джунглей пройти не могли. В душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто охотились друг за другом, как это испокон веков делали жившие здесь воинствующие племена каннибалов.

Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только бухали, разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая осколками вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась в предсмертных муках, как и раненые люди… Сквозь непроглядную гущу листвы, лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с неуловимым нежным пением летели стрелы…

Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым не хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то вымазаны. Я посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.

И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и копей, применяется «отравленное оружие». Увлекшись, я даже вспомнил о Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А ведь там не сказано, что отравляющими могут быть только газы. Могут быть и… стрелы?

Газеты босса напечатали мою корреспонденцию с самыми серьезными комментариями. Босс сказал, что это моя лучшая находка. Во всем мире поднялся невообразимый шум.

Командование войск, которым симпатизировали газеты босса, предъявило противнику ультиматум. На следующую стрелу, нарушающую международные соглашения, ответом будет ядерная бомба.

Совет Безопасности не мог прийти к единогласному решению. Мое имя упоминалось в ООН.

А я не выходил из бара. Я жил в загородном отеле, указанном мне боссом. Кроме меня, там обитали офицеры, «коммунистические советники», нейтральные наблюдатели и мои коллеги, репортеры. Они завидовали моей славе, а меня снедала тоска. Я пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш, коктейли, привык даже к проклятому африканскому зелью, забыв, что его приготовляют беззубые старухи, сплевывая в кувшин пьянящую слюну. Бармен снова и снова наливал мне двойные порции. А здоровенный черномазый швейцар, милейший парень, эбеновый Геракл, осторожно втаскивал меня в лифт, а из лифта в мою комнату, где включал все четыре вентилятора на стенах и пропеллер под потолком, которые поднимали в моем номере жаркий смерч.

Я умирал от жары, жажды и тоски. Я не хотел больше идти в джунгли, я не хотел больше видеть дикарских стрел и писать о них!..

Жаркий ветер, рожденный бессмысленно вращающимися лопастями, мутил мне ум. Я лежал поперек бессмысленно широкой кровати и изощрялся в отборных и бессмысленных ругательствах, удививших бы даже Эллен…

Явился мой черномазый приятель, доставлявший меня из бара, и сказал, что меня требуют вниз к телефону.

О, милые нью-йоркские доктора! Вам бы следовало понять, что протрезвляюще действует на таких клиентов, как я!..

В трубке звучал скрипучий, чужой и чем-то знакомый голос:

– Хэлло, Рой Бредли?

– Какого черта? – мрачно отозвался я.

– А вот такого черта! Вы ничего не знаете?

– Ничего.

– Угодно вам получить записку?

– Что?! – воскликнул я, мигом протрезвев. Я прижался щекой к раскаленному от жары аппарату.

– Если можете взгромоздиться на джип, – продолжал он, – я буду ждать вас в три часа ноль восемь минут пополудни. Национальный банк, напротив парка, на углу набережной. Там стена без окон. Не люблю окна.

– О'кэй! – сказал я. – Я думал, что вы сволочь.

– Ну, а я продолжаю так думать о вас. Три ноль восемь.

– О'кэй, мы еще выпьем с вами. Вы все еще носите темные очки?

– У меня глаза разного цвета. И солнце здесь яркое. Постарайтесь не напиться.

Боже! Какая сказочная страна! Все вспорхнуло вокруг, переливаясь оперением райских птиц. Их щебетанье врывалось, как первозданная музыка природы. Я уже понимал зовущие ритмы местных танцев, я готов был кружиться в экстазе, исступленно прыгать под звуки барабана, самозабвенно вертеть туловищем. Я уже понимал простодушно открытые сердца детей джунглей, с которыми словно заключил освещенный любовью союз. Я налетел на своего эбенового Геракла и расцеловал его. Он подумал, что теперь уж я действительно пьян, и поволок меня в номер. Но я был трезв, как папа римский, и счастлив, как нищий, нашедший бумажник. И я подарил негру свой бумажник со всем содержимым. Но он, каналья, оказывается, засунул мне его обратно в карман.

Я шел по вестибюлю и улыбался всем. Даже «коммунистические советники» показались мне милыми…

Потом я мчался, сидя за рулем джипа с опознавательными знаками нейтральной державы.

Дорога сверкала, она казалась расплавленной, в ней отражалось солнце, протягивая по асфальту золотистую дорожку, как луна на воде. Такие дорожки, по поверью, ведут к счастью. Я мчался за своим счастьем.

Вдруг руль потянуло вправо. Я нажал на тормоза.

Над ухом раздался свист. Это была стрела…

Пришлось остановиться. Спустили сразу обе шины. Я проехал ярдов двести, чтобы быть подальше от стрел, и порядочно «изжевал» резину.

Я посмотрел на часы. Время неумолимо!

Он сказал три ноль восемь, не три с четвертью, не три ноль ноль, а именно ноль восемь. Этим подчеркивалась точность. А я сидел под жгучими лучами африканского солнца и рассматривал разрезы, – да, да! не проколы, а разрезы! – в баллонах. Эти проклятые черномазые поставили на шоссе ловко прилаженные ножи. Оказывается, я пролетел, не останавливаясь, через контрольный пост.

Черные солдаты, трое с луками, двое с ружьями, подошли ко мне и выразили, пощелкивая языками, свое сожаление. Не разобрали, что я американец.

Двое стали помогать мне. Резина была бескамерная, приходилось ремонтировать покрышки на месте.

Вероятно, я был изобретательно красноречив, но мое красноречие разбивалось о невежественную глухоту черных солдат.

Мы уже починили одну шину, другое колесо заменили на запасное. Можно было ехать. Было три часа ноль семь минут.

Я живо представил себе детектива в темных очках, скрывавших разный цвет его глаз. Он расхаживал около стены без окон и ждал меня.

Небо было эмалево-синим. Под таким небом все люди должны быть счастливыми. Я слышал или читал где-то, что облака в небе – это упущенное людьми счастье. Чем более затянуто небо, тем несчастливее люди под ним. А когда людям особенно хорошо, небо совсем чистое.

Я был уверен, что разноглазый в темных очках ощущает то же самое, есть же у него жена, мать, невеста, может быть, дети. Он показал себя человеком, позвонив мне. Он не мог уйти! Он дождется меня!.. Я буду читать записку, написанную ее рукой, буду мысленно слышать сводящий меня с ума голос!..

Небо было синим и чистым. В нем что-то блеснуло. На большой высоте шел самолет.

На некотором расстоянии от него тянулись белые расплывающиеся хвосты сразу нескольких «комет». Я понял. Это были «догоняющие ракеты». Они несли смерть отважному пилоту, но казалось, что кто-то хочет украсить небо, рисуя на его эмали эти белые следы, словно отделывая его под диковинный синий мрамор.

Кажется, «догоняющие ракеты» сбили самолет… слишком поздно…

От самолета успела отделиться белая точка. Может быть, пилот успел выпрыгнуть с самолета? Нет! Самолет пошел вниз, оставляя за собой черный след, уже на горизонте. Пилот не мог выброситься заблаговременно…

Черные солдаты смотрели из-под ладоней на растущую белую точку, вернее на пятнышко.

Все ниже, ниже, ниже…

Я поймал себя на том, что не дышу.

А черные солдаты пересмеивались. Они ничего не понимали.

Мне следовало вынуть фотоаппарат, но у меня окостенели руки. Лоб стал потным. Я только успел надеть темные очки.

Вспышка была ослепительной. Я понимаю теперь рассказы о слепых от рождения, которые на единый в жизни миг видели адский свет.

До этой секунды нестерпимо сверкавшее африканское солнце потускнело, стало медным…

Лицо опалило лучами другого вспыхнувшего светила, неизмеримо более яркого, жгучего, бьющего испепеляющей жарой, пронизывающего живые клетки, свертывающего листья деревьев, иссушающего травы…

Я услышал крики. Черные солдаты выли от боли.

Лучевой ожог! Не я ли читал о том, как в Нагасаки или в Хиросиме на расстоянии нескольких километров выгорали черные буквы афиш, напечатанные черной краской… Черный цвет поглощает тепло лучей.

Меня спас белый цвет кожи, подобный бумаге афиш. А черные лица солдат уподобились типографской краске и оказались обожженными. Впрочем, это только предположение.

Негры выли, скорчившись, закрыв лица руками, согнувшись в поясе, а я вскочил в джип и понесся вперед.

Солдаты кричали, может быть, хотели остановить…

Я сам не понимал, что делал. Самым глупым будет признаться, что я думал о маленьком листке бумаги, который держал в кармане разноглазый детектив.

Я видел, как вскипала ножка черного гриба.

Сначала она была белой, словно пар вырвался из-под земли. Потом она стала темнеть, поднимаясь все выше, выше и выше… куда выше, чем летел сбитый самолет.

Я мчался по шоссе и видел, как стала расплываться в небе головка черного гриба безобразной темной шляпой. Ножка была неровной и извивалась…

И только теперь на меня обрушился звук.

Я нажал на тормоза. Скрип их не был слышен. Я откинулся на спинку сиденья, голова разрывалась от обрушившегося на меня удара.

У меня не хватило ума бежать. Вероятно, я выполнял свой бизнес, чтобы стать очевидцем и иметь возможность все описать для газет, но я, клянусь, думал совсем о другом. Я хотел только добраться до Национального банка…

У меня хватило ума достать из багажника защитный костюм.

Говорят, я был первым человеком, появившимся в пострадавшем городе в противоядерном костюме.

Я походил на тех самых «марсиан», древние фрески которых обнаружил на скалах в Сахаре французский искусствовед профессор Анри Лот.

Сначала я встретил толпы бегущих и казалось бы непострадавших, только панически напуганных людей.

Они бежали по шоссе, и мне пришлось почти затормозить машину, чтобы не раздавить кого-нибудь.

Они бежали, вытаращив белки глаз, что-то крича. Они несли на руках детей, тащили узлы, катили загруженные велосипеды и коляски. Некоторые из них падали, другие ступали по упавшим.

Я отчаянно сигналил. Мой вид «марсианина» пугал их. Они шарахались в сторону, и я мог ехать дальше.

А дальше… был ад.

Нужно быть помешанным, чтобы двигаться дальше. Я и был помешанным. У меня была маниакальная идея найти детектива с запиской. Только представив это, можно понять, почему я так поступал.

Сначала мне встретились сметенные хижины.

Вернее, я видел пустыри, начисто выметенные от того хлама, который стоял на них. Валялись лишь тазы, ведра, руки, ноги, головы, тела мужчин и женщин, обломки кроватей и трупы детей…

У меня было ощущение, словно я впервые узнал о том, как приготовляется зелье беззубых старух… Мне пришлось выйти из машины и снять защитный шлем. Меня вырвало…

Наклоняясь к земле, я увидел на ней маленькую черную перчатку. Я поднял ее. Это оказалась оторванная детская кисть… Я зарыл ее в пепел.

Здесь никто не помогал друг другу. Тут были только мертвые или умирающие.

Я ехал дальше.

Дальше стало еще хуже, если это можно себе представить.

Я добрался до домов европейского типа, то есть я добрался до их развалин. Бесформенные холмы битого кирпича, вывороченные бетонные плиты, из-под которых там и тут торчали черные руки или задранные, тоже черные, ноги…

Я остановил машину. Мне хотелось откопать хоть кого-нибудь.

Со мной рядом оказалось несколько солдат и один здоровенный испуганный негр, напоминавший моего Геракла. Мы стали вместе разбрасывать камни.

Мы откопали белую женщину, блондинку с наклеенными длинными ресницами. Она смотрела на меня умоляюще. У нее была раздавлена грудь.

Я отвернулся.

Мы еще откапывали, переносили несчастных, складывали вдоль тротуара.

Какой-то европеец, которому неведомо как оторвало обе ноги, требовал, чтобы я пристрелил его.

Я должен был это сделать, но не сделал…

Это был могучий, когда-то статный, наверное, человек, он смотрел на меня злыми глазами, он требовал, он просил, он встал бы на колени, если бы они у него были… Он хотел только одного – смерти.

Я не дал ему ее. Смерть сама скоро возьмет его без меня. Это было малодушие.

Да, я был малодушен.

Я двигался по ужасному, развороченному, уничтоженному за доли секунды городу, полному едкого дыма. Я видел столько трупов, словно раздался трубный глас Страшного Суда… и все могилы раскрылись, покойники встали… и упали в позах кричащего страдания, задавленные, обезглавленные, четвертованные, заживо зажаренные, изуродованные изощренной сверхиспанской инквизицией… Но я знал, что и те, кто вместе со мной вытаскивали из-под развалин еще дышащих людей, так же как и «спасенные», все равно умрут в страшных мучениях, пораженные неизлечимым лучевым недугом.

Спасет ли меня мой костюм?

Я ехал дальше.

Меня принимали за ядерного комиссара. От меня ждали указаний, распоряжений.

И я давал эти указания, приказывал, действовал энергично, словно я впрямь был командиром в лагере пострадавших. Я поступал непроизвольно, может быть, уже не от ума, а просто от сердца…

Я достиг кварталов, где бушевали пожары. Нечего было и думать их тушить. Нужно было лишь помочь чудом уцелевшим уйти от моря огня… Трудно было понять, что горит. Горели руины, огонь вырывался из груд щебня, дым шел из выбитых окон.

Какие-то безумцы вытащили из подземного гаража пожарную машину и поливали бушующее пламя из беспомощной кишки. Я похвалил их.

Я все время ехал вперед по кругам дантова ада, сквозь дым, смрад и огонь…

Эпицентр катастрофы казался мне самым страшным, я стремился к нему.

В центре города уцелели деревья, они лишь потеряли кору и сучья, торча обожженными столбами. Многие дома стояли без крыш, с проломленными межэтажными перекрытиями… Но дома стояли, смотря на творящийся вокруг ужас пустыми глазницами окон, из которых там и тут вспышками гнева вырывались клубы дыма.

Автомобили были вдавлены в мостовую в тех местах, где застал их взрыв.

Трудно было узнать в железном ломе, загромождавшем асфальт, еще минуты назад мчавшиеся машины. На них словно обрушился чудовищный молот, расплющивший их на наковальне… Из-под них растекалось масло с радужными разводами. А рядом высыхали мокрые пятна, оставшиеся, вероятно, от проходивших по тротуару людей…

От людей!..

Никому никогда я не пожелаю увидеть что-либо подобное.

Проклятье всем! Проклятье богу в небесах! Проклятье человеку на земле! Горе всевышнему, допустившему все это своей высшей властью! Горе земным рабам его, в своей безысходной дерзости добившихся того, что случилось!..

Я продолжал отдавать распоряжения. Откуда-то появившиеся люди, уцелевшие или примчавшиеся выполнять долг, за который они расплатятся жизнью, пытались что-то сделать.

Одну из улиц заливало водой. Прорвало водопровод.

Другая улица была полна зловонья, под гору стекала мутная река из разбитой канализации.

Я ехал и ехал дальше. Иногда выходил из машины, чтобы сесть на щебень и рыдать.

Зачем создан человек? Зачем развивается культура? Чтобы найти свой конец? Эллен говорила, что всему есть начало и всему есть конец. Так неужели же это конец мира и мне, простейшему из смертных, дано его видеть. чтобы самому встать в процессию идущих за последним решением?

Меня спасла Эллен, спасла тем, что существует. Меня спасло исступленное мое чувство, заслонившее от меня наступавший со всех сторон ужас. Я сошел бы тогда с ума, ибо невозможно было не сойти с ума, не имея света во тьме. У меня был этот свет. Знала ли Эллен, узнает ли она когда-нибудь, чем она была для меня в эти минуты!

Страшные минуты, бесконечные минуты. Высохшая кровь, щебень и пепел…

Я знаю, будет написано в газетах, что репортер агентства «Ньюс энд ньюс» Рой Бредли проявил находчивость, энергию, самоотверженность…

Что все это значит по сравнению с тем, что я видел, проявляя все эти бесполезные качества!..

К вечеру я добрался до набережной, на которой стоял когда-то Национальный Банк.

Теперь там лежал огромный холм щебня, обрываясь с одной стороны отвесной, чудом уцелевшей стеной без окон.

Я шел по мостовой, с трудом передвигаясь в своем громоздком костюме… Будут ли у меня дети? Зачем? Чтобы их вытаскивали из-под развалин, чтобы они исчезали на дне радиоактивного кратера?

Под ногами хрустело стекло, по земле рассыпаны были стекловидные камни… У Национального Банка одна стена была сплошным окном, в другой стене окон не было.

Где-то здесь он стоял в три часа ноль восемь минут пополудни.

Мерзкие мысли заползают в мой мозг в самые неподходящие минуты. Гадкая мыслишка терзала меня.

Да, я хотел найти труп разноглазого… пусть заваленный обломками небоскреба, которые я готов был раскидать, чтобы найти в истлевшем кармане бесценный для меня клочок бумаги!

Я старался представить себе его, сутулого, в шляпе набекрень, в темных очках…

Дрожь пробежала у меня по спине.

Я снял темные очки, спасшие мое зрение в момент взрыва. Я не верил себе. Я видел его…

Я видел его тень на стене, на остатке стены, срезавшей холм щебня.

Вот здесь он стоял, когда его осветила сбоку вспышка взрыва, тень его упала на стену и отпечаталась на ней. Сутулая, со шляпой набекрень, с острыми уголками заметных сбоку очков… Тень была, а человека, превратившегося в газ, испарившегося вместе с клочком столь желанной для меня бумаги, его, живого, ждавшего, вредившего и делавшего добро, добивавшегося блага себе и даже подумавшего обо мне, его… не было.

Было от чего сойти с ума.

Может быть, я и сошел с ума, смотря на чудовищную, насмехающуюся надо мной, обвиняющую весь мир, запечатленную на стене тень человека, который еще сегодня был живым…

Я встал на колено, словно хотел поклониться его тени. И я поднял с земли стекловидный кусок шлака, кусок ядерного шлака.

Я унес его с собой, как напоминание о страшном преступлении Разума, которое, как вещественное доказательство, когда-нибудь будет фигурировать на суде людей или на Суде над людьми».

Аспирант кончил читать.

Мы оба молчали. Я стоял потрясенный. Я мысленно видел американского журналиста, держащего стекловидный ядерный шлак в руках.

Аспирант протягивал мне стекловидный кусок шлака.

– Что это? – отшатнулся я.

– Кусок ядерного шлака, – ответил аспирант. – Он был приложен к письму.

– Так, значит, взрыв был?

– Да, был. Рой присутствовал при нем. Взрыв считался испытательным, но Рой мысленно видел все, что описал. Он поднял там кусок шлака с земли.

Теперь этот кусок держал в руках я.

Аспирант взял со столика другой, совершенно такой же кусок, который мы уже рассматривали.

– Тектит, – напомнил он.

– Они неотличимы! – воскликнул я.

– Не только внешне… но и по химическому составу, по структуре, по обезвоженности…

– Значит… значит тектиты – ядерные шлаки Фаэтона?..

– …который погиб от термоядерного взрыва океанов.

Я изучал лицо Феликса. Оно было серьезно и даже чуть торжественно.

– Но чем мог быть вызван этот взрыв? – почему-то шепотом спросил я его.

– Вспомните… когда американцы взрывали водородную бомбу в Бикини… В американском атомном центре Беркли некоторые ученые тогда высказывали опасения о глобальной, всеобъемлющей реакции вод океанов, которую может начать опытный взрыв.

– Океан не взорвался, – напомнил я.

– Но взрыв тогда оказался большей силы, чем ожидали. С тех пор сила ядерных бомб все возрастала, и кто знает, чем могло это когда-то кончиться.

– Где?

– На Фаэтоне. Он массой превосходил Марс, находился дальше от Солнца, чем Земля, скорее остывал. Жизнь там могла появиться прежде, пройти все стадии развития раньше…

– Я понял вас. Так вот почему вас интересовали инопланетные цивилизации, их контакты с нами!..

– Да. Цивилизация фаэтов могла проходить ту же кризисную стадию развития, которую сейчас проходит человечество, овладев ядерной энергией. Там тоже могли быть свои даллесы и Эйзенхауэры, форрестолы и аденуаэры, свои атомные генералы, свои безумные поджигатели ядерной войны… И вот миллион лет назад, после взрыва во время безумной войны на Фаэтоне одной из сверхбомб взорвались все океаны планеты… Тогда и упали на Землю долетевшие до нее осколки ее атомных шлаков – тектиты…

Я смотрел на два совершенно неотличимых стекловидных куска. Я думал о судьбах цивилизаций. Современные ученые допускают существование сотен тысяч, даже миллионов цивилизаций в одной только нашей Галактике. Неужели таков их неизбежный конец? Нет!.. Миллион раз «нет»! Самоубийство среди цивилизаций Вселенной такая же редкость, как самоубийство среди людей, каждый из которых переживает кризисную пору. У одних мысль о конце жизни пробегает легкой тенью, других она в определенном возрасте мучительно преследует. Но только единицы из миллионов гибнут. Также и во Вселенной!.. Очевидно, на Фаэтоне и произошел этот редчайший случай самоубийства цивилизации.

Да полно! Возможен ли взрыв океанов?! Можно ли об этом серьезно говорить?

Феликс подарил мне атомный шлак, присланный американцем. Вместе с рукописью Роя Бредли я храню тектит и ядерный шлак Фаэтона.

…Недавно у нас в Москве был крупнейший ученый современности датский физик Нильс Бор. Он встретился в узком кругу с писателями. Мне посчастливилось проводить эту встречу.

Мои друзья помнят, как я задал ему прямой вопрос:

– Возможна ли глобальная реакция воды океанов при взрыве сверхмощной ядерной бомбы?

Что же ответил маститый физик?

– Я это не исключаю, – с серьезным лицом сказал Нильс Бор.

Нильс Бор не исключает этого!..

– Но если это было бы и не так, – закончил он, – то все равно ядерное оружие надо запретить, оберегая будущее человечества.

Я смотрю на два стекловидных куска, я перечитываю написанные американцем страницы и вспоминаю об аспиранте. Он всерьез изучал следы звездных пришельцев, которые, как он думал, могли прилетать в нашу солнечную систему, чтобы исследовать причину гибели планеты у нашей звезды… а может быть, и предотвратить гибель планеты, где развивался разум.

Развивался Разум!..

Разум, именно разум должен стать гарантией, чтобы судьба Земли не стала судьбой Фаэтона!.. И этого не случится! Никогда!.. Об этом должен думать, это должен понять и это должен решить каждый человек!..

Лунная дорога

Часть первая

Зов космоса

Глава первая. Человек за бортом

Человек за бортом!..

Второй пилот Аникин отпрянул от телевизионного экрана. Громов, командир космического корабля «Искатель», вскочил с кресла. Высокий, он уперся рукой в потолок кабины.

На экране четко был виден американский «Колумб». От него отделился скафандр, с силой выброшенный из люка.

Нет, это не космонавт, осматривающий корпус… Американская ракета была одноместной и… быстро удалялась.

Громов посмотрел на Аникина.

Приземистый, угловатый крепыш, в котором было что-то от куба, понял его без слов. Быстрый и резкий в движениях, он включил дальний радиолокатор, чтобы держать скафандр в поле зрения телеэкрана. Результаты наблюдений поступят в электронно-вычислительную машину. Аникин заложил в нее перфорированную карточку, задав программу работы.

Громов смотрел на телеэкран. Скафандр был сделан из гибкой пластмассы и точно воспроизводил форму человеческого тела, для которого здесь не было ни верха, ни низа. Распростертое, противоестественно невесомое, с торчащими в верхней части экрана ногами и раскинутыми руками, оно медленно вращалось от полученного толчка.

Громов нахмурился и казался теперь старше своих тридцати пяти лет. У него было массивное скуластое лицо с высоким лбом и внимательными, добрыми глазами. Он представил себе, что чувствует одинокий человек в пустоте среди звезд, и передернул плечами.

Разноцветные колючие звезды горели без мерцания мертвым жгучим светом, который не рассеивал окружающей их черноты. Несовместимое соседство света и тьмы было особенно диким и странным близ яркого косматого солнца, похожего на ослепительную медузу в море мрака.

Странен был гигантский диск уже близкой планеты, не серебристой теперь, а серой, изрытой оспинами. Она напоминала клокотавшую и вдруг замерзшую массу, на которой, как на закипевшей каше в котелке, вздувались пузыри и, лопнув, оставили контуры кратеров. Частью затененная, выпуклая, вся в зубцах гор, шероховатая, рельефная, она казалась мрачным центром чужой Вселенной.

– Упадет на Луну? – с тревогой спросил Громов.

Аникин молча указал глазами на считавшую машину. Деловито мигали лампочки.

Точно так же мигала лампочками двадцать семь минут назад кибернетическая машина американской ракеты «Колумб».

Перфорированную карточку взял с пульта жесткой, чуть дрожавшей рукой пилот Том Годвин.

На карточке стояла только одна цифра «27».

Том Годвин не решался поднять глаза…

Все произошло так неожиданно!.. Одетый в скафандр с откинутым шлемом, Том Годвин лишь недавно пришел в себя. По разработанной для пилота инструкции, которая в Космосе имела силу закона, пилот обязан был перенести взлет и начало пути усыпленным. Перед взлетом Том удобно расположился в кресле пилота и принял таблетку. В сладкой истоме он бросил последний взгляд через иллюминатор кабины, как через окно нью-йоркского небоскреба, увидел отъезжающую решетчатую башню подъемного крана, далекий забор космодрома и за ним толпу репортеров и работников «Америкэн-моторс». Над волнистой линией гор простиралось удивительно синее небо…

И вот, недавно придя в себя, он ощутил в теле пугающую легкость, а в голове гнетущую тяжесть. Небо с вбитыми в него гвоздями звезд было черным…

По инструкции пилоту предлагалось после пробуждения прочесть свою судьбу… Но не по звездам, как это делают модные астрологи в Америке, а по циферблатам приборов.

Автоматы прекрасно вывели ракету на орбиту. Шершавая Луна почти закрывала правое окно. Отвратительный шар без облаков! Кстати, Том Годвин так и не увидел прикрытого облаками земного шара… Теперь Земля была уже диском, огромным, но куда меньшим, чем надвигающийся тысячеглазый лунный шар. Край земного диска был съеден тенью, он походил на гигантский полумесяц с расплывчатыми краями и каким-то странным рисунком, в котором невозможно было угадать очертания материков.

Стрелки на циферблатах дрожали.

Спина у пилота похолодела. Он не верил глазам. Указатель топлива показывал почти нуль… Годвин откинулся на спинку кресла.

Что случилось? Как мог получиться такой перерасход!.. Остатка топлива едва хватит, чтобы посадить ракету на Луну. А как вернуться? Просить, чтобы забросили на Луну топливо? Да разве попадет автоматическая ракета куда нужно? Через непроходимые лунные горы одному человеку топливо доставить не под силу.

Пилот умел держать себя в руках, даже находясь совершенно один среди звезд и приборов. Недаром он проходил на Земле жестокую тренировку одиночеством.

Он не боялся одиночества. Во всяком случае считал, что оказаться на Земле за бортом жизни куда хуже, чем лететь одному на борту надежной ракеты в Космосе.

А вылететь «за борт» на Земле у Тома Годвина было много возможностей. Его отец был убит в корейскую войну. Зачем понадобилось погибать Сельвину Годвину, понять было очень трудно… До того как попасть в злосчастную армию генерала Макартура, он работал в Детройте на автомобильном заводе «Америкэн-моторс», но остался без работы… Вот и пошел воевать… Он думал, что умеет это делать, набив руку еще в Африке, колотя фашистов генерал-фельдмаршала Роммеля.

Сельвина Годвина провозгласили в Америке героем, и фирма «Америкэн-моторс» даже взяла на себя заботу о его сыне Томе, еще в раннем детстве оставшемся без матери.

Он получил кое-какое образование, а когда подрос, встал к конвейеру…

Но на беду в Америке стали покупать меньше автомобилей. Был год, когда остались непроданными 600 тысяч штук. Кроме того, и у «Форда», и на заводах «Америкэн-моторс» целые линии станков и даже конвейеры начали работать… без людей.

Словом, Том Годвин остался за бортом.

А русские запустили первый искусственный спутник Земли…

Фирма «Америкэн-моторс» взялась делать ракеты. Не только космические, конечно.

Тому Годвину, напоминая кое-где об отце, удалось-таки устроиться. Он изучал ракеты, участвовал в их испытаниях, а когда понадобилось, изъявил готовность лететь в Космос и даже пройти пытку одиночеством, которая называлась испытанием. Нужно было сутками без отдыха в полной «вакуумной» тишине сидеть в одиночной камере – модели кабины – и до чертиков в глазах смотреть на стрелки приборов. А чертики появлялись, они взбирались на стрелки, строили рожи и сводили Тома с ума. Некоторые американские психиатры считали, что космический пилот непременно должен сойти с ума.

Том Годвин надеялся на себя, и он летел в межпланетном пространстве один. Говорят, буддийские монахи в Гималаях добровольно замуровывают себя на несколько лет в каменный мешок, где нет ни света, ни звука… Они остаются наедине с самими собой, отрешаясь от мира, постигая «высшее совершенство», не отвлекаемые от самосозерцания ничем… Впрочем, может быть, это и есть сумасшествие?..

Черт возьми! По сравнению с гималайским каменным мешком Космос с его светлыми гвоздиками звезд не так уж плох! Но если из каменного мешка хоть через несколько лет можно было выйти, то отсюда без топлива не вернешься!

И Том Годвин затосковал. Он затосковал вдруг по Земле, по людям, по человеческому голосу… Тоска эта была подобна зубной боли. Том Годвин даже сжал руками щеки. Потом судорожно начал налаживать радиосвязь. Может быть, его считают погибшим или сошедшим с ума?

В наушниках зашуршало. Это были звуки Земли. И вдруг раздался голос, человеческий голос славного парня Джона Смита:

– Хэллоу, «Колумб»! Я – Америка.

У Тома Годвина даже слезы выступили на глазах. Но разве мог он показать людям на Земле свою слабость!..

– Э-гей, Джон! – бодро крикнул он. – Чертовски рад услышать твой хриплый голос! Только что очухался от проклятого снадобья. Голова гудит, но кости целы. – Он знал, что его голос запишут на пластинки, их будет слушать вся Америка: в барах, в квартирах и в школах… голос первого американца, летящего к Луне, которому надо держаться достойно. – Что там подсчитали астрологи, звездочеты и кибернетические машины? – весело спросил он. – Врежусь в Луну? Скорость как надо?

– Все о'кей! – послышалось в наушниках.

Том Годвин отодвинулся от пульта с приборами. У него было некрасивое простоватое лицо сына фермера, огромные сжатые кулаки и чуть сутулая фигура. Он почти свирепо смотрел на одну из стрелок циферблата…

– Нет, не все о'кей… – медленно произнес он. – Или указатель топлива врет, как профессиональный свидетель под присягой, или… Черт его знает, почему получился перерасход топлива. Чье-то грязное дело!.. Лишь бы сесть на лунный шарик… А по поводу возвращения, – мрачно добавил он, – памятника мне не ставьте. Лучше забросьте на место посадки топливо.

Он услышал какой-то шорох.

– Ох, уж эти мне помехи! – заворчал он и сдвинул наушники.

Но шорох продолжался. Годвин обернулся и вскочил. Глаза его округлились. Вот оно что! Все-таки правы проклятые психиатры!..

– К дьяволу! – крикнул Годвин больше для того, чтобы от звука собственного голоса прийти в себя.

Но видение не исчезло.

Перед ним в облегающем тело скафандре с откинутым шлемом стояла маленькая изящная женщина. Она тревожно смотрела чуть сощуренными глазами и деланно улыбалась.

– Хэллоу, Годвин! Я тоже спала при взлете, – нарочито бодро произнесла она.

– К дьяволу! – взревел, не помня себя, Годвин. – Я вышвырну тебя вон, даже если ты привидение!

– Тогда дайте сигарету, – улыбнулась незнакомка. – Привидения не курят.

– Тем хуже, – сипло произнес Годвин, садясь. – Духи по крайней мере не имеют веса. Но если вы женщина…

– Вы сомневаетесь в этом? – с вызывающей насмешкой спросила неизвестная.

– В вас должно быть фунтов сто… сто лишних фунтов, мэм! – тяжело сказал Годвин.

– Может быть, вы пригласите даму сесть? – сказала она, стараясь установить отношения.

– Гм… Сесть? Мне нужно думать о том, как сесть на Луну, – неприязненно ответил Годвин. – А кабина… вернее, ракета рассчитана на одного… человекообразного…

Молодая женщина поморщилась.

Годвин вскочил. Его охватил припадок ярости, что с ним иногда бывало. Он в бешенстве смотрел на приборы, готовый выворотить их, выбросить за борт.

Незнакомка спокойно наблюдала за ним.

– О, черт! – простонал пилот, повалившись в кресло. – Разве наберешь сто фунтов! – Здесь высчитаны унции…

– Что вы думаете обо мне, Годвин? – спросила незнакомка, усаживаясь на край пульта и покачивая ногой. – Я выдержала взлет отнюдь не в вашем удобном кресле.

– Что я думаю, мэм? – раздраженно повторил он. – О том топливе, которое перерасходовано на вас при взлете. Как вы сюда попали?

– Сообщите на Землю. Там ждут этой сенсации, Годвин.

– Слушайте, мэм, черт вас возьми! – вскипел Годвин. – Нам никогда не сесть вместе ни на Землю, ни на Луну. Топлива не хватит. Я вас не знаю. Может быть, вы славная девушка…

– Вы славный парень, Годвин. Включите радио.

– Не торопитесь, мэм. Я даю задание кибернетической машине. Кое-какой подсчет, прежде чем… Вы сами не понимаете, в какое скверное дело вас впутали. В какое скверное дело…

– Меня? – рассмеялась незнакомка. – Если бы вы знали, кто я!..

– Очень приятно познакомиться, – пробурчал Годвин.

– Эллен Кенни, Годвин… Эллен Кенни из газеты Хента «Уорльд курьер».

– Мисс Кенни?.. Слышал. Это вы придумали «Вавилонскую башню»?

– Вы так считаете, Годвин?..

Глава вторая. Вавилонская башня

Дорожка из перламутровых бликов протянулась по воде. Будто вся из рыбьей чешуи, она мерцала, живая и манящая…

Над скалистыми горами, окружавшими озеро-чашу, вставала полная луна, красноватая и огромная. В ее неверном свете менялось все земное. Каменные вершины, казалось, принадлежали чужому миру, где нет полутеней, где только платиновый свет и черные провалы тьмы, где все углы остры, склоны отвесны.

Катер подходил к берегу. В небо поднималось, становясь выше гор, удивительное цилиндрическое сооружение. Остроносый его купол на мгновение закрыл лунный диск, но луна просвечивала сквозь обнаженные в одном месте ребра.

Катер шел теперь вдоль берега, замедлив ход. И днем и вечером он привозил сюда группы любопытных туристов смотреть новое чудо света.

Башня, гладкая и безглазая, по высоте могла бы иметь все тридцать этажей. Нижняя ее часть была опутана строительными лесами. По обе стороны возвышались решетчатые мачты подъемных кранов.

За низкой бетонной оградой виднелся строительный хлам, бочки, баллоны, металлические балки и листы железа, перевернутая вагонетка без колес… Со столба свисали порванные электрические провода…

Маленькая американка сощурившись смотрела на это запустение, силясь вспомнить: «Рыжая башня уходит под облака, оборванная, без крыши… На песке пустыни – рыжие камни, высеченные, но так и не поднятые наверх… На всем рыжая ржавчина веков. Чья это картина?»

Мисс Эллен Кенни вовсе не была туристкой. Внизу под облачным морем, клубившимся меж скал, в городе туристов сейчас шли последние переговоры о возобновлении международного строительства, о чем ей, признанной королеве репортажа, предстояло дать газетный отчет.

Когда-то Эллен Кенни, как и все американские девушки, мечтала стать кинозвездой или «мисс Нью-Йорк», но… она лучше умела скрывать свои чувства, чем изображать чужие, а размер ее бедер и бюста был меньше объявленного для «мисс Нью-Йорк» стандарта… Пришлось побывать и продавщицей универсального магазина, и одной из «герльс» варьете, наконец, секретаршей бизнесмена, оказавшегося гангстером, словом, повидать жизнь после колледжа. Газета стала стременем, которое помогло Эллен вскочить Жизни на спину. И Жизнь понесла. Эллен держалась за гриву, щурилась и неизвестно чему улыбалась. Она любила быструю езду.

Узенькие улочки, островерхие крыши домов, тесно жмущихся один к другому, черепица, электрические огни, неоновые вывески, средневековые стены и современный асфальт… Таков был город туристов. Вечером он шумел. Столики кафе выдвинуты на тротуары, даже на мостовую. Автомобили едва не задевали разноязычных посетителей, которые пили кофе из маленьких чашечек или потягивали из рюмочек что-нибудь покрепче.

Два года в осуществление торжественных соглашений вблизи города туристов строился грандиозный корабль для полета международной экспедиции на Луну, куда не ступала еще нога человека. Но вот уже более шести месяцев все работы были прекращены. Теперь в городе туристов заседал Всемирный космический комитет.

Пресс-конференция ожидалась назавтра, но мисс Эллен Кенни получала свои доллары за то, чтобы уже утренний номер газеты «Уорльд курьер» вышел с ее корреспонденцией.

Чутье не обмануло ее. Она вернулась с прогулки на катере как раз вовремя, чтобы успеть включить на ступеньках отеля крохотный звукозаписывающий аппарат, помещавшийся в ее сумочке.

Американский сенатор мистер Мэн покинул заседание Космического комитета прежде, чем оно закончилось. Сказанные им сразу после этого слова облетели благодаря мисс Эллен Кенни весь мир:

– Леди и джентльмены! К сожалению, с коммунистами – увы! – нельзя иметь дела. Мы не можем ради международного космического полета нанести ущерб нашей безопасности. Атомное оружие еще остается оружием справедливости, могущим сдержать наступление мирового коммунизма. И мы не станем открывать наши военные тайны…

Благообразный джентльмен, респектабельный, внушающий уважение неторопливыми, рассчитанными движениями, сошел со ступеней подъезда и сел в великолепный пластмассовый лимузин.

Эллен Кенни захлопнула сумочку. Аппарат выключился…

Заседание Космического комитета продолжалось еще более часа.

Поздним вечером мисс Эллен Кенни нашла советского представителя академика Беляева за одним из столиков веранды отеля. Это был сухой, подтянутый, изысканно одетый человек с гладко зачесанными седыми волосами, с узким лицом, тонким ртом и ироническими внимательными глазами за стеклами очков без оправы.

Играл оркестр, почти не двигались сжатые в душной тесноте танца пары, ловко сновали кельнеры, балансируя с подносами в одной руке, мило предлагали букеты хорошенькие цветочницы с усталыми губами.

– Я призналась бы, что гожусь вам во внучки, господин академик, – заговорила по-русски мисс Кенни, – если бы вы оказались скифским богатырем с седой бородой и львиной гривой. Но вы такой экстраевропеец, что и без того не захотите рассердиться, если я посижу с вами.

Академик тотчас встал и придвинул другой стул к столику.

– Прошу вас, – почтительно сказал он и добавил: – К сожалению, о внуках я могу только мечтать. Вы, конечно, журналистка?

– О-о! Вы проницательный и учтивый мужчина, господин академик. У меня невесомый вопрос. Для чего русские мешают закончить международную космическую ракету?

Академик чуть заметно улыбнулся. Мисс Кенни невинно смотрела на него зеленоватыми, но не сощуренными, как всегда, а почти круглыми глазами, держа перед собой раскрытый блокнот.

– Смею подозревать, что вам известно, на какое горючее рассчитана ракета.

– О да! На ядерное. Но ведь ракеты до сих пор летали на ином топливе. Зачем выбрано ядерное горючее? Чтобы нельзя было договориться?

– Нет, почему же? – Академик сел напротив Эллен. – Горючее – это особый вопрос.

К их столику подошел молодой человек с галстуком бабочкой, в обтягивающих ноги брючках, с огромными бортами коротенького пиджачка.

– Пардон, вы разрешите, мсье, пригласить вашу даму на танец? – спросил он по-французски.

– Если это доставит ей удовольствие, – сказал академик, испытующе глядя на журналистку.

Мисс Эллен Кенни, улыбнувшись академику, встала. Сумочка и блокнот остались на столе.

Академик заказал две рюмки вермута.

Мисс Кенни, положив руку на плечо заранее нанятого ею партнера и плавно двигаясь в такт музыки, искоса поглядывала на Беляева. Он не уйдет! Хорошо воспитанный человек не может уйти! А если он дождется ее, то… разговор будет почти интимным…

Танец кончился, и фатоватый партнер усадил мисс Кенни. Она торжествовала. Академик ждал ее!.. И даже заказал для нее вермут!

Но тут появился незваный претендент на танец с ней, вежливый турист, напоминавший самодовольную напомаженную жердь. Так сказала про него мисс Кенни, когда он, раздосадованный, удалился, получив отказ.

– Ракеты летали на жидком топливе, – как ни в чем не бывало сказал академик. – Еще Циолковский первый подсчитал, какие могут быть достигнуты при помощи известных видов топлива скорости истечения газов из дюз реактивного двигателя и какие скорости достижимы при этом ракетой.

– О да! Циолковский! – с уважением произнесла мисс Кенни.

– Но получалось, что нагруженный необходимым для полета в Космос топливом корабль не сможет сам себя поднять. Строились планы создания заправочных космических станций на искусственных спутниках Земли.

– О да! Искусственные спутники! – воскликнула мисс Кенни, отпивая из рюмки маленький глоток.

– Но уже первые советские искусственные спутники, если вы помните, удивили технический мир. В особенности первая космическая ракета, ставшая десятой планетой Солнечной системы.

– Ее назвали «Мечта». Это красиво!

– Оказалось, что в СССР создано топливо, о котором мог лишь мечтать Циолковский, способное вывести последнюю ступень ракеты весом в полторы тонны за пределы земного тяготения, сделать ее спутником Солнца. Наши последующие ракеты все большего веса использовали «активизированное» топливо…

– Что это есть, господин академик?

– При «сгорании» такого топлива происходила не только химическая реакция окисления с выделением тепла, но и «сдирание» части электронной оболочки вещества с использованием освобождающейся энергии электронов.

– О-о! И вы смогли забрасывать в Космос очень много тонн. А для ракеты, что стоит на берегу озера подобно небоскребу, нужно уже только одно ядерное горючее?

– Вот видите. Вы сами сделали вывод, для чего нужно ядерное горючее гигантской ракете. Отнюдь не для того, чтобы нельзя было договориться.

– Извините, господин академик, я хотела слушать ваши возражения.

– Очень мило с вашей стороны. – Академик чуть склонил голову.

– Ядерное горючее… Его нужно ничтожно мало. Уже не будет проблемы веса топлива.

– Это не совсем так, – терпеливо продолжал академик. – Принцип реактивного движения – это выбрасывание назад с большой скоростью газов. Он останется и для ядерного горючего. Что-то выбрасывать все равно придется. Пусть это будут камни, песок, все, что хотите… Ядерное горючее только нагреет эту инертную массу, превратит ее в газ и выбросит назад, но с большей скоростью, чем это могло сделать прежнее топливо. Однако инертную массу легко пополнить на любой планете.

– На любой планете! – воскликнула мисс Кенни. – Как люди дерзки! Но им не дано достать неба.

Академик чуть заметно улыбнулся.

– Человеку ничего не дано. Он все берет сам. И, поверьте, достанет небо с Луной и звездами.

– Зачем ему Луна?

– Луна едва ли не часть Земли. И она ничем не защищена. На ней можно изучить все, что у нас скрыто почвой, изменено водой и атмосферой, а там неизменно.

– Как это страшно, господин академик… неизменно, – сказала мисс Кенни, задумчиво глядя на садившуюся за островерхие крыши Луну. – Неизменность… Ничего не падает, не поднимается. Пылинки лежат без движения миллионы лет. Луна мертва.

– Не скажите. Наблюдатели сотни лет не замечали, чтобы на Луне что-нибудь происходило, но в 1958 году советский астроном Козырев обнаружил на Луне следы вулканической деятельности. А мы еще не знаем как следует другой стороны Луны, с Земли невидимой. Есть лишь несколько ее фотографий и есть гипотезы о действующих там вулканах.

– Вулканам в аду место. А на небе – праведникам.

– Снова хотите, чтобы я вас опровергал? – иронически сказал академик.

– Думаю, что на Луне найдется место и вездеходам и людям, не столько праведным, сколько отважным и подготовленным. Они могли бы полететь на Луну с кораблем, строящимся отсюда неподалеку, но… мистер Мэн боится открыть свои секреты. А мы готовы выполнить все взятые на себя обязательства, конечно одновременно с нашими заокеанскими коллегами. Я собираюсь сказать это завтра на пресс-конференции.

– Никогда не следует делать завтра то, что можно сделать сегодня.

– Я уже делаю. Более того, приглашаю вас приехать в Москву познакомиться с людьми, которые готовы лететь на Луну. Семья наших космонавтов растет.

– Но, увы! Им не на чем лететь.

– Как знать! Мы ведь можем действовать самостоятельно, – улыбнулся академик. – Может быть, ваш рассказ произведет впечатление на сенатора Мэна…

– Понимаю. Ваше приглашение – пропаганда так же, как и открытие имен космонавтов. К сожалению, я могу рассказать пока только о «Вавилонской башне», – сказала мисс Кенни, вставая. – Гуд бай, мистер академик! Может быть, увидимся. – И она протянула руку.

Корреспонденция мисс Кенни наделала много шуму.

«В давние библейские времена люди дерзко задумали построить башню до самого неба. Но разгневанный господь лишил их общего языка, заставил заговорить на „двунадесяти языках“. Перестав понимать друг друга, разошлись строители, и заброшенная ими Вавилонская башня покрылась ржавчиной веков, так и не достав до неба.

Но все повторяется в подлунном мире, как говорил великий Пифагор. В наш космический век народы двенадцати языков, подобно древнему Вавилону, дерзнули строить башню-ракету, чтобы достать все-таки небо… Но, как и в библейские времена, разошлись ныне, лишенные общего языка строители, оставив недостроенной современную Вавилонскую башню, стоящую теперь в центре Европы символом „международного непонимания“».

Глава третья. Звездолетчики

Мисс Эллен Кенни с высокого берега любовалась золочеными куполами и островерхими башнями города, уходящего от излучины реки в дымку горизонта. «Дворцы высоты» величием современности окружали древний центр. Загадочный, непонятный Западу город! На протяжении веков к нему рвались обреченные победители. Его считают родным люди далеких стран, изучая, как и Эллен Кенни, русский язык. Город нового пути, пугающего необычностью, подвижничеством, дерзостью мечты… Здесь люди в течение десятилетий отказывали себе в комфорте, чтобы строить заводы и восстанавливать разрушенное войной. И они добились, чего хотели, им оказалось по силам создать ракеты, сделавшие войну невозможной, ракеты, которые можно было отправить по любому адресу, имея в виду не только город, но даже улицы… и даже – с людьми на Луну…

Академик Беляев предоставил мисс Кенни возможность посетить Космический институт, сообщив имена космонавтов. Мисс Кенни явилась на квартиру второго пилота межпланетного корабля Ивана Аникина.

Ее настороженно встретил человек с седой головой и энергичным лицом солдата.

– Иван Аникин, – представился он.

Очень импозантная внешность для лунного астронавта!

Американка вошла в светлую комнату с низковатым потолком. Русские строят экономно, но много. Они хотят, чтобы все жили удобно. Мягкие современные кресла у маленького столика. Можно сфотографировать исследователя Луны под этим торшером?

Мисс Кенни от души расхохоталась, узнав, что говорит с отцом астронавта, ветераном войны, летчиком, Героем Советского Союза… Его сын, тоже Иван Аникин, – на футбольном матче. Аспирант университета играет центр-форвардом в столичной команде «Спартак».

– О! В Америке вашего сына сразу полюбят!

Мисс Кенни старалась узнать все, что возможно. Оказывается, мать астронавта была военным врачом и выходила в госпитале своего будущего мужа. А Ваня у них – младший сын. Есть еще три дочери: мастер химического завода, учительница и актриса.

– Как же вы подумали отпустить сына… на Луну?

– Рассматриваю как боевое задание. Женщины, конечно, поплакали на семейном совете. Парень наш всех слушает, поступает по-своему.

– Наследственность?

– Возможно, – усмехнулся старый летчик. – К тому же просить о Ване приезжал к нам сам академик Коваленков.

– О! Это такой сухой и желчный старый джентльмен, я его видела у академика Беляева.

– Ваня – его ученик и последователь. На Луне важно проверить теорию метеоритного происхождения лунных цирков. Там нет воды и атмосферы. Все сохранилось.

– Почему это не сделает командир корабля профессор Громов?

– Петр Сергеевич Громов считает, что лунные кратеры – вулканического происхождения.

– Вот как? На Луну летят научные противники? Враги?

– Почему враги? Ваня готовится к полету под руководством Петра Сергеевича и уже души в нем не чает.

– Говорят, русских трудно понять.

– Возможно.

– Ваш сын оставляет на Земле любимую девушку?

– Младшая дочь отпускает Ваню на Луну только потому, что женщин там нет.

– Это прелестно! – рассмеялась Эллен.

После матча Ваню Аникина, как и Громова, можно было увидеть лишь в Космическом институте. Мисс Кенни удалось узнать, что молодой профессор Громов, еще работая в Пулковской обсерватории, сделал открытие на краю видимого лунного диска. Он наблюдал там изменения загадочных светлых полос, сходящихся на невидимой стороне Луны. Он считал их вулканическими выбросами и предположил, что на той стороне Луны действует вулкан. В своей докторской диссертации он до мельчайших деталей разработал проект лунной разведывательной экспедиции и перешел работать в Космический институт.

Космический институт!

Меньше всего Эллен ожидала оказаться в спортзале, огромном, с широкими окнами в верхней половине стен. На спортивных снарядах тренировалось множество людей. На турнике «крутил солнце» Аникин.

Эллен с интересом всматривалась в представшего перед ней низенького крепыша со вздернутым носом, веснушками и веселыми глазами. Он крепко, как старый знакомый, тряхнул руку журналистке.

– Отец мне все про вас рассказал, – заявил он.

– Постойте! Кто же о ком узнавал?

– Взаимный интерес и симпатия.

– А я знаю, почему вас отпустили на Луну.

– Опасно оставлять на Земле, – рассмеялся Аникин.

Эллен была в восторге. Она спросила о профессоре Громове. Аникин указал ей на вышку перед бассейном, где великолепно сложенный атлет застыл перед прыжком. В следующее мгновение он бросился вниз, два раза перевернулся в воздухе, вытянулся и без брызг вошел в воду. Эллен побежала к бассейну. Спортсмен вынырнул. Высокий лоб, мокрые волосы, тяжеловатые скулы.

– О-о! Колоссаль! – восхищенно воскликнула Эллен. – Вы есть профессор Громов?

– Добрый день, – удивленно отозвался Громов, выбираясь из бассейна. Старичок врач подал ему халат.

– Что вы подумаете о полете на Луну? – спросила журналистка, вынимая блокнот.

– Простите, – смутился Громов, – предпочел бы интервью… ну… в одетом виде…

– О-о! Это мой метод. Врасплох. Непринужденность. Интимность.

– Через минуту я приглашу вас в библиотеку.

Эллен огляделась. Она заинтересовалась необычной каруселью с кабинами, напоминавшими кресла пилотов. Центробежное ускорение в несколько раз увеличивало вес сидящих в них людей, как это будет при космическом взлете. Мелькали покрытые испариной напряженные лица чернокожего юноши, китайца и… девушки.

В другом месте люди неведомым способом подскакивали под самый потолок зала, падали вниз и снова взмывали в гигантском прыжке. Оказывается, их подбрасывала пружинная сетка-батут. Они совершали на Земле «лунные прыжки»…

Громов ушел переодеться.

– О, скажите, док! – обратилась к седенькому врачу Эллен. – Схожа ли психика астронавтов и… самоубийц?

Врач строго посмотрел на американку:

– Не больше чем бестактность напоминает учтивость.

– Благодарю вас, сэр, – тихо сказала Эллен и покраснела.

Появился Громов – элегантный, в строгом летнем костюме.

– Вы великолепный мужчина, господин Громов! – заметила мисс Кенни. – Вас жаль отпускать на Луну. У вас есть дублер, который мог бы полететь вместо вас?

– Да, и его знает весь мир. Он – разведчик Космоса, а я – его ученик. Еще в дни войны мальчишкой я о разведчиках мечтал. Сейчас они нужны на Луне, куда собирается международная космическая экспедиция. – Громов открыл дверь в двухсветный зал с книжными шкафами в простенках между окнами и длинными столами под висячими лампами.

Он усадил американку в мягкое кресло у низенького столика с журналами. Эллен взяла один из них – с огромной фотографией Луны на обложке.

– Ах, Луна! – сказала она. – Что вы о ней подумаете?

– Это планета загадок, такая близкая, прекрасно видимая и неразгаданная.

– Вам хочется разгадать тайну ее прошлого?

– И подумать о ее будущем.

– О-о! Даже будущее? – сощурилась Эллен. – Нужны гадальные карты?

– Карты? Только географические. Они доведут нас до самого края диска. За него так заманчиво заглянуть…

– Как романтично! – почти искренне воскликнула Эллен. – А вам не жаль расстаться с Землей?

– На Луну стоит лететь лишь во имя Земли. Это ее седьмой континент, последнее белое пятно! Ведь Земля и Луна – это единая двухпланетная система. Мы рискуем меньше, чем Колумб, искавший Индию.

– Ваша Индия – в небе…

– Ее можно рассмотреть в бинокль.

– Я сделаю это сегодня.

– И вы увидите, какой это странный, необычный, трагически красивый и влекущий к себе мир.

– Я уже боюсь смотреть, – засмеялась Эллен. – Вы опасный человек, лунатик, – сказала она, поднимаясь. – Вы можете увлекать за собой.

– Хотел бы увлечь, – встал и Громов, – но некоторые упираются. Даже и меня к Земле привязать хотят.

– О-о! – оживилась Эллен. – Я уже слышала о другом лунатике – вашем младшем и непокорном брате. Гуд бай! – Она протянула руку. – Может быть, увидимся.

Эллен остановилась на липовой аллее, разделявшей два корпуса Космического института. Нежно пахло медом. Солнце пригревало. Эллен зажмурилась и вдруг почувствовала, как хорошо на Земле. Потом открыла глаза…

Итак, слева здание… Здесь безумцы или герои хотят ступить в другие миры, а справа здание… Здесь некий дерзкий человек хочет дотянуться до этих миров рукой. Да, да! Эллен так и напишет в своем очерке.

Два пути к звездам! На одном старший Громов, на другом – младший… Она решительно повернула к белому корпусу, на дверях которого было написано: «Лаборатория дальнеуправления». Эллен сощурилась. Как его зовут? Евгений!..

Младший Громов был предупрежден и ждал Эллен в подъезде.

Неужели они братья? Эллен с интересом всматривалась в тонкие, даже нежные черты лица… Только жесткое упорство в подбородке и в уголках губ чуть напоминало брата.

Они вошли в длинную узкую комнату с тяжелыми лабораторными столами, покрытыми паутиной проводов и желтыми пятнами ящичков с приборами.

Скромная миловидная девушка в голубом рабочем халатике поздоровалась с американкой, но та была занята своим спутником.

– О-о! Так вот как выглядят технические гении, создающие современные чудеса! – сказала Эллен, стараясь взглядом смутить молодого человека. – Я думала, что они обязательно лысые и сутулые.

Евгений отвел глаза:

– Вы имеете дело не больше чем с летчиком-испытателем.

– Но ведь вы инженер?

– Как и всякий испытатель современной техники.

– Беспримерное путешествие на небо называется испытанием? Великолепно! А вы тоже тренируетесь? – иронически спросила Эллен.

– Конечно, – ответил Евгений, с интересом разглядывая посетительницу.

– Где же трапеция? – продолжала та словесную игру.

– К сожалению, меня ждут корреспонденты, – уже суше сказал Евгений Громов.

– Корреспондентка, – с укором поправила Эллен.

– Здесь вы одна, но… в пятидесяти километрах…

– Всегда предпочитаю быть одна, – смеясь объявила Эллен.

Евгений Громов подвел американку к макету танкетки, установленному внутри поворачивающейся во всех направлениях рамы. Гусеницы танкетки не доставали до пола. Громов открыл дверцу и предложил Эллен заглянуть внутрь.

– Колоссаль! – воскликнула она.

Верхняя часть кузова танкетки – полусфера молочно-белого стекла – изнутри была сплошным телевизионным экраном. Эллен увидела на нем поле, извилистую колею дороги, недавно выкопанный ров, березки, а около них группу людей, видимо журналистов.

Евгений Громов забрался на кресло водителя.

– Подлинная танкетка будет передвигаться по Луне, мисс Кенни, – сказал он, – и все, что вокруг танкетки, я увижу с Земли на этом экране, как сейчас вижу полигон. А на Луне, будь вы там, вы увидели бы на наружном телеэкране мое изображение в кабине.

– Предпочитаю не изображение, – задорно сказала Эллен.

Громов отвернулся и, стараясь скрыть смущение, склонился над пультом с приборами. Дверцу он не закрыл. Гусеницы загрохотали, танкетка стала крениться то влево, то вправо, поднималась то носом, то кормой. Макет копировал движение и положение бегущей где-то танкетки.

Эллен заглянула в приоткрытую дверцу и сразу перенеслась на полигон. Бежали назад деревья, корреспонденты, машущие руками… Она даже ощутила крутой поворот, потом яму…

– Не выношу тряски, лучше асфальт, – сказала Эллен.

Но танкетка двигалась отнюдь не по асфальту. Временами казалось, что она опрокинется. Водителя трясло и болтало, словно он в самом деле ехал по ужасной дороге.

Наконец, он, возбужденный, довольный, выбрался из танкетки.

– Как видите, «Вавилонская башня» не нужна, – торжествующе сказал он.

– Вы дотянетесь до других планет рукой? – Эллен закурила сигарету, щелкнув крохотной зажигалкой на наконечнике карандаша. – Скажите, вы боитесь лететь в Космос?

Евгений вспыхнул:

– Боюсь? Разве люди, изобретавшие механические руки, чтобы орудовать с радиоактивными веществами, были трусами? Что может быть прекраснее человека?

– Вы любите Максима Горького?

– Вы читали его? – обрадовался Евгений.

– А как вы думаете?

– Мне бы хотелось, чтобы читали. Можно вырвать собственное сердце, светить им, как факелом… но можно и напряжением мысли и сердца осветить людям далекие, недостижимые миры. Тоже во имя счастья человека.

– Но ваш брат хочет ступить на них ногой!

– Нужен ли такой риск? Ведь дальнеуправляемая танкетка способна все увидеть на другой планете, изучить, ощутить, все сделать, наконец! Ведь у нее есть такие руки-манипуляторы…

– Я не знаю, кто из вас более дерзок: вы или ваш брат, – сказала Эллен, вставая.

Евгений провожал гостью через лабораторию.

– Вы тоже опасный скромный человек, – рассмеялась Эллен и протянула руку. – Гуд бай! Может быть, увидимся.

Громов смотрел из окна, как шла Эллен по липовой аллее, маленькая и стройная, шла уверенно, ни разу не обернувшись.

Глава четвертая. Летать или ползать!

Электрический поезд остановился у подмосковной платформы. Пассажиры хлынули из вагонов. Вечер был тихий и ласковый. Вдалеке лаяли собаки. Раздался низкий гудок, поезд ушел, и стало совсем тихо.

От высокой платформы до леса, скрывавшего берег реки, над землей стелился молочный туман. Пахло смолой, прелью, чуть-чуть сыростью и свежей масляной краской от пешеходного мостика, перекинутого через рельсы.

Пассажиры шли по нему вереницей, озабоченные и торопливые.

Внизу на перроне горели шары фонарей, в прозрачных облаках бежала неполная луна.

Сойдя с мостика, люди погружались по колено в туман.

Петр Сергеевич и его спутница сошли последними.

Туман, казавшийся сверху сплошным, здесь был редким и прозрачным. Но справа и слева от тропинки он густел, скрывая кусты и кочки старого болотца.

– Будто выше облаков, – сказала девушка. – Вы станете об этом вспоминать, Петр Сергеевич?

– Об этом? Конечно. Ведь такого никогда там не встретишь.

– Не говорите слова «никогда».

– Я имел в виду туман. Тут на него раздражаешься… Сырость. А там… тосковать по нему, пожалуй, буду.

– Тосковать… по туману, – вздохнула девушка.

Они вошли в березовый лесок.

– Не только по туману, – задумчиво сказал Петр Сергеевич. – Вот об этих березах… Марко Поло, проехав когда-то по нашим краям, писал, что он встретил в удивительной стране удивительные деревья, кора которых напоминала кожу женщины. – Громов рукой коснулся молодой березки. – Что-то мы встретим в чужом мире?

– Не надо! – замотала головой девушка. – Это страшно… Всегда видеть над головой ваш бесконечно далекий мир.

– Что ж делать! Провожали ведь людей в Арктику или Африку времен Левингстона. Тех путешественников нельзя было увидеть ни в какой телескоп…

– Телескоп! – повторила девушка. – Можно заметить предмет высотой полтора метра… С Земли будут видны ваши движущиеся тени…

– И вы помашете отсюда нам рукой.

Девушка остановилась.

– Я уже сейчас помашу вам рукой, Петр Сергеевич, – грустно сказала она.

– Что вы, Наташа! Разве вы не зайдете к нам на дачу?

Девушка горько усмехнулась:

– Нет, зачем же? Вы там будете своей семьей. А я…

– Наташа! – с укором воскликнул Громов. – Вы у нас как родная!.. И вместе с Женей мне ножку подставляете, – пошутил он.

– Как вам не стыдно? Ведь вы такой… Я знаю, кого могут послать туда. – Она взглянула на Луну и, зябко поведя плечами, накинула косынку.

– Милая Наташа… Давно я хотел сказать. Для вас я только полотно, на котором вы рисуете невесть что…

– Я не рисую, а вижу. И все еще чего-то жду…

Громов нахмурился и с усилием произнес:

– Не надо ждать.

Наташа отвернулась. Скомкав косынку, она прижала ее к лицу. Потом молча побежала вниз по тропинке.

Громов стоял, борясь с желанием вернуть ее. Наташа скрылась за поворотом. Под березкой что-то синело. Он поднял косынку…

Он знал Наташу еще в Ленинграде, школьницей, когда она приходила к Жене готовить уроки. Петр приезжал из Пулковской обсерватории, отсыпался после «звездной ночи» и, выходя в столовую, заставал «зубрилок» за учебниками, разложенными на обеденном столе.

Они вместе окончили школу и поступили в Ленинградский политехнический институт. Очень трудно уловить момент, когда девочка превращается в девушку, когда отношение к ней вдруг становится иным… Если бы не 1957 год, все сложилось бы не так для Петра Громова и Наташи.

В этом году советская ракета вынесла на орбиту первый искусственный спутник Земли, и межпланетные путешествия стали близкой реальностью. Петр Громов стал работать над проектом лунной экспедиции и перебрался в Москву, в Космический институт.

Евгений, под влиянием старшего брата увлекшийся Луной, еще на третьем курсе института задумал управляемую с Земли танкетку, проект которой решил разработать в дипломной работе.

Евгений и Наташа два года спустя закончили институт. Наташу направили в какую-то лабораторию, а Евгений оказался, как это ни странно, в киностудии… Именно там для научно-фантастического фильма о полете на Луну потребовалась спроектированная им танкетка. Он построил свою танкетку, ее видели с экрана миллионы зрителей, но мало кто из них мог предположить, что это подлинная модель будущего лунного вездехода.

Братья дружили и летние месяцы проводили вместе в альпинистских походах. Петр был мастером альпинизма, впрочем также и мастером-десятиборцем; Евгений уступал ему в легкой атлетике, но трудности горных походов они делили поровну.

Наташу с собой не брали…

Евгений принадлежал к числу людей «одержимых». Он выработал для себя труднейшую программу жизни: работал трактористом на целинных землях, крановщиком в ленинградском порту, был членом автоклуба и даже прославился как автогонщик. Он устанавливал на машинах изобретенные им приспособления, чтобы механизм не сразу, а спустя две-три секунды выполнял его приказы, и все для того, чтобы выработать в себе способность управлять лунной танкеткой, отстоящей на таком расстоянии, при котором электромагнитная волна на путь в два конца затрачивает три секунды. Ведь за него учесть опоздание не только его команды, но и видимого им изображения не могли никакие приборы, как нельзя скорректировать изображение видимых звезд, какими были они, по существу говоря, миллионы лет назад. Два раза Евгений попадал в тяжелые аварии, но приобрел удивительные навыки, заменявшие «принципиальное бессилие» приборов.

Студенческая работа Евгения, к которой Петр относился с легкой иронией, и дальнейшее его «самосовершенствование» не остались незамеченными. Руководство Космического института организовывало лабораторию дальнеуправления, чтобы освоить новое чудо техники – «лунный вездеход», созданный для реальных целей упорным совместным трудом многих научно-исследовательских институтов и заводов. Это поразительное творение, по своему техническому совершенству достойное современных космических ракет, в основных чертах напоминало наивную танкетку Евгения.

И именно Евгению было доверено освоение нового «чуда». Для этой цели он был приглашен работать в Космический институт. Он пришел туда неожиданно для брата, своим путем. И вместе с Наташей… Она так хотела. Тихая, она всегда добивалась своего.

В Москве отношения Петра с Наташей начали складываться по-новому. Молодой доктор наук, профессор, вероятный участник экспедиции на Луну, стремился избежать всего, что хоть чем-нибудь могло его ослабить, отвлечь.

И вот почти накануне полета космического корабля «Искатель» его командир подобрал с земли Наташину косынку и бережно положил ее в карман.

К даче, которую они с братом снимали в поселке Космического института, Петр шел медленно, погруженный в раздумье. На веранду поднялся тяжело, словно не он брал с шестом высоту более четырех метров.

На веранде, сидя на стуле с шитьем в руках, спала маленькая старушка. На столе было собрано к чаю, чайник прикрыт мягкой куклой, чашки расставлены, хлеб нарезан, на тарелку наброшена салфетка.

Только оставаясь наедине, забывала старушка про свои годы, казалась себе по-прежнему легкой и ловкой, быстрой и задорной, той самой Настенькой, на которую загляделся видный Сергей Громов с Обуховского завода. Такими же крепкими, задорными росли мальчики – старший Петя и младший Женя. Их очень любили не только она и муж, но и свекор. Старик все хотел, чтобы они стали потомственными мастеровыми. Этого же хотел и отец. Петя настырный был, вечно добивался «почему». Росли вместе, а совсем разные. Младшенький не за старшим шел, норовил все по-своему. И дрались, бывало, не разнимешь. Но друг друга никому в обиду не давали.

Не привелось ни отцу – с первых дней войны в подводники ушел, ни свекру – в блокаду старик помер – братьев Громовых на Обуховском заводе увидеть. Своим пошли они путем, и не угадать было тогда…

Вдруг старушка вздрогнула, открыла глаза. В дверях веранды стоял Петр. Она бросилась ему на грудь.

– А ты и чай собрала, словно знала, – сказал Петр, ласково обняв мать и усаживая ее к столу.

– Да я каждый вечер собираю. Все думаю, вот приедете…

– Работа, мама. Сама понимаешь.

– А ты один?

– Заходил за Евгением. Там только Наташа была.

– Так где ж она? – всполошилась мать.

– Разобиделась, убежала…

– Нехорошо это, Петя, – с упреком сказала мать, хлопоча у стола. – Лучше бы ты год назад послушался матери, женился на Наташе.

– Не береди, мама, – Петр резко отодвинул стул, за спинку которого держался. – Как ты не понимаешь! Я уже знал тогда… Не имею я права… Есть дела, на которые можно идти только одиноким.

Мать обернулась и покачала головой.

– Одиноким? А меня разве нет?

Петр подошел к ней и обнял за плечи:

– Ты у меня сильная. А я не могу ни ее связывать – пусть будет свободной, ни себя ослабить.

– Думаешь, это от силы у тебя? От слабости. Я, жена подводника, в Ленинграде на пирсе стояла, вас с Женей за руки держала. Глаза проглядела…

– Не надо, мама!.. Я-то знаю твое горе. Потому и о других думаю.

– Неверно это, Петя, неверно… От себя и на Луне не спрячешься.

За верандой послышался шум, распахнулась дверь, влетел Евгений, возбужденный, радостный, сияющий…

– Чай отменяется! – воскликнул он. – Бокалы для шампанского! – И он взмахнул в воздухе завернутой бутылкой.

– Что это ты? Рано еще его провожать, – насторожилась мать.

– Не придется его провожать, мама! – загадочно заявил Евгений. – Все в порядке! Никуда он не полетит.

– Да что ты, Женечка! – удивилась мать. – Столько труда и не полетит?

Евгений опустился на стул и с грохотом поставил бутылку на стол:

– Поздравьте, наша танкетка блестяще прошла испытания!

– Я этого ожидал, – сказал Петр.

– Ну, тогда можно и выпить, – согласилась мать.

– Танкетка полетит на Луну! Вместо Петра! Вместо людей.

Петр молчал.

Евгению стало не по себе. Он ждал взрыва, бури. Он продолжал говорить матери, но смотрел на брата:

– Понимаешь, мама… Человеку незачем быть на Луне. Он не может жить без защиты атмосферы. Пусть за него все сделают автоматы. Их дешевле забросить туда!

Петр встал:

– Бухгалтерия Космоса! Дешевле, проще! Всякий прибор – тупой и бездумный исполнитель! Что может сделать управляемый робот? Что он может сделать по сравнению с человеком, находчивым, изобретательным, ориентирующимся в любом положении, с натренированным телом, которое бесконечно совершеннее неуклюжих машин!

– Но я – душа управляемой мною машины. Понимаешь?

– Вот потому-то и сам становишься таким же тупым и бездумным, как ваша танкетка.

– Оставь ее в покое!

– Я-то ее как раз и не оставлю. Ей всегда нужно давать задания.

– Это будет делать ее водитель… с Земли, – повысил голос Евгений.

– Тебе придется примириться с тем, что приказывать водителю буду я… с Луны, – невозмутимо заявил Петр.

– Что ты хочешь сказать?

– Что тебе не удалось подложить мне «свинью»! Думаешь, испытали замечательную машину, которой можно управлять на Луне, так и не полетят на Луну люди, рейс «Искателя» отменят?

– Отменят!

– Нет, решение иное. Оно мне известно.

– Какое?

– Полетят два «Искателя». На одном мы с Аникиным, на другом – ваша танкетка. А на Луне она нам пригодится.

– Что? – Евгений вскочил. – Ну нет! На Луне танкетка многое докажет… И раньше всего, что ты там не нужен!

– Я там не нужен? – грозно надвинулся на брата Петр. – Ты понимаешь, на что замахиваешься? На самое для меня святое!

– Оставь свой звонкий топот. Сам ты что делаешь? – отступив на шаг, крикнул Евгений. – Только что ревущую Наташу встретил.

– Мальчики! – встала между сыновьями мать. – Да что вы, право!.. В детстве и то так не дрались. Если лететь, так по-братски.

Евгений этой же ночью добился свидания с академиком Беляевым. Академик, предупрежденный по телефону, сам открыл Евгению дверь. Как всегда изысканно одетый, словно и не спавший, он тихо провел его по коридору, потом плотно запер дверь кабинета.

– Ну, – сказал он, улыбаясь одними глазами. – Если разрешишь, я выскажу все твои бурные мысли. Два взаимно исключающих направления!.. Мы не смеем!.. и так далее…

– Нельзя превращать такой удивительный вездеход в ишака, во вьючное животное!.. Он рассчитан на самостоятельную работу, а не на роль помощника!

– Не торопись. Помощь, может быть, еще и тебе понадобится. Наша танкетка значительно усилит экспедицию, но и члены экспедиции расширят ее возможности. Ты ведь «рожденный ползать». Ни на одну Лунную гору не поднимешься. Не так ли? А Луна – планета гор, притом кольцевых. Танкетка через горное кольцо не проникнет, тайну кратеров, к сожалению, не раскроет. Я уже не говорю о той стороне Луны, недоступной для радиоуправления.

– Но ведь это же такой риск для людей!

– Ты с нашей танкеткой должен уменьшить этот риск до предела. – Спокойно вежливый, непоколебимый, академик обезоруживал. – Ты коммунист? – спросил он.

– Еще молодой… – смутился Евгений.

– И брат твой коммунист!

– Разве коммунисты не могут соревноваться?

– Могут и должны, но… помогая друг другу.

– А я смогу там действовать самостоятельно?

– Сможешь!.. Иди домой спать. Пожми брату руку.

– Я пожму ему руку. Все время буду жать руку на Луне… железным манипулятором! – многозначительно пообещал Евгений.

Академик, пропуская Евгения вперед, довел его до выходной двери.

– И не забывай, – сказал академик на прощание. – Ты – наша связь с ними… Живая. А это очень, очень важно…

На дачу Евгений уже не поехал.

Глава пятая. Флаг Луны

Высокие голые скалы, зубчатые, с острыми вертикальными ребрами, желтоватыми прожилками и черными зигзагами трещин, отвесно поднимались с каменистой россыпи, замыкая равнину со всех сторон, как арену гигантского цирка.

На хмурых шершавых утесах не росло ничего, меж камнями не забилось ни горстки земли, на слое пепельной пыли не отпечаталось ни единого следа ящерицы, змеи или насекомого.

Не было и смерти, потому что смерть – последний акт жизни, которой здесь не было. Все застыло в леденящей неизменности, в безысходном покое… Только резкие тени беззвучно и неумолимо двигались, пересекая равнину от затененных склонов до мертвенно-платинового, ярко освещенного обрыва.

Внезапно в середину каменистой арены с неба уперся огненный луч, красный, узкий, почти не расходящийся. Он коснулся камней, и под ним заклубилось облако дыма или пыли. На пламенном луче, словно опираясь на него, как на жесткий столб, удерживалось в высоте сверкающее на солнце серебристое тело.

Огненный столб казался осязаемым, прочным, объемным, он словно уходил в камни, загоняемый в них неведомой силой, погружался, как раскаленный прут в сугроб, становясь все ниже, короче. И серебристое тело, венчая его, постепенно снижалось.

Оно походило на остроконечную головку исполинского снаряда да по существу и было им, космическим снарядом, последней ступенью ракеты, реактивные двигатели которой, тормозя, позволяли ему плавно опуститься.

И он почти застыл, остановился над клубами дыма и пара: в нижней части снаряда выдвинулись три лапы, словно шасси у самолета.

Снаряд коснулся одной лапой камней, накренился и сел, чуть спружинив. Пламя исчезло, только коричневый дым расплывался темным туманом, рассеивался тучей пепла.

И снова стало все мертвенным и недвижимым на окруженной скалами равнине. Инородным сверкающим телом стоял на арене циклопического цирка космический снаряд…

В его круглых иллюминаторах, похожих на окна батисферы, никто не показывался. Бесконечно медленно двигались тени…

Но вот в нижней части снаряда дрогнула круглая крышка люка и начала медленно поворачиваться. От нее вниз по лапе шло несколько лестничных ступенек.

Дверца люка сделала пол-оборота и распахнулась. За нею чернело отверстие.

Из люка стало выбираться странное чудовище, в котором лишь с трудом можно было угадать астронавта. Огромный, в безобразном скафандре, он одной ногой пытался нащупать ступеньку.

Однако, столь неуклюжий с виду, он спустился на каменистую почву с неожиданной ловкостью и быстротой.

В руке он держал длинный шест. Первой заботой спустившегося было насыпать горку камней и водрузить шест.

Это было древко флага, который никак не хотел развернуться из-за отсутствия ветра.

Астронавт стал раскачивать древко, стремясь размотать флаг. Это ему удалось. Находясь в движении, полотнище флага развернулось.

Флаг был полосатый со звездами – американский флаг.

Астронавт укрепил древко флага. Полотнище снова повисло. Как бы то ни было, но флаг над равниной если и не развевался, то был водружен.

Астронавт, ковыляя по камням, стал расставлять взятые им из ракеты приборы. Одновременно он поднимал камешки и, не рассматривая их, механическим движением засовывал в подвешенный к скафандру кожаный мешок.

Уныло бродило странное существо среди неприветливых скал. Дважды оно возвращалось в ракету, освобождало там мешок и возвращалось снова на равнину, чтобы заняться сбором камней.

Вместо шлема на астронавте был легкий колпак. Через прозрачную пластмассу отчетливо видны были косматые плечи, кудрявая шея, могучий затылок. Когда астронавт поворачивался, его маленькие, широко расставленные глазки сверкали. Гигантские клыки не умещались в закрытой пасти, придавая заросшей шерстью морде зловещий вид.

В скафандр одета была гигантская горилла…

Да, это была горилла, великолепно выдрессированная горилла.

В шлемофоне она услышала знакомый ей, переданный по радио голос профессора Триппа:

– Э-гей, Колумб! Ты меня слышишь? Э-гей, гоп! Обратно! На место! Обратно!.. Кушать, Колумб… Иди кушать в ракету. Собери приборы. Живо! Хэлло, Колумб! Собери приборы и кушать!

Горилла-астронавт все прекрасно поняла.

Сутулясь, доставая передними лапами до камней, она проворно побежала к тем местам, где оставила самописцы. Деловито засовывала она ящичек за ящичком в мешок, свободный сейчас от камней.

Потом заковыляла к флагу, зачем-то потрясла его древко, но, очевидно, вспомнила, что трогать его не следует.

Она проворно забралась по лесенке в люк ракеты и скрылась в нем. Некоторое время виднелось темное отверстие, потом крышка люка сама собой захлопнулась, сделала пол-оборота и замерла.

Недалеко от ракеты торчало древко с повисшим полотнищем флага. Взревел реактивный двигатель под космическим снарядом. Снаряд вздрогнул, снизу ринулись клубы черного дыма, сквозь который просвечивало красноватое пламя. Рев усилился, отдался в кольцевых скалах оглушительными раскатами.

Огненный столб стал как бы выползать из камней, поднимая на себе серебристый снаряд. Движение все ускорялось, снаряд подскочил в воздух, пламенный меч отделился от поверхности земли. Ракета мчалась в небо.

Она напоминала маленькую комету с коротким огненным хвостом. Скоро она растворилась в синем небе. Остался только вытянутый белый шарф, словно здесь пролетел реактивный самолет. Этот шарф еще долго держался над Аризонской пустыней, где каприз природы создал подобие лунного пейзажа, не раз использованного американцами для киносъемок, а теперь для научных целей.

Несколько человек, стоя на площадке скалистой горы, наблюдали за улетевшей ракетой в сильные бинокли, в которые несколько минут назад они рассматривали внизу на равнине гориллу в наряде астронавта.

– Автоматика работала безукоризненно, мистер Трипп, – заметил сенатор Мэн.

– Рад это слышать, – склонил голову красивый седой человек, вынимая изо рта трубку. – А что скажет пресса? – обернулся он к изящной женщине, державшей в руке портативную кинокамеру с сильным телеобъективом.

– Колумб был прелестен, – сказала мисс Эллен Кенни. – Жаль, что ветер не развевает американского флага.

– На Луне флаг никогда не будет развеваться, – ответил профессор Трипп. – Там нет ветра, более того – там нет воздуха.

– И вы уверены, профессор, что Колумб благополучно вернется на Землю?

– Точно так же, как в том, что он сейчас опустится на космодроме в Аризонской пустыне. Я буду счастлив, если вы сообщите читателям, что мы считаем выучку гориллы Колумб величайшим достижением американской науки наряду с созданием экспериментальной ракеты «Колумб». Пусть первые шаги на Луне сделают дрессированные животные. Наука должна быть гуманной, если служит человечеству.

– А я думала фирме «Америкэн-моторс», – едко заметила мисс Кенни.

Профессор Трипп укоризненно посмотрел на журналистку:

– Фирма финансирует наши исследования, рассчитывая обнаружить на Луне неизвестные минералы, быть может, заурановые элементы, которые так нужны технике…

– Для сверхбомб, – быстро вставила Эллен.

– Ученый должен быть в стороне от политики. Это дело газет.

– Политика, – проворчал сенатор Мэн. – Обезьяна втыкает в камни палку… И вы думаете, что это даст нам право претендовать на все ценное сырье на Луне?

– Я не думал об этом, мистер сенатор. Мне казалось, что это дело Всемирного космического комитета, в который вы входите.

– К черту комитет! – повысил голос сенатор. – Каждому ясно что Луна принадлежит тому, кто встал на нее ногами… а не лапами. А вам, профессор, предстоит дать свои объяснения не в космическом комитете, а в комиссии сената, которую я возглавляю.

– В «комиссии престижа»?

– Да, в «комиссии престижа нации», сэр, если вам так угодно называть мою комиссию.

Профессор Гарольд Трипп был учеником самого фон Брауна, того фон Брауна, немецкого инженера, который во время второй мировой войны создавал страшные ракеты «фау», несшие через море лондонцам смерть и разрушение. После разгрома гитлеровской Германии фон Браун в качестве «живого трофея» достался американцам. Он снова взялся за работу над созданием все более мощных ракет уже в Америке. Атомные заряды, которыми можно было бы начинить его ракеты, грозили на Земле большими несчастьями.

«Юпитеры», «Авангарды», «Торы», «Атласы» и прочие реактивные колоссы шли на вооружение войск НАТО, пополняя склады атомно-реактивных баз на территории конституционно гордых, но подневольных Америке европейских и азиатских стран…

Профессор Гарольд Трипп, человек тихий и мечтательный, хорошо воспитанный, учтивый и безусловно мирный, отрекся от фон Брауна. Слишком поздно, быть может, но с достоинством отказался он от дальнейшего участия в разработке военных ракет. Он готов был отдать свою энергию и знания, всего себя лишь делу завоевания Космоса.

Некоторые американские руководители считали победы в Космосе «температурой» современного вооружения. Они с тревогой оценивали с этой точки зрения запуски советских спутников и космических ракет. Америка, по их мнению, трагически отставала. И потому фирма «Америкэн-моторс» предоставила Гарольду Триппу самые широкие возможности для создания американских космических ракет. Кое-какие успехи фирмы и профессора Триппа наряду с общим планом американского вторжения в Космос обусловили позицию американской стороны во Всемирном космическом комитете. Строительство международной космической ракеты, задуманной в пору разряжения международной напряженности, было «законсервировано»… На земном шаре снова наступило «похолодание». Намечались новые гонки и теперь… уже в Космосе.

Профессор Трипп под нажимом фирмы торопливо готовил водружение американского флага на Луне (водружение в противовес забрасыванию).

Он был хорошим семьянином, имел коттедж в городе и виллу во Флориде, два автомобиля, умеренные долги и всеобщее уважение. По воскресеньям слушал проповеди евангелистов и однажды сам выступил с проповедью по вопросу о гуманности.

На заседании комиссии престижа профессор Трипп пережил несколько горьких минут. Он уже прочитал в «Уорльд курьер» статью журналистки Эллен Кенни «Нога или лапа?», довольно недвусмысленно противопоставившей описанию гориллы-астронавта сообщение о русском корабле «Искатель», на котором полетит на Луну профессор Громов с помощником.

Сенаторы заседали в одной из комнат Капитолия, утопая в мягких кожаных креслах. Вызванному в комиссию «для дачи объяснений» профессору Триппу был предоставлен жесткий стул.

– Я сожалел бы, джентльмены, – сказал Трипп, вытирая лицо платком, – что русские снова опередили нас, если бы это не служило общечеловеческому прогрессу.

– Здесь говорят о престиже нации, – сухо напомнил Триппу сенатор Мэн.

– Да, сэр! – поспешно и почтительно согласился Трипп. – Я лишь хочу выразить сожаление, что забота о безопасности мешает объединению международных усилий для достижения Луны.

– Оставьте в покое Вавилонскую башню. Почитайте о ней в библии. А нам лучше скажите, что вы думаете о состязании с русскими?

– К сожалению, джентльмены, – сказал Трипп, сердито засовывая в рот трубку, – наша горилла едва ли сможет успешно состязаться с профессором Громовым, очень заметным ученым.

– Не кажется ли профессору, – прервал Триппа сенатор из Джорджии, – что его острота неуместна. В ней верно лишь то, что идет состязание с русскими учеными. Давно пора отбросить ложную концепцию о двух независимых областях соревнования – миролюбивой любознательности в Космосе и наращивании священной силы в спасительной обороне. Соревнование и возможное отставание где бы то ни было едины. И дело здесь не только в престиже.

– Вполне понимаю уважаемого сенатора, – сказал Мэн. – Опасно отстать от русских хоть в чем-нибудь. А потому американец должен ступить на Луну вместе с русскими.

– Американец? – переспросил Трипп. – Вы отдаете себе отчет в том, что мы располагаем лишь одноместной ракетой?

– Да, отозвался сенатор из Джорджии, – в этом мы отстаем, но в космических гонках обязаны выдержать. И у нас в Америке найдется достаточно парней, которые не испугаются космического одиночества, чтобы составить на Луне компанию русским. Можно предоставить нашему первому астронавту заманчивое право поставить две-три заявки на лунные прииски.

– Я готов был содействовать полету международной ракеты с большим экипажем, но отправлять в Космос одного человека!.. – пытался возразить Трипп.

– А вас и не спрашивают, к чему вы готовы, профессор, – прервал его сенатор из Миннесоты, генерал в отставке, известный своими статьями о гуманности мгновенной атомной войны. – Важно, к чему мы готовы. Идите в свою научную лавочку и готовьте хорошего американского парня для полета на Луну…

Профессор Трипп был совсем не так прост, как о нем могли подумать, у гориллы Колумба уже давно был «дублер», космический пилот Том Годвин. Профессор Трипп понимал «единство» всех частей в соревновании двух начал…

По возвращении в Аризону профессор Трипп объявил Тому Годвину, что тот не позже русских полетит на Луну.

Глава шестая. Волосы Вероники

«В таинственный мир Космоса, в беспредельный простор миллионов световых лет, к сверкающим центрам атомного кипения материи, к звездам, живущим и рождающимся, гигантским или карликовым, двойным, белым, желтым, голубым, ослепительным или черным, в мир феерических комет и задумчивых лун, планет цветущих или обледенелых, в бездонный Космос, мир миров, стремится теперь уже не только взглядом человек…

Силы тяготения собрали миллионы миллионов звезд в правильные объемные, сплющенные в одной плоскости геометрические фигуры, напоминающие колоссальные диски галактических дискоболов. Смотря ясной ночью на Млечный Путь, мы видим изнутри обод такого звездного диска нашей Галактики через всю его толщу. Наблюдая в сильнейший телескоп далекую спиральную туманность в созвездии Волосы Вероники, мы рассматриваем извне обод, но только другого, стоящего к нам ребром диска, чужого, бесконечно далекого звездного мира. Множество таких галактических дисков различимо в небе под самыми разными углами, в том числе и сбоку. Тогда отчетливо вырисовывается огненное колесо со спиральными спицами, поражая строгой единообразностью звездных миров…

Сила тяготения заставляет частицы материи сближаться. Неотвратимо сгущаются туманности космической пыли, и внезапно загораются новые звезды. Извечные катаклизмы Вселенной накаляют до миллионов градусов колоссальные массы вещества, пронизывают бездонное пространство потоками космических лучей, порождают неисчислимые формы материи, создают условия для ее совершенствования, венчаясь тайной тайн Космоса – Жизнью, в которой Природа познает самоё себя!..

Даже если исходить из условий, близких земным, жизнь может существовать на великом множестве миров бесконечных галактик. Ведь образование солнечной системы отнюдь не исключение. Планеты, несомненно, существуют у многих звезд. Жизнь, возникнув в самых простейших формах, неуклонно развивается, стремясь к высшему совершенству – мыслящему существу.

Оно всесильно – мыслящее существо, и где-нибудь на планетной песчинке близ светлой точки спирального острова в созвездии Волосы Вероники „оно“ так же оглядывает мир иных вселенных, как оглядывает их с Земли человек…»

Эллен Кенни читала эти строки о Космосе, и все ее существо наполнялось жгучим волнением, она ощущала себя в храме космического божества. Но она не казалась себе беспомощно ничтожной. Нет!.. Она хотела быть такой же гордой, как и воображаемое мыслящее существо в созвездии Волосы Вероники, о котором писал в своей статье Петр Громов…

Волосы Вероники!..

Эллен возбужденно прошлась по своей комнате с креслами на крохотных ножках и низенькими столиками, с широкой тахтой, на которой можно было лежать вдоль и поперек. Окна выходили прямо в стену соседнего небоскреба, не позволяя ощутить высоты двадцать четвертого этажа.

Эллен закинула руки за голову и одним движением распустила заложенные узлом на затылке волосы. Они волнами рассыпались по плечам. Эллен привычно тряхнула головой, и они пенным потоком заструились по спине. Эллен едва охватила их обеими ладонями.

Волосы космической Вероники!..

Космос. В него взволнованно смотрел русский гений Ломоносов, смотрел, как в звездную бездну, где звездам нет счета, а бездне дна… Он, Космос, так немыслимо огромен, что его измеряют не мерами длины, а годами пути лучистой энергии. До одной из далеких галактик в созвездии Волопаса расстояние составляет 230 миллионов световых лет. Пока летел оттуда луч света, на Земле сменялись геологические периоды, поднимались и опускались материки, размножались и вымирали гигантские пресмыкающиеся и, наконец, появился, неудержимо развиваясь, Человек. Космическое пространство, чрезмерное даже для воображения, оказалось доступным для острого глаза, пытливого ума, математического анализа, железной логики Человека. Оно охватывается его мыслью, осознается его разумом.

Но почему же не раздавлен величием необъятного дерзкий Человек? Ведь никогда не пересечь ему непостижимо огромных просторов Космоса. Ничто в природе не может двигаться со скоростью, превышающей скорость света, и если даже мыслящий безумец найдет способ достичь этой скорости, то все равно ему лететь до далекой галактики в созвездии Волопаса 230 миллионов лет, и его биологические потомки походили бы на улетевшего предка не больше, чем человек на амебу!.. Надо пасть ниц перед потрясающей неохватностью Космоса, перед ужасающей беспощадностью времени, признать ничтожно краткой и жалкой человеческую жизнь!..

Но нет! Стоит послушать, что говорит святотатец, вторгшийся в храм Вселенной. Не пугается он бездонных глубин Космоса, а уверенно вспоминает теорию относительности, утверждающую, что «время космонавта», летящего с огромной скоростью, будет течь медленнее, чем для наблюдателя, оставшегося на Земле, и если скорость полета приблизится к скорости света, то «время космонавта», с точки зрения земного наблюдателя, почти остановится… То есть на Земле пройдут года, века, а на звездолете лишь секунды и минуты… Так неужели же за реальные годы своей жизни мудрый безумец дерзновенно пересечет весь Космос, по крайней мере в обозримой с Земли его части? Правда, вернувшись обратно к планете Земля, он может и не застать «древней солнечной системы», которая уже пройдет свою космическую жизнь.

Безумец или гордец?

Тем и прекрасен человек, что он горд!

Если русский Петр Громов властно распахивает ворота храма Космоса, то американка Эллен Кенни станет жрицей этого храма, хотя бы ей пришлось для этого влезть в окно. Она попадет в этот храм, откуда люди шагнут на другую планету.

Другая планета!

Самая близкая, но отдаленная более чем третью миллиона километров межпланетного пространства неосознанных тайн; самая знакомая на ночном небосводе, но полная волшебного очарования и гипнотической силы; самая безучастная ко всему земному, но поднимающая воды наших океанов в живом дыхании приливов и даже тормозящая вращение Земли до двух тысячных секунды каждый век; самая изученная астрономами, наименовавшими ее условные моря и безусловные горы, но полная необъяснимых загадок гигантских кратеров и светлых геометрических лучей; самая обозримая, но никогда не показывающая человеку оборотной своей стороны; самая родная Земле, будто оторвавшаяся от нее, оставив впадину Великого океана, и самая на нее непохожая, мертвая, безвоздушная, покрытая циклопическими цирками и острозубыми, невыветривающимися скалами, дорогами лавы, равнинами без растений и почвы, с золотыми и железными жилами прямо на поверхности…

Удивительная Луна.

Так пусть это будет не только Луна Петра Громова, Луна русских… Эллен остановилась перед зеркалом, решительно взяла большие ножницы и, не раздумывая, обрезала за маленьким ухом прядь волос. Прядь скатилась к ее ногам, свернулась там кольцом. Эллен захватывала все новые и новые пряди и безжалостно остригала свои чудесные волосы, и они, уже чужие, ложились на пол.

Эллен, привычно щурясь, вглядывалась в зеркало, но не видела там себя. На нее чуть растерянно смотрела маленькая, незнакомо привлекательная женщина с совсем коротенькими волосами, «космическая Вероника»…

Эллен наклонилась и потрогала волосы на полу, нежные, пушистые. Она собрала их в горсть и прижала к лицу. Они тонко и грустно пахли. Эллен уткнулась в них лицом и заплакала.

Женщины часто плачут, срезав волосы.

Но ведь они не помещались в шлеме скафандра… Их нельзя было бы там расчесывать.

Об этом сказала Эллен сама миссис Хент, после смерти газетного короля взявшая в свои верные руки дело мужа.

Это была религиозная, энергичная дама с седыми буклями и елейным голосом.

Она благоволила к Эллен и охотно напечатала ее статьи «Вавилонская башня» и «Нога или лапа?», наделавшие, кстати сказать, немало шуму. Она огорчалась, что мисс Кенни все еще не устроила свою жизнь и беззаботно живет одинокой молодой женщиной, привлекающей к себе взгляды мужчин.

Вскоре после опубликования статьи «Нога или лапа?» миссис Хент вызвала к себе мисс Кенни.

Эллен стерла помаду с губ, вздохнула и отправилась к высокой покровительнице.

Секретарь Сэм с лоснящимся пробором и красивым угодливым лицом успел шепнуть, что у Биг-мэм (Большой Мадам) что-то есть на уме.

«Очередное трудное интервью, поездка в Африку или светский скандал», – решила Эллен, сощурилась и открыла дверь.

Кабинет остался таким же, как при мистере Хенте, совершенно пустой, из стекла и полированного дерева. Холодные, отделанные сверкающими панелями стены, жесткая, блестящая мебель, огромные матовые стекла окон и тоже матовые, стеклянные, но звуконепроницаемые двери.

– Садитесь, детка, – ласково сказала миссис Хент, снимая огромные очки в тяжелой темной оправе, которые делали ее чем-то похожей на покойного Хента, седого, жилистого и привычно здорового дельца, смерть которого вызвала недоумение.

Эллен скромно села на краешек стула и опустила ресницы.

– Вы знаете, как я забочусь о вашей судьбе, Элли, – вкрадчиво начала Биг-мэм. – Я не остановилась бы ни перед чем, чтобы выдвинуть вас вперед. Газеты – вот что может сделать вам всемирное имя, детка. Не просто слава или деньги, даже много денег… Нет! Поколение молодых людей у ваших ног… Что вы скажете на это, дорогая?

– А как вы думаете, мэм? Это не слишком много – целое поколение?

– Для выбора – совсем не так много. Вы стоите этого. Надеюсь, вы сумеете сделать удачный выбор, дорогая. Вы стали бы самой популярной женщиной мира.

Сердце Эллен сжалось. Она слишком все понимала, чтобы не догадаться, к чему клонит миссис Хент. Ведь где-то в глубине души Эллен и сама тайно думала об этом. Но разве можно говорить всерьез? Нужна специальная подготовка, огромные знания, как у Громова!..

Эллен искоса посмотрела на Биг-мэм.

– Газеты вышли бы трижды тройным тиражом, – продолжала та. – Весь мир следил бы за вашей судьбой, за каждым вашим шагом… Вы помните об этом парне, проводнике туристов, которого завалило в пещере? Репортеры пробирались в горы и брали у него интервью через щель между камнями. У бедняги была придавлена нога, но он бодрился. Вся страна неистовствовала, захлебывалась от интереса. Печаталось каждое слово о нем. Парень очень хотел пить… А сколько было сделано для его спасения! Вы, конечно, знаете всю эту историю?

– А что вы о ней думаете, мэм?

– Жаль, что он все-таки умер. С вами совсем иное дело. Конечно, надо уметь рисковать. Но мой покойный муж говорил, что, будь он губернатором или гангстером, самые трудные дела он поручал бы вам.

– От кого же из них я получу задание? – не удержалась Эллен.

Миссис Хент нахмурилась:

– Не надо быть колючей, как кактус. Мы с вами добрые христианки. Я забочусь о вас. Что будут стоить все мужчины на Луне, если там будет женщина!..

На Луне!.. У Эллен пробежал холодок по спине.

– Газета возьмет на себя все расходы, – миссис Хент откинулась на высокую и узкую спинку кресла.

– Сенсация принесет хороший доход, – борясь с волнением, деловито заметила Эллен.

– Не беспокойтесь, детка, вы получите свою долю. Но ваш бизнес будет куда большим. Вы сможете выйти замуж за короля или банкира, породниться с Рокфеллером, быть может… Целая эпоха будет носить ваше имя.

– Но я не умею управлять космическим кораблем. В Америке есть лишь одноместная ракета «Колумб». «Вавилонская башня», куда можно было бы стремиться попасть репортером, не строится…

Миссис Хент торжественно поднялась, широкими шагами девы из Армии спасения прошлась по кабинету, остановилась перед маленьким столиком и взяла в руки библию, потом положила ее на то же место.

– Во всяком деле нужно что-нибудь необычное, запоминающееся, – назидательно сказала она. – Не исполнительность службиста, а дерзость инициативы, вот что привлечет симпатии и интерес. Вы попадете на космический корабль в баллоне из-под кислорода. Это правильно, ибо женщина, подобно кислороду, – источник жизни. Дышать будете через аппарат скафандра, как на Луне. Только вам придется остричь волосы, у вас их слишком много, чтобы они поместились в шлеме. Вам не удалось бы их расчесывать. Впрочем, короткая стрижка считается модной. Вы согласны, детка?

– А как вы думаете?

– Я думаю, как переправить вас на ракету. Вы, кажется, работали секретарем у бизнесмена?

– Он оказался гангстером.

– Так что вы знаете, дорогая, с кем вам придется иметь дело. Но лишь бы цель была святая, дочь моя. Каждый, кто будет помогать нам, сделает угодное богу дело. Это зачтется ему. Решайтесь, дорогая. Мне кажется что вы из тех женщин, которые могут расстаться с волосами.

И вот «волосы Вероники» лежат у ног Эллен, а она сидит, уже не плача, и долгим взглядом рассматривает себя в зеркале. Она видит перед собой ту, которая по своей воле, вопреки всем ступит на Луну, полную тайн, волшебного очарования и гипнотической силы, ступит на Луну с ее дорогами лавы, равнинами без почвы и золотыми жилами на поверхности… Из зеркала на нее тревожно смотрела та, кто дерзко первой войдет в таинственный мир миров, мир несчетных звезд и еще более несчетных и неведомых планет, ступит на первую из них… Такого случая не было за всю историю человечества. И не будет больше никогда. Первыми бывают только однажды. Можно ли это упустить?..

Глава седьмая. Неумолимое уравнение

– Как вас зовут, детка? – спросил Малютка Билл.

– Вероника Лоуэлл, – сказала Эллен, разглядывая знаменитого гангстера, которого знала по фотографиям в журналах, но сама еще никогда не фотографировала его. Не так давно он угодил в тюрьму за… неуплату налога с очень значительных доходов. В тюрьме он давал интервью и вышел из нее, сопровождаемый адвокатами и почитателями, как триумфатор.

Малютка Билл вовсе не был бандитом, соскочившим с обложки комикса. Он не носил мягкую шляпу на затылке, не курил сигар и не говорил на ужасном нью-йоркском жаргоне – сленге. Малютка Билл назывался Антонио Скиапорелли и очень гордился своей фамилией. Ведь итальянский астроном Скиапорелли первый открыл марсианские каналы! Говорят, в итальянском квартале у него жила семья: ревнивая жена и трое детей. Малютка Билл был низенького роста, благообразен, напоминал владельца магазина, был вежлив, жесток, рано полысел, но не утратил подвижности. Конечно, он не был бандитом в обычным понимании слова. Но его бизнес, которым он занимался с большим размахом, не укладывался, мягко говоря, в обычные, допустимые рамки. Хорошо оплачиваемые юристы почти всегда могли доказать, что его действия в сущности были законными. В самом деле, что незаконного можно усмотреть, например, в том, что Малютка Билл помогал отправиться в путешествие «без билета» какой-то Веронике Лоуэлл. Если вы подсаживаете безбилетного пассажира в вагон частной железной дороги, то закон этого не карает, он предоставляет администрации дороги возможность взыскать с безбилетного штраф.

– Мне нужно снять с вас размеры, мисс Вероника, – сказал Малютка Билл тоном портного, принимающего заказ.

– Я вешу сто три фунта, – сказала Эллен.

– Что значат сто фунтиков там, где они насчитываются десятками тысяч!..

Малютка Билл не любил пустых разговоров. С заказчицей, с Большой Мадам, как ее зовут, у него особых разговоров о лишних фунтах не было. Когда об этом зашла речь, то она сказала, что все будет так, как угодно богу, важно, чтобы читатели волновались, они станут больше покупать газет. Значит, основная забота сделать для девочки скафандр и поместить ее в баллон, с виду точно такой же, как те, которые будут грузиться в ракету. Подменить один из них будет не так уж трудно. Кто заметит, что у него отвинчивается изнутри крышка. Вероника Лоуэлл! Это имя, пожалуй, в самом деле станет знаменитым…

Малютка Билл в своем бизнесе считал себя вполне добросовестным. Баллон переделывали хорошие инженеры. В нем было устроено сиденье не многим хуже, чем кресло пилота. Пружинные амортизаторы, смягчающие толчок взлета, и прочие премудрости были предусмотрены. Баллон «с содержимым» получился, конечно, тяжелее других, но на руках его никто таскать не будет, а машины лишнего груза и не почувствуют…

Расчет Малютки Билла был абсолютно точен. Фирма, поставлявшая баллоны с кислородом, получила один из них в готовом виде. Он был погружен вместе со всеми в грузовик. Вернее, он уже стоял в кузове грузовика, когда тот въехал во двор завода. Приглашенный из цирка иллюзионист очень искусно скрыл его от взглядов зеркалом, которое исчезало по мановению руки шофера. Оно и исчезло, когда баллоны начали грузить. Баллоны пересчитали, и оказалось, их было уже достаточно, напрасно хотели грузить еще один.

Грузовик благополучно выехал со двора и доставил баллоны прямо в космопорт, где погрузочные краны тотчас поместили их в ракету «Колумб», готовящуюся к полету.

В одном из баллонов сидела Эллен. Она очень страдала, но не от духоты или жары. Чудесный космический костюм, который был на ней надет, автоматически поддерживал нормальную температуру, дыхательный аппарат работал безукоризненно. Эллен могла бы уже чувствовать себя в Космосе. Страдала она от другого: от темноты, от кромешной тьмы, которая ее окружала… Это было оплошностью Малютки Билла, но ее не снабдили электрическим фонариком. Эллен не побоялась отправиться в Космос, но темноты она боялась… Темноты и тишины… Ей бывало лучше, когда снаружи доносились звуки, грохот машин, крики людей. Но перед стартом ракеты все стихло, и это были самые страшные минуты. Предстоящего взлета Эллен ждала, как избавления, она знала, что перегрузка при взлете не превышает перегрузки организма при пикировании самолета, а она сама водила спортивные самолеты и проделывала на них опасные фигуры пилотажа… Кроме того, у нее была пилюля – снотворное средство, которое должен был по инструкции принять и пилот. Взлет пройдет легко, но вот темнота и тишина…

И Эллен приняла таблетку раньше, чем это было нужно для взлета. Сознание затуманилось. Она почему-то подумала о Громове. Увидела себя в спортивном зале Космического института. Люди с пружинной сетки подпрыгивали высоко под потолок. Так будет на Луне… Там будет легко, совсем легко. И она провалилась в пустоту…

Сознание возвращалось постепенно. Почему-то она сначала увидела маму. Мама была жива. У нее было ласковое озабоченное лицо, и она все время поправляла такие знакомые Эллен с детства очки. Потом очки исчезли, и милые близорукие глаза стали еще ласковее.

– Мама! – крикнула Эллен и проснулась.

Холодный ужас объял ее… Ей показалось, что она перестала существовать. Она не ощущала себя. Она ничего не видела, ничего не слышала, она… ничего не весила. Вокруг были стенки гроба… Она коснулась их руками. И это было первым ощущением, вернувшим, наконец, ее к действительности.

Ее тело ничего не весит! Она – в Космосе! Но, может быть, она погибла при взлете? Нет! Все так, как надо! Она первая американка в межпланетном пространстве, она будет первой женщиной на Луне. Предстоит только открыть крышку баллона и… подружиться с пилотом Томом Годвином. Для настоящей женщины, какой себя Эллен считала, это будет не так уж трудно.

Эллен легко отвинтила крышку баллона и высунула голову. В складском отсеке «Колумба», где хранились баллоны, было темно.

Эллен осторожно выбралась. Вернее, держась за край баллона, она легко всплыла из него и ударилась о потолок отсека. Чувство невесомости опьянило ее.

Эллен хорошо изучила план помещения «Колумба», широковещательно разрекламированный в печати. Ей удалось отыскать люк в кабину пилота и открыть его. К счастью, он не был плотно задраен…

Едва отодвинула она крышку люка, как в грузовой отсек ворвался луч света.

И все страхи Эллен сразу исчезли. Цель ее достигнута. Она летит в американской ракете среди звезд, в вечном Космосе!.. Она невесома, значит, двигатели ракеты даже не почувствовали ее веса или он был предусмотрительно компенсирован Антонио Скиапорелли…

Пилот Том Годвин спал. Действие снотворного еще не кончилось. Очевидно, он принял его позже. Он лежал огромный в кажущемся еще более огромным кресле. Перед ним жили, двигались стрелки приборов, зажигались и гасли лампочки, отражающие работу автоматов.

Но Эллен не обратила на них внимания. Она была заворожена окном впереди. В нем было видно страшное спрутообразное яркое солнце, рядом с которым на неправдоподобно черной саже неба пристально горели немигающие звезды.

А справа была Луна… Она закрывала пол-окна, похожая на огромную учебную карту, объемную, с резкими тенями, заметными больше, чем неровности планеты.

Эллен улыбнулась Луне. Это была «ее Луна»… Потом попыталась понять, что она в ста тысячах километров от Земли. Осознать это все равно было невозможно, и она, как в ознобе, передернула плечами.

Том Годвин шевельнулся. Эллен спряталась за его спиной, ожидая, когда он проснется.

И он проснулся… Что-то встревожило его. Он стал говорить с Землей… о топливе. Наконец, он увидел Эллен… Может быть, испугался, но скорее был раздосадован… Надо сказать, он не очень считался с тем, как должен говорить джентльмен. Может быть, ему не хватало воспитания. Во всяком случае она старалась установить с ним хорошие отношения и призналась ему, кто она и как попала на космический корабль.

Эллен сидела на краю пульта и покачивала ногой. Скафандр, пожалуй, был даже элегантен. По крайней мере, она выглядела в нем эффектно, откинув шлем за спину…

– Слушайте, мэм, – сказал Том Годвин, вынимая из какого-то прибора перфорированную карточку. – Понимаете ли вы, что ваш Малютка Билл вместе с миссис Хент не позаботились о том, чтобы вес ракеты не превышал расчетного? Понимаете ли вы теперь, что ваши сто фунтов здесь лишние? – Том Годвин посмотрел Эллен прямо в лицо и невольно подумал, что на Земле она показалась бы ему интересной. Он спохватился и внушительно добавил: – При взлете автоматы делали свое дело, набирали нужную скорость и перерасходовали на ваш лишний вес топливо, и теперь…

– Что теперь? – спокойно поинтересовалась Эллен, с любопытством разглядывая обстановку кабины.

Том Годвин взглянул на перфорированную карточку.

– Вы можете находиться на борту еще 27 минут.

– Поезд подходит к станции? – чуть насмешливо спросила Эллен, отлично понимая, что выйти в Космосе негде.

– Нет. В математическое уравнение приходят ваши сто лишних фунтов, и оно становится неумолимым уравнением…

– Можно закурить сигарету? – спросила Эллен, тревожно вглядываясь в суровое лицо астронавта.

– На горение табака тратится кислород. А он рассчитан на одного… человекообразного… – с нарочитой жестокостью произнес пилот.

– Годвин! С вами женщина!

– Черт возьми! В этом вся и беда! – в отчаянии стукнул кулаком по пульту пилот. – Закон Космоса не делает разницы между женщинами и мужчинами.

– А вы? – вызывающе бросила Эллен.

– Я не закон, мэм. Я только служака. Вот радиограмма, ответ на мой рапорт о вашем появлении. – И он устало прочитал: – «Выполняйте инструкцию».

Эллен улыбнулась:

– Вы мне нравитесь, пилот! – прежним бодрым голосом воскликнула она.

– Я напишу о вас великолепную статью. – Она взглянула в окно на косматое солнце, на выщербленный лунный диск и осторожно покосилась на мрачного пилота. Потом пожала плечами. Какая-то чепуха! Как можно во все это поверить, слишком нелепо и… страшно…

– Слушайте, мэм, – злясь на себя, сказал Годвин. – Вы, конечно, умеете носить платья и строить глазки… Они у вас что надо, – он отвернулся. – Но сильны ли вы в математике? Закон Космоса – математический закон.

– Объясните, – невинно попросила Эллен.

Тогда он начал говорить терпеливо, как школьнице:

– Топлива, как подсчитала вычислительная машина, не хватит, чтобы посадить на Луну двух человек. Врученная мне инструкция гласит, что всякий, незаконно оказавшийся на борту космического корабля, подлежит немедленному уничтожению… в данном случае, через двадцать семь… нет, уже через двадцать три минуты…

– Вы шутите, Годвин, – едва сдерживая себя, воскликнула начинающая все понимать Эллен.

– Я хотел бы проснуться, мэм, – упавшим голосом ответил Годвин.

Он с болью смотрел на молодую женщину. Он видел ужас на ее лице. Раздражение против нее сразу исчезло. Что чувствует сейчас она, бедняжка?.. Что привело ее сюда? Легкомыслие, авантюризм или отвага? Что она рассчитывала найти? Шум всемирной славы на Земле и таинственный мир покоя в Космосе? Эх, девчонка! Здесь нет покоя! В Космосе движется все: ничтожная молекула газового облака и планетная система звезды, одинокий метеорит или медленно вращающийся, но летящий с колоссальной скоростью звездный остров галактики. Здесь нет покоя, как нет пощады или жалости! Законы Космоса так же просты и ясны, как притяжение, и так же неумолимы. Энергия, скорость, вес… Лишний вес может находиться на борту еще двадцать одну минуту. Инструкция ясна, как алгебраическая формула.

Все это сбивчиво, стараясь теперь щадить Эллен, объяснял ей Том Годвин, космический пилот.

Он встал с кресла, усадил в него Эллен, сам взволнованно ходил по тесной кабине. Его магнитные подошвы пощелкивали.

Эллен смотрела перед собой расширенными, невидящими глазами.

Что это? Бред?

С неправдоподобной отчетливостью встала перед ней прочитанная когда-то новелла. Маленькая девушка в туфельках, отделанных бисером, выслушивает космического пилота, к которому незаконно пробралась на ракету, он объясняет ей неумолимое уравнение… Да, да! Так и называлась новелла – «Неумолимое уравнение». Эллен с отвращением читала ее, ей казалось, что автор садистически играет на нервах читателя, что он придумал ситуацию не для того, чтобы показать героизм, а чтобы напугать неизбежностью, насладиться психологией убийства… пусть и вынужденного, но убийства!

И вдруг она почувствовала озноб. Она вспомнила имя новеллиста. Том Годвин! Когда-то ей казалось, что новеллист Том Годвин клевещет на американцев… Теперь американец Том Годвин, не писатель, но космический пилот, должен был сыграть в жизни роль, уготованную ему в рассказе его однофамильцем. Значит, тот знал психологию людей, рисовал жизнь во всем ее безобразии. В рассказе пилот взялся за красный рычаг, позволив перед тем девушке поговорить с братом по радио, написать письмо родителям… потом она превратилась в кусочек льда…

Эллен оперлась локтями о пульт, положила на сцепленные пальцы подбородок, невидящим взором смотрела перед собой.

– Теперь я поняла, что такое неумолимое уравнение. Спасибо, Годвин, – чужим, каким-то пустым голосом произнесла она…

Да, внутри у нее была пустота, пришедшая взамен мгновенному ужасу, который обжег ее холодом. Теперь осталась только пустота.

– Слушайте, Эллен. Это чертовски глупо, – сказал Годвин, в растерянности останавливаясь у кресла.

– Глупо, Том. Очень глупо, – послушно согласилась она.

Они впервые назвали друг друга по имени. Это произошло само собой, непроизвольно и просто.

– И вы так спокойны? – спросил Годвин.

– Нет, Годвин. Нет, Том… Я не спокойна, – не меняя голоса, но доверительно сказала Эллен.

– Вы настоящая девушка! – воскликнул Годвин и отвернулся к окну.

– Сколько осталось минут? – донесся до него усталый голос Эллен.

– Тринадцать, – сказал он, боясь обернуться.

– Она сдержит свое слово, – в раздумье говорила Эллен. – Мое имя будет набрано только крупным шрифтом. Газеты выйдут тройным тиражом…

– Все Хенты подлецы! – в бешенстве крикнул Годвин.

– Моя фотография будет в траурной рамке… Мне бы хотелось, чтобы люди плакали, читая обо мне. Слушайте, Годвин… А вы никогда не читали новеллу «Неумолимое уравнение»?

Том Годвин вздрогнул и покраснел. Когда-то прочитанный рассказ вдруг ожил для него. Он посмотрел на себя, на обреченную Эллен как бы со стороны. Ему припомнилось, что, закрыв книжку, он обозвал космонавта из рассказа палачом.

Годвин искоса посмотрел на Эллен.

– Знаете, что мне хочется, Годвин? – обернулась к нему Эллен, смотря непривычно расширенными глазами. – Поцелуйте меня…

Годвин опешил.

– Вы с ума сошли! – воскликнул он, пятясь, и после паузы добавил: – У меня в Детройте невеста…

Эллен сказала с горечью:

– Годвин! Для меня вы – весь мир, который я покидаю. Все, что я знала и любила, все, чего не знала и ждала…

Годвин почувствовал в этих словах столько искренности, отчаяния и в то же время силы, что мог только промычать.

– Да, мэм, но…

– Я такая некрасивая? – отчужденно спросила Эллен и поправила волосы. Она подумала, что ее надо считать здесь уже не женщиной, а только «грузом»…

– Что вы, Эль! – только и нашелся сказать Годвин.

– Том! – почти плача, воскликнула Эллен, притянула к себе голову Годвина и прижалась к его губам в долгом поцелуе.

Он тоже целовал ее, растерянно, с ужасом думая о значении этого поцелуя.

Потом она откинулась на спинку кресла и сказала с горькой иронией:

– А я всегда говорила, прощаясь: «может быть, увидимся…»

Глава восьмая. Искатель

– Ну, как? Упадет на Луну? – глухо спросил командир «Искателя».

– Проверяю ответ, – отозвался Аникин.

Громов подошел к окну. Магнитные подошвы ботинок, прилипая к полу, позволяли ходить по кабине и при невесомости.

В окне виднелось красноватое, как на закате, солнце. Если бы не огненная корона на черном небе, оно было бы совсем земным. Громов нажал кнопку. Пленка светофильтра сбежала с окна. Ворвались ослепительные лучи космического светила, не живительно ласковые, смягченные атмосферой, как на Земле, а яростно резкие, жесткие, жестокие…

Аникин, не поворачивая к командиру лица, чтобы не смотреть на солнце и не встречаться с Громовым глазами, сказал:

– Никуда и никогда не упадет. Станет вечным спутником Луны. Орбита – вытянутый эллипс. Пройдет над лунными горами и уйдет далеко к Солнцу…

Из репродуктора послышался голос академика Беляева, начальника штаба перелета:

– «Искатель»! «Искатель»! Я – Земля!

Громов сел к пульту и пододвинул почти вплотную к себе микрофон:

– Я – Громов. Слушаю, Василий Афанасьевич.

– Определили орбиту?

– Станет спутником Луны. Кто этот несчастный?

– На борту «Колумба» оказалась журналистка Эллен Кенни.

– Эллен Кенни! Она же была у нас!..

– Американский пилот Том Годвин получил приказ выполнить инструкцию и уничтожить незаконного пассажира.

Громов перевел взгляд на экран. Скафандр по-прежнему был опрокинут ногами вверх и медленно поворачивался. Раскинутые руки уходили за край экрана, но колпак шлема был отчетливо виден в его нижней части.

– Если бы он уничтожил ее, он не надел бы на нее шлема, – сказал Громов. – Что это? Жестокая пытка временем или надежда на нашу помощь?

– Оказать помощь можете, если вам позволят резервы топлива. Решение за вами, Петр Сергеевич, – закончил академик.

– Ваня! – позвал Громов, выключив связь.

– Есть дать ведомость резервов, – угадал приказание Аникин.

Громов встал к окну, уперся руками в его раму. Перед ним были острые гребни кольцевых гор, черные резкие тени, извилистые трещины, дикий контрастный ландшафт. Желанная планета…

Аникин пододвинул Громову конторскую книгу.

– Задавай программу электронно-вычислительной машине, выбросить все, что возможно, – скомандовал Громов. – На борту нас будет трое…

Сравнительно недалеко от «Искателя» шел второй такой же корабль «Искатель-II». Вместо кабины звездолетчиков на нем помещалась танкетка Евгения Громова.

А в Москве в лаборатории Космического института внутри макета летящей в Космосе танкетки сидел Евгений Громов. В окнах-телеэкранах он видел небо мрака с мертвыми огнями звезд и ослепительным спрутом Солнца, надвигающуюся Луну цирков и теней. Со штабом перелета он поддерживал связь через обычный телефон, перенесенный из лаборатории. Раздался звонок, и Евгений снял трубку:

– Слушаю, Василий Афанасьевич. Не может быть! Это невероятно! Позвольте, я оставлю управлять ракетой Наташу, сам забегу к вам… хорошо. Остаюсь… Будет исполнено.

Евгений открыл дверцу макета танкетки. Часть черного, усеянного немигающими звездами неба и край Луны с острыми зубцами гор отошли вместе с дверцей.

– Наташа! – громко крикнул Евгений! – Ты слышишь, что творится?..

– Я здесь, Женя. – Наташа выбежала из соседней комнаты. Порывистая, она остановилась перед дверцей, тяжело дыша.

– Нам приказано изменить место посадки… – сказал Евгений. – Сесть рядом с «Колумбом», где бы тот ни опустился. Что там стряслось?

– С «Колумбом» потеряна связь. В Космосе женщина… – выпалила Наташа.

– Какая женщина? Что за чепуха!

– Тебя не отрывали, Женя, пока ты вел ракету… Тому Годвину приказали выбросить женщину, журналистку Эллен Кенни.

– Как же она там оказалась? Погибнуть так нелепо!

– Из-за нее еще могут погибнуть Петр и Ваня Аникин, – с тоской сказала Наташа. – Они пойдут на пересечение с ее орбитой.

– Ах, вот как! Так мне спуститься около ракеты Годвина! Ну, хорошо же. У меня будет с ним мужской разговор!

– Женя, будь осторожен. Танкетка может очень понадобиться. Для Петра… – тихо добавила Наташа.

Евгений захлопнул дверцу макета.

Громов выжидательно повернулся к Аникину. Рубленые черты его лица стали еще резче.

– Математика – точная наука, – смущенно сказал Аникин и протянул командиру перфорированную карточку. – Если пойдем догонять – резерва топлива не хватит. На Землю всем троим не вернуться…

Громов поморщился:

– Читаешь, как смертный приговор.

– Так это и есть приговор. Ей или всем нам.

Лицо Громова окаменело.

– Высший суд математики… А есть еще Совесть и Долг. Меняем курс. Приготовиться!

– Петр Сергеевич! – Аникин вскочил. Магнитные подошвы удержали его. – Не могу я… Инструкция… Земля!..

– Прекрати, – отрезал Громов. – Если человек за бортом, – капитан не запрашивает порт.

– Но, спасая, он не идет ко дну!

Громов положил руку на плечо Аникина и заставил его сесть:

– Слушай, Иван. Знаешь ли ты, что такое женщина?

Аникин пожал плечами.

– Это жен-щи-на!.. – вкладывая особую силу в это слово, произнес Громов.

– А если был бы мужчина? – буркнул Аникин.

– А ты в бою не пришел бы на помощь бойцу? – быстро спросил Громов.

Аникин не нашел, что ответить.

Громов сел за пульт управления. Аникин почувствовал, что его прижало к сиденью, тело налилось свинцом, в глазах потемнело… Заработали двигатели, меняя курс, выводя ракету на новую орбиту, расходуя невосполнимое топливо…

Снова появилось ощущение падения, какое бывает лишь во сне. Вернулась невесомость, стала кружиться голова.

Аникин сидел хмурый.

– Так держать, – скомандовал Громов.

– Есть так держать! – повторил Аникин и мрачно добавил. – А как вернемся… втроем-то?

Громов, надевая скафандр, внушительно сказал:

– Сначала выполни долг человека, докажи, что имеешь право на возвращение. Разве ты мог бы вернуться… преступником?

Аникин вскочил. Словно сжался весь в комок, лицо его побледнело, но было решительным.

– Командир! Я буду преступником, если выпущу вас в Космос!

Громов удивленно посмотрел на него с высоты своего роста. Аникин цепко ухватил его за руку, мешая одеваться.

– Ах, вот как! – Лицо Громова побагровело. Он в свою очередь схватил руку Аникина.

Руки дрожали в предельном напряжении. Оба неотрывно смотрели друг другу в глаза. Трудно сказать, была ли это борьба рук или борьба взглядов.

Аникин расслабил руку и отвел глаза.

– Чтобы ты теперь на всю жизнь запомнил, что такое женщина! – сказал Громов. Потом улыбнулся.

– Есть, – пробурчал Аникин, усаживаясь в кресло. – Запомню на все оставшиеся две недели… пока кислород не кончится…

Громов надел космический костюм с откинутым за спину колпаком шлема. Он следил за экраном локатора и все время менял увеличение, потому что изображение росло, не умещаясь на экране. Человек в скафандре приближался к «Искателю».

Время текло бесконечно медленно, но настал, наконец, миг, когда Громов выключил локатор. Экран потух. Одинокий скафандр был виден меж звезд через окно. Он летел ногами вперед…

Аникин включил дюзы торможения, уравнивая скорости.

Громов взял ракетницу, напоминающую дуэльный пистолет, и молча пожал Аникину руку. Но тот вскочил и обнял командира.

Громов вошел в воздушный шлюз. Аникин запер за ним дверь, включил насосы, перекачивавшие воздух из шлюза в кабину.

Перед самым лицом Громова, прикрытым прозрачным колпаком, двигалась стрелка манометра. Она дошла до красной черты. Наружный люк открылся сам.

Впереди был черный, беспредельный простор миллионов световых лет, сверкающих центров атомного кипения материи, звезд, горящих и рождающихся, планет, цветущих, выжженных или обледенелых, бездонный мир миров, в котором человек ничтожнее песчинки.

Озноб прошел по спине у Громова. Магнитные подошвы словно приросли к металлу «Искателя», лоб покрылся испариной, которую нельзя было вытереть.

Но Громов все-таки шагнул вперед, оттолкнулся ногой и почувствовал, что летит в пустоте. Мир звезд закрутился перед ним огненным колесом.

Пока Петр Сергеевич был в ракете, он находился среди знакомых вещей, рядом был Ваня, а здесь… Громов закусил губу и почувствовал соленый вкус во рту. Очень трудно было повернуться. На Земле он тренировался в затяжных прыжках с парашютом, но сейчас земные навыки исчезли. Тело его при прыжке получило вращение, с которым, казалось, невозможно справиться. Он мог ускорить или замедлить его, разбрасывая руки или прижимая их к телу, но остановить вращение не мог никак.

Собственно, он не ощущал его. Вращался сам небосвод. Когда он прижимал к себе руки, косматое солнце превращалось в огненный круг, а звезды исчезали в сетке светлых нитей… Носились вокруг него по кругу и скафандр, цель его путешествия, и ракета, которую он только что оставил.

Громов нацелился в «Искатель», нажал спусковой курок ракетницы, и тотчас корабль понесся уже не по кругу, а по развертывающейся спирали, он стал удаляться, словно Аникин решил бросить командира в межзвездной пустоте.

Одинокий же скафандр тоже по спирали стал приближаться. Человек в нем, очевидно, уже давно потерял сознание, если вообще был жив.

Используя как внешнюю силу легкую отдачу ракетницы, Громову, наконец, удалось остановить вращение.

Звезды, солнце, ракетный корабль и скафандр остановились, тревожно замерли. Двигался только Громов, приближаясь к скафандру. Он старался разглядеть в шлеме лицо межзвездного скитальца, но приходилось смотреть почти прямо на солнце, и оно слепило.

Наконец, Громов налетел на скафандр, крепко обхватил его и почувствовал, что начал снова вращаться, но теперь уже вдвоем. Солнце помчалось по огненному кругу, звезды чертили в черном мраке золотую сеть.

Аникин с волнением наблюдал за маневром командира. Два скафандра сначала вращались, как в борьбе, потом замерли в дружеском объятии.

– Петр Сергеевич, жива ли она? – спросил Аникин по радио. Ему вдруг стало страшно от мысли, что Громов оттолкнет сейчас от себя труп и вернется на корабль один.

Но Громов крепко обнимал скафандр.

– Приготовь нашатырный спирт и водку, – послышался его голос из репродуктора.

Громову не сразу удалось добраться до люка. Он ударился о корпус ракеты, ближе к хвостовым дюзам. Пот заливал ему глаза, казалось, они полны слез. Может быть, это так и было…

Хватаясь одной рукой за наружные скобы, другой держа спасенного, он достиг, наконец, люка шлюза. Люк был открыт, ждал его. Громов ступил словно в свой дом.

Аникин не мог побороть дрожь, смотря на стрелку манометра. Наконец, она показала, что давление в шлюзе и кабине одинаково, и дверь открылась.

В кабину медленно вплыл чужой скафандр с невесомым телом человека. Аникин принял его на руки и заглянул в прозрачный шлем. Какова она, побывавшая меж звезд?

Глаза Аникина широко открылись. Громов откидывал шлем спасенного. Звездолетчики рассматривали некрасивое лицо с тяжелым щетинистым подбородком, широко расставленными глазами и неожиданно смешной ямочкой на правой щеке…

Том Годвин!..

– Позвольте снять шляпу и уступить стул, – сказал Аникин. – Вот оно, самое тонкое, самое красивое!

– Брось дурить! Это и есть самое лучшее, самое красивое, что только может сделать человек!..

– Да… человек! – протянул Аникин.

– Он решил по-своему неумолимое уравнение. Такое решение не приходило в голову его хозяевам. Они считали Космос жестоким и всесильным, а этот простой американский парень…

– Настоящий парень. Он не стал бы вам мешать.

– Нашатырь! Водку! Растирай как следует. Теперь забота о ней, о мисс Кенни. Надеюсь, он включил автоматы спуска.

Звездолетчики расстегнули скафандр американца, растерли ему грудь, дали понюхать нашатырного спирта, потом влили сквозь стиснутые зубы водку.

Американский пилот вздохнул, открыл глаза, зажмурил их, словно боясь проснуться, наконец, снова открыл и улыбнулся.

– Русские, – прошептал он.

– Будем жить! – сказал Громов по-английски, потрепав американца по плечу, и добавил: – Вместе.

Часть вторая

Планета пепла

Глава первая. Лапа

Над сверкающими в лучах солнца скалами в черном звездном небе появился хвост кометы.

Комета быстро росла, минуя одно созвездие за другим. Она летела к Луне хвостом вперед.

Совершенно беззвучно, без всякого грохота вырывались из дюз раскаленные газы, тормозя снижающийся космический корабль.

Могло показаться, что кинолента с заснятым взлетом ракеты запущена сейчас в обратную сторону. Все медленнее падало, наконец почти повисло над скалами серебристое тело. Огненный луч уперся в камни, сдул с них вековую пыль. Клубы дыма и пыли впервые за многие лунные века расплылись внизу…

На серое облако, как на мягкую подушку, осторожно садился космический снаряд. В нижней части аппарата появились три металлические лапы, полускрытые дымом.

В настороженной тишине одна из лап оперлась о лунную скалу, словно осуществляя впервые в Космосе межпланетное «рукопожатие».

Потом коснулась лунного камня и вторая лапа, а третья? Третья повисла над обрывом.

Ощутив опору первой лапы, послушные автоматы в тупой исполнительности выключили дюзы. Исчезло пламя, но продолжал еще клубиться дым.

Серебристый каплевидный гигант стал крениться. Беспомощным движением слепца искала протянутая лапа опоры. Под нею была пропасть.

Опасно накренился межпланетный корабль, но никто не выправил ошибки автоматов, не включил дюзы, не предотвратил падения.

В немом ужасе застыла у окна единственная пассажирка корабля, так и не опомнившаяся после исчезновения пилота…

Пилот исчез, зайдя ей за спину, когда она сидела в кресле, закинув назад голову, готовая к удару в висок или выстрелу из револьвера, который сама же вынула из сумочки и положила на пульт. Этой игрушкой она хотела устрашить космического пилота, теперь исполнителя закона Космоса, закона бессмысленного, жестокого, неотвратимого.

С горькой иронией она сказала:

– А я говорила: «может быть, увидимся».

Никогда он не увидит ее, никогда…

Но истинный смысл этого она поняла, лишь заметив на пульте записку: «Включил автоматы спуска и сигнал бедствия. Бог да поможет вам, Эль, на Луне. Том».

И больше ни слова.

Он ушел, уступив ей жизнь и место в ракете, которая расчетливо снижалась теперь над лунной пустыней.

Том Годвин по-своему решил неумолимое уравнение, а маленькая Эллен Кенни вдруг в холодном ознобе ощутила, что она совершенно одна в Космосе, беспомощная и обреченная.

Она сидела в кресле пилота, сжав виски ладонями. В репродукторе слышалось имя Тома Годвина. Его вызывали с Земли. Очевидно, он ничего не сказал о своем решении, о своем поступке. Эллен не отвечала. Ей казалось кощунством отозваться вместо Годвина, заставить людей на Земле содрогнуться при звуке ее голоса.

Луна приближалась. Эллен летела уже не в Космосе, а над гигантской, распростершейся под нею страной острых гор.

Ракета сама собой поворачивалась, лунные хребты были теперь под кабиной пилота, но поверхность планеты все равно была видна в боковые окна… Горизонт казался огромным, но четким, не расплывался в дымке, как на Земле…

Все ближе были лунные скалы.

С болью обреченности воспринимала Эллен никогда никем не виденный пейзаж, жадно впитывала каждую его деталь. Ах, если бы она могла его описать! Но этого никогда не будет.

И все же…

Как поражали эти дикие скалы, сверкавшие платиной на фоне… черного звездного неба! Раскаленные разящим солнцем, они возвышались над пепельно-серой равниной, крутые, отвесные, как грозные берега взбешенного моря. Но море здесь было твердым, каменным, мертвым, засыпанным тысячелетней пылью. Трещины, широкие и извилистые, с острыми краями пропастей, там и тут разрывали его. Резкие тени гор были кромешной тьмой среди белого дня. Они поглощали часть равнины, казались провалами в бездну.

В мире без полутонов и полутеней, где нет рассеянного в воздухе света, все, что под солнцем, – ослепительно, что не освещено, – невидимо.

Платиновые скалы круто, без уступов, уходили ввысь, превращаясь в горный хребет, зубцами закрывший горизонт. В противоположной горам стороне он был удивительно близким и выпуклым, как огромный холм.

И, конечно, ни кустика, ни травинки не увидела Эллен вокруг. Здесь ничто не росло. И здесь не было движения. Ни один камешек не скатывался с крутых склонов, ветер не тревожил пыльный налет, не вздымал слежавшиеся хлопья, не гнал их над камнями. Полная, ничем не нарушаемая тишина вечно стояла там, где не было звуков и не было ветра, более того, не было воздуха, который передал бы звук, не было дыхания и всего, что дышит, – не было жизни… И самое время, казалось, не властно было что-либо изменить в неизменном лунном мире, где ничто не начиналось и не кончалось, где все уже кончилось.

И все же он был странно красив, этот мрачный лунный мир, первозданно дикий, ничем не тронутый, ни ветром, ни временем, отталкивающе страшный и притягательно таинственный.

Эллен ощутила крен корабля. Мелькнуло вверху черное небо Космоса, наклонились готовые рухнуть на Эллен лунные скалы.

Она судорожно вцепилась в ручки кресла, пол кабины уходил из-под ног.

Потом все завертелось. Приборы пульта оказались над Эллен. Разжались ее руки, она вывалилась из кресла, ударилась о потолок, который был теперь внизу.

Серебристая ракета с надписью «Колумб» сорвалась в пропасть… Она задевала выступы обрыва, подпрыгивала на них и скатывалась все ниже, изуродованная, с вмятинами, потеряв усы антенн, обломав посадочные лапы.

Будь это на Земле, от аппарата давно ничего не осталось бы, но здесь, на Луне, где тяжесть была в шесть раз меньше, соответственно медленнее набиралась скорость падения. И только на Луне мог задержаться на незаметном выступе корабль, повиснув над пропастью.

Оглушенная Эллен уцелела только потому, что успела надеть перед посадкой колпак шлема на голову. Удар о потолок кабины пришелся по колпаку и передался на плечи.

Все же сотрясение было очень сильным. Перекатываясь по кабине, Эллен несколько раз ударилась головой о стенки шлема и почувствовала, что куда-то проваливается.

Неизменен лунный мир. Недвижимы даже тени. Казалось, ночь никогда не сменит этот ослепительный день…

По крайней мере за то время, пока Эллен была без сознания, тени, если и передвинулись, то неощутимо. Можно было подумать, что Эллен очнулась через несколько минут, а не через несколько часов. Сутки на Луне равны земному месяцу.

Сознание возвращалось постепенно. Все плыло перед глазами: свод потолка, ночное небо в проеме…

Где она?

Слезы затуманили сводчатый потолок, он вдруг превратился в зеркало, в которое смотрелась космическая Вероника, отстригая себе пряди волос…

Волосы Вероники! Планетная песчинка где-то в глубинах созвездия… и ужас перед необъятностью Космоса.

Эллен приподнялась на локте и осмотрелась.

В окна заглядывали яркие на солнце, в тени черные, острые камни, незакругленные, словно недавно расколотые. И всюду камни, одни камни…

Есть ли что-нибудь на Луне, кроме камней?

На Луне!

Никакой гордости не ощущала первая из людей, достигшая другой планеты, ничего, кроме боли, усталости и ужаса.

Что, если среди этих камней живут неведомые чудовища? Что, если напрасно принес себя в жертву отважный пилот Том Годвин?

Краска стыда залила лицо Эллен. Она даже не сообщила о его подвиге на Землю.

Репродуктор свисал на обрывках проводов у Эллен над головой. Битые стекла циферблатов засыпали оказавшуюся теперь внизу стенку. Там же валялся несчастный дамский пистолет…

Эллен попробовала встать. Голова кружилась. Хотелось вытереть платком лицо, но снять шлем было страшно. Кабина могла быть повреждена, воздух мог выйти наружу!

Но какая страшная тишина небытия вокруг!

Эллен вздрогнула и замерла…

Конечно, это уже галлюцинация слуха. В тишине бывают свои миражи, как в пустыне.

И снова она услышала подирающий по коже, скрежещущий звук.

Эллен отвернулась от окна, заслоненного острыми скалами, и едва не вскрикнула от ужаса.

В противоположном окне она увидела страшную когтистую лапу…

Холод пробежал по спине и мгновенно прояснил голову.

Не спуская глаз со скрежещущей по металлу лапы, она подняла револьвер.

Одну за другой выпускала она пули в лапу, но все они отскакивали от стекла-брони, рассчитанного на встречи с мелкими метеоритами…

В отчаянии отбросила Эллен револьвер.

Лапа исчезла.

Может быть, все это лишь почудилось ей? На Луне не может быть ничего живого.

Но лапа, опровергая все земные гипотезы, снова появилась в окне. На этот раз она держала огромный камень, который на Земле смог бы поднять лишь мощный подъемный кран.

Эллен отступила, прижалась спиной к противоположной стенке. Она не верила глазам. Она поняла, что это конец, сдвинула брови, закусила тонкие губы.

Страшный стук и звон сотрясли кабину. Лапа с непостижимой силой била глыбой по стеклу.

На Луне меньший, чем на Земле, вес, но сила инерции та же, она зависит лишь от массы и скорости ее движения…

Стекло выдержало, но рама окна подалась.

С грохотом полетела она, вышибленная, в кабину.

Эллен стояла окаменевшая, но готовая к борьбе.

В образовавшийся проем просунулись две лапы. Они шарили по кабине, приближаясь к несчастной Эллен.

Все ближе были растопыренные когтистые пальцы… Да, да! пальцы! «Значит, у них здесь, на Луне, тоже пальцы», – мелькнуло в мозгу Эллен, словно это могло бы иметь сейчас хоть какое-то значение.

Пальцы коснулись Эллен. Она брезгливо увернулась. Лапы упрямо искали именно ее.

Эллен в отчаянии оттолкнула лапы руками, исступленно била их ногами. Раздавался металлический звон, очевидно от ее магнитных подошв.

Но лапы страшилища сжали тщетно вырывающуюся Эллен и выволокли ее через проем выбитого окна наружу, на поверхность Луны.

Поднятая высоко над камнями Эллен успела увидеть, как «Колумб», потеряв равновесие, качнулся и сорвался в пропасть. На выступе обрыва космический корабль подпрыгнул и исчез в кромешной тьме трещины.

С ним все было кончено.

Глава вторая. Мираж и Селена

Газеты вышли трижды тройным тиражом. Особенно преуспела «Уорльд курьер», специальная корреспондентка которой стала космической героиней.

Почти всех девочек, родившихся в день необычайных событий в Космосе, называли Эллен, Еленами, Аленами и Леенами. А мальчики получали имена Тома, Томаса, Петра, Пьера и Питера.

Не было семьи на Земле, где не считали бы своими близкими лунных путешественников, где не тревожились бы о них. Специальные бюллетени ежечасно сообщали о движении ракет.

Люди, даже незнакомые, встречаясь, прежде всего говорили, что «Колумб» уже спустился на Луну и автоматическая радиостанция, подававшая сигналы бедствия, почему-то замолкла.

Из сообщения ТАСС мир узнал об уходе «Искателя» в сторону от Луны и спасении американского звездного пилота Тома Годвина.

Президент США прислал правительству СССР телеграмму с сердечной благодарностью от имени всех американцев.

Об Эллен Кенни ничего не было известно. Ее портреты, напечатанные в миллионах экземпляров, все до последнего были вырезаны читателями газет, спрятаны в бумажники, сумочки, наклеены в тетради, альбомы, приколоты на стенах…

Маленькая американка, щурясь, улыбалась людям Земли.

Эллен зажмурилась. У нее не хватало силы открыть глаза. Сейчас когти начнут рвать ее тело. Если бы сбросить шлем, покончить все разом! Но страшные жесткие лапы держали крепко.

Она почувствовала, что ее осторожно поставили на камни и… отпустили.

Глаза открылись.

Лунные скалы, свет и тень, черное небо, косматое солнце, звезды… Нет! Ничего этого она не заметила. Перед ней стояла знакомая танкетка, а в ней за стеклом кабины сидел земной, близкий, встревоженно улыбающийся Евгений Громов в голубой тенниске с короткими рукавами…

Эллен сквозь слезы улыбнулась молодому Громову, ничего не понимая.

– Да! А лапы? – спохватилась она.

Они лежали, огромные, металлические, у ее ног. Боже! Да ведь это же манипуляторы, механические руки, которыми была оборудована предназначенная для Луны танкетка. Ими управляет этот юноша изнутри…

– Мисс Кенни! – услышала Эллен в шлемофоне. – У вас включено радио? Как это получилось? Я искал «Колумб»; но рассчитывал на разговор с Годвином.

– Оказывается, я совсем не знала его! – борясь с рыданием, воскликнула Эллен. – Когда мы с вами вернемся на Землю…

Громов смутился:

– Мисс Кенни, я первый встречу вас на Земле…

Эллен побледнела. Она вдруг поняла все, вспомнила… Этой танкеткой управляют с Земли. Никакого ее спасителя нет на Луне, он находится на Земле, в корпусе Космического института на липовой аллее. А здесь… в этом чужом страшном мире, среди нависших скал и бездонной тьмы провалов, здесь она одна.

И она рванулась вперед, прижалась к металлу земной машины.

– Я с вами, мисс Кенни… с вами, – твердил Евгений.

– Вы правда со мной? – прошептала она. – Я так испугалась… этих лап… А сейчас еще страшнее… Можно мне к вам?

– Конечно. Забирайтесь на корпус танкетки. Я помогу манипулятором. Можно?

– Да. Теперь можно…

– «Искатель» пошел спасать человека в Космосе.

– Как? Его можно спасти? Боже! Вы можете запросить о нем Землю? Ах, да! Вы же сами на Земле!

Сигнальная лампочка замигала на пульте «Искателя».

– Внимание! Вызывает Земля! – крикнул Аникин.

Петр Громов и американец Годвин, стоявшие у окна кабины, повернулись к пульту.

– Это Евгений. Он разыскал «Колумб» между Озером Снов и Заливом Мертвых. Он выручил девушку из неприятности. Пляши, Том!

– Можно было бы выбрать более приятные названия, – ворчливо отозвался Годвин, тщетно стараясь скрыть радость.

– Вы хотели сесть за руль, Годвин, – позвал Громов. – Выводите корабль на вычисленную орбиту. К сожалению, не придется облететь Луну…

– Спасибо за честь, командор. Никогда не хотел быть пассажиром. Теперь я спокоен за девочку. А что касается другого лунного полушария, то нам и на этом дело найдется. Луна – планета сокровищ. Надо только нагнуться. Я сумею вам хорошо заплатить, командор. Спасательная экспедиция, топливо – все за мой счет.

Американец говорил совершенно серьезно. Петр Громов сдержал улыбку и промолчал. Но Аникин лукаво спросил:

– А у тебя много на банковском счете, приятель?

– Пока только тридцать пять прожитых лет, – ответил Годвин.

Танкетка двигалась под отвесными скалами. На серо-пепельной равнине застывшими волнами поднимались длинные гряды камней. Пепел не удержался на острых гребнях, и они, беловатые, издали напоминали барашки, с которых морской ветер срывает брызги…

Эллен вспомнила остров Капри, исполинскую, поднявшуюся из моря скалу с отвесными обрывами берегов, с которых когда-то император Тиберий, прославившийся жестокостью, сбрасывал в море неугодных ему римлян.

Луна была девственно чиста, она никогда не знала человеческих страстей, жестокости, ненависти… и даже любви и дружбы.

Эллен задумчиво сказала об этом Евгению и добавила:

– Может быть, теперь здесь будет не так?

Конечно, она имела в виду не жестокость и ненависть.

За танкеткой тянулся след гусениц. Они отпечатались в пепле, оттененные черной, как сажа, кромкой.

Танкетку трясло и бросало. Ровное каменное море оказалось «бурным». Эллен не удержалась бы на кузове, если бы ее не полуобняла, заботливо поддерживая, механическая рука манипулятора.

Эллен переводила взгляд с бело-черных лунных красок на мягкий голубоватый ласковый тон панели, видимой через прозрачную полусферу, на пластмассовые ручки цвета слоновой кости, на ткань тенниски, на волосы Евгения, отливавшие на солнце…

Эллен поджала ноги и сказала, смотря вниз:

– Древние в горе посыпали пеплом голову. Здесь в пепле целая планета. Танкетка остановилась. Вторая рука-манипулятор протянулась к следу гусеницы и подобрала блеснувший в колее камешек. Железные пальцы осторожно протянули находку Эллен.

– Ой! Какая прелесть! – воскликнула она.

– Для вас, мисс Кенни. Первый лунный камень.

– Как вы думаете, я буду хранить его всю жизнь? – задумчиво спросила Эллен. В ее руке мерцал алый огонек.

– Я совсем не знаю вас, – смешался Громов.

– А вам этого хочется?

– Боюсь, что сюрпризов в вас не меньше, чем на Луне, – нашелся Евгений и добавил: – Эллен – по-русски Елена. Можно мне называть вас… Селена?

Эллен посмотрела наверх, где сверкали в солнечных лучах верхушки скал:

– Селена – по-гречески Луна. Мне это нравится. А вы ведь не вы… только ваше изображение. Я называю вас Мираж. Когда я с вами, то как будто не на Луне.

Неожиданно легкий тон разговора был не случаен, Эллен выбрала его, подсознательно защищаясь от всего окружающего, что ее подавляло. Евгений все понял и поддерживал этот тон. Он понимал, что если бы она осознала, что очутилась на Луне совершенно одна, то лишилась бы рассудка. Эллен по-женски оборонялась от чуждой и враждебной природы, цепляясь за знакомое и привычное. За прозрачной полусферой виднелся спасительный кусочек земного мира, и ей необходим был такой же спасительный, пусть самый пустой, но только земной разговор, какой так мило умеют вести на Земле женщины. И Евгений попробовал именно так говорить с находящейся на Луне Эллен.

– Когда я с вами, то как будто не на Луне.

Она повторяла это и задумчиво перебирала огромные железные пальцы манипулятора. Устройство было таково, что каждый железный палец был связан с пальцем Евгения, малейшее движение руки которого тотчас передавалось могучим стальным мышцам манипулятора. Евгений чувствовал, как один за другим сгибались его пальцы, Эллен вдруг поняла это и смущенно отдернула от лапы руки.

– Как ярко здесь! – сказала она, тревожно озираясь вокруг.

– Не только ярко, но и жарко, – чуть взволнованно отозвался Евгений.

– Выше ста градусов.

– Мне прохладно, – поежилась Эллен.

– На вас хороший американский костюм.

– Вы находите? Он красив?

– В вашем костюме полупроводники двух родов. Одни, нагреваясь, дают электрический ток, а другие под влиянием этого тока охлаждают ваш костюм.

– Как много надо знать, когда быть на Луне, – вздохнула Эллен. – Я без вас уже не могу здесь… Ой! Что это?

Танкетка выехала из-за скалы, и в звездном небе появился огромный полузатененный, ярко сияющий диск. Он был во много раз больше Солнца.

– Селена, – сказал тихо Евгений, – это наша Земля.

– Земля? Боже! И вы там?

– Да. Я здесь, – виновато признался Евгений.

– Я не верю, Мираж. Вы со мной, – упрямо сказала Эллен. – Иначе я сойду с ума. Вы со мной! А там, – сразу изменился ее голос, стал жестоким, – там миссис Хент, газеты, гангстеры, бизнес… Между нами неумолимое уравнение. Остановитесь. Я хочу смотреть на Землю отсюда, с лунной высоты. Дайте вашу руку.

Эллен соскользнула с танкетки и запрокинула голову, держа пальцы манипулятора в своей руке. Евгений ощущал ее пожатие.

– Неумолимое уравнение? – переспросил он.

– О да! – глаза у Эллен сузились. – Миссис Хент прекрасный математик. В ее уравнении с одной стороны бизнес, с другой – подлость. В большом бизнесе чьи-то сто фунтов живого тела не играют никакой роли. Я плохо разбиралась там, у вас, в «математике»…

– Селена, я не могу представить вас… далеко…

– Мистер Громов, не могли бы вы оказать услугу, передать мою корреспонденцию с Луны?

– Миссис Хент?

– Нет, о ней. Кому-нибудь другому. Например… О да! «Юманите»! «Комсомольской правде»! Это будет восхитительное решение уравнения. О'кей! У меня очень злые глаза? Вы согласны?

– Я передам ваше сообщение. Но сейчас нам надо браться за работу, выложить опознавательный знак для посадки «Искателя».

– Хорошо! – согласилась Эллен. – На Луне даже женщина очень сильна. Будем ворочать камни!

И маленькая Эллен схватила огромный камень. Казалось непостижимым, что она подняла его и держит над головой, такая маленькая и слабая.

– Да, да! Вот так! – подхватил Евгений.

Руки манипулятора подняли еще больший камень и, стряхнув с него пыль, положили его рядом с камнем, который бросила Эллен.

Это была спорая, веселая работа. Эллен забыла, где она находится. А главное, она забыла о своем одиночестве. Она наслаждалась своей невиданной силой, способностью перебрасывать огромные каменные глыбы. Она звонко смеялась.

– Эй! Живей! Живей! – кричала она. – Я никогда не думала, что стану тяжелоатлетом.

– Вы здесь весите в шесть раз меньше, чем на Земле!

Танкетка ловко маневрировала, ее стальные руки подбрасывали камни, и пыль с них вздымалась долго не оседающим облаком. Эллен едва различала танкетку в пыльном тумане.

– Мне даже хочется чихнуть, – смеялась она. – Здесь тысячелетиями не стирали пыль.

Постепенно стал вырисовываться традиционный Т-образный знак, какой выкладывают для самолетов. Он был выложен из камней, с которых «стряхнули» пыль, и потому был другого цвета, чем пепельная равнина.

– Как красиво! – радовалась Эллен, смотря на темно-гранатовые камни.

– А я думала, что на Луне все серо.

– Подождите, мы ее еще выметем! – пообещал Евгений.

Эллен подошла к танкетке.

– Довольны ли вы женщиной на Луне?

– Селена! – только и мог выговорить Евгений.

– Вы любите женщин? – полушутливо спросила она.

Евгений был ошеломлен.

– А я не люблю мужчин. Слишком хорошо знаю, что им надо. Всегда дразнила и смеялась. На лунной дороге все иное. Я встретила на ней…

– Селенитов? – попробовал пошутить Евгений.

– Нет. Человека, которого не найдешь на Земле. Пусть простой, чуть грубоватый… Он заступился за американцев! Доказал, что новеллист Годвин не прав. Кто мог ожидать?

– Вы думаете о нем… – тихо сказал Евгений. – Это естественно.

– Вы тоже спасли меня, – поспешно добавила Эллен.

Евгений усмехнулся:

– Сидя дома, в тепле, ничем не рискуя…

– Ему ничего не нужно было от меня, ничего… – не слушая Евгения, продолжала Эллен. – Этот знак для него.

Эллен оглянулась и вдруг заметила, что изображение в окнах танкетки стало бледнее, полусфера потускнела, стала молочно-стеклянной, холодной, мертвой.

Евгений исчез.

У Эллен захватило дух. С ужасом посмотрела она вокруг.

Она осталась на Луне одна.

Глава третья. Лунный удар

Евгений Громов был первым человеком Земли, который увидел Луну с ее поверхности.

«Искатель-II» в последний раз качнулся, лег на лунные камни и замер.

Сердце у Евгения бешено колотилось, лоб стал влажным, руки на рычагах управления дрожали, глаза старались хоть что-нибудь рассмотреть за окнами танкетки. Но ракета опустилась в облако поднятого ею пепла, туман тысячелетней лунной пыли окутал танкетку мглой.

Евгению, после того как он доложил по телефону о благополучном спуске, еще долго пришлось ждать, прежде чем в окнах танкетки стали проступать сначала мутные, потом все более резкие очертания острых лунных скал. Неужели на Луне все так уж медленно падает?

Но вот они, лунные камни, до которых можно дотронуться рукой! Вот он, лунный окаём, поразительно близкий, выпуклый, как край огромного цирка! Вот оно, каменное море, изрезанное застывшими молниями трещин!

Евгений готов был кричать от радости, выскочить из макета танкетки, расцеловать Наташу, скакать по лаборатории в диком танце. Но он не чувствовал себя больше на Земле. Даже рассердился на заглянувшую было к нему Наташу. Цветное стереоскопическое изображение в окнах-телеэкранах создавало такую иллюзию, что Евгений полностью ощущал себя на Луне. Он не устоял от соблазна и протянул обнаженную руку – он был в тенниске с короткими рукавами. Огромная железная рука манипулятора послушно повторила его движение и дотронулась до ближней скалы. Евгений ощутил пальцами ее твердость…

В этом прикосновении было торжество человеческой мысли, торжество земной техники, торжество неуемной дерзновенности человеческого знания.

Глаза у Евгения стали влажными. Он принялся насыпать железными руками большую груду камней на месте первого спуска земного космического корабля.

«Искатель-II» лежал на боку. Он оперся сначала о камни лапами танкетки, которые постепенно согнулись и плавно положили корабль так, чтобы танкетка могла из него выползти.

Евгений нажал рычаги, и танкетка, припадая на задние траки гусениц, рывком выскочила из космической кабины. Она стала резвиться на лунных камнях, как выпущенный на волю звереныш. Могучие железные лапы разбрасывали камни. Гусеницы взбирались на скалу. Лапы, хватаясь за выступы, помогали им.

Торжество Евгения было полным. Он на Луне, он может взять «руками» любой камень, сфотографировать любой пейзаж, установить любой прибор, провести любое исследование! Он на Луне, на Луне, на Луне! И не нужна ему ничья помощь! Ничья! Он утвердит на Луне победу того направления в изучении Космоса, которому посвятил жизнь! Зачем было летать «Искателю-I» и «Колумбу»? Чтобы в Космосе разыгрывались драмы?

Однако Евгений не просто давал выход своему торжеству, он приноравливался к предстоящему путешествию, к месту посадки «Колумба».

На экране радиолокатора отчетливо виднелось очертание американской металлической ракеты, лежащей на боку среди камней. Очевидно, спуск был неудачным. Надо спешить на выручку злосчастному астронавту.

На протяжении первого же километра пути Евгений сделал столько открытий, что и малая их доля принесла бы исследователю мировую славу.

Магнитное поле Луны! Его, безусловно, нет на лунной поверхности! Объяснение только одно: Луна не обладает, как Земля, тяжелым центральным ядром!

Евгений обнаружил радиоактивность лунной коры, заметную радиоактивность, которая менялась, а не была общим фоном планеты. Сколько задач для исследователя! И этим исследователем вполне может быть лунная дальнеуправляемая лаборатория в танкетке.

Евгений первый точно измерил температуру поверхности Луны на солнце и в тени. Перепад температур был равен почти ста двадцати градусам! Какие великолепные энергетические возможности! На грани любой тени здесь могут работать паротурбинные установки, используя неистощимую солнечную энергию! Солнечный паровой котел и холодильник в тени.

Камни и очертания скал в тени были невидимы. Конец спорам о том, как видно в пустоте. Но атмосфера! Есть ли на Луне атмосфера?

Анализаторы автоматически делали свое дело. Да! На Луне есть ничтожные остатки атмосферы. Ее плотность такова, как и на высоте почти ста километров над Землей. Состав этой атмосферы в основном углекислота – продукт бурной вулканической деятельности – ее больше, чем нейтрального азота. Но есть и кислород. Черт возьми! Если насосы будут выкачивать лунную атмосферу и сжимать ее, то можно получить ощутимые количества кислорода… быть может, для будущих лунных городов… А углекислота насытит лунные оранжереи…

Впрочем, зачем заглядывать так далеко? Сейчас эра лунных разведчиков.

Евгений досадовал, что не может целиком отдаться исследованиям лунной поверхности. Приходилось мчаться по камням к американской ракете.

Но что это был за путь! Даже во сне, в больном воображении нельзя было увидеть или представить таких небывалых пейзажей. Они менялись за каждым поворотом, за каждым выступом скалы.

Соседство дня и ночи, солнца и звезд, ослепительного света и кромешной тьмы, незаживающие рубцы на голом теле планеты, никогда не знавшей покрова почвы и атмосферы, смягчающего действия воды или ветра. Острые углы, кристаллические грани камней, игольчатый щебень. Вот они, единственные следы разрушения на Луне. Разрушения от вечной смены раскаленного дня и космически холодной ночи.

Лунный мир – это мир трещин, мельчайших, крошащих поверхность скал, огромных, бороздящих морщинами склоны гор, и, наконец, гигантских разломов, глубиной чуть ли не в сотни километров, заметных даже с Земли!

Как хотелось Евгению остановиться хоть около одной трещины, заглянуть вглубь. Впрочем, что там можно было увидеть, кроме тьмы!..

И танкетка, разбежавшись, птицей перелетала трещины шириной в добрый десяток-другой метров.

Евгений наслаждался ощущением полета. Его танкетка летала!

В дальнейшем надо будет снабдить ее реактивными двигателями, которые позволят ей перелететь через горный хребет, заглянуть в глубину кратера, чтобы убедиться, нет ли на аренах лунных цирков более плотных остатков атмосферы. И кто знает, что можно там обнаружить? Ведь есть кратеры с дном на несколько километров ниже поверхности лунных морей-равнин. Там могут быть совсем особые лунные микромиры…

И вот вдруг… картину таинственной мертвой природы заслонил Евгению живой человек, удивительный человек, заставивший его видеть лишь маленькую хрупкую фигурку, а не грозные скалы за ней, слышать ее голос с чуть нерусским произношением, а не впитывать в себя торжественное величие лунной тишины.

Почему, придя к нему в лабораторию на Земле, она лишь на минуту остановила на себе его взгляд, а здесь, на Луне, так потрясла? Селена с сощуренными глазами, по-мальчишески стриженая, пластически совершенная в неземной на Луне силе, по-женски обаятельная в земной обыкновенности и романтически необычная в трагичности судьбы…

У Евгения было ощущение внутреннего взрыва или… солнечного удара, ощущение яркости, внезапности и затмения сознания. Нет! Это был не солнечный удар. Это был лунный удар!

И так же, как явилась Селена с «лунным ударом», так же внезапно и исчезла, померкнув вместе с лунным миром на экране.

В окнах макета танкетки не было больше Луны. Евгений «свалился» с Луны на Землю в знакомую лабораторию с длинными столами в сети проводов. Взбешенный, раздосадованный, не могущий извинить себя за оплошность, он распахнул дверцу макета и выскочил в комнату…

А Эллен на Луне в тревоге стояла перед омертвевшей танкеткой, тщетно вглядываясь в непрозрачную полусферическую кабину.

Что произошло? Боже! Она сказала при нем о другом мужчине!

– Мистер Громов! Что за самолюбие? – с возмущением воскликнула она. – Я сожалею, что сказала вам о нем. Хэллоу! Мой Мираж, – изменила она голос, – пожалуйста, вернитесь. Я же здесь одна. Слушайте, будьте джентльменом… – уже просила она.

Она невольно посмотрела на небо. Не исчезла ли Земля?

Нет! Голубоватый шар стоял недвижно в небе, и в незатененной части диска можно было угадать очертания знакомых материков.

Эллен перевела взгляд на скалы. Они показались ей ужасными, придвинулись, нависли над ней, разрезанные там и тут чернотой теней.

Если бы они рухнули, увлекая вниз лавину камней, Эллен было бы легче. Ее угнетала мрачная неизменность всего, что она видела. Ничто не срывалось, ничто не падало, все лежало миллионы лет, не тронутое ни ветром, ни временем. И пусть Эллен упадет сейчас навзничь с широко открытыми от ужаса глазами, пусть стеклянный ее взгляд будет миллионы лет все так же смотреть на любимую Землю, которая не сдвинется с места, не зайдет и не взойдет…

Ужас приходил вместе с мыслью о неизменности, но сводящий с ума страх таился в охватившем Эллен сознании одиночества.

Одна на всей планете…

Говорят, люди сходили с ума в белом безмолвии льдов, панически бежали от тонкого сверлящего звука, который будто бы издает северное сияние.

Но на Луне было хуже. Здесь была черно-серая пустота. Нет! Резкая кричащая пустота, разрывающая голову тишина. Хотелось зажать уши руками, вызвать хоть какой-нибудь звук, пусть царапающий, хоть скрежетать зубами…

Но сжать руками можно было лишь колпак шлема.

Эллен беспомощно опустилась на колени, свернулась в жалкий комочек. Одна. Совершенно одна на всей планете, бесконечно огромной и бесконечно пустынной…

Нет для человека большей пытки, чем одиночество.

– Как это жестоко и бесчеловечно… – шептала она. – Какое мерзкое мужское самолюбие!

И гнев вдруг накатился на нее, отодвинул отчаяние.

Она вскочила на ноги и вызывающе крикнула:

– Я не хочу никакой памяти о вас, сэр! – и в бессильной женской обиде она бросила в сторону Земли подаренный ей лунный камешек. Бросила, зарыдала.

Посмотрела по сторонам и, окруженная мертвым миром, панически побежала к танкетке, стала трясти ствол антенны:

– Хэллоу! Хэллоу! – в исступлении кричала она. – Говорит Кенни, журналистка Эллен Кенни из Соединенных Штатов Америки. Хэллоу! Слушайте меня! Ответьте кто-нибудь! Одно только слово… Я должна его услышать! Хэллоу! Хэллоу! Говорит женщина на Луне! Одинокая, покинутая всеми женщина… Sos! Sos! Спасите мою душу!

Она сползла к гусеницам танкетки, припала к ним шлемом.

– Не слышат меня, – шептала она. – Им всем нет дела. Даже ему… Никогда нельзя узнать мужчину! Хэллоу! Мистер Громов! – все тише звала она. – Мираж! – и, упав на след гусеницы, по-детски крикнула: – О-о! Мама!

Недвижный скафандр лежал подле недвижной танкетки в недвижном лунном мире…

Глава четвертая. Космические товарищи

«Искатель-I» шел над поверхностью Луны. Корабль вел Громов. Аникин тщетно пытался вызвать по радио Эллен. Том Годвин был мрачен.

Внизу плыла страна голубых скал и серых равнин, изрезанных трещинами.

Вот она, другая планета, цель путешествия!

Но все три звездолетчика не испытывали торжества. Они думали о судьбе закинутой раньше них на Луну Эллен.

– Командор! – крикнул Том Годвин. – Посадочный знак!

Крохотная темно-красная буква Т была чуть заметна на границе скал и равнины.

Громов уверенно посадил «Искатель-I» близ лежащего на боку «Искателя-II». В окнах кабины стоял мутный туман. Облако пепла, поднятое струей газа при посадке, оседало очень медленно. Мгла закрывала чужой мир… На Луне, конечно, не было атмосферы, пыль не повисала здесь в воздухе. Любые тела, будь то лист бумаги или кусок свинца, должны были падать одинаково, правда много медленнее, чем камень на Земле. Однако туман был обязан не только этой малой лунной скорости падения, а главным образом тому, что из-за малой тяжести частицы пыли улетали здесь слишком высоко и долгое время потом оседали на лунную поверхность, ухудшая видимость.

Трое астронавтов в скафандрах с начинающимися от плеч прозрачными колпаками вышли из ракеты, но, не рискуя двинуться в путь, стояли у ее посадочных лап.

Хмурые скалы едва вырисовывались во мгле, словно постепенно попадая в фокус изображения.

Наконец, видимость улучшилась. Серая каменная пустыня тянулась к горбатому горизонту. Совсем неожиданно в стороне показалось гранатовое пятно…

Том Годвин первый прыгнул в его сторону. Тело астронавта взлетело высоко над камнями. Ему едва удалось опуститься на ноги метрах в тридцати.

– Осторожно, Годвин! – крикнул Громов.

Громов и Аникин двигались медленно, держась за руки.

Годвин остановился, чтобы подобрать яркий камешек, тот самый, который Эллен в минуту отчаяния бросила в небо…

Еще один прыжок… и Годвин опустился на колени около лежащего скафандра.

Вот она, его незаконная пассажирка. Не думал он встретиться с ней… Что перечувствовала она, оставшись одна на ракете, что перенесла здесь, на чужой планете? Дышит ровно, глубоко… Неужели спит?

От взгляда Годвина Эллен проснулась. Она спала! Усталость и переживания сломили ее. Обморок перешел в сон и спас от помешательства.

Она открыла глаза и увидела простоватое лицо с широко расставленными маленькими, но добрыми глазами.

– Том! – только и могла выговорить она.

Годвин не услышал. Он догадался, что выключено радио, и повернул рычажок на ее шлеме, сдвинутый при падении.

Эллен села и припала к плечу пилота:

– Том! Все-таки прилетел… Сейчас я могу только обнять. Они спасли вас? Когда будет воздух, я поцелую им руки.

– Эль! Здорово все получилось, – сказал Том Годвин. – И все из-за гориллы, которую я заменил. Вернемся, расцелую ее в морду.

Эллен тихо засмеялась:

– Я еще вас совсем не знаю. Но вы должны быть именно таким. А меня вы сделали другой. Я родилась здесь, на Луне. Я селенитка. И всем, почти всем обязана вам…

Только теперь заметила Эллен Громова и Аникина.

– Здравствуйте, – сказала она, вскакивая. – Я же говорила, что мы, может быть, увидимся. Извините. Я не слышала, как вы подошли.

– На Луне мог подкрасться и слон, – пошутил Аникин. – Звуков нет. Слонов тоже.

– А воздуха здесь столько же, сколько совести у миссис Хент, – вставил Том Годвин, стараясь скрыть смущение.

Эллен неуверенно сделала шаг к Громову. Тот протянул обе руки и с душевной простотой крепко обнял ее.

– Вот теперь можно и осмотреться, – сказал Аникин. – А то мисс Кенни заслонила нам всю огромную планету.

– А я уж здесь такого насмотрелась!..

– Где ж тут у вас кратер Эллен Кенни? Где ущелье Евгения Громова? – с напускной серьезностью спрашивал Аникин.

Эллен опустила голову.

– Евгений Громов! Простите, командор, он ваш брат, но он не джентльмен. Ему быстро надоело мое общество. Он счел возможным оставить меня здесь совершенно одну…

– Вращение Земли оставило вас одну, мисс Кенни, – мягко объяснил Громов. – Луна зашла в Москве за горизонт. Вот и все.

Эллен посмотрела на голубоватый шар в небе.

– Нет. Земля не заходила за горизонт.

– Лунный шар не вертится относительно Земли. А на Земле Луна заходит. И тогда теряется радиосвязь с танкеткой, ее телеэкраны гаснут.

– Боже! – воскликнула Эллен. – Это ужасно! Так подумать о человеке! Как, однако, много надо знать о Земле… И о людях Земли, – тихо добавила она.

Том Годвин повел Эллен в ракету.

Громов поднимал острые, словно колотые, камни, с интересом рассматривал их, брал в горсть пепел, пересыпал его с ладони на ладонь:

– Ты понимаешь, Ваня, где мы находимся?

– На Луне, – отозвался Аникин.

– А я вот думаю… на Земле, – сказал Громов, испытующе глядя на Аникина.

Аникин пожал плечами и нахмурился. Он отлично понял, на что намекал командир.

– Очень важно, чтобы это было так, – задумчиво сказал Громов. – Открыли бы необыкновенные богатства Земли…

Потеряв связь с танкеткой, Евгений не находил себе в лаборатории места, уныло бродя между длинными столами.

Спокойная Наташа с укором смотрела на него.

– Понимаю, – в смятении остановился он перед нею. – Думаешь, тот уступил ей жизнь, как уступают стул, а я… Не могу даже поддержать ее…

– Думаю о другом, Женя, – рассудительно ответила Наташа. – Луну сейчас видно в Америке.

– Проникновенная мысль! К сожалению, из Америки нельзя управлять танкеткой.

– Сядь и приди в себя, – внушительно сказала Наташа. – Сейчас американке без тебя страшно, а может случиться, что без танкетки они погибнут.

– Почему погибнут?

– Потому, что Луна не будет в Москве видна, и они в решительную минуту не смогут воспользоваться танкеткой. Вот если бы в мире обменивались телепередачами…

– Фантастика! Цепь поднятых в небо антенн вокруг всего мира?

– А почему нет? – упрямо спросила Наташа. – Американские самолеты в свое время летали с атомными бомбами? Грозили силой? Почему бы не летать теперь, чтобы помочь тем, кто на Луне?

– Да разве можно договориться с их генералами! – махнул рукой Евгений.

Кабина «Искателя-I», когда в него вернулись Громов с Аникиным, приобрела неожиданный уют.

Эллен накрыла стол, расставила приборы, разыскала салфетки, развесила по стенам виды Земли, которые вырезала из найденных журналов: березка над рекой, закат солнца… шторм в море… шумные улицы города… люди под зонтиками… Дождь! Чудесный земной дождь, невозможный на Луне!

Эллен в ярком свитере и спортивных брюках, повязанная подобием передника, хлопотала у стола:

– Прошу всех садиться… Будет очень вкусно. Нельзя ли включить земную музыку? Люблю симфонии, но обожаю танцевать.

Аникин кинулся к радиоаппаратуре.

На Луне Землю было лучше слышно, чем на самой Земле. Некоторое время все молча слушали музыку, несшуюся через межпланетное пространство.

– Вот что, товарищи, – сказал Громов, усаживаясь.

– Товарищи по несчастью, – подхватила Эллен.

– Нет, товарищи по работе, – поправил Громов. – Нужно подумать о завтрашнем дне.

– Стоит ли думать… о смерти? – сказала Эллен.

Громов пристально посмотрел на нее:

– Мы обеспечены четырнадцатью баллонами кислорода. По одному на земной день.

– Разве есть ракеты, которые смогут прилететь за нами? – повернулась к Громову Эллен.

– Есть две резервные ракеты типа «Искатель-I», – ответил Громов. – Но они двухместные. Пилоты смогли бы взять отсюда лишь двоих…

– Понимаю, – с горечью сказала Эллен, – здесь есть лишние.

– До наступления лунной ночи сюда прилетит международная космическая экспедиция, – раздельно произнес Громов.

– Вавилонскую башню не могут достроить с библейских времен!

– Я говорил с академиком Беляевым. Весь мир занят нашей судьбой. Сейчас трудно препятствовать завершению строительства.

– Я только описывала международные конфликты… Неужели теперь придется стать их причиной?

– Скорее причиной международного единения. Нужно думать, как не остаться в долгу перед человечеством.

– Признаю ваше руководство, командор, – вмешался Том Годвин, – пока не выплачу вам долг. Какова задача?

– Собрать образцы пород, наблюдать лунную природу и… дойти до края видимого с Земли лунного диска.

– Черт возьми! Это меня устраивает. Расставлю по пути заявки. Тут кое-что валяется под ногами. Посмотрите, что я нашел. Это вам, Эль, ко дню вашего лунного рождения.

И Том Годвин протянул Эллен найденный им камешек.

– О-о! Том! – воскликнула Эллен и смутилась. – Мне кажется, что… мне однажды уже дарили его здесь.

– Кто дарил? – изумился Годвин.

– Может быть, во сне… Я хотела бы уснуть, – растерянно говорила Эллен. – Годвин, у вас не осталось пилюль? Я ведь не пойду с вами.

– Чепуха! – возмутился Годвин. – Как вы можете остаться здесь одна?

– В этой кабине так уютно, – сказала Эллен первое, что пришло ей в голову.

– Но международный корабль не сможет опуститься сразу в двух местах, – убеждал Годвин.

– Но я не люблю ходить пешком, – упрямилась Эллен, думая о чем-то своем.

– Вас повезет танкетка, – сказал Громов, внимательно наблюдая за Эллен. – Вы будете отдыхать вместе с ней.

– Танкетка? – сразу оживилась Эллен и чуть покраснела. Потом, сощурившись, посмотрела на Громова. – Вы романтик, командор. Хотите пройти сотни километров без асфальта, пренебрегая золотом и алмазом, лишь бы увидеть «ту сторону»!

– Я ищу клад куда больший, – улыбнулся Громов. – Ищу и вспоминаю, что Колумб не поворачивал вспять от неведомых берегов, Амундсен не возвращался, не дойдя до Америки Северным путем.

– Я готов, командор, – заявил Том Годвин. – Американец Пири добрался до Северного полюса.

Еще за час до того, как Луна должна была взойти над Москвой, Эллен стояла у танкетки, устремив взгляд на темную полусферу.

Мужчины неподалеку устанавливали автоматическую радиостанцию наблюдения. Она в течение года должна была сообщать показания различных измерительных приборов.

Опершись о борт танкетки, Эллен задумчиво смотрела на матовую полусферу. И, наконец, полусфера начала светлеть, как бы наполняясь воздухом и светом. Постепенно, словно выходя из тумана, стало вырисовываться изображение Евгения. Нет! Преодолевая расстояние в 384 тысячи километров, он сам, живой, бодрый, взволнованный, появлялся перед Эллен.

Том Годвин, оторвавшись от работы, издали видел, как вздрогнула Эллен, очевидно встретившись с Евгением взглядом.

– Мой Мираж! Я так вас жду, – тихо сказала Эллен.

– Селена!..

– Я подумала, что вы обиделись. Я восхищалась Годвином.

– Я тоже.

– Я знаю. Вы спасли меня с Земли. Но на Луне вы поступили бы так же.

– Это верно, Селена, – горячо сказал Евгений.

Эллен заметила, что Том Годвин как-то боком направился к танкетке.

– Здесь все очень сложно, – быстро заговорила она. – Вот камешек… Даже о нем думать сложно. У вас сложный брат. Рыцарь науки в доспехах скафандра. Сэр Дон-Кихот Космический ведет за собой всех, чтобы взглянуть за край лунного диска. А я остаюсь…

– Селена! Я считал минуты, ждал, когда взойдет Луна. Разве я пойду с ними… без вас?

Годвин был уже в нескольких шагах. Эллен загородила собой полусферу:

– Разве я причинила мало хлопот? Надо ли быть обузой?

– Селена! Я не смогу оставить вас одну!

– А вы сможете это повторить? Нет, нет! Не только на Луне?

– Эль пойдет с нами, – сказал подошедший Годвин. – Надеюсь, ваш автокар сможет помочь ей в трудных местах?

– Конечно, – сказал смущенный Евгений и, подняв глаза на Эллен, переспросил: – Не только на Луне?

Глава пятая. Крушение неизменности

Наташа переехала жить на дачу к Анастасии Степановне Громовой. Это получилось само собой. Каждая из женщин словно решила возместить другой улетевшего Петра…

Наташа и Евгения заставила жить с матерью на даче. Все равно, пока Луны не видно на небосводе, дежурить в лаборатории бесполезно, а мать оставалась матерью, ей легче было отпустить сына в бой, чем… на Луну. Она не находила себе места, проплакала все глаза.

В это утро Луна всходила позже солнца. Ехать в институт было еще рано, и Анастасия Степановна поила Евгения и Наташу на веранде чаем. Только в такие минуты у нее становилось легче на душе.

Утро было свежее. День обещал быть солнечным, но на рассвете с реки поднялся туман, окутал деревья, превратил их в неведомые сказочные растения, скрыл кустарники. Все вокруг стало мягким, нереальным… Так бывает, когда на склон горы набежит облако. Сколько раз любовались таким пейзажем Евгений с Петром во время восхождений!

Наташа, отпив глоток из стакана, задумчиво смотрела на бутерброд с ветчиной, на которой остался полукруг от ее зубов.

– Подумать только, – сказала она. – Они не могут там ни пить из стакана, ни откусить кусок хлеба. Только питательная паста через резиновую трубку.

Наташа поморщилась.

Старушка покачала головой:

– Некрасиво как-то… А все же хоть так, а завтракать надо.

– Да, как раз сейчас, – заметил Евгений. – Они тоже ждут, пока у нас Луна взойдет, чтобы отправиться в путь.

– Пусть удовольствия от такой еды не получишь, а жить надо, – строго сказала старушка.

– Да, удовольствия там мало, – сказал Евгений.

– Неправда! – возмутилась Наташа. – Быть на Луне для них – высшая радость! Я завидую им, завидую!.. Я хотела бы быть с ними рядом.

Старушка подошла к Наташе и поцеловала ее.

Четыре человека в скафандрах пробирались между зигзагами трещин.

Петр Сергеевич Громов и Том Годвин, деля опасность первого шага, как слепцы, ощупывали палками путь. О прыжках, столь легких на Луне, не могло быть и речи. Под пеплом всюду ждали пропасти.

Позади двигалась танкетка, нагруженная кладью экспедиции и баллонами с кислородом. Евгений Громов напряженно следил за каждым путником, готовый ринуться на помощь.

Эллен часто оглядывалась на него. И всякий раз, словно чувствуя, оборачивался и Том Годвин, угрюмый и встревоженный.

Природа угнетала Эллен. Обрывы «берегов» лунного моря ослепительными стенами уходили в черное звездное небо. Голые утесы нависали над окаменевшими грядами волн, посыпанных пеплом. Острые, как ножи, ребра скал и рваные кромки трещин остались нетронутыми после древних катаклизмов, словно все остановилось с тех пор, все кончилось…

Ужас неизменности охватывал Эллен. Она не могла примириться с тем, что все вокруг не менялось уже миллионы лет, каждая пылинка, не зная ветра, лежала вечно недвижно, нависший над пропастью камень не мог качнуться, чтобы сорваться. Все заснуло, умерло!.. Нельзя жить и двигаться, если все вокруг мертво. Что может быть страшнее конца? Кощунство оставлять здесь следы. Надо пасть ниц и замереть на тысячелетия… Так сходят с ума.

Евгений угадывал, что происходит с Селеной. Но как отвлечь ее разговором, если каждое слово обрело особый смысл, а слышат его сразу во всех шлемофонах?..

Он старался без слов, одним взглядом передать Эллен все, что не решался сказать.

Однако Аникин прекрасно все замечал и иронически улыбался. Телевизионное изображение, несомненно, помогло «кое-кому» позабыть о 384 тысячах километров расстояния!.. Впрочем, милому Ване пришлось мысленно прикусить язык. Он-то знал, что дикторы Московского телецентра получают немало писем с признанием в любви и назначением свиданий от людей, видевших их только на экране. И немало таких писем написал, кстати, он сам… А как он был обижен, когда узнал, что девушка-диктор встретилась с ним лишь потому, что он упомянул в последнем письме о своем скором полете на Луну!

Все же он подружился с этой чудесной девушкой и в последний вечер они даже целовались… Она обещала ему смотреть на Луну.

Чтобы не мешать Евгению и Эллен молча разговаривать, Ваня ушел вперед.

Но Евгений сам подозвал взглядом Петра и указал ему на Эллен. Петр все понял.

– Мисс Кенни, – сказал он, нагоняя Эллен, – мы нуждаемся в вашей помощи.

– Вы зло шутите, командор, – нервно обернулась Эллен.

– Нисколько. Вот киноаппарат, – он протянул ей портативную кинокамеру. – Вы опытный репортер и можете стать кинооператором экспедиции. Снимайте этот мир.

– Святотатство, – сказала Эллен, смущенно беря киноаппарат. – Снимать пейзажи Дантова ада? Бороться с ними, подчинять их себе? Я смогу это сделать? Как вы думаете? – И Эллен, привычно наведя кинокамеру, сняла цепочку вдавленных в пепел лунок, как тушью, обведенных густой тенью.

– Следы человека на Луне, – сказал Петр Громов. – Вы сами ответили на свой вопрос.

– Я подумала, что боюсь темноты… Неизменность и пустота… Они отнимают рассудок…

– А их вовсе и нет в Космосе, – отозвался Аникин, дальше всех бывший от Эллен. – Космос переполнен метеоритами любых размеров. Начиная с пылинок и кончая планетами – все состоит из тех же метеоритов, даже звезды.

– Даже звезды? – удивилась Эллен не столько составу звезд, сколько тому, что слышит это от Аникина, от славного паренька, которого она считала тенью командора. Она впервые вспомнила, что русские астронавты были идейными противниками!..

– И звезды, – подтвердил Аникин. – Они вспыхивают при сгущении туманностей космической пыли. И кто знает, что это за пыль? Быть может, она состоит не только из частиц обычного вещества, но также и из частиц антивещества с обратным электрическим зарядом ядра и оболочки. Тогда, соприкасаясь, частицы вещества и антивещества перестают существовать, превращаясь в носителей энергии – в фотоны, которые раскаляют оставшуюся массу вещества. Если метеоритная пыль образовала таким образом звезды, то более крупные метеориты, захваченные когда-то Солнцем при прохождении темной туманности, образовали Луну, Землю и все другие планеты солнечной системы. Они продолжают ежесекундно встречаться с Землей, падают на нее, увеличивая ее объем и массу. Правда, большинство из них не долетает до поверхности, сгорает в атмосфере. У Земли крыша надежная.

– А на Луне? – спросила Эллен, с новым интересом разглядывая Аникина.

– Никакой нет. Метеориты каждую минуту оставляют здесь след. Кольцевые горы цирков, глубокие кратеры – все это следы метеоритов.

– Вывод поспешный и неверный, – вмешался Петр Сергеевич Громов. – Метеориты не кирпичи, из которых складываются космические тела, а осколки прежде существовавших космических тел. И эти осколки вовсе не формировали поверхность Луны.

– Война Белой и Алой розы, извечная борьба двух гипотез, – заметил Евгений.

– Не надо превращать ее в войну жрецов, – резко сказал Петр Громов. – Только в религиозном экстазе можно забыть о лунных вулканах.

– Их нет на Луне, – решительно заявил Аникин, – а метеориты продолжают менять ее лицо.

Разговор был начат, чтобы отвлечь Эллен, помочь ей справиться с подавленным состоянием, но сразу перерос в жаркий спор.

– А лунное извержение, которое в 1958 году наблюдал Козырев? – напомнил Петр Сергеевич.

– Просто увидел тучу пепла, которая поднялась при падении метеорита. Такая же туча на долгое время скрыла кратер при падении на Луне первой ракеты с советским вымпелом. Это видели венгры. Вот так. Просто туча.

– Старая песня академика Коваленкова.

– Берусь доказать на Луне любое его утверждение, – запальчиво сказал Аникин.

Том Годвин решил вмешаться:

– Чтобы поднять хорошую тучу, метеориту надо было угодить в скопление пыли, как вон в той расщелине. Она полна рыхлым пеплом, как биржа прохвостами, – и он указал на клинообразную расщелину в береговых скалах лунного моря.

– А если поставить опыт? – предложил Евгений. – Для того и есть у нас танкетка! Вы отойдете на безопасное расстояние, а я метну туда манипуляторами камень.

– Какая же у него будет скорость? Несравнимая с космической, – сопротивлялся Петр Сергеевич.

– Но мы проверим, как ведет себя пепел, – настаивал Аникин. – И если простого камня будет достаточно, чтобы взбаламутить пепел, то… прав Коваленков!.. Вам ли этого бояться?

Петру Сергеевичу пришлось уступить.

Люди отошли от расщелины подальше. Видимость была превосходной.

– Мне хочется пожать вам руку, – сказала Эллен Евгению. – Вы словно идете на подвиг.

Евгений поднял высоко над танкеткой обе железные руки и соединил их в рукопожатии.

Танкетка помчалась к скалистым обрывам, подскакивая на камнях. Эллен снимала ее кинокамерой.

У расщелины танкетка остановилась. Могучие железные руки подобрали огромный камень, замахнулись им, далеко закинув назад, и метнули вверх.

Камень описал дугу и зарылся в рыхлый слой пепла с краю расщелины.

Ничего не произошло.

– Ну вот, – снисходительно заметил Петр Громов. – Теперь скажете, что скорость была мала.

Эллен, целясь телескопическим объективом, продолжала снимать. Она первая заметила, что даже слабого удара «импровизированного метеорита» оказалось достаточно, чтобы вывести пепел из состояния неустойчивого равновесия. Он потек… потек, напоминая темную жидкость. Сначала он падал с высоты струйкой, но скоро таких струек появилось множество, закрученные спиралями, они слились в пепельный «водопад».

Внизу с камней стало подниматься черное облако.

Что там медлит Евгений?

И вдруг пепел рухнул черной Ниагарой. Танкетка исчезла из виду. Нельзя было понять, что с ней случилось.

– Мираж! Он утонул!.. – крикнула Эллен.

– Гусеницы буксуют, – послышался в шлемофонах голос Евгения.

– Скорее на помощь! Его засыплет! – крикнул Петр Сергеевич.

Пепельный водопад разрастался с пугающей быстротой. Но люди, не раздумывая, бросились в черную тучу, клубами поднимавшуюся с поверхности.

Евгений мигал прожектором. Свет едва был виден во мгле.

Исследователи держались за руки, чтобы не потерять друг друга.

Добрались до танкетки по колено в пепле.

– Как в Помпеях, – прошептала Эллен. На миг она представила себе, что всех их засыплет навеки. Они сядут, безвольные, покорные судьбе… Их найдут, окаменевших, через сто тысяч лет и поместят под стеклянные колпаки в музеях. Как в Помпеях… Она передернула плечами.

Попробовали толкнуть танкетку, но она не двинулась.

– Поднимайте за гусеницы! – приказал Петр Громов.

Эллен наравне с другими уцепилась за гусеничную ленту. Ослепительный день превратился в непроглядную ночь. Казалось, люди в водолазных костюмах спустились на дно темного моря.

Только на Луне можно было поднять вчетвером такую тяжесть. Танкетка помогала, как могла, опираясь на манипуляторы.

Спотыкаясь, еле вытаскивая из пепла ноги, Эллен тащила танкетку вместе со всеми и уже не думала о Помпеях. Она спасала Евгения! Она не могла допустить, что Евгений сидит в безопасности на далекой Земле, в лаборатории и переговаривается со своей помощницей Наташей, которая варит ему кофе…

Наконец, слой пепла стал мельче, танкетка оказалась на камнях. Эллен почувствовала, что механическая рука подхватывает ее.

– Все на вездеход! – скомандовал Петр Громов.

Перегруженная танкетка тяжело переваливалась через камни.

Сквозь мглу стало просвечивать солнце, напоминая земное солнце перед закатом, но не красное, а серое, затянутое дымкой и лишенное короны пламенных языков.

Солнце выступало все ярче. Стали различимы каменные торосы и трещины, через которые перебиралась танкетка.

Пепельная туча редела. Однако от нее нужно было бежать как можно скорее.

– Здорово получилось! – торжествующе заметил Аникин. – Коваленков будет рад!.. Вот почему на долгое время исчезают для астрономов детали Луны!

– Крушение неизменности, – отвечая своим мыслям, сказала Эллен.

– Нет! – решительно заявил Петр Громов. – Козырев не мог ошибиться. Он видел извержение. Но наша ошибка ясна. На Луне все было неизменно, пока человек не ступил на нее.

– Нельзя трогать Луну! Вы так подумаете? – спросила Эллен.

– Напротив! Именно человек изменит ее, – сказал Петр Громов.

Танкетка вырвалась из черной тучи.

Эллен снова увидела платиновые скалы и черные тени и облегченно вздохнула.

Она наклонилась к прозрачной полусфере и тихо сказала:

– Я так испугалась за вас, Мираж…

Глава шестая. Морщины

Эллен очень хотелось снять лунный цирк, который виднелся справа. Издалека это можно было сделать лишь с высокой точки. Резкость очертаний была одинакова и вблизи и вдали. На Луне все казалось обманчиво близким. Можно было идти бесконечно долго, не приближаясь к цели.

Эллен выбрала скалу с пологим подъемом, удобным для танкетки. Она показала ее Петру Сергеевичу, добавив, что ей не хотелось бы для предполагаемой съемки отвлекать кого-нибудь от сбора коллекции камней.

Громов покосился на нее и сказал, что танкетка доставит ее наверх. Том Годвин, конечно, слышал этот разговор. Ведь каждое слово звучало во всех шлемофонах…

Эллен вскочила на танкетку. Сердце у нее взволнованно билось. Танкетка стала круто взбираться по камням.

– Селена!.. – сказал Евгений.

– Мираж! – тихо ответила Эллен и предостерегающе подняла палец.

Три фигурки виднелись внизу. Они наклонялись и выпрямлялись. Эллен отлично слышала голоса Громова и Аникина. Том Годвин молчал.

Эллен пожалела в душе, что связь ухудшается так медленно.

– Селена, вы почти совсем не подходите ко мне, – сказал Евгений.

– Тсс, Мираж! Здесь все очень сложно. И потом… Я уже совсем по-другому воспринимаю Луну.

– Почему же вы не напишете этого в корреспонденциях? Я так жду, когда вы будете диктовать их мне.

– Корреспонденции? Ах, Мираж! Чтобы написать, почему Луна стала для меня другой, мне надо стать такой, как Жорж Санд.

– Вам Луна кажется иной?

– А как вы думаете?

– Скажите… Потому что мы встретились здесь?

– Вы так считаете?

– Я считаю… Если в самом деле… На Земле сейчас ночь. В небе светит Луна. Она так красива! Хотите, я открою дверцу танкетки? Вы увидите край окна и Луну над деревьями.

– Откройте, Мираж… Это будет как во сне.

Эллен наблюдала за Евгением. Он, взволнованный, распахнул дверцу танкетки. В окне виднелись деревья. Подоконник был залит белым светом.

Эллен соскочила с танкетки, стала искать, откуда лучше будет видна Луна в полусфере. И она увидела Луну, совсем круглую, яркую, с отчетливым рисунком теней.

Какое странное чувство! Она видела Луну почти за четыреста тысяч километров и одновременно находилась на ней…

– Я хочу, чтобы вы стали лунатиком, слышите? Я хочу этого, – сказала Эллен.

– Удивительная Луна, – отозвался Евгений.

– Наша Луна!

– Да, да! Наша…

– Теперь смотрите сюда, Мираж. Буду показывать я… – и Эллен протянула руку.

Среди хаоса скал лунный цирк поражал геометричностью форм. Горный хребет кольцом охватывал глубокую равнину. Тени делали кольцевые горы рельефными, словно нарисованными тушью. В первый момент казалось, что среди скал высится искусственное сооружение титанов. Исполинский амфитеатр уступами спускался к немыслимо огромной арене, посередине которой стоял, как ось колеса, одинокий горный пик, отбрасывая на арену острую тень.

– Правда, красиво, Мираж? Когда я перестала бояться, я полюбила Луну.

– Я… я тоже, Селена.

– Мужественная, суровая красота, строгая, могучая, ничем не тронутая и таинственная. Командор и Аникин спорят о происхождении лунных цирков. А если… Если они построены? Что римский Колизей! Я бродила по нему ночью при лунном свете. Там было очень много кошек. Кромка стен была волнистой и серебрилась. Вместо арены виднелись темные провалы когда-то скрытых под ней помещений для диких зверей и гладиаторов. Что скрыто под ареной лунных цирков?

– Заложить бы буровую скважину…

– Да, да, буровую скважину, – рассеянно повторила Эллен. – Я сейчас видела Луну, словно отраженную в земном зеркале. Послушайте, Мираж. Простите меня. Вы подумаете, что я только женщина, глупая и смешная. Ведь если она даже среди лунных скал… И все-таки… Скажите, если у нас в танкетке будет зеркало, я увижусь в него?

Евгений удивился, но ответил:

– Конечно, вы увидете себя в зеркале, если его поместить здесь около меня, перед аппаратурой.

– Мираж, милый… Я очень попрошу. Это рискованно – посмотреть на себя. Но я так давно не смотрелась в зеркало. И, конечно, я очень страшная…

– Что вы, Селена! Напротив!

– Вы так находите?

– Я сейчас. Я попрошу зеркальце у Наташи.

Евгений исчез из макета танкетки и очень удивил своей просьбой дежурившую в лаборатории Наташу. Он попросил у нее карманное зеркальце. Когда Наташа поняла, для чего оно нужно, она побежала в гардероб и принесла оттуда довольно большое зеркало, которое сняла со стены.

Пока Евгения в танкетке не было, Эллен снимала кинокамерой море скал и возвышающийся над ними лунный цирк.

– Селена! – позвал Евгений.

Эллен обернулась. Она увидела, что Евгений держит перед собой зеркало.

– Мне нужна отвага, – сказала она, подходя к танкетке вплотную. – Боже! Разве можно меня узнать? Я больше никогда не подойду к вашей танкетке, мой Мираж! Вы дадите мне слово, что не станете на меня смотреть?

– Селена! Что вы!..

Маленькая женщина всматривалась в свое изображение… Это изображение сначало было передано через Космос на телеэкран в макете танкетки, установленной в лаборатории, отразилось в зеркале, которое держал в руках Евгений, и вместе с зеркалом было воспроизведено аппаратурой на Луне.

Но Эллен вовсе не думала, как она видит себя, она лишь тревожно всматривалась в свое лицо, измененное новой прической, утомленное и… пожалуй, чуть выигравшее от этого или от причуд резкого лунного освещения.

– Вы знаете, Мираж, я вижу у себя новые морщины.

– Селена! Смотрите! – крикнул Евгений и едва не выронил зеркало.

Эллен обернулась.

На выпуклом горизонте лунного моря, недавно покинутого путниками, что-то сверкнуло. Рванулись во все стороны ослепительные лучи, и зеленое облако светящейся короной стало расплываться по черному небу, как заря неведомого светила.

– Это не пепел! – воскликнула Эллен.

– Это метеорит, Селена.

– Неужели прав этот милый забияка Ваня, а не ваш брат?

– Прыгайте на танкетку! Скорее! Помчимся!

– О да, скорее! Что там случилось, на нашей Луне?

Сверху было видно, как три фигурки, делая большие прыжки, спускались к равнине.

Танкетка мчалась следом, подпрыгивая на камнях, перелетая по нескольку метров над поверхностью.

Танкетке не сразу удалось догнать бегущих.

На небосводе был виден огромный, расплывающийся шар.

– Метеорит, Леночка, метеорит! – кричал Аникин, ловко вскакивая на танкетку. – Что я тебе говорил! – перешел он с Эллен на ты. – Мы сами увидим сейчас оставленный им след! Конец спорам!

– Клянусь долларом, не похоже на атомную бомбу, совсем не похоже! – бормотал Том Годвин, ухватившись за выступ на танкетке и вскакивая на нее, как ковбой на коня.

Петр Сергеевич взобрался на танкетку последним.

Все четверо встали на ноги, держась друг за друга.

Том Годвин с Аникиным гикали и свистели. Эллен тоже шумела, возбужденная не меньше других.

Маленькая танкетка мчалась к месту взрыва, как славной памяти тачанка во время атаки.

Перегруженные моторы грелись. Евгений манипуляторами сбросил для облегчения несколько кислородных баллонов, чтобы потом подобрать их.

Скоро небо из черного стало зеленым. Танкетка вошла в поднятое взрывом облако. Оно было более разреженным, чем во время недавнего «пеплопада». Однако Евгений замедлил скорость и включил прожектор.

Солнце просвечивало через зеленый туман и само казалось странным, ярко-зеленым.

Зелеными казались и скрытые за прозрачными колпаками лица людей.

Евгений совсем замедлил ход.

Сверху падал твердый дождь. Это были хлопья пепла и мелкие, медленно оседающие песчинки.

Танкетка остановилась около дымящегося кольцевого вала.

Все соскочили на камни и осторожно подошли к новому образованию.

Том Годвин попробовал вал ногой. Он был рыхлым.

Аникин прикинул размеры образовавшегося кратера:

– Метров сто.

На дне кратера лежали осколки небесного камня.

– Какой гигантский снаряд! – сказала Эллен.

– Это что! – отозвался Аникин. – А ты представь себе древние небесные снаряды с озеро Байкал величиной. Падал такой камешек и насыпал кольцевые горные хребты при взрыве…

– Этого никогда не было, – спокойно заметил Петр Сергеевич.

– Это почему же? – возмутился Аникин.

– Как видите, характер взрыва метеорита совершенно не напоминает извержения вулкана. Камни летели не из жерла вулкана, направлявшего, как ствол орудия, их полет, а во все стороны, мельчайшая пыль образовала расширяющееся шаровое облако. Вся выброшенная порода оседает не кольцевым хребтом, как в лунных цирках, а по всему диаметру шара. И только вот эта морщина, – указал он на образованный взрывом вал, – представляет собой кольцо.

– Морщина! – воскликнула Эллен. – Как это верно!

– Да, морщина, – подтвердил Громов. – От встречи с метеоритами на Луне появлялись только морщины, но отнюдь не горные кряжи.

– Морщины и раны, – поправила Эллен.

Громов пристально посмотрел на нее:

– Да, если хотите, то морщины и раны – кратеры.

– А кратер лунного цирка не рана?

– Конечно, нет. В его центре вовсе не лежат осколки упавшего когда-то метеорита, а высится прежде действовавший вулкан.

– Не думаю, что мой Коваленков согласится с этим, – сказал Аникин.

– Не ручаюсь за академика Коваленкова, но тебе, Ваня, очевидно, все же придется с этим согласиться.

– Если бы на Земле взорвалась такая чертовщина, – сказал Том Годвин, – там немедленно решили бы, что сброшена атомная бомба… и начали бы войну.

– Видите, Годвин, как опасно играть с атомным оружием, бряцать им, грозить применить при первом подозрении… На Земле действие метеоритов ослаблено атмосферой, но и там остался кратер в Аризонской пустыне диаметром более километра. Тысячи лет назад там упал гигантский метеорит. А в тунгусской тайге в 1908 году ударился уже не метеорит, как установили последние экспедиции, а произошел ядерный взрыв. Можно спорить, что было его причиной: гибель ли марсианского корабля или неизвестный феномен природы, но одно можно сказать – начинать атомную войну из-за первого взрыва, не разобравшись в его происхождении, нельзя. Я присутствовал весной 1959 года на собрании двухсот физиков в Институте физических проблем в Москве где всеми уважаемый академик, анализируя тунгусскую катастрофу, подсчитал, что вероятность такого явления на Земле, могущего послужить началом атомной войны, вовсе не так уж мала. Она равна, как он сказал, вероятности выигрыша автомобиля в лотерее. А ведь автомобили выигрывают…

– Черт возьми! Если мне придется снова попасть в Америку, я расскажу, какой видел взрыв, и посоветую президенту от любых других взрывов воздержаться.

– Хотите, Годвин, я напишу это в своей очередной лунной корреспонденции на Землю? – предложила Эллен. – И знаете, что я еще добавлю к ней? Я расскажу людям о морщинах, которые остаются после космических встреч. И не только от космических встреч, но и от всяких других. Иногда на лице, иногда в сердце. Если бы я могла показать вам зеркало. Том… Я подсказала бы вам, какие морщины у меня появились.

– От встреч с Луной? – спросил Годвин.

– Нет. Не только. Начиная со встречи с вами. Лучше, когда морщины бывают без ран.

Глава седьмая. Трещина

Пейзаж Луны изменился. Исчез пепельно-серый покров. Каменное море, по которому двигались путники, казалось глазурью и отливало синеватой сталью с фиолетовыми блестками. Оно напоминало застывший шлак, местами гладкий, как лед, местами волнистый, с расходящимися кругами морщин, шероховатый и пористый.

Эллен вскрикнула, увидев из-за поворота глазурный наст равнины, по которому протянулись две полосы, одна золотистая – к косматому солнцу, другая нежно-синеватая – к исполинскому шару Земли, висевшему над зубцами горного кряжа.

Эллен сидела на кузове танкетки у самой полусферы и опиралась на железную руку манипулятора.

– Как странно, лунная дорожка на Луне… На Земле верят, что лунная дорожка ведет к счастью.

– Может быть, потому… – тихо начал Евгений.

– Что она ведет к нам на Луну, – договорила за него Эллен. – А эта дорожка ведет обратно, к синему небу, к полутеням, к мягкому рассеянному свету, к дождику, ко всему тому, что мы не ценили дома, на Земле. И, конечно, к счастью…

Том Годвин, шедший рядом, присвистнул:

– До бога далеко, до дома и счастья еще дальше. Конечно, не для тех, кто дома торчит.

– Кого вы имеете в виду? – насторожился Евгений.

– Того, кому всего мало: тепла, комфорта, кофе и виски… кому надо еще перца… притом чужого.

Евгений промолчал.

– Застрял ответ? – осведомился Годвин. – Запейте его коктейлем, который приготовит ваша очередная девушка.

Не сразу послышался голос Евгения:

– Электромагнитный сигнал, мистер Годвин, возвращается с Луны через три секунды. Но в разговоре с вами я предпочел бы измерять расстояние парсеками.

– Чтобы мои слова шли к вам несколько лет? – начал закипать Годвин.

– Лучше несколько поколений, – вежливо ответил Евгений и повернул танкетку за утес так резко, что Эллен едва усидела.

– Мужчины, перестаньте! – возмущенно крикнула она и осеклась.

Танкетка с ходу остановилась.

Разъяренный Годвин так и замер с открытым ртом.

Петр Громов и Аникин, ушедшие вперед, стояли неподвижно.

Все молчали.

Лунный шар, когда-то сжимаясь, здесь раскололся, как исполинский орех. Первозданная сила словно мечом разрубила планету. Гигантская трещина пропастью рассекла равнину моря, крутостенным ущельем надвое развалила горный кряж. Части гор сместились. Море делало огромный уступ, простираясь за трещиной уже метров на сто ниже.

Эллен соскользнула с танкетки и подошла к обрыву. Петр Громов придержал ее за руку.

– Да, это страшно! – сказала она. – Почему людей так тянет прыгнуть вниз? Я узнала в Париже, что на Эйфелевой башне за время ее существования произошло более трехсот самоубийств. Человек месяцами смотрит на гигантское решетчатое сооружение, чтобы, наконец, не выдержать, подняться на верхнюю платформу и… спрыгнуть.

– Что ж, – мрачно заметил Годвин. – Нам уже можно прыгать. Идти некуда.

– Нет, почему же? – сказал Петр Громов.

Он стоял, скрестив на груди руки и глубоко задумавшись, и смотрел на противоположный, недоступный край трещины. Ее острая кромка была там совсем другого цвета, обведенная красноватой каймой. Розовые пятна причудливым узором отходили от нее на десятки метров, заполняя ямы и впадины равнины.

– Вот это я хотел увидеть больше всего в жизни, – сказал Петр Громов.

– Не знаю, сэр, что вы хотели, но я уже вижу и, к счастью на этой стороне, именно то, что по сердцу всякому, живущему в кредит.

Аникин удивленно наблюдал, как Том Годвин поспешно насыпал пирамиду камней.

– Что это ты? – поинтересовался он.

– Том Годвин платит по векселям, Ван! Спасательная экспедиция, топливо – все за мой счет.

– На котором лишь прожитые годы?

– Все они не стоят последнего часа. Теперь на счете прииск имени невесты.

– Вот как? – заинтересовалась Эллен.

– Золотых слитков не меньше, чем в Нью-Йорке религиозных сект. Забирайте сколько хотите самородков. О'кэй!.. Прииск мой!

Аникин брал из рук Годвина темно-червонные острогранные слитки с пятнами слежавшейся пыли в углублениях и возвращал их ему. Тот уже не знал, куда их девать, заполнив карманы скафандра.

– На Луне, – сказал Аникин, – железный гвоздь, привезенный с Земли, становится золотым. По цене. Твои самородки, доставленные с Луны, обойдутся на Земле не дешевле искусственных изотопов золота.

Годвин не слушал. Он что-то написал на бумажке и положил ее в вершину горки.

– Не придавливай, – посоветовал Аникин. – И так пролежит тысячелетия, дождем не вымочит, ветром не сдует.

– Записку можно предъявить и раньше, – сказал Годвин и, вынув бумажку из-под камня, протянул ее Эллен.

Эллен прочла, нахмурилась и молча возвратила.

– В ракете я… выдумал невесту, – буркнул Годвин.

Озабоченная Эллен подошла к Петру Громову:

– Командор. Трещина – это страшно.

– Вы так считаете? – покосился на нее Петр Громов.

– А как вы думаете, чьим именем назван прииск?

Петр Громов пристально посмотрел на Эллен:

– И поэтому опасаетесь всяческих трещин?

Эллен посмотрела не на трещину, а на бумажку в камнях, на которой было написано: «Прииск Эллен».

– Объяснение не лишено оригинальности, – сказала она.

– Что там вам объясняют, Эль? – тревожно спросил Годвин.

– Вред трещин, – ответила Эллен.

– Трещину нужно преодолеть, – внушительно произнес Петр Громов.

– К черту, командор! Головой рискуют бедняки, а сейчас вы имеете дело с богатым человеком, жизнь которого в Америке принято оберегать частными детективами.

– Мы рискуем не вашей жизнью, Годвин, а танкеткой.

– Жалею, что она пуста.

Эллен обернулась.

Танкетка приближалась к краю трещины, отбрасывая манипулятором крупные самородки. За полусферой виднелся Евгений.

– Напрасно золотом бросаешься, – заметил ему Петр Громов. – Тяжелые камни пригодятся для трамплина.

– Это не щедрость смертника с электрического стула? – поинтересовался Годвин.

– Нет, трезвый расчет, – ответил Петр Сергеевич.

– Наташа уже побежала в соседний корпус, – сказал Евгений. – На дворе ливень. А она в чем была выскочила. Электронно-математическая машина сейчас высчитывает скорость разбега, угол взлета, силу удара…

Эллен восхищенно смотрела на Евгения:

– И вы прыгнете?

– Даже если бы находился в кабине, – ответил он.

Через пять минут в полусфере танкетки рядом с Евгением появилась голова Наташи. Мокрые волосы свисали на плечи прядями, на озабоченном лице виднелись капли дождя. Она тяжело дышала.

Евгений взял у нее перфорированную карточку.

– Ну как? – спросил Петр Сергеевич.

Евгений посмотрел отсутствующим взглядом на брата, потом обернулся к горному склону, словно оценивая его.

– Может быть, с него удастся разбежаться. Скорость нужна не ниже ста сорока трех километров в час. Угол взлета 45 градусов.

– Как у старых гаубиц, – заметил Аникин.

– Так и думал, будем насыпать трамплин, – решил Петр Громов. – А удар? – и он посмотрел на Наташу.

Она смутилась.

– Здравствуйте, Петр Сергеевич. Простите, я совсем вымокла. Математическая машина сейчас заново проверяет все узлы на удар. Но я уже сказала Жене. Надо прыгать.

– Спасибо, Наташа, – сказал Петр Громов и скомандовал: – За работу, друзья!

Наташа долго наблюдала через приоткрытую дверь макета танкетки, как люди на Луне поднимали огромные камни и возводили трамплин, похожий на снежную горку для детей.

Танкетка приволокла в железных руках глыбу камня, которая не уступала постаменту памятника Петру в Ленинграде. Ее положили у самого края пропасти.

Трамплин был готов.

Побледневшая Эллен наблюдала, как танкетка, примеряясь, чуть въехала на насыпанную крутую каменную горку. Трамплин обрывался на краю трещины. Эллен с сомнением измеряла глазами расстояние до противоположного края. Трудно было поверить, что машина долетит до него.

Петр Громов угадал ее мысли. Он сказал:

– На Земле лава вулканов, выброшенная из кратера, тут же стекает по склонам. На Луне тяжесть меньше и лава пролетала над поверхностью десятки километров, образуя кольцевые хребты цирков.

– Ну, это еще не доказано! – запротестовал Аникин.

– Сейчас убедишься. – Евгений с танкеткой уподобился вылетающей из жерла вулкана каменной глыбе.

Танкетка забралась высоко на горный склон и замерла там, словно не решаясь ринуться вниз.

В шлемофонах ощущались шорохи, похожие на шум дождя. Они доносились с Земли, из лаборатории дальнеуправления, в которой было открыто окно.

Но вот танкетка двинулась, помчалась, подпрыгивая на камнях, кренясь то в одну, то в другую сторону. Бег ее все ускорялся, она уже пролетала по десятку метров над камнями, снова касалась их и вновь взлетала, готовая совсем оторваться от поверхности. Нужно было обладать феноменально быстрой реакцией и точной интуицией, чтобы рассчитать на три секунды раньше толчки и повороты танкетки. Ведь Евгений видел все с опозданием на полторы секунды, и столько же тратилось на то, чтобы его команда достигла аппаратов танкетки.

Совершенно беззвучно, подпрыгивая и грохаясь на камни, танкетка подлетела к трамплину, задела его одной гусеницей, накренилась и вдруг вывернулась, не опрокинулась, оказалась на узкой взбегающей дорожке. Еще мгновение – и она, устремляясь носом к звездному небу, сорвалась с вертикального обрыва и, как по воздуху, которого нет на Луне, подобно выпущенному снаряду, полетела над мрачной пропастью.

За ней змеилась веревка…

Танкетка достигла высшей точки полета и стала падать в пропасть. Для тех, кто смотрел сверху, казалось невозможным, что она долетит до другого края.

Эллен вскрикнула и отвернулась.

– Ох, черт возьми! – простонал Том Годвин.

– Есть! – крикнул Аникин. – Ну и молодец!

Танкетка пробежала несколько метров по камням и остановилась.

Петр Громов обнял Эллен за плечи. Аникин и Годвин стали натягивать провисшую через пропасть веревку. Другой ее конец был так далеко, что она казалась там светящейся ниточкой на фоне черного провала, глубину которого невозможно было даже представить.

– Не удивлюсь, – тихо сказал Петр Громов, – если здесь почувствуется дыхание еще неостывшей планеты.

– Вы хотите сказать, что там, куда можно сорваться, – не просто холодная тьма, а расплавленная магма? – подняла на него глаза Эллен.

– Я знаю, что это за красные пятна на той стороне! Если бы я мог перепрыгнуть, как танкетка, я был бы уже там. Мы переправимся с вами вместе первыми…

– В вагончике канатной дороги над Ниагарой мне казалось, что я сорвусь. Внизу были пенные струи, как на мраморе.

– Канатная дорога готова, – отозвался Аникин. – Только вместо вагона крюк.

Натянутая между трамплином и танкеткой веревка шла круто вниз, провисая над черным проемом.

Громов решительно подошел к трамплину.

– Аленушка! – неожиданно ласково позвал он Эллен.

Эллен подняла брови, улыбнулась и покорно подошла.

Том Годвин дотронулся до руки командора.

– Обязан вам жизнью. Сейчас речь о большем.

Громов кивнул.

Аникин надел на веревку крюк и приспособил к нему веревочную петлю, в которую можно было вдеть одну ногу, как на гигантских шагах. Потом накинул на канат вторую веревочную петлю для торможения.

Петр Громов скрепил свой пояс с поясом Эллен.

Том Годвин хотел было попрощаться с Эллен, но Громов свирепо взглянул на него, и он отступил. Аникин вел себя так, словно ничего особенного не происходит.

Вниз по канату скользнули две тесно обнявшиеся фигурки. Скафандры казались ослепительными на фоне черноты провала.

Эллен не хотела смотреть вниз, но она не простила бы себе, если бы не взглянула.

В бездне густела неимоверная чернота, как в космическом небе, даже еще темнее, потому что не было звезд. Впрочем, если не звезды, то что же светилось там, в глубине? Или это причуды головокружения?

Нет! У Эллен не кружилась голова. Она упивалась свободным полетом, не чувствовала собственного веса, не замечала поддерживавшей ее веревки. Рядом был могучий человек, для которого она была легче пушинки, который заставлял ее летать. И она летела! Это было самое острое, самое невозможное ощущение… Нет! Наслаждение! Какое бывает во сне, когда одного усилия воли достаточно, чтобы оторваться от земли, взмыть над миром, парить торжествуя!

Движение стало замедляться, полет прекратился. Громов уперся ногами в камни и помог Эллен встать. Он легко приподнял ее одной левой рукой.

– Мы летали, – слабо сказала она.

Громов опустился на колени, снимая с камней странный красноватый налет.

– Жизнь! Слышите, Аленушка, это жизнь!

Он растирал на перчатке что-то, подобное плесени.

– Жизнь? – удивилась Эллен. – А это? – И она указала на беспомощно расстелившуюся на камнях гусеницу.

Петр Громов выпрямился. Только сейчас он понял, какая страшная авария произошла с танкеткой при ударе. Глаза его тревожно сузились, но на губах еще держалась торжествующая улыбка ученого, открывшего жизнь на Луне.

Глава восьмая. Пещера сокровищ

Первые люди на Луне молча стояли над разбитой машиной. Полусфера сделалась молочно-белой. Изображения на ней не было. Танкетка казалась пустой.

Аникин и Петр Громов определили повреждения. Порвалась гусеница, лопнул поддерживающий ролик. Были обрывы в радиосхеме телевизионного устройства. Нужно было восстановить и питание аккумуляторов от солнечных батарей. Часть полупроводниковых элементов должна была находиться на солнце, а часть в тени. Перепад температур более ста градусов обеспечивал большую мощность. От удара щиток, создававший тень, отлетел и потерялся.

Эллен все дальше удалялась от танкетки, стараясь разыскать щиток.

Она ходила по красным пятнам «лунного леса». Лунный лес, как назвала его Эллен, выглядел ржавчиной на камнях. Рассмотреть эту плесень можно было лишь в микроскоп. Может быть, это мельчайшие грибки?

Танкетка уже не двинется, экспедиция останется здесь. Это и лучше, стоит ли уходить от «прииска невесты». Пусть уж лучше сюда прилетит большая ракета с Земли. Можно больше увезти самородков. Нет худа без добра.

Все это Годвин сказал Эллен, догнав ее.

– Боюсь, что вы, Том, плохо знаете командора, – задумчиво ответила она. – Он нашел здесь лунный лес и лунный ветер. Найдет и вулканы.

– Вулканы еще туда-сюда. Но ветер?

– А что вы думаете? Почему равнина у трещины гладкая, глянцевитая и без пыли? Через трещину из глубин планеты вырываются углекислые газы. Они питают эту жалкую растительность, и они же, растекаясь по равнине моря, сметали с нее пыль.

– У вас это здорово получается, Эль. Вы прекрасная ученица.

– Вы так думаете, Том?

Эллен и Том Годвин нашли щиток и принесли его к танкетке. Аникин уже устранил повреждение в схеме, и танкетка теперь не была пуста.

– Как вы поживаете, мистер Громов? – приветствовал Евгения Годвин. – Вы снова здесь, чтобы доказать ненужность присутствия людей на Луне?

– Без вашей помощи не двинусь, – признался Евгений.

– Скажи об этом матери, – попросил Петр Громов. – Скажи, что мы друг без друга никуда.

– Я уже сказал. Даже сказал, что по-настоящему счастлив, когда… с вами.

Годвин отошел к Эллен, Петр проницательно посмотрел на брата.

– Счастлив? Посоветовал бы тебе управлять своим изображением, смягчать кое-какие бурные эмоции…

– Нет у меня в груди такой рукоятки! Это ты можешь выключать чувства, как электрическую лампочку. Хоть на час, хоть на год.

Подошел Аникин.

– Все ясно. На день работы, не меньше.

– Мы не можем терять целый день, – решительно сказал Петр Громов. – До лунной ночи их не так много. Мы должны идти дальше. Аникин останется ремонтировать танкетку.

– Как? – ужаснулась Эллен. – Идти без танкетки?

– Годвин понесет запасный баллон кислорода. Танкетка через сутки догонит нас.

– Вам мало сделанных открытий?

– Открытия еще ждут нас.

– Вы ненасытны, командор. Вы слишком сильны, трудно идти с вами рядом.

– Я понесу вас на плече и даже не почувствую.

– Я не люблю, когда меня не чувствуют, – пошутила Эллен. – Я не отстану.

Том Годвин согласился неохотно. Командор посадил Эллен к себе на плечо. Годвин поднял кислородный баллон.

Эллен часто оглядывалась назад. Какой близкий, оказывается, на Луне горизонт, как скоро скрылась за его выпуклостью танкетка с фигуркой Аникина.

– Возможность жизни на Луне допускали многие ученые, – говорил Петр Громов. – Даже с Земли на лунном диске вблизи некоторых трещин замечалось изменение цвета поверхности. Жизнь удивительно цепка. Она существует в самых невероятных условиях: в стратосфере и в глубине океана, в Антарктиде и в земле без доступа кислорода. Я собрал лунную плесень в пробирку.

– Вы знаете, командор, я уже люблю Луну. Кто солгал, что природа ее однообразна?

После нескольких часов пути равнина моря уже не казалась ни застывшей каменной волной, ни расплескавшимся шлаком. Она была покрыта круглыми холмами, похожими на вздувшиеся пузыри. Кое-где пузыри прорвались, и их края в миниатюре напоминали лунные цирки.

– Может быть, и цирки образовались когда-то так же? – сказала Эллен.

– Я представляю себе клокочущую поверхность планеты. Вздуваются исполинские пузыри, лопаются, взрывом взлетает газ, а по кромкам пузыря остаются кольцевые горные хребты.

– Вы мне нравитесь, Аленушка. Расскажите это все Аникину. Самой большой научной ошибкой бывает попытка все объяснять единой причиной. Метеориты, так уж одни метеориты. Вулканы, так уж только одни вулканы. На структуру лунной поверхности влияет множество причин. В том числе и газовые пузыри. Кстати, Годвин, я прошу вас, будьте осторожны, поднимаясь на вздутость.

– К черту, командор! Я не хочу ограничиться только приисками. Если мисс Кенни открыла на Луне газовые пузыри, то позвольте уж мне поплясать на макушке одного из них.

Эллен и Громов увидели, что Годвин со своей ношей начал взбираться на пологую вздутость. Из-под его ног стали разбегаться трещины.

– Осторожно! – крикнул Громов. – Проваливаетесь!

Годвин и сам почувствовал, что почва колеблется. Инстинктивно он сбросил тяжесть. Кислородный баллон упал на корку пузыря и пробил ее. Сверкнули черные трещины. Из них стал подниматься оранжевый дым.

Спохватившийся Годвин встал на колени, протягивая к баллону руки.

Громов спустил Эллен на камни.

Баллон исчез в зияющей дыре. Желтое облако вырвалось из отверстия и окутало Годвина.

– Том! Ложитесь и не шевелитесь! Ползу с веревкой.

Желтая дымка рассеивалась медленно.

Эллен в ужасе стояла у основания холма. Командор полз по-пластунски к едва видневшемуся на вершине Годвину.

Но командор весил слишком много даже для Луны. За ним оставался след разбегающихся зигзагообразных трещин.

– Черт возьми! – сдавленным голосом сказал Годвин. – Как бы достать этот дьявольский баллон. Я готов спуститься за ним на веревке.

– Не шевелитесь, – скомандовал Громов.

Он почти добрался до Годвина и бросил ему конец веревки. Но корка была слишком тонкой – она провалилась…

– Боже! – вскрикнула Эллен.

– Стойте! Не подходите! – приказал ей Громов.

Громов и Годвин проваливались по пояс и едва удерживались, распластав руки. Корка оседала.

– Sos! Sos! – в отчаянии кричала в шлемофон Эллен. – Ваня! Мираж! Несчастье! Они проваливаются! Скорее на помощь! Вы слышите меня? На помощь, на помощь!

Аникин слышал ее голос. Он вскочил и обменялся взглядами с Евгением. Евгений подал ему манипулятором брошенный молоток.

– Чинить солнечную батарею не будем. Склепай хотя бы гусеницу, – сказал он. – Скорей!

Эллен видела зияющую дыру на вершине вздутости. Ни Громова, ни Годвина на поверхности больше не было. Эллен легла на живот и стала медленно подползать к краю провала.

Она была легче мужчин, и корка держала ее. Она добралась до рваного края. За ним чернела пустота. Эллен взглянула вниз:

– Командор! Том! Остановитесь!

– Аленушка! Не подползай! Поберегись! На Земле мы бы разбились…

– Зацепились за выступ, – донесся голос Годвина. – Баллон погиб. Отсюда не выберешься. Скоро конец, Эль.

Из глубины образованной газовым пузырем пещеры был виден круг черного звездного неба, а на нем светлое пятнышко шлема скафандра.

– Простить меня, командор, знаю, нельзя, но… так уж принято перед концом.

– Виноват скорее я, Том. Нельзя было уходить от танкетки. Кислорода хватит на несколько часов.

– Будем считать, что похороны состоялись. Дым салюта печально лег на землю. Тела опущены в заготовленную яму. А давно она была для нас заготовлена, командор?

– Думаю, что миллионы лет назад. У нас достаточно времени, чтобы изучить ее. – Громов зажег электрический фонарик, и тотчас пещера засверкала разноцветными кристаллами, сплошь покрывшими ее стены.

Том Годвин даже присвистнул.

– Недурная шкатулочка!

– Еще одна научная находка. Что это у вас в руке?

– Наверное, алмаз. Прозрачен, как слеза, которую никто из-за меня не прольет. Черт возьми, командор! Лунный алмаз тает в руках, как моя надежда…

– Подождите, Годвин! Вы сделали бесценное открытие! Это лед… Ископаемая вода! Аленушка! Здесь вода.

– Ваня торопится! Он скоро выедет. Не падайте духом, – послышался в шлемофонах голос Эллен.

– Духом мы не упадем, лишь бы телом не свалиться, – отозвался Громов, освещая дно пещеры. – Стойте! Что это там за лужа? Вода? Но почему она черная? Том! Скорее! Помогайте мне, пока жидкость не испарилась.

– Черт возьми, командор! Нужно думать о спасении души, о Земле хотя бы, а вы…

– Я думаю о Земле, Том! О сокровищах Земли.

– Как так? – удивился Годвин, помогая командору спускаться по отвесной стене, усыпанной иглами самоцветных кристаллов.

– Здесь когда-то кристаллизовались пары магмы, – говорил Громов.

– Вы удивительный человек, командор. С вами не затоскуешь и в чистилище.

– Том! Аленушка! Я успел взять жидкость в пробирку! Если это то, что я думаю, люди откроют на Земле бесценные сокровища.

– Ваня сейчас выезжает! – кричала сверху Эллен.

– Передай… когда бы ни добрались… обязательно… непременно пусть возьмут у меня эту пробирку. Очень важно.

Эллен заплакала. Она передала по радио странный приказ командора.

Аникин с силой ударил в последний раз молотком и отбросил его в сторону:

– Ну, Евгений, теперь все дело за тобой! У них скоро не останется кислорода.

Танкетка рванулась с места, присев на задние траки гусениц, и помчалась по камням, словно разбегаясь для нового прыжка.

Эллен первая почувствовала недостаток кислорода. Она лежала у края провала и смотрела вниз, в темноту. Командор запретил ей говорить, советовал уснуть. Во сне кислорода расходуется меньше.

Она лежала и думала. О Евгении и о командоре. И еще о Томе. Ей казалось все странным, как во сне. Ведь она должна была спать… В висках стучало. Она действительно скоро уснет. И совсем это не страшно.

Танкетка мчалась по следам людей. Здесь уже не мели лунные ветры, пепел лежал миллионы лет.

Аникин стоял нагнувшись вперед, подталкивая рукой полусферу, словно мог ускорить бег машины.

И вдруг машина остановилась. Она бессильно пробежала несколько метров и застыла, накренившись на камне.

Аникин соскочил.

– Что? Толкануть? – тревожно спросил он и вдруг увидел, что в полусфере нет изображения. Он бросился к проводам радиосхемы и вдруг понял… Он упал на камни и зарыдал.

Евгений Громов распахнул дверцу макета танкетки и вихрем выскочил в лабораторную.

– Наташа! Наташа! – кричал он. – Где же ты, Наташа! Погибло все, все… Луна зашла за горизонт.

Наташи не было. Евгений не мог понять, как она могла оставить лабораторию в такую минуту. Ведь она всегда знала, что надо делать… Он опустился на стул, сжав руками голову.

Часть третья

Седьмой континент

Глава первая. Кольцо Дружбы

Под крылом самолета плыли прямоугольники разграфленных каналами полей. Страна трудолюбия, отгороженная от моря дамбами, осушенная каналами и насосными станциями, качавшими воду в море, уровень которого был выше крыш, казалась огромной шахматной доской. Широкий канал натянутой лентой разделял ее пополам. Пароходы и моторные барки рассыпались по нему пятнами. Рядом тянулись линейки рельсов. Игрушечный поезд на них будто стоял. Параллельная полоска шоссе была усеяна автомобильчиками, а вереница велосипедистов на бетонной тропинке казалась цепочкой.

К самому крылу вдруг резко поднялись домики с крутыми крышами, стали видны переброшенные с порогов мостки, замелькали кроны редких деревьев.

Самолет шел так низко, что должен бы врезаться в забор.

Но заборов в Голландии не строят.

Не было забора и вокруг Амстердамского аэродрома, центрального узла западных воздушных путей. Джон Смит прекрасно знал это еще в ту пору, когда сам летал. Теперь он был пассажиром. В последний раз на этот аэродром он сажал самолет трансатлантической линии вместе со вторым пилотом Томом Годвином, который бродит теперь где-то на Луне, а тогда, готовясь к космическим полетам, проходил практику на современных реактивных самолетах.

Здесь, в ресторане для экипажей, состоялись проводы Джона Смита. Он восседал на высоком табурете у стойки рядом с Томом Годвином и отечески поглядывал на тоненьких, затянутых в форменные костюмы девушек, которые на игольчатых каблучках прибегали с летного поля. А парни со всех линий, англичане, поляки, русские, немцы, французы, чехи, шведы и, конечно, голландцы в различных, но чем-то похожих формах, едва появляясь в ресторане, подходили к Смиту и чокались, опрокидывали с ним стаканчик. Все они были здесь друзья: и польский летчик Казимир Нагурский, гордившийся своим родственником, первым русским полярным летчиком, и француз Лавеню, неистощимый весельчак, и грузный Герберт Шварц, отказавшийся в свое время от службы в военной авиации, и иронический Джолиан Сайкс, сын лондонского докера и поэт; наконец, эти советские парни, только что прилетевшие на обгоняющем время ТУ, – все, все они знали друг друга, присаживались за одни и те же столики, обменивались шутками и жалели старого Джона Смита, который заканчивал свой последний рейс.

– Нет, не последний, – втолковывал каждому Джон Смит. – Я еще полечу, вернее вылечу с места. Вот это и будет последний полет.

Пилоты хохотали, тревожно поглядывая на старого летчика. Трудно будет ему, многосемейному, найти работу.

Тогда и сказал Том Годвин:

– Хэллоу, Джон, не терзайте всем душу, словно вас уже наняли на постоянную работу в ад. Я устрою вас в космопорт. Не хотите ли поддерживать со мной связь через космические бездны, наполненные надеждами?

– О'кэй! – сказал Джон Смит. – Это не хуже, чем просто выть на луну. На самом деле это оказалось почти одно и то же.

Джон Смит работал в радиорубке космопорта, но Годвина не слышал. Американская ракета «Колумб» разбилась о лунные скалы. Том Годвин и эта молодчина Кенни, получившая во всем мире прозвище «космической Эллен», примкнули к русским, и все вместе, бросив русскую ракету с радиоаппаратурой, отправились пересекать лунный диск! А связь с Землей поддерживали через телеуправляемую танкетку только в те часы, когда Луну было видно в Москве.

Джон Смит чувствовал, что даром ест хлеб и имеет все шансы вылететь с места. Однако не только забота о себе и о семье привела его на Амстердамский аэродром. Ему казалось очень важным поддерживать с Луной связь круглосуточно. Многие газеты хорошо бы заплатили, чтобы получить корреспонденции от «космической Эллен» и на худой конец от Тома Годвина непосредственно, а не через русских.

За окном самолета замелькали бетонные плиты. Негр Джонсон недурно посадил самолет. Смит всегда считал, что эти черные ребята – способные парни.

Пассажирам не полагалось ходить по летному полю, они должны были сесть в автобус, смешной и необычный. Его кузов почти касался дном бетонных плит, сзади опираясь на колеса, а впереди на моторную тележку, которая свободно поворачивалась под ним и возила не только его, но и бензоцистерну.

Джон Смит с удовольствием нарушил правило и в ресторан экипажей отправился вместе с Джонсоном пешком.

Джонсон был гигантского роста. Смит не уступал ему в ширине плеч, но ростом был вдвое ниже. Словом, он не стал бы выставлять свою фигуру на конкурс красоты.

Впервые в знакомый ресторан входил Джон Смит, одетый в мешковатый штатский костюм.

Но его узнали, стали подниматься навстречу, звали выпить стаканчик.

И все говорили о Томе Годвине. Вот это парень, он нашел себе на Луне подходящую компанию! Черт возьми, если бы нужно было послать на Луну целую армаду ракет, недостатка в пилотах наверняка не было бы.

– Он сидел вот на этом табурете у стойки, – вспоминал Смит, – а я не могу с ним даже говорить, хотя он специально для этого устроил меня в космопорт. Когда из Америки видно Луну, то сопровождающая Тома танкетка глохнет, как старый джентльмен, у которого просят взаймы.

– Нужен голос погромче? – спросил грузный Шварц.

Джон Смит сделал в воздухе неопределенный жест.

– Если бы все парни захотели…

– Я понимаю вас, Смит, – сказал Казимир Нагурский. – Поднять в воздух антенны, наладить ретрансляцию?

– О'кэй! – воскликнул Джон Смит. – Именно об этом я и думал.

– Если бы генералы приказали вместо атомных бомб брать антенны и патрулировать с ними в воздухе, все было бы в порядке, – заметил Джолиан Сайкс.

– А не у нас ли за спиной жезлы маршалов авиации? – заметил Жак Лавеню.

– Самовольно подняться в небо и крутить там? – осведомился Шварц. Лавеню не успел ответить. С летного поля вбежала взволнованная голландка в сером, перетянутом в талии костюме и в сбившемся берете.

Все насторожились.

– Джентльмены! – крикнула она. – Москва!

– Москва… О Луне… Телефонный вызов. Всем вам… Включаю репродуктор.

На стойке зазвенели стаканы. Летчики зашикали на молоденькую буфетчицу «Маркизу» с выкрашенными под седину волосами.

В репродукторе зазвучал женский голос. Казимир Нагурский и Жак Лавеню переводили с русского на английский.

– …положение почти безнадежное. Советское правительство еще вчера обратилось по дипломатическим каналам, а ждать уже нельзя. Они погибают.

– Кто? Кто? – послышалось в зале.

– Петр Громов и Том Годвин… И Эллен Кенни. Все они задыхаются, а танкетка не может доставить им кислород. Луна зашла в Москве за горизонт.

– А что я говорил! – в отчаянии крикнул Джон Смит.

– Тише! – громовым голосом потребовал Джонсон…

– …спасти их еще возможно. Если бы каждый вылетающий самолет нес на себе антенну…

– Блестяще! – не выдержал Жак Лавеню. – Именно каждый!

– …весь мир фактически был бы опоясан кольцом антенн.

– Кольцо дружбы, – вставил Джолиан Сайкс.

– Так ведь это я и хотел предложить! – сказал Джон Смит. – Ведь если бы все парни…

– Друзья! Я говорю прямо из лаборатории, – взволнованно продолжала Наташа. – От вас зависит спасение первых исследователей Луны…

Первые исследователи Луны умирали…

В голове у Громова помутилось. Хотелось сорвать колпак шлема, разодрать на груди скафандр.

Эллен потеряла сознание. Она лежала около провала и словно спала, положив под шлем руку. Ведь командор приказал ей уснуть.

Танкетка, беспомощно накренившись на камне, стояла среди пустынных лунных скал. Вокруг никого не было.

Аникин давно скрылся за утесами. Он бежал, держа баллон на плече. При каждом шаге он взвивался над поверхностью, пролетал два-три десятка метров, едва касаясь ногой камня, отталкивался и снова взмывал.

Петр Сергеевич не позволял прыгать на Луне, боясь неожиданностей. Теперь Аникин мог не считаться с запретом. Все решала скорость. Он не бежал, он летел, лишь изредка касаясь ногой камней. Такое чувство полета бывает лишь во сне! Вместе с баллоном он весил едва треть того, что весил на Земле. Хорошо натренированные мускулы спортсмена как нельзя более пригодились. Нечто подобное он испытывал на пружинной сетке, подбрасывавшей его в тренировочном зале. На ней он привык владеть телом в прыжке.

Редкий спортсмен может бежать в течение часа. В висках у Вани стучало, горло перехватило, кислорода не хватало. Прыжки становились все короче, ноги не повиновались. Казалось, после следующего шага он упадет и не встанет.

И Аникин упал. Острая боль ожгла ногу. Он застонал и стиснул зубы. Ведь его могут услышать в шлемофоны! Он поднялся, хотел еще раз прыгнуть, но снова упал. Слезы залили ему глаза.

Встать он уже не мог и пополз, волоча кислородный баллон.

Он исступленно полз вперед, с трудом преодолевая узкие трещины. Через более широкие он перебрасывал кислородный баллон и переползал по нему, как по мостику…

Надежды не было. Было лишь тупое упорство, воля и страх за дорогих и близких людей.

На слое тысячелетней пыли оставался извилистый след. На миллионы лет сохранится эта странная запись первой лунной трагедии…

На Луне нет звука, на ней не может быть звуков!.. Что это? Галлюцинация? Или так стучит сердце? В висках шумит! А этот грохот?

Это ж по камням звук передается!

Что-то промелькнуло мимо ползущего Аникина.

Не веря глазам, он смотрел вслед мчащейся танкетке, за которой поднималась медленно оседающая пыль.

Ужас сковал Аникина, сердце словно остановилось, перед глазами пошли круги… Танкетка умчалась, бросив его на произвол судьбы.

Аникин поднялся на колени и закричал. Но кричал он уже от радости, еще ничего не понимая, но ликуя:

– Жми, жми! Гони! Успеешь! Эх, молодец!..

Он видел, как взвивалась танкетка, перелетая над трещинами, подскакивая на неровностях.

Вот она вскочила еще раз, сверкнула на черном небе и исчезла за горизонтом.

Когда танкетка подлетела к провалу, корка затрещала под ее гусеницами. Только быстрота могла предотвратить катастрофу. Железные руки на ходу подхватили лежащую недвижно Эллен, оттащили ее от провала и стали присоединять баллон кислорода к дыхательному аппарату скафандра.

Евгений действовал быстро и четко. Никогда он так не проклинал этих бесконечных трех секунд, которые отделяли его мысль и команду от ее выполнения. Ему казалось, что манипуляторы не повинуются ему, что Эллен никогда не очнется… Только страхом за нее можно было объяснить, что он промчался мимо Аникина. А ведь только Ваня мог спуститься на веревке в провал, чтобы поднять бессильных Громова и Годвина, но он отстал, его нет здесь и теперь.

Эллен пришла в себя.

– Аникин отстал. Надо спуститься. Вы сможете, Селена?

Эллен постаралась улыбнуться, но слишком велика была тревога. Она вскочила на ноги, хотела бежать к провалу. Евгений остановил ее.

Через минуту, привязанная за пояс, она нерешительно передвигала ноги, приближаясь к чернеющему проему.

Танкетка медленно двигалась за ней в отдалении. Укрепленная за ее передний крюк веревка все время оставалась натянутой.

Эллен бесстрашно бросилась в черную пропасть.

Танкетка медленно приближалась к ней.

Веревка ослабла. Танкетка остановилась.

Мучительно текли секунды…

Евгению казалось, что испортилась аппаратура, что она не передает больше движения. Все было мертво и недвижно на Луне.

Но вот веревка слабо натянулась.

Три секунды, три бесконечные секунды понадобились Евгению, чтобы танкетка, выполняя его приказ, начала пятиться.

Переброшенная через край веревка прорезала в кромке углубление, превратившееся в трещину. Эллен не показывалась, хотя танкетка дошла до нужного места. Корка нависла над Эллен!

Но вот отвалился у края провала большой кусок корки, из проема высунулась рука…

Маленькая женщина выбралась. Почти с противоестественной силой вытащила она двух грузных с виду мужчин.

Это можно было сделать только на Луне.

Танкетка стала пятиться, оттаскивая всех троих от опасного места.

Волосы слиплись у Евгения на лбу, тенниска прилипла к спине.

Глава вторая. Конец Вавилона

Золотая дорожка тянулась по воде к солнцу, живая и искрящаяся. Луна прозрачным бликом поднималась из-за голых вершин, напоминавших лунные скалы. Но горы окружали не мертвую впадину цирка, а земное, поразительно синее озеро, которое словно отбрасывало синеву даже на небо…

Катер подходил к берегу. Острым пиком возвышалось удивительное цилиндрическое сооружение. Его шлемовидный купол пронизывал тонкую струю облаков и, казалось, доставал до лунного диска.

Катер замедлил ход. И днем и вечером привозил он сюда толпы взволнованных людей, готовых помогать строителям.

Исполинская башня, которой небоскребы были по пояс, сбрасывала с себя одежды лесов и обретала все более законченные стремительные формы. Только в самой нижней части еще что-то цеплялось за ракету, словно удерживая ее на Земле.

За низкой бетонной оградой носились мотовозы с вагонетками, выезжали и въезжали грузовики, сновало множество людей в комбинезонах, кепках, выутюженных костюмах и мягких шляпах, раздавались крики, гудки, пронзительные свистки, грохот и мерные удары. Сверху сыпались искры электросварки. На столбах тускло светились в спешке не погашенные с ночи прожекторы.

Сухопарая американка в вычурных очках с выбившимися из-под берета седыми буклями тяжелым взглядом смотрела на кипевший людьми берег.

Миссис Хент вовсе не была туристкой, ни, тем более, добровольной помощницей строителей ракеты, какие встречались здесь на каждом шагу. Нет! Миссис Хент, глава газетного треста, рассчитывала на сенсационные изменения в ходе событий, она мечтала о новом буме, который поправит пошатнувшиеся дела «Уорльд курьер»…

Все началось с проклятой Вавилонской башни. Авантюристка Эллен Кенни выдумала для ракеты это хлесткое название… Бездушная и неблагодарная девчонка! Разве не было сделано для нее все, чтобы она стала самой популярной женщиной на Земле? Теперь она может выбирать себе мужа среди красавцев и миллионеров, как покупку в универсальном магазине. Предательски отплатила она за заботу и понесенные расходы. Разболтала в левой печати о милой и невинной затее с Малюткой Биллом и кислородными баллонами. Как будто сто фунтов на самом деле могли иметь решающее значение! Как покупались тогда газеты! А теперь? Из-за «лунных корреспонденций» этой «космической Эллен» «Уорльд курьер» накануне банкротства. Газету не покупают, выражая симпатии этой лунной интриганке! Но все меняется в подлунном мире, кроме устоев здоровой политики. Вавилонская башня была и останется символом разноязычия. Нельзя предать интересы «свободного мира», выдать коммунистам атомные секреты, которые только и могут сдержать их от вандальского наступления на цивилизацию!..

Город туристов был переполнен. Сюда приезжали и приходили молодые люди, как в дни фестивалей, становились палаточным лагерем в горах, предлагая свои услуги строителям международного космического корабля. Они сумели своими силами проложить к строительству еще одну автомобильную дорогу и провести новую железнодорожную ветку…

На узеньких улочках между острокрышими домами кишела толпа. Столики кафе стояли прямо на мостовых, и автомобилям ездить было негде. Словно весь мир сошел с ума из-за этой Луны и лунных бродяг!

Миссис Хент с трудом протолкалась к отелю, в котором происходило решающее заседание Всемирного космического комитета. Там зрела подлинная мировая сенсация, о которой первой сообщит былая королева репортажа, в свое время сумевшая выйти замуж за газетного короля Хента! Ее братья и сестры по молельне, благоговейно выслушав проповедь о защите цивилизации, прольют вместе с ней слезы о неразумных жертвах, нарушивших завет смирения и устремившихся с Земли на небо… Но святые атомные тайны останутся американскими.

На ступеньках отеля появился американский делегат. Миссис Хент хорошо знала сенатора Мэна. Она незаметно открыла сумочку, включив в ней крохотный звукозаписывающий аппарат. Такие аппараты в сумочке или портсигаре вручались лишь репортерам ее газеты.

И вдруг она услышала незнакомый голос. Перед нею вместо сенатора Мэна стоял благообразный седой красавец с трубкой в зубах.

– Леди и джентльмены, – обратился к журналистам американский делегат профессор Трипп. – В интересах человечества и человечности от имени Америки я передал строительству лунной ракеты всю необходимую аппаратуру для использования ядерного горючего, поставляемого нашими советскими коллегами. Единогласно всеми членами комитета лунной ракете присвоено название «Разум». Пусть ее полет послужит переломным моментом в международных отношениях, началом эры доверия и совместных действий разделенного человечества.

Миссис Хент с яростью захлопнула сумочку. Записывающий аппарат выключился, но слова американского делегата независимо от этого облетели весь мир.

В отеле разгневанную владелицу газет ждал Сэм, ее секретарь, который в свое время променял карьеру киногероя на более выгодную угодливую службу.

Сейчас на конфетном лице Сэма было брезгливое выражение. Не чувствовалось в его тоне и обычной почтительности:

– Хэлло, мэм, – сказал он. – Из Нью-Йорка обрадовали. Нашими газетами можно было бы топить топки паровозов, да, жаль, они на свалке. А чтобы сбросить весь наш тираж на свалку, нужно заплатить больше, чем осталось на вашем банковском счете, мэм.

Миссис Хент гневно сверкнула очками:

– Я добуду сенсацию хоть из-под Земли, хоть из-под Луны!

Сэм усмехнулся.

Поздним вечером миссис Хент нашла советского представителя академика Беляева за одним из столиков веранды отеля. Академик оживленно беседовал с молодыми людьми, почтительно окружившими его столик.

– Эти слушатели годятся вам во внуки, сэр, – сказала миссис Хент, бесцеремонно проталкиваясь к академику. – Не сочтете ли вы более выгодным поговорить с человеком своего поколения, которому дано больше понимать?

Молодые люди в растерянности отступили. Академик встал и учтиво придвинул к столику стул.

– Прошу вас, вы, конечно, журналистка, мадам?

– Вы проницательный джентльмен, мистер Беляев. Перед вами газетный трест во главе с газетой «Уорльд курьер».

– Очень приятно, – тонко улыбнулся академик. – Вам действительно дано многое понять.

– Что вы скажете о Луне, которая населена сейчас равным количеством русских и американцев?

– Простите, – почтительно отозвался академик. – Населена?

– Как будет распределена между СССР и Америкой лунная территория?

– На мой взгляд, никак, – холодно ответил академик.

– О'кэй! – обрадовалась миссис Хент. – Значит, русские никак не будут делиться с американцами?

Академик пожал плечами.

– Еще один невесомый вопрос, сэр. Что вы думаете о зависимом положении американцев на Луне? Что вы скажете о том, что русские оказались владельцами всех запасов кислорода на Луне? Что вы думаете о советском диктате на Луне?

– Я думаю, мадам, что сочинить весь этот злобный бред можно и не выслушивая моих ответов.

– Мой аппарат запишет ваши слова! – сказала миссис Хент, демонстративно открывая сумочку. – Здесь микрофон, прошу.

– Если так, то я скажу. Я скажу, что исследователи Антарктиды жили рядом и дружили, независимо оттого, были ли они русскими, американцами, бельгийцами… Исследование Космоса требует еще большего напряжения, еще большего сложения всех сил разных народов. Недаром строится сейчас международная ракета.

– Для того, чтобы и ее подчинить советскому диктату?

– Не диктату, а дружбе. Только дружба может продвинуть человечество на новые рубежи знания. Почти вся прежняя история человечества характерна вспышками знания, вызванными междоусобной борьбой народов, войнами, заставлявшими лихорадочно развиваться науку и технику. Но ныне, когда это развитие достигло таких пределов, что применение последних достижений науки в преступном деле войны грозит уже существованию всего человечества, ныне стимулы прогресса неизбежно станут иными. Не вражда, не борьба, не война, а дружба и единство – вот что приведет человека к новым высотам знания, поможет достичь новых планет солнечной системы, даже новых звезд наконец!

Миссис Хент захлопнула сумочку.

– Пропаганда! – прошипела она.

Академик усмехнулся.

– Отношения людей на Луне – прекрасный пример единения, взаимовыручки и дружбы. Уверяю вас, исследователям будет что рассказать по возвращении на Землю не только о Луне, но и о… Земле. Об отношениях людей на Земле.

– Напрасно стараетесь, мистер академик, звукозаписывающий аппарат уже выключен.

– К счастью, сознание людей во всем мире отнюдь не выключено.

– Мадам! Прошу извинить! Один танец?

Миссис Хент испуганно обернулась.

Перед нею стоял низенький благообразный господин, рано полысевший, напоминавший владельца небольшого магазина, вежливый и подвижный.

– О'кэй?.. – спросил приглашающий.

Растерянная миссис Хент покорно встала, бросив беспомощный взгляд на академика.

– Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, если это доставит вам удовольствие, – поспешил заверить тот.

Сумочка миссис Хент осталась лежать на столе. Академик предпочел бы уйти.

– Вы с ума сошли, – зашипела миссис Хент в ухо Малютке Биллу.

– Не люблю терять времени, мэм.

– Вы прервали интервью.

– А мне нужно теперь другое.

– Что вы имеете в виду?

Джаз неистовствовал, пары не танцевали, а, обнявшись, топтались в неимоверной тесноте, в которой считалось допустимым обниматься, класть голову на грудь партнеру, шептать что-то на ухо.

Малютка Билл шепнул Биг-мэм:

– Видите ли, мэм, я человек многосемейный и не могу больше рисковать. Газета должна печатать то, что хотят читать ее покупатели.

– Какое вам дело до моей газеты? – возмутилась миссис Хент.

– Только то, что акции вашей газеты на бирже так упали, что мне почти ничего не стоило прибрать их к рукам.

– Это чудовищно! – воскликнула миссис Хент, отталкивая партнера. Соседние пары покосились на столь темпераментно танцующую пожилую пару.

Миссис Хент вырвалась из объятий мистера Скиапорелли.

– Да, да, мэм, – спокойно подтвердил он. – Вы уже больше не владелица газетного треста. Но я могу вас оставить на работе. Для щекотливых поручений, мэм. Ведь именно для этого вы часто обращались ко мне. Мы же старые друзья.

Танцы продолжались. Академика снова окружила молодежь. Дамская сумочка продолжала лежать на столике, и академик с беспокойством поглядывал на нее.

Через толпу протискался мистер Скиапорелли и вежливо раскланялся с академиком.

– Где же эта… журнальная дама? – спросил академик. – Она оставила здесь сумочку.

Малютка Билл взял в руки сумочку и оценивающе осмотрел ее.

– Это очень почтенная и религиозная дама, – сказал он. – Уходя, она сказала – это из священного писания: «Голыми мы пришли в этот мир, голыми и уйдем».

– И ушла? – повеселел академик.

– И ушла, – подтвердил новый хозяин газеты.

Глава третья. Живая пена

Евгению Громову было не по себе. Он смотрел на изображение наплывавшего и отступавшего горного кряжа, смотрел на сузившиеся глаза Эллен, которые то попадали в фокус, то затуманивались, и не знал, как ей все объяснить:

– Поймите, Селена! Я не могу лететь на «Разуме».

– Не могу!.. – с горечью повторила Эллен, и ее голос стал далеким, еле слышным.

– Ведь это мой принцип! – горячо доказывал Евгений, стараясь усилить звук. Радиосвязь становилась все менее устойчивой. Танкетка достигла края видимого с Земли диска, лунные горы уже мешали прохождению радиоволн.

– Мне подумалось здесь, что я лучше понимаю мужчин. Но, Мираж… это другое?

– Я всю жизнь посвятил освоению Космоса без людей. Изменить теперь себе и все-таки лететь на межпланетном корабле?

– Измена! Это есть очень правильное, верное слово! Много раз благодарю вас за него.

Евгений смутился:

– Я первый встречу вас на Земле.

– На Земле? В доме, в тепле, без скафандра. Нет! Не надо… У нас на Луне тоже будет дом.

И Эллен отошла от танкетки.

Аникин и Годвин возились с баллоном. Петр Сергеевич сидел поодаль на камне и писал дневник.

На серых, покрытых слоем пыли камнях лежала темная масса. От нее тянулся шланг к баллону с надписью: «Воздух».

Эллен наблюдала, как надувается резиновая палатка, в которую Аникин впускал воздух. Том Годвин расправлял складки.

С камней стало вздыматься бесформенное сооружение, постепенно обретая неожиданные для дикого пейзажа формы земного дома.

Резиновая палатка не нуждалась ни в каких подпорках. Внутреннее давление наполнившего ее воздуха заменяло балки, стропила, каркас. Среди лунных скал возник маленький домик с полусферической крышей, похожий на фургончик, только без колес. В нем было два целлулоидных окна и тамбур.

Петр Сергеевич встал и указал Эллен на баллон с водой:

– Сегодня у вас будет праздник, Аленушка.

– Я подумала и не нашла, как благодарить вас, командор.

– Что ж, друзья, войдем в дом, – предложил Петр Сергеевич. – Жаль. Жене придется остаться на улице.

Эллен пожала плечами.

– Буду скулить у окна, – донесся едва слышный голос Евгения.

Петр Громов взял Эллен за руку и ввел ее в тамбур воздушного шлюза. Дверь за ними закрылась. Он зажег электрический фонарик. Стали видны гармошки сморщенных стен. Но они быстро расправлялись. Тамбур заполнялся воздухом.

Громов с улыбкой посмотрел на Эллен и легко открыл дверь в домик.

Они вошли в небольшую комнатку. Громов с облегчением снял шлем скафандра, потом помог освободиться от шлема и Эллен.

Счастливая, взволнованная, она оглядывалась. Резиновые стенки словно состояли из отдельных подушечек, напоминая стеганое одеяло. Посередине тумбой возвышался надувной столик с алюминиевым верхом. По обе стороны его, как в железнодорожном купе, поднялись надутые воздухом резиновые диваны.

Эллен несколько раз вдохнула в себя воздух:

– Как на Земле! Как на Земле! – сказала она и вдруг заплакала, припав головой к груди командора.

Петр Сергеевич растерянно гладил ее по стриженой голове.

Открылась дверь, и один за другим в дом вошли Аникин и Том Годвин.

Эллен засуетилась у стола:

– Что вы подумаете, – говорила она, – в первый раз мы пообедаем в походе без этих противных резиновых трубок, через которые приходилось сосать питательную кашицу. Но прежде я должна воспользоваться сокровищем, которое презентовал мне командор.

Том Годвин сел и, совершенно подавленный земной обстановкой, сжал голову руками, поставив локти на стол.

– Обедом займусь я, – предложил Аникин. – Поджарю филе соус мадера! А ты, Леночка, займись собой. Мы отвернемся.

Петр Громов расставил на столе реактивы и две пробирки – одну с темной жидкостью, найденной на дне пещеры, другую с красноватой плесенью, соскобленной с камней.

С разрешения командора Эллен сняла карту лунных полушарий с одной из стен и отгородила себе угол. Эта своеобразная занавеска не могла скрыть всю Эллен, ее плечи и ноги были видны, но мужчины старались не смотреть на нее. На резиновом полу стоял обыкновенный тазик. Эллен наполнила его водой.

– Каждая капля для меня дороже любого алмаза, который можно здесь найти! – сказала Эллен.

Том Годвин покосился на нее. Он увидел обнаженные плечи и красивую шею. Он опустил глаза, но задержал их на голых и стройных ногах, стоявших в тазу.

– Какое счастье! – говорила Эллен, плескаясь. – Восхитительная жидкость. Наслаждение!

– А знаете ли вы, что это за черная жидкость? – отозвался, рассматривая пробирку, Петр Сергеевич. – Это нефть!

– Вода превосходнее! – беспечно засмеялась Эллен.

– Кристаллик воды тоже был найден на Луне. Но нефть!..

– Что вы радуетесь, словно получили наследство? – Годвин поднял голову. – Смеялись над лунными приисками, а ухватились за лунные промыслы?

– Нет, Годвин, нет! Если нефть есть на таком космическом теле, как Луна, то…

– То нефть не биологического происхождения! – договорил за Громова Аникин.

– Вот именно. Пусть Луна и оторвалась когда-то от Земли, но это было еще до поры, когда появилась жизнь на Земле.

– Земля! – прервал Годвин. – У меня все внутри перевертывается, когда я слышу это слово.

– У многих сейчас перевернутся представления о ней. Нефть – это не остатки когда-то живших существ, как думали многие, а химическое соединение, образовавшееся при формировании земной коры – ее жидкая составляющая наряду с водой. В глубине Земли можно найти океаны нефти. И чем глубже в Землю, тем все больше!.. Никогда не наступит нефтяной голод на Земле!

– Опять Земля! – крикнул Годвин. – Да перестаньте же! Я вошел в этот дом, дышу земным воздухом, говорю и слышу как человек, без дурацких шлемофонов. Я словно дома, а через час опять окажусь среди проклятых скал в пустоте. Показали еду после голодовки и сейчас отнимут ее…

Он оглянулся на Эллен.

– Отвернитесь, мистер Годвин! – возмущенно потребовала она, присев, чтобы спрятаться за картой.

– От вашего плеска у меня сердце ноет, как зуб. Я родился в лесу у ручья, черт возьми!

– Вы отвернулись наконец?

– Слушайте, друзья! – увлеченно продолжал Громов. – Эта лунная плесень оказалась белковым веществом. Она наверняка питательна!..

Он откинулся к спинке дивана и торжествующе оглядел всех. Перед ним на столе, как трубки маленького органа, стояли ряды стеклянных пробирок с разноцветными светящимися реактивами, лежали стеклянные квадратики с помутневшими каплями и крупинками красноватого вещества.

Выглянув из-за импровизированной занавески, Эллен с интересом рассматривала все это.

Годвин снова сжал голову руками:

– К черту! Я не двинусь дальше с места. Мы с мисс Кенни американцы. Смысл жизни в комфорте. Мы остаемся здесь.

– Лунный рай в резиновом шалаше, – съязвил Аникин.

– Я не помню, чтобы нанимал кого-нибудь заниматься моими делами.

– Но занимаетесь моими, Годвин! Вы забыли спросить меня, согласна ли я остаться, – Эллен уже оделась и вышла из-за карты.

– Ваша говорящая коляска останется здесь, мэм.

– Значит, вам будет с кем перекинуться словом.

– К дьяволу! Смотреть на мутную стеклянную картинку Земли и выть? Нет!

– Годвин, тише, – остановил его Петр Сергеевич. – Вы только посмотрите. Плесень бурно реагирует на новые условия. Она поглощает углекислоту и, вероятно, даже азот! Она увеличивается в объеме на глазах. Не спорьте! У вас просто припадок ностальгии, Том. О Земле надо думать, конечно, но… А что, если перенести лунную плесень на Землю? Если она выжила на Луне, то уж на Земле!.. Вы только посмотрите, она поднимается, как на дрожжах…

Годвин покосился на красноватую массу, занявшую уже часть стола.

– Черт возьми, оно пухнет, – проворчал он.

– Вы представляете, какие урожаи белкового вещества можно получить, если перенести споры этой плесени на Землю? Это необыкновенное открытие, друзья! Если мне посчастливится и я увижу с горного кряжа «ту сторону» и вулкан, который нельзя разобрать на фотографиях, если докажу вулканическое происхождение лунных гор, то задача нашей экспедиции будет выполнена!

– Я пойду с вами, командор! – заявила Эллен.

– Вы же хотели остаться еще тогда в ракете! – запротестовал Годвин.

– Нет, Аленушка, – мягко сказал Громов. – Никто не пойдет, кроме меня. Я получил такое указание из Москвы. Годвин прав. Вы все останетесь здесь. Нельзя рисковать всеми членами экспедиции, отрывать их от танкетки, от нашей базы, от связи с Землей. Вы подождете меня здесь.

– Указание Москвы? – вскипел Годвин. – Почему я должен слушаться Москвы? Я хоть и погибшего корабля капитан, но все же американский капитан. Сам себе хозяин. Фу, черт! Какую гадость развели вы здесь на столе, командор. – Годвин осматривал выпачканный в красноватой массе кулак.

Петр Громов восхищенно смотрел, как расползается красноватая масса по столу, стекает с него на диваны и на пол.

– Живая пена! Как это необыкновенно красиво! Живая пена! Всепобеждающая жизнь! Она попала в лучшие условия, и вы посмотрите, какая в ней неотвратимая жадность роста. Живое сокровище!.. Им будет питаться скот на Земле. Еще Тимирязев мечтал о «хлебе из воздуха». Ведь в воздухе есть все материалы для создания питательных белков. И вот видите, где был скрыт механизм такого преобразования. На Луне!

– Черт возьми, командор! Я бы не так восхищался этим дьявольским тестом. Оно растет, как банковский счет у Рокфеллера.

На столе творилось невероятное. Эллен в ужасе смотрела, как вздымается, стекая на диваны и на пол, красноватая, шевелящаяся пена. Она словно из невидимого крана вливалась в резиновую палатку, взбухая, заполняя собой все.

– Лучше выбросить ее наружу, – предложил Аникин.

Он и Годвин стали сгребать живую пену и выбрасывать через открытую дверь в шлюз двери. Эллен после брезгливого колебания присоединилась к ним.

Основную массу удалось выбросить, закрыв в тамбур дверь. Но оставшаяся плесень, размазанная по столу и полу, вновь набухала, пузырясь и шевелясь.

Стало тяжелее дышать. Аникин добавил воздуху, который расходовался на рост пены.

И пена сразу взбесилась, словно прорвала плотину. На полу уже некуда было ступить. Ноги утопали в ней по щиколотку.

– Придется отступить, – решил Петр Сергеевич. – Это будет самое приятное отступление, какое только можно себе представить. Какова сила жизни! Какова! Недаром находили микробы на метеоритах, блуждавших в Космосе…

Годвин вдруг расхохотался:

– Черт возьми, командор! Это веселое тесто привело меня в сознание. Я, кажется, наговорил здесь черт знает что!

– Ничего, Годвин. Это приступ ностальгии, тоски по родной Земле. Надевайте скафандры.

– Жаль покидать такой уютный коттедж. Но туземцы выживают нас отсюда, как англичан из Африки.

– Может быть, успеем пообедать по-человечески? – спросил Аникин. – У меня все готово.

– К вам на сковородку попала пена! – в ужасе всплеснула руками Эллен.

– Вот и прекрасно. Можно теперь попробовать, – и неожиданно для всех Петр Сергеевич подцепил со сковородки кусочек коричневой корки, в которую превратилась лунная пена.

Все замерли.

– Может быть, коровам и свиньям понравится, – сказал он, поморщившись.

– Надо выпускать из палатки воздух, – предложил Годвин.

Аникин тщетно старался открыть дверь в шлюз. Очевидно, пена там слишком разрослась.

Люди уже с ногами забрались на диваны.

– Помните? Княжна Тараканова! – воскликнула Эллен. – Страшно!

– Это не страшно, Аленушка! Это прекрасно!

– Высаживать окно? – осведомился Аникин.

Спрашивать было уже поздно. Пена поднялась вровень с диванами. Петр Громов ударом ноги высадил окно. Стены домика сморщились, потолок навис. Громов помог Эллен первой выбраться наружу.

Глава четвертая. Огненный дождь

– Может быть, мне и не так интересно взглянуть на ту сторону Луны, – заявил Том Годвин. – Ведь не я угадал, что там лунные черти через какой-то кратер проветривают преисподнюю. Но я не хочу попасть к ним на рога, как скверный друг, и я иду с вами, командор.

Эллен пошла проводить исследователей в последний переход. Потом она вернется к танкетке, к разрушенному домику, который Ваня Аникин очищает от лунной плесени.

Эллен держала мужчин за руки. Они втроем шли вдоль светлой полосы, которая тянулась по долине от самого горизонта и, словно нырнув в одном месте под серый пепел, поднималась круто по горному склону.

Это был один из тех таинственных, радиально расходящихся от лунных цирков лучей, над загадкой которых ломали голову ученые. Лучи эти оказались полосами вулканических выбросов. Возвышаясь над остальной местностью, они поразительно напоминали исполинские железнодорожные насыпи. Пузыристые, пористые, шлакообразные, более позднего происхождения, чем лунные моря, и потому не покрытые слоем метеоритной пыли, они казались с большого расстояния более светлыми.

– Что вы подумаете! – сказала Эллен. – Не могу побороть чувства, что это кем-то насыпано.

– Лунные города выгодно будет строить вдоль этих естественных насыпей, – отозвался Петр Сергеевич. – Их легко превратить в шоссе.

– Лунные города! – восхищенно повторила Эллен.

– Видите это нагромождение скал? – продолжал Громов. – Посередине их будет венчать купол, по бокам поднимутся малые купола, напоминая восточные храмы. Сказочный герметический город с искусственной атмосферой внутри. От него радиально протянутся трубы оранжерей. В них необыкновенно разрастутся без оков земного тяготения знакомые нам растения. Как дозорные башни, поднимутся вокруг города мачты гелиостанций с исполинскими зеркалами, и, как башни среди башен, выше всех встанут два гигантских монумента Циолковскому и Кибальчичу.

– Кибальчич, – задумчиво сказала Эллен. – Я видела его портрет. Человек с вдохновенным лицом около тюремной решетки. Я узнала, что он, приговоренный к смерти за покушение на царя, отказался разговаривать о помиловании с адвокатом, сославшись на то, что был занят…

– Да, он был занят первым проектом межпланетного корабля, основанного на реактивном движении. Он завещал свой проект людям.

– Ныне достигшим Луны.

– И здесь построят город. Самый верхний купол в нем будет принадлежать «храму обсерватории». Жрецы-«звездочеты», не зная помех атмосферы, откроют науке вековые тайны соседних планет.

– О-о, командор! Я знакома с одним человеком, совсем не жрецом. Помехи земной атмосферы не помешали ему увидеть изменения в светлых лучах на самом краю лунного диска. И он потерял покой…

Петр Сергеевич остановился и крепко сжал руку Эллен:

– Это вы, конечно, обо мне, Аленушка. Спасибо. А теперь вам нужно вернуться. Вы были очень легкой спутницей.

– Так подсказывает ваше плечо?

– Не только плечевые мышцы, но и сердечные.

– О'кэй, Эль? Я тоже пожму вам руку!

– О, Том. Довольны ли вы, что обрели на Луне сестру?

– Сестра? Это, наверное, хорошо. У меня никогда не было сестры.

– На Луне можно очень много найти. Я думала, что мы здесь нашли Дон-Кихота Космического, а ведь командор скорее Георгий Седов.

– Это, Аленушка, слишком высокий пример. Георгий Седов, даже умирая, приказывал матросам везти себя к Северному полюсу.

– Считайте меня своим матросом, командор, – сказал Том Годвин. – Слово «вперед» меня устраивает.

– Я завидую вам, Том! И вам я завидую, Георгий Седов!.. – Эллен обеими руками встряхнула руки мужчин.

Эллен долго смотрела вслед уходящим. Они двигались осторожно, избегая прыжков. Их светлые силуэты становились все меньше и меньше.

Эллен заплакала. Она не понимала почему. И не могла вытереть слез.

Маленькая, поникшая, побрела она назад.

Петр Сергеевич был мастером альпинизма. Он обладал прекрасной техникой скалолаза, которая пригодилась ему сейчас.

На Луне подниматься было и легче и труднее. Можно было совершать огромные прыжки, запрыгивать снизу на уступы, можно было взбираться на совершенно отвесные скалы, уцепившись пальцами за почти неощутимые шероховатости, но очень трудно было рассчитать свою силу и движения. Малейшая оплошность грозила гибелью.

Годвин был менее опытен в горном спорте, но силен и отважен и старался не отставать от командора.

Преодолев особенно трудную кручу, Петр Громов бросал вниз веревку, и Годвин ловко взбирался по ней.

Продвигаясь по узеньким карнизам над пропастями, они старались не смотреть в их непроглядную черноту. Впрочем, любая тень казалась пропастью или провалом, хотя нога и могла свободно ступить на нее.

Остановились передохнуть. Внизу раскинулась горная страна острых скал, еще ниже простиралась равнина моря с круглыми, казалось бы полузатопленными, островками, с подобием лагуны посередине каждого из них.

– Походит на отпечатки гигантских копыт, – сказал Годвин, – или на коралловые острова, какие я видел в Тихом океане.

– Острова, это верно. Но, конечно, не коралловые. Перед нами, Годвин, те же вулканы, те же образованные ими кольцевые горы, но только затопленные.

– Горы кольцами… Странно… Может быть, у лунных чертей действительно такие огромные копыта?

– Нет. Просто на Луне сила тяжести мала. И лава, выброшенная из кратера, разлеталась гигантской хризантемой.

– Недурной цветочек Вельзевула!..

– Расплавленная лава, не соприкасаясь с воздухом – его ведь не было здесь, – не теряя из-за этого тепла, падала кольцом и застывала, постепенно возводя вокруг вулкана, в десятке километров от него, кольцевой барьер, который в конце концов превращался в замкнутый горный хребет. На такой хребет, Годвин, сейчас мы и поднимемся.

– А потом?

– А потом горная страна, состоящая из лунных цирков, при сжатии лунного шара опустилась. Из раскаленных недр через образовавшиеся трещины поднялась расплавленная магма и затопила старые горы.

– Черт возьми, командор! Выходит, лунные цирки рождались и умирали.

– Как и все в природе, Годвин. Вы хорошо сказали. В огне рождались горы, в огне умирали, опускаясь в сверкающее море. Оно дышало здесь тектонической зыбью, золотистое, местами красное, все в фиолетовых блестках. Пологие волны тяжко ударяли в подножия этих гор, сотрясая лунные утесы. Огненный прибой внизу рассыпался мириадами искр. Магма вгрызалась в скалы, выжигая в них гроты, и тут же затвердевала камнем. И базальтовым льдом покрылись все лунные моря, напоминая земные ледовитые океаны.

– Черт возьми, командор! Жаль, шлемофоны включены на ближний прием и мисс Кенни не слышит ваших слов. Прекрасная получилась бы корреспонденция.

– Когда будет нужно, Годвин, мы включим шлемофоны на дальнюю связь. Мы еще сверху сообщим Эллен, а она – на Землю все, что увидим на «той стороне»… Впрочем, мы не будем сейчас гадать.

– Я не знаю, что мы увидим на той стороне, командор, но на этой я уже вижу какую-то чертовщину. На Земле я всегда что-нибудь загадывал, когда падали звезды.

– Стойте, Годвин! Кажется, пора включать дальнюю связь! В черном небе летят звезды. Это капли лавы! Ради этого, опираясь на ум и труд сотен тысяч людей, стоило оказаться на Луне! И ради этого стоило жить, Годвин!

– Жить… всегда стоит, – отозвался Годвин.

Как завороженные, смотрели исследователи на черное небо, где вспыхивали и пролетали золотистые звездочки.

– Что-то не походит на хризантему…

– Это огненный дождь, Годвин.

Звездочки вспыхивали не только в небе, но во всех черных провалах, какими казались тени ближних скал.

– Мне это не нравится, – сказал Годвин.

– А мне очень нравится, Том! Очень!

Звездочки вспыхивали и на освещенных камнях, превращаясь в дымки. Капли беззвучно шлепались совсем недалеко от исследователей.

– Как это прекрасно, Годвин! – Громов разглядывал одну из них. – Она застывает на глазах! На миллиметр сделала выше скалу. Из миллиметров слагаются километры высоты!

Весь горный склон покрылся дымками.

– Железные зонтики пригодились бы. Я предпочел бы, командор, чтобы вы скрылись под каким-нибудь уступом.

– Да, да, Годвин! Вот здесь безопасно. Идите сюда. Давайте наблюдать. Хорошо, что я взял у Эллен кинокамеру! Великолепный получится фильм. Пусть его посмотрит академик Коваленков!

Петр Сергеевич увлеченно снимал: огненные капли падали на камни, рассыпались сверкающими фонтанчиками, особенно эффектными в непроглядной тени. Капли застывали шлаковыми наростами.

– Черт возьми! – только и мог выговорить Годвин.

Громов переключил шлемофон:

– Друзья! Аленушка! Ваня! Женя! Лунный дождь! У нас на глазах растут камни, поднимаются горы лунного цирка!

– Мы слышим вас, командор! – издалека донесся голос Эллен. – Как я счастлива! Ах, если бы я могла быть сейчас с вами.

– Петр Сергеевич! Я шлю через Евгения радиограмму Коваленкову. Я даже рад, что вы правы, – слышался голос Аникина.

Огненный дождь усиливался. Уже не отдельные искры вспыхивали теперь. Тени покрылись сверкающими сетками, весь склон задымился, словно подожженный…

Лава не успевала застывать, огненными струйками она сползала вниз, подтекая под самые ноги стоявших в укрытии исследователей.

– Надо бежать, командор! Я предпочитаю иные горячие напитки.

Ручеек лавы образовал лужу, пенящуюся, всю в пузырях. Она дымилась. Громов и Годвин стали осторожно спускаться. Однако об осторожности пришлось забыть.

Струйки лавы стекали отовсюду. Они набухали, сливались, превращались в огненные потоки.

Ущелье казалось наиболее безопасным. Правда, в нем было очень темно, оно освещалось лишь вспышками звездочек.

Держась за руки, бежали по нему путники, прыгая через камни. И вдруг в тени стало совсем светло. Огненный поток, словно в погоне за беглецами, ринулся по ущелью.

– Плохо, командор! – едва выговорил Годвин.

– Великолепно, Годвин! Такой Луна была миллиард лет назад!

– Но увидим ли мы Землю, какой она будет завтра?

Ущелье кончилось. Исследователи выскочили из него, и тотчас оттуда вырвался огненный поток.

Петр Громов схватился за бок:

– Осторожно, Годвин! Кажется, капля прожгла мой костюм.

– Прячьтесь, командор! Вот сюда!

– Я зажал рукой… Бежим…

Громов, держась рукой за бедро, прихрамывая, с трудом прыгая с камня на камень, все больше отставал от Годвина.

Заметив это, Годвин вернулся к нему.

– Воздух выходит. Бегите, Том. Возьмите кинокамеру. Не ждите.

И вдруг огненный поток обрушился слепящим водопадом. Исследователи очутились по обе его стороны.

– Держитесь, командор! Я перепрыгну через поток. Не здесь, чуть повыше… Ждите меня.

Громов опустился на камень. Пальцы судорожно закручивали материал в поврежденном месте костюма.

Клубы дыма окутали его. Огненная масса, клокоча и пузырясь, неслась у его ног. Утечка воздуха из костюма уже давала себя знать. Громов чувствовал, что ему тяжелее дышать. Обожженное бедро онемело от холода, проникшего в скафандр. Голова кружилась. Он качнулся, теряя равновесие, и, едва овладев собой, усидел. Но в следующее мгновение он сделал конвульсивное движение свободной рукой, повалился набок и покатился по камням.

– Командор! Где вы? Хэлло! Хэлло!..

Громов катился все ниже. Рука судорожно сжимала поврежденное место скафандра. Лицо Петра Сергеевича покрылось потом.

– Годвин! Сюда! Спуститесь метров на…

Шлем ударился о камень, антенна погнулась, отломилась…

– Радируйте… Нужны металлические щиты. Обязательно…

Громов шевелил губами, ему казалось, что он кричит, но его уже никто не мог слышать. Радио не работало.

Годвин прыгал вниз, сломя голову. Остановился, задыхаясь.

Сверкающие потоки там и тут расцветили горный склон, дым причудливыми облаками неузнаваемо изменил все вокруг.

Годвин не видел командора. А он лежал за камнем, на который облокотился Годвин.

– Ван! Эллен! Sos! На помощь! – радировал Годвин. – Мы спустились почти к подножию. Кругом огонь… Ищите нас…

Годвин кружил на месте, не зная, где искать командора. Обежав камень, он вдруг наткнулся на Громова.

Годвин сразу понял, что случилось. Он оборвал антенну командора, закрутил проволокой поврежденную материю костюма, потом взял огромное тело Громова на руки и, прыгая по камням, понес его вниз.

Кое-где вспыхивали в тени огненные фонтанчики.

Глава пятая. Море пепла

Газеты вышли трижды тройным тиражом. Особенно преуспела «Уорльд курьер», которая объявила о перемене курса и отныне называлась «Волосы Вероники».

Родившихся девочек называли теперь не только Эллен, но и Верониками. Мальчики же по-прежнему получали имена Вана, Тома и Питера…

Отлет крупнейшего космического корабля «Разум» был назначен в этот памятный день на 10 часов 07 минут по среднеевропейскому времени.

Президент США послал правительству СССР телеграмму, выразив надежду, что дружба советских людей и американцев в Космосе послужит хорошим примером для народов на Земле.

Из сообщений ТАСС мир узнал о необыкновенных, сделанных на Луне открытиях, имеющих огромное значение для Земли.

Почему-то газеты печатали портреты лунных исследователей попарно: Эллен с Петром Громовым и Аникина с Томом Годвином.

Не было на Земле семьи, дома, где эти портреты, вырезанные из газет и журналов, не лежали бы на столе, не висели бы на стенах.

В ту минуту, когда Петр Громов радостно сообщил, что видит, как растут лунные камни, Евгений показывал Эллен одну из последних газет с портретами лунных путешественников, помещенными попарно…

Видимость была плохая, но Эллен поняла, что хотел сказать Евгений.

– Петр сообщает о тайне лунных гор. Вот здесь приведены ваши слова о лунных горах, напоминающих остров Капри, – говорил Евгений. – Тоже обрывистые берега, с которых жестокий император Тиберий сбрасывал неугодных ему римлян. И что Луна в отличие от Земли девственно чиста, не знает человеческих страстей: жестокости, ненависти…

– Любви и дружбы, – добавила Эллен. – Не знала. Командор мечтал о сказочных городах в лунных скалах. О, вместе с человеком на Луну придет многое.

– Селена!

– Если я вас очень попрошу? Не зовите меня больше Селеной.

– Аленушкой?

– О нет! – Эллен даже вздрогнула. – Только не Аленушкой! Только не так!

– Вы остались женщиной и на Луне!..

– Он сказал, что я была легкой спутницей.

– О да! Конечно! Ведь он нес вас!

– Не всегда верно иметь в виду плечо… Например, рубить с плеча… ради принципа.

И вдруг в шлемофоны ворвался голос Тома Годвина:

– Ван! Эллен! Sos! На помощь!

Евгений судорожно крутил ручки аппаратуры, тщетно пытаясь усилить звук:

– Кругом огонь… Ищите нас… – и голос Годвина оборвался.

– Ваня! – закричала Эллен. – Скорее! На танкетку! Мой Мираж! Я умоляю вас… Боже! Я так не хотела их отпускать…

Аникин уже бежал от резиновой палатки.

– Что же вы стоите, Мираж? Скорее! Ведь могли же вы перепрыгнуть трещину!.. Мужчина вы или нет!..

– Селена, поймите… Танкетка не может двигаться. Радиосвязь неустойчива.

– Ах, еще одно техническое уравнение. Ну, конечно! Оно не решается обычными людьми! – крикнула Эллен, соскочила с танкетки, на которую уже было взобралась, и побежала по следам командора и Годвина.

Аникин бросился за ней. С тревогой смотрел он, как взлетает вверх маленькая фигурка, как падает, – ему казалось, что она разобьется, но она все-таки подпрыгивает снова и снова…

Аникин отставал. У него болела нога с растянутыми связками.

– Лена, Лена! Осторожнее! – тщетно взывал он.

И вдруг мимо него промчалась танкетка. Она двигалась, как-то странно виляя, словно теряя управление и снова обретая его. Моторы работали на полную мощность, поднятая гусеницами пыль не оседала, и Аникин потерял Эллен из виду.

Тогда он забыл про боль и помчался… нет! полетел вслед за танкеткой, боясь отстать.

Танкетка ждала. Эллен уже стояла на ней, опираясь рукой о полусферу.

Аникин вскочил на железный корпус и крикнул:

– Гони! Жарь! Молодец все-таки, Женька!

Танкетка ринулась с места, но вдруг вильнула в сторону. Эллен свалилась на полусферу, а Аникин слетел на камни. Танкетка со всего размаха уперлась носом в большой камень, разбив один из прожекторов. Машина замерла, полусфера потускнела, изображение в ней исчезло. Эллен в отчаянии колотила по полусфере кулаками. И, словно подчиняясь ее воле, снова появилось изображение Евгения. Танкетка ожила, попятилась. Аникин едва успел вскочить на нее. Она рванулась и понеслась.

Светлая полоса, похожая на железнодорожное полотно, впереди уходила под пепел, появляясь снова лишь у самого подножия горного кряжа.

– Там пепел, Женя! Глубоко! Надо объезжать, – крикнул Аникин. Танкетка круто повернула, пробежала несколько десятков метров и остановилась. Изображение в полусфере мерцало, то появляясь, то исчезая.

– Нельзя, Ваня. Радиоволны не проходят.

Танкетка стала пятиться.

– Я ненавижу вас! – застучала Эллен кулаками по полусфере. – Ведь они погибают!

Танкетка попробовала объехать море пепла слева, но и там вскоре потеряла управление. Контур острых гор, за которыми почти целиком скрылся земной диск, оставил лишь узкую полосу, и только по ней могла еще двигаться танкетка.

И тогда Евгений решился. Не считаясь ни с чем, он направил танкетку прямо в пепел.

Танкетка влетела в море пепла с большой скоростью и… поплыла по нему. Гусеницы бешено вертелись, вздымая черное облако, которое вспухало серым шаром, расплываясь туманом.

Но танкетка все же двигалась вперед к виднеющейся сквозь туман светлой полосе вулканических выбросов, поднимавшейся из пепла.

Лишь бы добраться до нее!

– Мираж! Нет, я не ошиблась в вас! Но только скорее! Скорее!

Вдруг в шлемофонах снова прозвучал голос Годвина:

– Я несу, командора. Скафандр прожгло. И я вижу вас, вижу. Вы не так далеко…

Том Годвин нес Громова, чувствуя, что плечо его коченеет. Он включил аварийное устройство, отключавшее его шлем от скафандра.

«Конечно, – думал он, – правую руку командора придется ампутировать, ногу также. Прожгло и у меня скафандр… Лишь бы добежать до насыпи, забраться на нее».

И Том Годвин бежал.

Рука его болталась плетью, перекинутое через левое плечо тело командора было жестким. Том Годвин не подумал, что оно защищает его от смертельных огненных капель, он не знал, что капли еще в нескольких местах прожгли скафандр Громова и космический холод ворвался под защитную одежду, а воздух вышел… Тело стало негнущимся.

И вдруг у Годвина одеревенела нога. Годвину показалось, что у него больше нет ее. Он не мог сделать ни шагу. Усилием воли он заставил себя осторожно опуститься на камни и положить рядом с собой тело командора.

Круги плыли перед глазами Годвина. Сердце, вместо того чтобы бешено колотиться, билось все медленнее, сначала оно молотом отдавалось в висках, потом стало замирать, словно замерзая…

Почти равнодушно посмотрел он на свой поврежденный в нескольких местах скафандр. Потом заглянул в лицо командора.

«Какой был человек!» – мысленно сказал Том Годвин, даже не подумав о себе. Его шлем скользнул по гладкой поверхности шлема командора и скатился на камни.

Оба они лежали теперь рядом, лицом к краю земного шара, который узенькой полоской чуть выступал над зубчатой горной грядой.

Внизу в пепельном море вздымалось черное облако.

Танкетка билась из последних сил. Гусеницы буксовали, она все глубже погружалась в пепел.

Эллен и Аникин едва видели друг друга.

Евгений круто повернул в сторону.

– Куда вы? Вперед! Только вперед! – кричала Эллен.

Но Евгений не слушал ее.

Эллен стояла. Пепел доходил ей до щиколоток.

Аникин сумрачно смотрел вперед.

Пепел засасывал машину. Только верхняя часть полусферы еще оставалась над поверхностью.

– Прыгайте! Прыгайте! – почему-то кричал Евгений.

Аникин схватил Эллен за руку, дернул.

Эллен не понимала, что надо делать.

Ах вот что! Над пеплом возвышается скала. Но она слишком далеко… А танкетка перестала двигаться. Она тонет, тонет!

– Прыгай, Лена! Прыгай! – уговаривал Аникин.

Это был непостижимый прыжок. Они прыгнули вместе, держась друг за друга, пролетели сквозь серую тучу…

Скала плавно приблизилась снизу темным пятном, и они упали на нее. Эллен ушиблась.

Полусферы почти не было видно. Чуть выступавший над пеплом ее верх напомнил Эллен краешек земного диска, едва видимый над горизонтом. А потом…

Потом полусфера с Евгением исчезла. Пепел над ней сомкнулся.

– Мой Мираж! – крикнула Эллен. – Он утонул!

– Сядь, Леночка, – мягко сказал Аникин.

Эллен рыдала.

Евгений Громов, почерневший, словно пепел действительно оседал на его лице, выскочил из макета танкетки. Он никого не видел в лаборатории, хотя она была полна встревоженных людей.

Наташа плакала, уронив голову на стол.

Евгений бессмысленно твердил:

– Я утонул… утонул…

Вдруг Наташа вскочила из-за стола, схватила Евгения за плечи и стала трясти:

– Только ты знаешь, где они! Только ты!

– Но я утонул, утонул…

– Перестань! Ты не смеешь! Ты знаешь там каждый камень.

– Я знаю там каждый камень, – механически повторил Евгений.

– Она прекрасно разобралась, кто из вас настоящий мужчина! – в исступлении крикнула Наташа, отталкивая Евгения.

Евгений побледнел, посмотрел на часы.

В этой лаборатории командовала все-таки Наташа…

Широкий, приземистый автомобиль заносило на поворотах. Движение на шоссе прекратилось при звуках сирены.

– Пожар? Скорая помощь? Авария?..

Гоночный автомобиль несся, прижавшись к асфальту.

Евгений непроизвольно нагибался, сидя рядом с гонщиком. Перед ним были большие автомобильные часы.

«Разум» отлетал в 10 часов 07 минут…

На стрелках 9 часов 49 минут… До города туристов от Москвы полторы тысячи километров по воздуху.

Ворота аэродрома широко открыты. Гоночный автомобиль несется уже по бетонным плитам.

Реактивная амфибия стояла, освещенная прожекторами, напоминая стрелу с легким оперением.

Сирена гонщика смолкла. Завизжали тормоза.

Сверху из амфибии протянулись руки.

Евгений буквально взлетел и исчез в проеме двери.

Амфибия уже разбегалась… Пролетела над забором… Спрятала шасси…

Часы показывали 10 часов 07 минут.

Волосы Евгения слиплись.

Девушка в белом халате протянула ему стакан. Он невидящим взглядом посмотрел на него, нащупал рукой и залпом осушил. Потом откинулся на спинку сиденья.

Часы показывали 10 часов 23 минуты.

Евгений знал, знал, как никто другой, что трасса «Разума», скорость его, движение в каждой точке рассчитаны с предельной точностью. Никогда еще не поднимался с Земли такой гигант. Вылет его не мог задержаться ни на секунду.

Исступленно ревели за окном реактивные двигатели.

Девушка-врач пичкала Евгения каплями и кофе.

– Я знаю, что вы пережили, но от вас потребуется еще многое.

Часы показывали 10 часов 36 минут.

– Мы летим быстрее времени, – убеждала девушка-врач Евгения, словно он не знал этого, – быстрее, чем вращается земной шар…

Амфибия садилась прямо на горное озеро, грудью чайки разбивая блики лунной дорожки.

Луна стояла над самыми зубцами гор, и, словно целясь в нее, поднялось над контуром гор острие гигантской башни – ракеты…

Часы показывали снова 9 часов 49 минут.

Глава шестая. Общее дыхание

Аникин, прихрамывая, несколько раз прошелся по окруженной пеплом скале, потом опустился рядом с Эллен.

– Они уже не ждут нас? – спросила Эллен, не повернув головы.

– Уже нет, – глухо отозвался Аникин. – Мы бы услышали их в шлемофоны.

– Ты не подумаешь, что это теперь для меня значит…

Аникин пытливо посмотрел на Эллен.

– Если бы я осталась жить… – добавила Эллен.

Она не отрывала взгляда от теневой стороны гор, напротив которой они сидели. Тень была черной, как небо, отделяясь от него раскаленной кромкой скал.

– Негатив жизни, – задумчиво сказала Эллен.

Очерченные светящейся линией горы спускались к раскаленному, казалось, дну ущелья. Черные и острые, кинжальные тени с обеих сторон врезались в эту светлую полосу, источив ее неровными зубцами и зазубринами.

– Если бы осталась жить, – повторила Эллен.

– Он не простил бы тебе такого тона, Лена.

– Он умел уважать правду. У нас кислорода не хватит, Ваня, даже если за нами уже летят с Земли.

– Он звал всегда вперед.

– У тебя есть мама?

– Очень славная, тихая такая… И есть еще у меня девушка. Красавица! Целый год я любовался ею… По телевизору.

Эллен покачала головой:

– Изображение? Это мираж чувств…

– Нет! Потом мы встретились.

– Тогда хорошо. А у него все было настоящее, все! Он шел как к Северному полюсу.

– Он шел не один, Лена.

– Женщина никогда не бывает справедлива, Ваня…

Аникин молчал.

Эллен резко повернулась к нему:

– Почему я не пошла с ним? Я хочу видеть его! Они не сгорели, если их залило лавой?

– Сгореть они не могут. Здесь нет кислорода.

– Лава могла залить их, застыть камнем…

– Могла.

Влиты в лунный камень, влиты навечно.

Аникин словно видел перед собой тяжелую базальтовую скалу, подобную гранитному постаменту. И по грудь в нее вошли два первых лунопроходца, воочию видевших, как растут камни, поднимаются горы, два первых исследователя, ставшие лунным утесом…

– Что ищет женщина всю жизнь? Что, Ваня? Женщина ищет мужчину. Всю жизнь ищет, если сразу не найдет. Это очень трудно найти, Ваня. А ведь оказывается, надо искать в жизни что-то другое. Об этом знал командор. Он говорил о сказочном лунном городе, о куполах, венчающих скалы, о храме науки в лунной пустыне.

Аникин встрепенулся:

– Город куполов? Очень удобно использовать вон ту груду скал.

– Он так и говорил.

– Когда-нибудь до них будут добираться в просторном вагоне подвесной дороги. И на этой равнине поставят мачты, железные, ажурные, на бетонных плитах, но только очень, очень далеко друг от друга: канаты ведь здесь не порвутся. В подвесных вагонах будет удобно. Неровности, трещины – все нипочем!

– А он говорил о лунных дорогах, хотел переделать в шоссе лучи вулканических выбросов.

– Будет и так, – согласился Аникин. – И вот мы проезжаем на подвесной дороге или по бетонированному лучу.

– И видим?..

– Прежде всего космодромы. Луна станет главной межпланетной станцией. Чтобы улететь с нее, нужна скорость немногим больше двух километров в секунду. Космодромы будут располагаться кустами, по два – по три, и напоминать лунные цирки, только бетонные. На аренах вместо центрального пика вулкана будут возвышаться ракеты.

– Ракеты тоже подобны вулканам; вулканы выбрасывают камни, ракеты – сами себя…

– Бетонная дорога пойдет по идеальной прямой луча. Мы проедем мимо рудников. Транспортерные ленты будут выносить на поверхность ценнейшие руды и грузить в машины с герметическими стеклянными кабинами…

– В них будут не изображения?

– Нет. Сами водители, которые к вечеру вернутся в свой город. И мы попадем вместе с ними в город. Сначала въедем в воздушный шлюз. Закроются за нами толстые двери. Шлюз наполнится привычным земным воздухом…

– Как в нашем резиновом домике.

– Потом откроются внутренние ворота, и мы въедем на лунный вокзал. Нас встретят цветами…

– Обожаю цветы!

– Весь город будет окружен трубами оранжерей.

– Он так и говорил.

– Да, огромными прозрачными трубами, где, по две недели не заходя, будет светить солнце и буйно расти…

– Не лунная плесень, надеюсь?

– Нет! Ею станут кормить скот на Земле. А на Луне в оранжереях зацветут преображенные земные растения, дышащие особенно благоприятной для них атмосферой. Углекислоты, поступающей из города, окажется в ней так много, что садовникам и садовницам в легких купальных костюмах – ведь жарко! – придется все же пользоваться кислородными масками и заплечными баллончиками.

– Эх, Ваня, Ваня! О кислороде-то как раз и не надо было говорить.

– А в спортивных залах, где смогут упражняться в необычайной ловкости лунные атлеты, кислорода будет даже больше нормального. А какие чудеса станут делать в гимнастических залах! Помнишь наш зал в Космическом институте? Я крутил там «солнце» на турнике, когда ты пришла… Здесь же спортсмен сумеет прыгнуть с пола к потолку.

– А город? Город…

– Он не будет копией земного. Дома упрутся в небо, в купол. И до купола достанут кроны деревьев, переросших своих земных предков. Вокруг домов-колонн, словно сотканных из стекла и света, заструятся ручейки. На Луне можно будет воду зачерпнуть рукой… Под главным куполом в самом центре встанет главное здание, как бы сложенное из стеклянных цилиндрических уступов, естественно переходящих в венчающую здание колонну, поддерживающую свод.

– Если бы можно было, Ваня, я б тебя поцеловала.

– Но люди не захотят жить, всегда запертые, закупоренные в лунных городах. Кто удержит их там?

– Природа Луны, суровая и неисправимая…

– Человек может сделать все! История человеческого прогресса – это история овладения энергией. Ею владеет теперь человек, и он сделает невозможное. На Луне в лунных породах в связанном виде химических соединений есть и азот, и кислород, даже водород для воды. Человек освободит азот и кислород, и они в земной пропорции создадут вокруг Луны атмосферу с земным давлением. Она, конечно, будет улетучиваться, но пополнять ее не составит труда. И искусственно созданная на Луне вода заполнит водоемы под небом, которое станет синим, как у нас на юге. Лунный пепел, как и вблизи Везувия, поможет создать здесь прекрасную плодородную почву. На поверхности Луны появятся удивительные сады, даже леса с деревьями непостижимой высоты и красоты. Перенесенные с Земли, они, не ощущая привычной для предшествующих поколений силы тяжести, буйно разрастутся. И на Луну станут прилетать люди Земли не только работать на рудниках или в обсерваториях, на гелиостанциях или космодромах. Люди Земли будут отдыхать здесь в сказочных условиях, не ощущая земного веса. Здесь чудодейственно излечатся болезни сердца. Сюда начнут прилетать спортсмены для небывалых состязаний в скорости бега, в высоте прыжков – с шестом здесь можно будет перепрыгнуть двадцатиэтажный дом!.. Альпинисты столкнутся с увлекательными препятствиями, со скалистыми вершинами, с неприступными пиками и волнующими пропастями… Человек, побывавший на Луне, никогда уже не забудет ее, станет стремиться обратно, как стремится всякий, побывавший в Арктике… Он будет тосковать по буйным лунным лесам, по озерам, по глади которых легко бегать в специальной обуви с перепончатыми подошвами, он никогда не забудет восхитительного ощущения легкости, которая позволит даже парить в воздухе на полах плаща, как на крыльях. Луна станет чудеснейшим местом Земли, мечтой, сказкой, местом счастья для каждого… Все будут стремиться побывать на ней или вернуться снова на нее.

Эллен слушала как зачарованная. Она даже не удивилась тому, каким вдруг предстал перед нею Ваня Аникин. На Луне люди выглядят особенными. На Земле мы не знаем их, не умеем разглядеть. Том Годвин, Петр Громов… теперь Аникин! Только одна Эллен Кенни ничем, кроме авантюризма, не проявила себя, ничем не доказала, что достойна быть среди таких людей. Была лишь членом неумолимого уравнения.

Неумолимое уравнение!..

Но оно ведь повторяется здесь, среди моря пепла, на крохотном камне, это неумолимое уравнение! В одной его части запасы кислорода в заплечных баллончиках, в другой – два человека, она и Ваня Аникин, которые дышат, потребляют кислород. Но знака равенства в этом уравнении нет! Как и в Космосе, в ракете Годвина, снова здесь один лишний…

Гордая сила наполнила Эллен. Новое, никогда неизведанное чувство овладело ею. Она встала и подошла к Ване Аникину, все еще смотревшему на растрескавшуюся равнину, преображенную в его мечтах исполинскими деревьями и синими озерами.

– Ваня. Я смогла решить.

– Что решить? – очнулся Аникин.

– Я слабая, и мне нужно уснуть. Просто уснуть. Ты возьмешь мой заплечный баллончик. Я оставляю его тебе. Во сне я увижу твою чудесную Луну. Я буду дышать ароматом цветов и летать на растянутом прозрачном шарфе. Нет, Ваня, не шучу, – Эллен печально покачала головой. – Я так решила. Я женщина. Во мне инстинкт всех живших до меня матерей.

Аникин отодвинулся и свистнул, меряя Эллен взглядом.

– Это ты оставь, Леночка! Геройство не требуется, жертвы не принимаются.

– Женщина создана для того, чтобы дать дыхание другому. Я еще никому не дала дыхания.

– Будем дышать вместе. Дышать… пока дышится.

Эллен ничего не могла поделать с этим упрямцем. Это оказалось труднее, чем самой принять решение. Он отвергал разумное, логичное… А еще говорят, что только мужчины логичны.

Через некоторое время о двух заплечных баллончиках можно было уже не говорить.

Ваня не рассказывал больше о будущей Луне, удивительных лесах и земных туристах. Он лежал на боку и тяжело дышал, с большими перерывами поднимая и опуская грудь. Эллен рассматривала через прозрачный шлем его веснушчатое, курносое, покрытое каплями пота лицо и плакала.

У Вани был завидный объем легких, которые нельзя было даже сравнивать с легкими Эллен. При каждом вздохе Аникин потреблял куда больше кислорода, чем Эллен. И вот теперь… Кислород в баллончике Аникина подходил к концу.

Ваня ослаб, он уже не окажет сопротивления. Может быть, сделать сейчас же, против его воли? Он простит…

Он сказал:

«Будем дышать вместе, пока дышится».

Вместе! Будем дышать вместе!

Это ведь и есть решение уравнения!

Эллен стала судорожно присоединять свой дыхательный аппарат к скафандру Вани.

– Ваня, родной! Вдохни… Тебе лучше? Ты слышишь меня?

– Что такое? – очнулся Аникин. – Лена? Ты не смеешь! Сейчас же отключи!

– Глупый! Я же не задыхаюсь. Я не уснула. Я поняла, как нужно. У нас общее дыхание. Общее! Чувствуешь? Мы дышим одним воздухом…

С летящего к Луне космического корабля «Разум» было передано на Землю сообщение. Удалось перехватить радиопередачу между шлемофонами оставшихся в живых лунных исследователей Эллен Кенни и Ивана Аникина. У них общее дыхание, они дышат одним воздухом…

Радиокомментаторы и дикторы во всем мире, не сговариваясь, добавляли к этому сообщению от себя, что люди Земли тоже дышат одним воздухом. Человечеству стоит иметь одно, общее дыхание…

Глава седьмая. Лунный камень

Колючие, разноцветные звезды не мерцали. Рассыпанные по небосводу, над Землей, они отличались лишь по величине, но здесь в Космосе удивительно отчетливо были видны звезды, более близкие и более далекие. В знакомом созвездии Большой Медведицы некоторые звезды совершенно выпадали из рисунка, настолько очевидно было, что они отделены одна от другой непостижимой глубиной пространства.

На яркое косматое солнце, окруженное огненной короной, нельзя было смотреть, и вместе с тем соседние звезды нисколько не тускнели.

Это тоже было странным, потому что Евгений видел такое солнце лишь на экране лаборатории, когда вел «Искатель-II» к Луне.

Луна не выглядела огромным полумесяцем, хотя освещен был лишь ее серп. С близкого расстояния затененная ее часть, более серая, была прекрасно видна во всех деталях. Не такой запомнил Луну Евгений, подлетая к ней в первый раз…

В первый раз! А сейчас не в первый?

Считалось, что он уже пересекал Космос, достиг Луны, ступил на ее поверхность. Еще вчера он готов был это утверждать, а теперь…

Неизведанные ощущения охватили Евгения. Магнитные подошвы, позволяя ходить по металлическому полу, лишь удерживали тело, но само оно было наполнено неизъяснимой легкостью, вначале неприятной, вызывавшей тошноту, а потом пьяняще радующей.

Корабль был огромный, с множеством отсеков и коридоров. Он давал представление о будущих звездолетах, в которых люди, пересекая галактики, будут жить годами. Путешествие в нем напоминало полет в «Искателе-II» не больше, чем поездка в мягком вагоне экспресса езду на мотоцикле.

Новые ощущения не затмили горькой тревоги Евгения за близких ему людей… Удрученный, рассеянный, бродил он по переходам, прислушиваясь к звонкому стуку подошв. Мать!.. Она не переживет… Хорошо, что сильная Наташа с нею…

На «Разуме» летело двенадцать человек. Встречаясь с ними, он молча уступал дорогу. Это были два американца, профессор Трипп, член космического комитета, и старый пилот Джон Смит, радист «Разума», запасные пилоты англичанин Джолиан Сайкс, поляк Нагурский и француз Лавеню, добровольцы, в последнюю минуту добившиеся включения их в состав экипажа. С советскими участниками экспедиции Евгений, в том числе с теми, кого уже знал весь мир, дружил еще в Космическом институте. Только он один не проходил там специальной тренировки, не рассчитывая лететь в Космос.

Академик Беляев нашел Евгения в салоне с закрытой книгой в руках:

– Прости, что отвлекаю. Мы посоветовались с профессором Триппом и решили, что посадку ракеты доверим тебе. У тебя есть опыт, ты уже спускался на Луну и знаешь, куда именно надо посадить корабль.

Евгений не подал виду, как взволновали его эти слова. Ракету он знал прекрасно, еще готовясь к телеуправлению «Искателем-II». Но «Разум» был таким огромным.

Евгений сунул книгу корешком к стенке в шкаф и поспешно прошел в рубку управления.

– Хэлло, Эджин! – сказал Джолиан Сайкс. – Вы будете единственным человеком, который без возвращения дважды прилетит в одно место.

Евгений кивнул головой и занял уступленное ему Сайксом кресло.

До поверхности Луны оставалось около трехсот километров. Через металлический переплет окна виднелась освещенная часть шара. Сверху казалось, что он покрыт лужами. Большие и малые, эти «лужи» были совершенно круглыми, отливая гладкой и твердой поверхностью. Каменный лед некоторых озер был изрыт двумя-тремя воронками тоже с гладким дном. Когда Евгений летел к Луне в первый раз, он всего этого не рассмотрел.

Гористая часть Луны казалась очень странной из-за длинных теней, отбрасываемых низким солнцем. Некоторые кратеры зияли чернотой, словно не имели дна. Менее высокие горы исчезали в тени зазубренных пиков, истинные ощущения нарушались.

Евгений беспокоился, найдет ли он точно место на краю лунного диска, куда добралась экспедиция Петра Громова.

Сейчас не было границы между видимой и невидимой с Земли частью лунного шара. Стоявший на пульте лунный глобус был сделан со всеми подробностями лишь в одном полушарии, а в другом очень приблизительно по фотографиям автоматических межпланетных станций. Он не вполне походил на медленно растущий внизу шар.

Евгений заставил гигантский корабль повернуться дном к Луне.

Пот выступил у него на лбу, не столько от появившегося ощущения свинцовой тяжести, сколько от нервного напряжения.

Все ниже опускалась ракета-колосс. Вибрировали ее стенки, ревели тормозные дюзы.

Великолепный корабль! Как он слушается каждого движения! Ведь Евгений привык к тому, что его приказы выполняются через полторы секунды. И узнавал он об этом еще спустя такое же время. А сейчас…

За переплетами окна виднелся знакомый горный кряж, перед которым лежало предательское море пепла. Тогда этот кряж дымился… Сейчас он был по-лунному мрачен и неизменен.

Все члены экипажа припали к окнам. Они видели лунный пейзаж впервые. Летающая башня опустилась. Ее спружинившие лапы походили на триумфальные арки.

Скафандры были надеты заблаговременно.

Звездолетчики цепочкой спускались по алюминиевой лестнице в облако пыли, поднятой дюзами с поверхности.

Евгений, Джон Смит, Казимир Нагурский и Жак Лавеню – спасательная команда – не стали ждать, когда рассеется пылевой туман, они побежали в указанном Евгением направлении.

Евгений видел под ногами следы танкетки, которые он сам недавно оставил здесь…

Он снова был и в знакомом и вместе с тем совершенно незнакомом месте… Опять та же легкость во всем теле, которую ощущал он в полете, и гнетущая тяжесть на сердце.

Туман кончился.

Лунный пейзаж потряс Евгения, словно он видел его впервые.

Никакой телевизионный экран не мог передать абсолютно неправдоподобную контрастность всего, что воспринимал сейчас глаз. Казалось, здесь были лишь две краски, белая и черная, и никаких полутеней, никаких цветовых оттенков. Впечатление усиливалось из-за длинных теней, пересекавших равнину и выглядевших пропастями. Они легли и на море пепла. Если эти холодные тени добрались до островка, то… Минус сто градусов! Этого не выдержат скафандры!

Евгений прекрасно ездил по Луне на танкетке, но ходить по Луне он не умел, как и его спутники. Он не мог сообразовать своей силы и движений. Он спешил, хотел бежать, и каждый шаг подбрасывал его высоко вверх, ему казалось, что он разобьется о камни…

И все-таки он бежал, как бежали и его товарищи.

След танкетки нырнул в пепел. Все четверо остановились, надевая подобие охотничьих лыж, которые позволят пройти по пеплу.

Казимир Нагурский держал на плече баллон кислорода, Жак Лавеню нес два запасных скафандра, у Джона Смита были носилки.

На островке виднелись скорчившиеся тела…

Евгений подбежал к Эллен первым. Он увидел, что шлемы Эллен и Аникина соединены общим шлангом. Он присоединил к нему кислородный баллон.

Смит и Лавеню побежали по пеплу дальше, к горному склону.

В отчаянии смотрел Евгений на обострившиеся черты милого лица. Эллен была совсем другой, совсем-совсем другой…

Аникин пришел в себя первым.

– Ну вот! Не утонул все-таки! – сказал он и улыбнулся.

Нагурский делал Эллен искусственное дыхание. Евгений старался помогать. Он был почти уверен, что все напрасно.

Но он ошибся. Эллен открыла глаза и долго смотрела, ничего не сознавая. Она увидела красивое лицо поляка, и глаза ее удивленно округлились. Но еще больше поразилась она, узнав Евгения.

Уголки ее губ опустились.

– Евгений, – сказала она и задумчиво повторила: – Значит, Евгений…

– Как вы себя чувствуете, Эллен? – спросил он.

Сощурившись, она дотянулась до руки Евгения, легонько пожала ее и разрыдалась.

Больше Евгений ни о чем не спрашивал.

Да, Эллен была другая, как и все вокруг. Чтобы почувствовать, что ты находишься на Луне, надо, оказывается, быть на самой планете, а не только видеть ее скалы при помощи самой совершенной аппаратуры. Чтобы понимать человека, нужно быть подле него…

Четырнадцать звездолетчиков медленно один за другим тянулись по морю пепла к горному кряжу.

Эллен и Евгений двигались последними. Эллен шла, низко опустив голову. Она никак не выказала своей радости или удовлетворения, что он все-таки прилетел на Луну. Может быть, она находила это вполне естественным… И вдруг Евгений показался сам себе ничтожным, мелким… Чего он ждал? Признания геройства? А этому здесь совсем иная мера. Он видел каждый их шаг. Но его не было с ними! И, конечно, теперь он не узнавал ее. Не было в ней былой живости, остроты, неиссякающей милой женственности. Тогда она была одна. Вокруг все было дико, ярко и мрачно. А она была совершенно одна и судорожно ухватилась за единственное, что связывало ее с Землей, за его «изображение», за живое человеческое слово, которое звучало в ее шлемофоне.

А человек, рядом с которым шла она по Луне, был другой, совсем другой человек.

Евгению трудно было признаться, что он не может отделить в себе боль обиды от боли утраты…

Петр Громов и Том Годвин лежали в углублении между двумя выступами скалы. С двух сторон вровень с этими выступами были насыпаны камни. Прозрачные колпаки шлемов были сняты. Оба исследователя смотрели в звездное небо, которое дерзнули покорить…

У них были строгие, спокойные лица, даже величественные, может быть оттого, что они чем-то напоминали скульптуру.

– Я подумала, что они превратились в лунный камень.

– Мы закроем их каменной плитой, – сказал академик Беляев.

– О нет! – запротестовала Эллен. – Они всегда должны смотреть в звездное небо. Они первые дотянулись до него.

– Нет, – покачал головой академик. – Они – люди Земли. Пусть по обычаям родины камень накроет их гробницу.

– Я была бы сама собой, если бы рыдала сейчас.

– Не сдерживайтесь, Эллен. Будет легче, – сказал Евгений.

Эллен отрицательно покачала головой:

– Пусть будет труднее.

Джон Смит принес «личные вещи» погибших, оказавшиеся в их скафандрах: золотые самородки Тома Годвина, стеклянные пробирки с темной жидкостью и красноватой массой и синюю женскую косынку.

Эллен сказала:

– Я не знаю, чей этот тонкий шарф, но я завидую той женщине, даже ее горю…

– Возьмите, – протянул ей косынку академик.

– Нет. Положите шарф с ним. А золотые самородки – вместе с Томом. И еще вот это. – Эллен протянула красный камешек.

– А это, – продолжала Эллен, беря стеклянные пробирки, – это позвольте мне взять. Он очень ценил эти открытия.

– Мы продолжим их, – сказал Евгений.

Эллен скользнула по нему взглядом.

Двенадцать человек, все, кроме Эллен и академика, подняли огромную базальтовую глыбу. Это было возможно только на Луне.

Осторожно несли они, спотыкаясь на неровностях, тяжелую каменную плиту и осторожно опустили ее на могилу.

Эллен мужественно засняла кинокамерой миг, когда застывшие в холодном и мудром спокойствии лица первых исследователей Луны закрыли надгробием.

Только Евгений видел, каких усилий стоило Эллен держаться.

– Я знаю, – сказала она. – В один из следующих рейсов сюда прилетит скульптор. Он высечет на этом лунном камне их изваяния. Именно так, как представила я их себе на островке.

– Им высекут памятник и на Земле, – сказал академик.

Эллен отошла в сторону.

Евгений знал, что она плачет.

Академик дал по радио сигнал, и с исполинской башни «Разума» вылетел сноп ракет. Словно выброшенные из жерла вулкана, они оставляли за собой изогнутый дымный след. Все вместе они напомнили расцветшую в черном небе хризантему. Потом звездные огоньки стали медленно падать меж неподвижных звезд. Они походили на огненный дождь…

Глава восьмая. След разума

Горный кряж на краю лунного диска назвали Горой Памятника.

– Я так подумала, – сказала Эллен, – если мы поднимемся на вершину горы, как это хотели командор и Годвин, мы сделаем им самый лучший памятник.

– Мисс Кенни говорит весьма разумно, – заметил профессор Трипп. – Лучший памятник ученому – завершение начатых им исследований.

– Я уже просил разрешения подняться на кряж, – заявил Евгений.

– Я во что бы то ни стало пойду туда. И я не попрошу в пути ни у кого помощи, – решительно сказала Эллен, умоляюще смотря на академика.

Тот крякнул и зашевелил лохматыми бровями:

– Я бы отказал вам, моя дорогая исследовательница, если бы такое восхождение не было предусмотрено в плане работ экспедиции «Разума». – И академик объявил, что для восхождения выделяется группа в составе Евгения Громова, академика Беляева, Эллен Кенни, Джона Смита, Джолиана Сайкса, Жака Лавеню и Казимира Нагурского. – Профессор Трипп остается руководителем базы на ракете «Разум».

Начало подъема откладывать не стали. Извержение, очевидно, уже ослабло, но хотелось застать вулкан еще действующим, заснять на кинопленку картину лунной вулканической деятельности, изучить все, что возможно. Геологом и селенологом был сам академик, поэтому он и включил себя в группу.

– Я утратил здесь, дорогие друзья, пять шестых своего безусловно излишнего на Земле веса, – словно оправдываясь, говорил он. – Но это не главное. Я, очевидно, сбросил с лишним весом и груз лет, я могу теперь вспомнить, как поднимался на трудные вершины с такими волками альпинизма, как академик Игорь Евгеньевич Тамм или член-корреспондент Академии наук Гавриил Адрианович Тихов. Я, скажу откровенно, был тогда им под стать. Потом, правда, состарился, но Луна меня омолодила.

Лунный камень лежал на первой лунной могиле. Жизнь шла. Исследования продолжались…

Казимир Нагурский знал в альпинизме толк и уже доставил с ракеты альпинистский инвентарь, специальные ботинки, альпенштоки, ледорубы, которые здесь годились лишь для камня, веревки, крюки, клинья и даже какие-то новинки, в частности семь железных непрожигаемых зонтиков, которые могли предохранить путников от дождя лавы.

Евгений Громов, как и его брат, был мастер альпинизма и одобрил предусмотрительность поляка.

С первых же шагов восхождения Евгений стал командиром похода. Однако авторитетом в лунной обстановке оказалась Эллен. Аникин из-за поврежденной ноги остался внизу, и Эллен, единственная из участников подъема, имела опыт движения по лунной поверхности. Она научилась прекрасно рассчитывать свои силы, очень точно прыгала, давала толковые советы и молча выполняла самые трудные задания.

– Без вас, девочка, мы просто не могли бы подняться сюда, – заметил академик, когда его втащили веревкой на очередную кручу. Первой на нее запрыгнула снизу Эллен, держа конец веревки.

Привал решили сделать примерно в том месте, откуда Петр Громов и Том Годвин рассматривали утонувшие цирки.

Теперь этой картиной любовался академик.

– Какая наглядность! Вы только посмотрите! – восхищался он. – Превосходное подтверждение наших представлений о поднятии и опускании земной коры. Часто опускаются именно высокие места, то есть горные страны. Они оказываются впоследствии на дне океанов. На Луне то же самое! Некогда высокогорная лунная страна, полная вулканических, как мы теперь знаем, цирков, опустилась. Каждая точка коры, по-видимому, любой планеты, совершает как бы колебательное движение, чрезвычайно растянутое во времени. Если бы мы изобразили высоту какой-нибудь точки планеты над уровнем ее океана и показали зависимость этой высоты от смены миллионов лет, то получилась бы волна, синусоида! Полюбуйтесь, вот она, окаменевшая диаграмма!

Внизу виднелись полузалитые затвердевшим камнем кольцевые острова. Местами над каменной гладью поднимались острые хребты, когда-то бывшие горными вершинами.

Во время восхождения Эллен и Евгению приходилось быть рядом. Холодок между ними не исчезал. Но каждый из них чувствовал необходимость сказать что-то важное для обоих.

– Итак, Эджин, – начала Эллен на привале. – Что вы подумаете о том, что вынуждены были нарушить свой принцип?

– Я не нарушил, а изменил его. Отныне я посвящу себя полетам и только полетам в Космос. Автоматы будут лишь служить экспедициям.

– Уверена, вы будете ценным исследователем, Эджин. К сожалению, мы с вами навсегда меняемся местами.

– Навсегда?

– Да. Я никогда больше не полечу в Космос. Я не имею на это права. Я многому научилась. Научилась понимать, какую малую пользу здесь приношу. А я хочу приносить большую. У меня есть перо, Эджин, и я его не уступлю, как вы свой принцип. Мой долг – воспеть все виденное. Я напишу книгу «Лунный путь» о первой экспедиции на Луну. Это будет прежде всего книга о командоре, Эджин. О лунном Георгии Седове, о Петре Громове… – Эллен помолчала. – Это будет книга о суровой, но прекрасной Луне, вот об этих пейзажах, которых даже не понять, не представить, находясь на Земле. Вы заметили, что Луна – страна геометрических форм, а не хаос, как думали? Правильные окружности, отвесные срезы, прямолинейные трещины. Здесь ничто не смягчено, не сглажено. Луна прекрасна, Эджин! Я провела здесь самые счастливые дни моей жизни и всю свою жизнь посвящу рассказу об этих днях.

– Напишете книгу?

– Да, книгу о нем, о Томе и Ване… Даже о себе. И, знаете, даже о вас, о виртуозном водителе танкетки.

– Очень благодарен.

– Пожалуйста. А вы?

– Я буду готовить полеты. Это очень хлопотное и незаметное дело. Годы готовить, координировать усилия сотен тысяч людей, чтобы потом, если мне доверят ракету, как доверяют летчику-испытателю самолет, направить чудесное творение ума и рук людей к другим планетам. Я ведь искусный водитель, как вы сказали…

– Цели у нас общие, Эджин, а пути разные. Когда-нибудь я возьму у вас интервью во время вашей тренировки.

– Буду рад.

– Но я никогда, слышите, никогда не буду говорить с вами по телефону, никогда…

Евгений промолчал.

– И я никогда не подойду к телевизору, если вы окажетесь в студии.

– Я постараюсь не попадать на экран.

Евгению хотелось спросить, будет ли в книге что-нибудь о Селене, но он не спросил.

Академик оказался неугомонным. Ему уже не сиделось:

– Друзья, единственно, от чего здесь можно устать, так это от отдыха!

Евгений решительно поднялся и перекинул через плечо веревку.

– О'кэй! – сказала Эллен и тряхнула стриженой головой.

Евгению удалось найти удобный перевал, но, чтобы воспользоваться им, предстояло перебраться через черную пропасть.

– Она словно наполнена сажей, – заметил Джон Смит. – Нужен по меньшей мере мост имени Вашингтона.

– Будет мост имени Смит, – пообещал Нагурский.

Он принес ракетный гарпун. Гарпуном надо было попасть точно в одну из трещин на противоположной стороне пропасти, чтобы он застрял там и позволил натянуть привязанную к нему веревку.

Нагурский оказался прекрасным стрелком.

– У вас, парень, хорошо пойдет китобойный бизнес, – заметил Джон Смит.

Гарпун прочно застрял в трещине. Веревку удалось натянуть, и все по очереди переправились через пропасть при помощи крюка и подвесной петли, как в свое время переправлялись первые исследователи через лунную трещину.

Евгений предложил было Эллен переправиться с ним вместе, как она это делала с Петром, но она сухо отказалась.

Группа взбиралась все выше и выше. Семь человек помогали друг другу, страховали один другого, старались сделать восхождение более безопасным.

Горизонт стал шире, а выпуклость лунного шара резче. Но видимость вдали оставалась совершенно такой же, как вблизи. Никакой дымки! Правда, разобрать детали вдали было труднее, но не оттого, что они были мельче, а оттого, что контуры гор как бы наслаивались один на другой.

Евгений вел группу точно. Сделали еще один привал, потом бросок и… люди увидели «ту сторону Луны».

Она не должна была быть особенной, чем-то коренным отличаться от видимой с Земли части, но… Было на «той стороне Луны» нечто, что заставило всех замереть.

– Вот он, вулкан Петра Громова! – первым произнес академик, поднимаясь на последний камень перевала.

– Великолепный вулкан! – сказал Жак Лавеню.

– Он больше Везувия и Этны, – заметила Эллен.

Да, это было совершенно ново: вулкан на Луне! Посередине огромного цирка над острым коническим пиком клубилось облако дыма, вернее, оно столбом взлетало вверх и там расплывалось туманным шаром.

Черная тень тянулась от вулканического пика через всю арену цирка и достигала противоположной части кольцевого хребта, расцвеченного вертикальными светлыми полосами.

Академик смотрел на действующий вулкан в бинокль и сожалел, что окуляры нельзя прижать к самым глазам. Мешал колпак шлема.

Так и не пристроив бинокль как следует, он махнул рукой и передал его стоявшему рядом Джону Смиту.

– Прекрасная труба, сэр. И дымится, – сказал тот и передал бинокль Джолиану Сайксу.

Евгений взял бинокль последним. Эллен искоса наблюдала за ним. Сначала он глядел на центральный пик, над которым стоял дымный столб, а потом стал почему-то рассматривать усыпанное вулканическим пеплом дно кратера. Бинокль задрожал в его руках.

– Что вы видите? – тихо спросила Эллен.

– Посмотрите вы, – сказал Евгений. Эллен взяла у него бинокль и поднесла к глазам.

– Это, наверное, мираж, – сказала она.

Евгений вздрогнул, услышав это слово, не сразу понял его истинное значение.

– Этого не может быть, – продолжала Эллен. – Мы здесь не проходили.

– Что такое? – заинтересовался академик.

– Следы, – сказал Евгений.

– Какие следы? – поразился Беляев.

– Взгляните.

Академик сердито взял бинокль и на этот раз сумел им воспользоваться как следует.

Во всех шлемофонах слышалось тяжелое, прерывистое дыхание.

Академик строго повернулся к Эллен и Евгению:

– Вы не могли здесь пройти?

– Для этого нужно было бы перебраться через кольцевой хребет, – напомнил Евгений.

– Значит, кто-то перебрался? – повысил голос академик.

Евгений пожал плечами.

Теперь в бинокль смотрели все по очереди. То, что они видели, превосходило все допустимое…

От подножия кольцевого хребта по дну кратера к центральному пику вулкана тянулась цепочка… следов.

Да, это были следы… безусловно следы! Маленькие лунки в слое пепла. И каждая – на расстоянии шага от соседней.

– Шестиногое лунное чудовище, – решил Жак Лавеню.

– На Луне чудовищ нет и быть не может, – строго сказал академик.

– Не шестиногого, – заметил Нагурский, рассматривая далекие следы в бинокль. – Скорее, это следы трех двуногих…

– Невероятно! – воскликнула Эллен.

– Это… это… – академик почти задыхался, – след Разума!

– «Разума»? – изумился Лавеню. – Но ведь он…

– Да не ракеты же! – взорвался академик. – Кто мог оставить следы на Луне?

– В самом деле, кто?

– Только разумные существа, – убежденно сказал старый ученый.

– Вот, черт возьми, какая досада! – воскликнул Джон Смит, – успели раньше нас…

Академик рассмеялся.

– Это что-то вроде квасного патриотизма во всеземном масштабе. Вы что, думаете, подвиг открывателей был бы меньше, если бы они открыли обитаемую планету? Наши погибшие герои открыли обитаемый Космос! Научная страсть вела их именно к этому месту, куда стремились когда-то и представители чужого, неведомого нам Разума.

– И те и другие интересовались действующим здесь вулканом, – подсказал Евгений. – Потому и сошлись их пути.

– Хотя и отделены временем в пять тысяч, а может быть, и в пять миллионов лет, – продолжал академик.

– А вдруг это воронки от упавших цепочкой камней, выброшенных из жерла? – усомнился Жак Лавеню. – Такие вулканические выбросы не опровергли бы устоев веры.

– Веры? – воскликнул Нагурский. – Тогда пришлось бы поверить, что камни вылетали ожерельем, нанизанным на нить. Слишком уж точны расстояния между лунками.

– Уважаю любые убеждения, – сказал академик. – Предпочитаю не отвергать, а опровергать. Нам осталось сделать всего лишь шаг, чтобы убедиться в том, что в лунках нет камней и что мы, люди, – вовсе не библейские избранники природы и вовсе не одни существуем во Вселенной! Станет предельно ясно, что множество далеких и близких миров породили Разум. Где-то он окажется древнее и выше, чем у нас. И естественно, что, стремясь к познанию всего сущего, разумные существа летели в Космос, как полетели и мы. И они останавливались, черт побери!.. Останавливались… во всяком случае на Луне, и кто знает где еще! Быть может, теперь и на Земле мы будем искать их следы.

– Пожалуй, я попрошу тогда отлучить меня от церкви, – заметил Жак Лавеню.

– Друзья, – сказал академик, – если бы я не руководил международной космической экспедицией, я приказал бы сейчас же очертя голову спускаться в кратер. Кто знает, что мы откроем, идя по следам! Братьев по Разуму, протянутую руку высшей цивилизации!..

– Но вы осторожный руководитель экспедиции и должны поставить здесь точку? – спросила Эллен.

– Точку? – возмутился академик. – Это вы будете писать свою повесть «Лунная дорога» и поставите здесь точку, напишете «конец», а наука, исследования, жизнь… они никогда не кончаются!..

1960

Планета бурь

Есть многое на свете, друг Горацио,

что и не снилось нашим мудрецам.

В. Шекспир. Гамлет

Часть первая

Сестра Земли

– «Слава Жизни, вечной и вездесущей! Она есть здесь, есть! К посрамлению чванливых невежд, считающих себя единственными избранниками Природы, а Землю – центром Вселенной!»

Глава первая. Тайна жизни

Откуда взялся у человека мозг?

Откуда и почему появился вдруг у сравнительно слабого голого двуногого существа этот изумительный орган, давший ему всепобеждающую способность мыслить, которой лишены все остальные обитатели Земли?

Почему столь чудесным свойством обладает самое молодое на Земле существо, которому едва ли миллион лет, которое рождает самых не приспособленных к жизни детенышей и все-таки неизмеримо возвысилось над животным миром?

Конечно, человека создал труд, но почему ископаемый череп первобытного охотника почти не отличается от черепа современного рабочего, мозг ученого – от мозга дикаря?

Странно, что именно эти вопросы привели профессора Илью Юрьевича Богатырева на межпланетный корабль «Знание», стартовавший со звездолета «Земля», когда тот достиг близнеца земного Солнца – знаменитой 82-й звезды в созвездии Эридана. Здесь ожидали обнаружить землеподобные планеты…

Профессор Богатырев стал звездолетчиком и командиром международной космической экспедиции благодаря своей неистовой вере, вернее, научной убежденности в существовании разумной жизни не только на Земле.

Звездолет «Земля» стал одной из планет 82-й звезды, названной исследователями Солнце-2, ибо, принадлежа к тому же звездному классу, что и земное Солнце, она обладала тем же числом планет, правда, если считать за планету кольцо астероидов, вращающихся вокруг Солнца на месте когда-то существовавшей планеты Фаэтон.

На первых порах это сходство поразило космонавтов, но Илья Юрьевич увидел в этом лишь общность законов Природы для всех частей Космоса. Ведь никого не удивляет, что атомы одинаковых веществ совершенно похожи один на другой, хотя и находятся в разных галактиках. Очевидно, образование планет у различных солнц определяется общими для Вселенной законами Природы, поэтому «мегаатомы», если уподобить им планетные системы, должны быть так же схожи, как атомы одного и того же вещества. У близнеца Солнца должна была образоваться совершенно схожая с солнечной системой семья планет.

И потому вновь открытые планеты у 82-й звезды Эридана, то есть у Солнца-2, были названы соответственно Меркурий-2, Венера-2, Земля-2, Марс-2, Фаэтон-2, а также и газообразные гиганты Юпитер-2, Уран-2, Нептун-2, Сатурн-2. Не оказалось лишь Плутона-2, что подсказывало чужеродное происхождение «солнечного» Плутона.

За годы, проведенные в звездолете, Богатырев философски осмысливал единство законов Природы, которые не могли не коснуться и Человека. И он думал о закономерностях, связанных с появлением Человека, о тайне его рождения, о вершине земной эволюции, которую до сих пор рассматривали лишь в масштабе одной планеты. А сколько их, таких планет, где эволюция может идти своими путями! В одной нашей Галактике насчитывают до двухсот миллиардов солнц! Пусть, как полагают, лишь у одного из миллиона светил есть планеты, движущиеся не по вытянутой траектории, не слишком убегая в глубины вечного холода, не слишком приближаясь к испепеляющему светилу, пусть на миллион планетных систем приходится одна лишь схожая с солнечной – все равно в одной только нашей Галактике таких миров будет до двухсот тысяч, и среди них найдутся сестры Земли (если не полные близнецы).

И полуседой исполин с тяжеловатыми, но правильными чертами лица, запустив руку в густую, темную, словно оправленную в серебро бороду, часами, днями, месяцами в «кромешной тишине», как любил он говорить, всматривался в колючую россыпь немигающих разноцветных светил, этих бесконечно далеких очагов атомного неистовства материи, дарящих окружающим мирам лучистое тепло, первое из начал Жизни…

Как говорил Энгельс в «Диалектике Природы», жизнь возникает всюду, где условия ей благоприятствуют, где вода не всегда камень или газ, но жидкость, где в атмосфере есть кислород для созидательных процессов горения, где налицо простейшие химические материалы для удачных комбинаций молекул, перешагивающих грань между мертвым и начавшим действовать, где среди мириадов канувших в небытие попыток осталось, запечатлелось, продолжило существование только такое содружество клеток, которое уже стало первым организмом, перерабатывающим информацию, знающим обмен веществ и постоянную смену зим и весен, дня и ночи, смерти и жизни.

У этого содружества клеток было столько же шансов появиться, сколько у любого другого, но все прочие не оставили следа во времени, и только этот один, первый организм мог жить, существовать и, что самое главное, давать жизнь. И как среди миллионов ответов на вопрос есть только один верный, так и этот первый организм был выбран не слепым случаем, а безошибочной логикой развития, потому что остался в потомстве. А оставшись, он лег в фундамент тысячеглавого Храма Жизни, лестницы которого ведут в несчетные башни развития. Их ступени высечены смертельной борьбой за право жить в поколениях, все более совершенных, более приспособленных. От формы к форме, от вида к виду ведут эти ступени, разветвляясь, поворачивая то вбок, то вверх, поднимаясь и в башни рыб и пресмыкающихся, и в башни птиц и насекомых.

Но особенно широкие, великолепные ступени приводят в самую величественную надстройку, увенчанную высочайшей и неприступной башней с куполом, под которым разместился чудесный человеческий мозг.

Одиноким стволом среди трав и кустарников вознеслась эта гордая башня до самого неба, до мерцающих звезд. Но нет на ее лестнице целого марша ступеней. Лишь где-то внизу соединена она с неизмеримо более низкой башенкой обезьян, которые оспаривают сходство своего скелета с человеческим у… лягушек.

Великий Дарвин, разгадавший в тумане поиска строгую архитектуру грандиозного здания Естественного Отбора, мысленно заполнял недостающие ступени в «башне Человека», иной раз не высеченные в камне истории, а хитро отлитые из гипса современности, как это было со знаменитым пилтдаунским черепом доисторического человека, который был ловко сфабрикован безвестным и бессовестным знатоком. На эти же более низкие ступени биологического развития ошибочно ставил Дарвин и современных нам дикарей, не подозревая в то время, что взятый из каннибальской деревни чернокожий ребенок, получив европейское образование, закончив Кембриджский или Оксфордский университет, становится ученым, ибо мозг его обладает теми же возможностями, что и мозг юного английского лорда.

Современник Дарвина, одновременно с ним пришедший к теории естественного отбора, Альфред Рассел Уоллес, статью которого о принципах эволюции всего живого Дарвин получил, уже двадцать пять лет работая над все еще не опубликованной им теорией видов, первый обратил внимание на необъяснимую пропасть, отделяющую человека от остального животного мира. Это Уоллес задал вопрос: «Откуда взялся у человека мозг?» – имея в виду скачкообразное количественное и качественное отличие мозга человека от мозга остальных животных. Во всем согласный с Дарвином в отношении эволюции живых существ, Уоллес склонен был сделать для человека исключение, объяснив непостижимо быстрое его развитие божественными силами.

Дарвин темпераментно отвечал Уоллесу: «Нет, нет и нет!» – но располагал в ту пору недостаточными доказательствами.

Доказательств и в наше время мало, однако наука ищет их, они должны быть, их надо найти и, быть может, не только на Земле!

Палеонтолог и антрополог профессор Богатырев, конечно, был законченным и убежденным материалистом, но не только отвергал божественное вмешательство в формирование прямостоящего двуногого млекопитающего, но и склонен был не замыкать Дарвинову теорию на одной лишь планете Земля. Он был убежден, что именно на других планетах, где жизнь в тех или иных формах будет обнаружена, можно найти недостающую ступень лестницы эволюции.

Эта неукротимая жажда поиска привела его вполне закономерно в лунные исследовательские экспедиции. Он участвовал в них и изучал примитивные формы жизни на дне кратера Платона, ускользнувшие от внимания первых людей, ступивших на Луну. Он написал целый трактат о так называемой «лунной плесени», обнаруженной на краю глубокой трещины знаменитой лунной экспедицией Петра Громова.

Но дальнейшие исследования автоматическими аппаратами планет солнечной системы не принесли профессору Богатыреву желанного удовлетворения. Все меньше и меньше оставалось надежд на то, что жизнь в ее высших формах будет наконец обнаружена вне Земли.

Но убежденность его не была поколебима, просто он связал дальнейшую свою деятельность с исследованием более далеких миров и стал пропагандистом звездного полета, возглавив в конце концов Всемирную звездную экспедицию на звездолете «Земля».

И вот здесь, у Солнца-2, он рассчитывал найти то, о чем мечтал.

Было немало споров, куда послать исследовательские корабли. Их было три. Предлагали отправиться сразу на три планеты «земной группы». Но Богатырев восстал против этого. Он не хотел распылять силы.

И было принято решение, что все три корабля, два с европейскими экипажами и один с американским, полетят на Венеру-2, где Богатырев рассчитывал обнаружить «юность» Земли. На Земле-2, вероятно, был более ранний период развития, чем на родной Земле, поскольку никаких радиосигналов на ней обнаружено не было, впрочем, так же, как и на всех остальных местных планетах.

Богатырев распорядился переправить с звездолета его личный зверинец, за которым он сам ухаживал, на командорский корабль «Знание».

Заботливо обхаживал и кормил он своих питомцев в «Ноевом ковчеге», как прозвал он отсек космического зверинца с подопытными животными. Его любимицу сибирскую лайку Пулю, страдавшую от невесомости (на корабле не было искусственной гравитации, как на звездолете), пришлось привязать за попонку к полу.

Зато кошка Мурка с видимым удовольствием плавала по воздуху. Она принесла в пути пятерых котят от оставшегося на звездолете кота. И эти новые космоплаватели не представляли себе иных условий, кроме невесомости. Пара мышей ловко приспособилась к потере веса, а варана приходилось кормить, обязательно имитируя перед ним прыжки якобы живой еды, иначе он ее как пищу не воспринимал. Голубь же на ракетном корабле утратил всякую способность летать.

Крохотным оранжевым полумесяцем, как маленькая Луна в последней четверти, вставала в окне корабля желанная Венера-2, планета-близнец земной Венеры, которая оказалась столь непохожей на все предположения о ней как о сестре Земли. Но у Богатырева оставалась надежда, что здешняя Венера находится в другой стадии развития, чем околосолнечная, и исследователи, быть может, и впрямь встретятся здесь с одним из периодов развития, сходных с давними земными геологическими эрами. Если же здешняя Венера будет столь же неприютна, как и ее далекая тезка, то экспедиция последовательно направится на местные Землю-2 (третью планету), потом на Марс-2 и, наконец, на Фаэтон-2, который, не в пример земному, не успел еще разрушиться.

Флагманский корабль «Знание» замыкал цепочку из трех кораблей-разведчиков. Впереди шел европейский корабль «Мечта», в середине, ближе к «Знанию», летел американский корабль «Просперити», знаменуя собой славную традицию совместных советско-американских полетов, начатых когда-то орбитальным полетом «Союза» и «Аполлона».

С момента, когда эти три корабля покинули исполинский звездолет, космонавты уже не называли местные планеты Венера-2 или Марс-2. Они называли их просто земными именами, а звездолет был для них Землей.

Корабли летели не к Венере, а впереди нее, по собственной эллиптической орбите вокруг Солнца, на какой позади находился и звездолет «Земля». Венера должна была как бы догнать разведчиков; тогда все три корабля станут спутниками планеты, звездолет же пройдет мимо, оборачиваясь вокруг звезды. Планету предварительно изучат с высоты. И уже потом флагман «Знание», взяв американцев с «Просперити», опустится на поверхность Венеры. «Мечте» и «Просперити» предстояло остаться спутниками планеты на все время исследований ее поверхности, неся на себе топливо на обратный путь до звездолета, который через цикл, составляющий около двухсот земных дней, совершит оборот вокруг Солнца-2 и вернется к своим кораблям-исследователям. Флагман же, произведя спуск и подъем, все свои запасы топлива израсходует полностью.

Так было намечено, но…

Все изменило страшное, сообщение…

Радист корабля Алеша, бледный, с окаменевшим лицом, появился в проеме радиорубки, словно не решаясь войти в кабину управления, где сидели в креслах, прозванных зубоврачебными, пристегнутые из-за несносной невесомости ремнями командор Богатырев и инженер Добров, углубленные в программирование электронно-вычислительной машины. Алеша одним взглядом передал Илье Юрьевичу все, что случилось.

Богатырев резко повернул вращающееся кресло, стал торопливо отстегивать ремни.

Алеша переминался с ноги на ногу. Магнитные подошвы, которые притягивали его к полу, пощелкивали.

Добров тоже повернулся. Коренастый, с крутым выпуклым лбом и бритым черепом, он внешне не располагал к себе, был предельно деловит и рационалистичен.

Недоуменно смотрел он на молчавшего радиста.

– «Мечта»… метеорит… – только и мог выговорить Алеша.

Лишь могучие телескопы звездолета позволяли оставшимся на нем астрономам следить за движением трех звездочек в чужом звездном небе. Были эти звездочки исчезающе малой величины, но электронная оптика смогла зафиксировать вспышку на месте головного корабля, сверкнувшего на миг родившейся и навек погасшей звездой, которую никогда не могли бы рассмотреть из солнечной системы…

Так закончил свой путь, столкнувшись с местным метеоритом, корабль-разведчик «Мечта». Расплылось в холодной пустоте бесформенное облачко, в которое превратилась и блуждающая железоникелевая глыба, во всем подобная таким же глыбам солнечной системы, и бесценное создание ума тысяч людей, и три отважных человека – англичанин, поляк и француз с целым миром чувств, надежд, мечтаний…

Тягостная тишина в космосе, беспримерная, всепоглощающая, давящая… Тишина на родной Земле – это целая симфония незаметных звуков, шорохов, скрипа, далекого лая собаки, или шума поезда, стрекотание кузнечиков в траве, потрескивание мебели…

Из космоса в кабину не долетало и не могло долететь никаких звуков.

Илья Юрьевич, непривычно хмурый, отяжелевший, слышал только тиканье часов. Оно разрывало ему сердце. Никогда он не думал, что тиканье может быть столь громким, кричащим, горестным…

Наконец он поднял голову, оглядел товарищей.

– Тяжкое горе, друзья, тяжкое… – сказал он, яростно закручивая на руке привязной ремень. – Удар метеорита… и нет больше товарищей наших…

Алеша отвернулся.

Добров перебирал магнитные карточки для математической машины. На виске его билась жилка.

– По-человечески не представить ничего горше, – продолжал низким басом Илья Юрьевич, – а все же не только в этом беда.

Добров поднял голову, положил на пульт карточки, аккуратно пристегнув их пружинкой.

– Расчет прост, – сказал он. – Теперь только два корабля… – Голос его сорвался.

Илья Юрьевич пристально посмотрел на него: – В том и горесть.

Добров заговорил сухо, отчужденно:

– «Программа, пункт второй. Инструкция, пункт седьмой. В случае невозможности оставить на орбите спутника два корабля с запасами топлива на обратный путь для всех трех от спуска на планету воздержаться». Ни нам, ни американцам теперь на Венеру не спуститься. – И, отстегнув ремни, он решительно встал с кресла; его магнитные подошвы щелкнули.

Алеша обернулся.

– Это что же! – .гневно сказал он. – Товарищей наших потеряли… И теперь повернуть назад? Нет! Не бывать тому!

Илья Юрьевич грустно посмотрел на Алешу. Добров поморщился.

– Осторожность – сестра расчета, – продолжал он. – Ограничимся проверкой выводов автоматических станций. На Венере есть что разведать и через облачный покров.

– Что верно, то верно, – задумчиво подтвердил Богатырев.

– Уточним период вращения – раз, изучим атмосферу и влияние на нее здешнего Солнца – два, составим радиолокационный глобус Венеры – три… Исследуем магнитное поле – четыре, выверим полюса – пять…

– Не будьте арифмометром, Роман Васильевич! – прервал Алеша. – Все это уже делали и могут делать автоматы. Их выводы вы уточните, и только. Лететь к звездам нужно было во имя Земли… во имя тайн ее развития, а чтобы открывать – надо видеть!..

Добров пожал плечами.

Алеша резко повернулся к Илье Юрьевичу:

– Илья Юрьевич… прошу вас… По инструкции в случае невозможности посадки разрешается использовать планер.

– Для спуска универсального автомата, – напомнил Добров.

– К черту автомат! Пустите вместо него меня! – выпалил Алеша.

Богатырев нахмурился.

– Планер не возвращается, Алеша, – внушительно сказал он.

– Я знаю, – проговорил Алеша. – Мне вовсе не просто решиться… Но ведь врачи во имя науки прививали себе чуму. Пусть я останусь на здешней Венере, но я сообщу по радио все, что увижу. Опишу формы жизни. Я дождусь новой экспедиции. Я очень прошу. Мне нужен только планер…

Илья Юрьвич встал. В соседней радиорубке звучал зуммер.

– Земля! – сказал Добров.

Алеша бросился к пульту и включил репродуктор.

Сквозь шум и треск космических помех раздался далекий голос. Звездолетчики замерли, боясь пошевельнуться.

– Внимание! В космосе! Сектор Венеры! Сектор Венеры! Слушай, «Знание»! «Просперити»! Говорит «Земля». Передает звездолет. Скорбим вместе с вами. Верим в вас. Выходите по плану на орбиты спутников. Сообщите характер повреждения метеоритной пылью защитных слоев кораблей. Сможете ли без ущерба для здоровья дождаться «Искателя-семь», который в случае необходимости вылетит к вам через две недели?

Голос выжидающе замолк.

На «Земле» ждали ответа. Более трехсот секунд пробудет в пути радиолуч.

– «Искатель-семь», – прошептал Алеша. – Он прилетит через пять месяцев…

В репродукторе зловеще шуршало, словно ворочался кто-то невидимый, притаившийся, обвившийся вокруг корабля.

Добров кивнул в сторону репродуктора:

– Вот он, космос, выдает себя. Все вокруг пронизано излучениями…

– Да, – подтвердил Богатырев, – в космосе бойся невидимых бурь, а не только летящих скал. На звездолете метеориты фотонным лучом уничтожали, а у нас пока…

– А у нас пока смертоносные лучи за пять месяцев сквозь пощипанную защиту уничтожат все живое, – договорил Роман Васильевич.

Алеша оживился, почти обрадовался:

– Илья Юрьевич, так позвольте, я сообщу сейчас об этом «Земле»! И то, что вы… позволяете мне… – добавил он, умоляюще смотря на Богатырева.

Илья Юрьевич подошел к Алеше и провел рукой по его волосам.

Глава вторая. Шедевры логики

В грузовом отсеке космического корабля «Просперити» стоял планер. Со сложенными крыльями, с выступающей застекленной кабиной он напоминал фюзеляж маленького скоростного самолета.

На свободном месте между планером и картонными ящиками с консервами стоял командир «Просперити» инженер Аллан Керн, сухой, жилистый человек с длинным лицом, холодными голубыми глазами и коротко остриженными усами. Он уже знал о несчастье, но, не меняя распорядка дня, занимался гимнастикой: натягивал резиновые тяжи, приседал, глубоко дышал, откидывая назад руки, поднимая грудь.

В грузовой отсек вошла Мэри Стрем, радистка корабля и астронавигатор, девушка спортивного склада, с решительными движениями, с гордо посаженной головой и острыми, но приятными чертами лица.

– Мистер Керн, – звонко сказала она, – мистер Богатырев запрашивает ваше мнение.

– Прошу извинить. Еще два упражнения, – ответил Керн, вытягивая в сторону ногу.

Мэри Стрем нахмурилась, неодобрительно глядя на шефа, и горько сказала:

– Не все теперь могут придерживаться расписания… В последний раз в час радиосвязи я говорила с ними… шутила…

– Шутить в космосе не место, – сухо отрезал Керн, свертывая резиновые тяжи. – В их положении вполне могли оказаться и мы.

Мэри Стрем пожала плечами и пропустила начальника вперед.

Рубка управления «Просперити» была похожа на кабину советского корабля, только пульт стоял не впереди перед креслами, а, разделенный на две части, занимал боковые стены, передняя стена была сплошным окном, в котором виднелась звездная россыпь. Отчетливо ощущалось, какие звезды ближе, какие дальше.

Знакомые созвездия казались отсюда иными.

При появлении Аллана Керна с кресла, отстегнув ремни, поднялся второй пилот корабля, известный американский астроботаник Гарри Вуд. Он выглядел бы атлетом, если бы не был так угловат и нескладен. Большие руки фермера и грубоватое загорелое лицо не вязались с «учеными» очками.

– Сэр, очень прошу вас… Если есть хоть малейшая возможность… Побывать на Венере – пусть хоть в другой планетной системе, стало целью моей жизни.

– Вы думаете, что главная наша цель – подтвердить вашу славу астроботаника? Нащупал с звездолета на местной Венере какую-то растущую дрянь и рассчитывает на национальную премию по возвращении к родному Солнцу.

– Разве это плохо?

– Мелко берете, Гарри! Я предпочел бы заглянуть в недра планеты! Добраться до них мне важнее, чем повидать никчемные папоротники.

– Значит, сэр, не все еще потеряно?

– Я сам хочу задать этот вопрос, – сказал Аллан Керн, усаживаясь в кресло и поворачиваясь лицом в угол.

– Будить это страшилище! – гневно воскликнула Мэри. – В такую минуту?

– В такую минуту нам нужна безупречная электронная логика компьютера, – невозмутимо ответил Керн.

– Оставьте людям решать самим свою судьбу. Не вмешивайте машину! – воскликнула Мэри.

– Мисс Стрем, пока я еще не разбудил Джона, я познакомлю вас с математическим прогнозом будущего, уготованного человечеству. Математика решает все. Мой брат Томас был гениальным математиком. Экстраполяция!

– Мысленное продление найденного закона изменения в координате времени.

– Именно. Мой брат Томас подсчитал, что если энерговооруженность человечества и дальше будет расти по крутой кривой, то…

– Не беспредельно же!

– Увы, джинн выпущен из бутылки! И ничто не остановит ход истории. Мой брат Томас говорил: «Существование биологических систем в среде с колоссальными энергетическими ресурсами было бы чрезвычайно трудным. Вредное действие излучений, которые для нас фатальны, для кибернетических систем не играет никакой роли. И потому очень сильно развитая цивилизация будет уже не биологической, а кибернетического типа».

– Это что же? Без людей? – возмутилась Мэри. – Одни железки?

– Конечно. Время людей кончится, как международный телефонный разговор. Они уступят место на планете своим более разумным электронным творениям, прототип которых и создал мой брат Томас.

– Не верю! Не верю! – почти сорвалась Мэри, но взяла себя в руки. – Экстраполяция может быть бесчестной, если ею пользоваться в спекулятивных целях. Кривая намагничивания вначале тоже загибается кверху, но потом происходит перегиб и стремление к насыщению. Это и есть основной закон Природы, идет ли речь об утолении голода животными или об образовании звезд из космической пыли.

– Новые законы открываются, экстраполяция ниспровергается.

– Да, если она приводит к выводу, что у человечества якобы нет будущего! А захотел бы ваш брат превратиться в нефтяной бак, чтобы побольше выпить воды?

– Оставьте его память! Вот она, воплощенная в металл! – Керн решительно повернулся к роботу и, пристально глядя в одну точку, стал четко и размеренно произносить: – Семь… двенадцать… девять… Хэлло! Джон! Проснитесь!..

В углу кабины в позе египетского фараона, положив руки на колени, сидел железный человек. Его металлический панцирь напоминал латы рыцаря-гиганта. Он повернул шлемовидную голову и уставился на Керна двумя выпуклыми, как у рака, глазами-объективами.

Где-то в глубине окошечка на груди мягко разгорелся красноватый свет. Мигнул и засветился зеленый сигнал. Из отверстия в голове, прикрытого железной решеткой, раздалось шипение, треск, потом послышался неприятный металлический голос:

– Да, сэр!..

Мэри Стрем отвернулась.

Керн в упор смотрел на робота. Он завещан был ему старшим братом Томасом, гениальным, как говорил всегда Аллан Керн, кибернетиком. К несчастью, Томас Керн создавал свое детище в пору, когда его страна еще не вошла в социалистическую семью народов.

В условиях отживающего строя он истратил на свое изобретение все состояние и умер в нищете. И он сохранил лишь Железного Джона, передав его брату в надежде, что тот использует его в грядущих звездных полетах. Именно на чужезвездных планетах робот, безразличный к внешним условиям, покажет себя.

Колония роботов могла разрабатывать бесценные богатства планет при любой силе тяжести, при любой температуре, в любой атмосфере или без нее. Им, по мысли и Томаса и Аллана Керна, принадлежало будущее в освоении космоса. И даже в грядущей истории человечества.

Недаром Томас Керн напоминал брату о первом рукопожатии в космосе между американскими и русскими звездолетчиками. Он видел в этом символ их совместных звездных рейсов. И вот теперь на этом пути рядом с русскими оказался и Аллан Керн с соратниками и Железным Джоном.

– Прошу вас, уважаемый Джон, – почтительно произнес мистер Керн. (Чудаковатый Томас спрограммировал кибернетическое устройство робота так, чтобы компьютер реагировал лишь на вежливое обращение.) – Прошу вас решить уравнение: два корабля с известными вам запасами топлива… Требуется спустить на поверхность шестерых и поднять хотя бы пятерых для возвращения на Землю.

– То есть как это – пятерых? – порывисто обернулась Мэри, пронзительно смотря на Керна.

Керн поднял руку.

– Пять мужчин со средним весом по сто восемьдесят фунтов, – уточнил он.

– Мужчин! – воскликнула Мэри. – А я?

– Вы остаетесь в космосе, – небрежно бросил через плечо Керн.

– Шестым спустится Джон, – шепнул Гарри Вуд.

Мэри была вне себя от негодования. Она заговорила вполголоса, угрожающе.

– Превосходно! Свою чертову куклу вы собираетесь взять, а меня оставить сторожить вам топливо на обратный путь!.. К дьяволу, сэр! – Она тряхнула головой. Не для того мой отец добился этой звездной экспедиции. Останься он жив после полета к Юпитеру, он был бы здесь вместо вас! – И она вскинула подбородок.

Керн повернулся к ней.

– Вы уже достаточно использовали его авторитет, – зло сказал он, – включив в экспедицию и своего жениха и себя.

– Это бессовестно, шеф! Гарри заслужил полет на Венеру исследованиями инопланетной растительности, а я… я, кажется, тоже доказала свою пригодность для космического полета.

Керн усмехнулся. Мэри вызывающе смотрела на него. Она всегда была уверена в своей правоте, в себе, считала, что не знает страха. Она бывала в прериях и носилась там на необъезженных лошадях, она специально ездила в Мексику, где в былые времена смуглые юноши прыгали за деньги с непостижимой высоты в бурное море… Ей захотелось заставить себя так прыгнуть. И она прыгнула… О ней писали газеты, а она лежала в больнице. Но она все-таки прыгнула. А потом встретила Гарри, повстречался на горной дороге, по которой она неслась в автомобиле. Она чуть не сшибла его, держащего пучок трав, собранных для гербария.

Она великолепно затормозила, милостиво оставив его существовать. Так, по крайней мере, сказал он ей тогда, шутливо преподнеся свой нелепый букет. Но она оценила букет не за редкие травы, а за то, что это был букет от него… Взбалмошная, она заставила его ехать вместе с собой. Правда, править на горной дороге он предпочел сам, слишком уж она демонстрировала свое бесстрашие. А когда они добрались до города, она уже считала, что не сможет жить без этого насмешливого увальня, который был прелестно «себе на уме». И тут выяснилось, что он рассуждает о своем участии в звездной экспедиции как о новом походе за травами на горный перевал… Потерять Гарри, который так счастливо нашелся на крутом повороте, Мэри не собиралась. Она готова была быть с ним всюду и… принялась за радиотехнику и астронавигацию. Она блестяще сдала экзамены, она умела добиваться своего. Конечно, на третье место в американской части экспедиции было сорок тысяч претендентов, два места были давно обеспечены за летавшим уже на спутниках и на Луну Алланом Керном и за американским последователем советского ученого Гавриила Тихова, лауреатом Национальной премии по астроботанике Гарри Вудом. Остальное действительно сделал авторитет Стрема, трагически погибшего астронавта, видного теоретика звездных рейсов.

И в звездный рейс к 82-й звезде созвездия Эридана, как бы приняв эстафету отца, полетела дочь Стрема Мэри.

– Конечно, – саркастически сказал мистер Керн, – экзамен на астронавигатора вы выдержали, но предстоит вам экзамен более серьезный.

– Остаться в этой космической одиночке? Не выйдет! Собираетесь взять с собой робота? Так он останется здесь, я сама задам ему программу. А я спущусь вместе с вами, вместе с Гарри! – вызывающе добавила она.

– Что ж, – усмехнулся Керн, – если вы во всем согласны поменяться судьбой с Джоном…

– Мистер Керн имеет в виду, что… шестому, то есть Джону, придется остаться там… внизу… – шепнул Вуд..

Мэри вздрогнула.

– Я с большим удовольствием оставил бы там мисс Стрем, чем это несравненное чудо техники, с которым нам сейчас надо посоветоваться.

– У вас электронный мозг, шеф! – чувствуя свое поражение, крикнула Мэри.

– Польщен, Электронное мышление украсило бы любого министра, оно безошибочно. В связи с этим разрешите мне продолжать. Итак, почтенный Джон, прошу вас… без ошибки.

Человекообразная машина Железный Джон была и на самом деле чудом современной техники. Ее электронный мозг с многими миллионами запоминающих ячеек вмещал несметное количество понятий, составляющих людские знания в важных для космического обихода областях. Робот Джон не только переводил с русского языка на английский и говорил на обоих языках, вполне грамотно и литературно отделывая фразы, но и мог безупречно логически мыслить, ставить перед собой задачи и решать их, выбирая наивыгоднейшие решения.

Конечно, он делал это, находя ответ в сотне тысяч вариантов, которые с тупой педантичностью машины бездумно перебирал. Но скорость этого механического мышления была столь молниеносной, что он успевал сделать миллионы попыток в секунду и выбрать самое острое и самое верное решение. Железный Джон обладал и завидными электрическими мышцами, и емким энергетическим источником, работающим на ядерных превращениях.

Машина думала… Электронные схемы совершали невидимую титаническую работу.

У машины не было интуиции, вдохновения, светлого прозрения, она отыскивала «затерянный на морском берегу бриллиант», перебирая весь песок до последней песчинки.

Наконец робот щелкнул, повернул глаза-объективы к мистеру Керну и безучастным голосом доложил:

– «Знание» спустит на Венеру мужчин – трех. Планер спустит мужчин – двух, роботов – одного. «Знание» поднимет мужчин – пять, роботов – ноль.

– О'кэй! – сказал мистер Керн.

– «Знание» получит все горючее «Просперити», – продолжал робот. – «Просперити» останется спутником Венеры и сгорит на девятьсот семьдесят четвертом обороте.

Мэри с ужасом посмотрела на бесстрастную машину, словно произносившую приговор, но не перебила ее.

– «Знание» доставит к «Земле», – звучал металлический голос, – мужчин – пять, женщин – одну, роботов – ноль.

– Великолепно! – воскликнул мистер Керн. – Я полагаю, что командор оценит это блестящее решение и согласится на некоторую тесноту в своем корабле. Готовы ли вы, мистер Вуд, спуститься со мной и Железным Джоном на планере?

– Я полагаю, мистер Керн, что риск в космосе – это норма поведения, но… – Гарри посмотрел на Мэри.

Она стояла, опустив голову. Он подошел к ней, положил ей на плечо свою огромную, но невесомую руку.

– Уверен, – сказал он, – чтобы остаться здесь одной, нужна большая решимость, чем… для того, чтобы спуститься всем вместе…

Мэри подняла глаза.

– Я не знаю, – сказала она, – от кого потребуется больше. Я была готова ко всему, кроме этого… Если я не сойду с ума…

– Член экипажа, – прервал ее Керн, – нужен на «Просперити» в здравом уме, чтобы с орбиты спутника поддерживать с русскими связь, пока мы не сядем на планере вблизи них.

– Не беспокойтесь, выдержу! – почти гневно заверила Мэри.

– Мэри… спасибо! – Гарри Вуд сжал ее руку выше локтя.

Мэри прильнула к стеклу, за которым сверкало солнце. Ей казалось, что она решилась сейчас спрыгнуть с небоскреба.

Но нужно было идти в радиорубку передать мнение «Просперити» командору.

Глава третья. Планета тайн

Край исполинского оранжевого шара заслонил в окне радиорубки почти все звездное небо.

Как завороженный, смотрел на него Алеша.

Чуть расплывчатые, золотились на солнце неземные горные хребты. Они напоминали гребни штормовых волн, взметнувшихся и застывших.

Гребни наплывали, становились резче, передвигались, заметно меняясь, превращаясь то в клубы взрывов, то в башни замков; закрученные смерчами, вздымались колонками, между которыми просвечивали красные пропасти, иногда ослепительно вспыхивающие светом вольтовой дуги.

Вечные облака Венеры! Совсем как в солнечной системе! Когда-то и Земля была окутана таким же ватным одеялом облаков…

Вот они, непроницаемые, ядовитые облака, казалось исключающие возможность существования жизни на планете. Впрочем, так ли это? Аммиачные или метановые, они плывут на огромной высоте. Внизу могут быть совсем иные условия. Что это за красные сверкающие вспышками пропасти? Вспомнились споры о земной Венере.

Астрономы тогда по ничтожным косвенным данным старались решить вопрос о жизни на этой соседке Земли.

Высказывались самые различные предположения.

Некоторым казалось, что Венера во всем подобна Земле, находится в зоне Жизни. Однако радиоастрономы одно время высказали очень пессимистические взгляды.

Температура на поверхности Венеры оказалась по их измерениям около 300° С!.. При такой температуре на планете не могло быть не только жизни, но даже воды.

Объяснить такую высокую температуру на поверхности Венеры было очень трудно, она казалась крайне странной. Ведь почти такая температура существует лишь на обращенной к Солнцу поверхности Меркурия (400° С), а Венера много дальше, к тому же защищена облаками…

Советский астроном Н. А. Козырев еще в 1961 году высказал предположение, что радиоастрономы измеряют температуру не на поверхности Венеры, поскольку ионизированный слой венерианской атмосферы в шесть раз активнее земного и не пропускает радиоизлучений.

Температура 300° С относится именно к этому ионизированному слою. Как известно, в земной атмосфере есть слои, где температура в ее условном понимании, как характеристика теплового движения молекул газа, достигает 700° С. Правда, такая «земная» температура отнюдь не вяжется с представлением о «жаре», поскольку плотность газа с такой температурой ничтожна. Что же касается поверхности Венеры, то Козырев, как и другие астрономы (в частности, Барабашов), считал, что там температура в пределах 30–50° С.

Расходились мнения и о воде. В противовес мнению радиоастрономов другие астрономы склонны были полагать, что поверхность Венеры залита сплошным водным океаном.

А жизнь? Ведь именно в морях появились на Земле первые живые клетки, они превращались потом в организмы, а те цепко приспосабливались, совершенствовались и размножались…

Однако возможно, что покрывающий Венеру океан состоит вовсе не из воды, а из углеводородов.

Океан нефти!..

Но ведь на Венере, близкой к Солнцу, атмосфера, конечно, перенасыщена электричеством. Страшные, непрекращающиеся грозы с чудовищными молниями, удары которых видны даже сквозь непроницаемый слой туч, сразу же зажгли б океан нефти…

Зажгли?.. Если бы там был кислород!.. Кислорода в атмосфере Венеры долгое время не находили. Лишь в 1960 году там был обнаружен (в верхних слоях атмосферы) атомарный кислород. А через год крымские астрономы обнаружили молекулярный кислород, свидетельствующий о существовании органической жизни. Углекислота же обнаруживалась, и даже в количестве много большем, чем на Земле. Столько на нашей планете было лишь в каменноугольный период, когда выброшенные вулканами газы позволяли бурно развиться гигантской растительности. Сотни миллионов лет пополняла живая зелень земную атмосферу кислородом, способствуя появлению новых жизненных форм.

Но все эти предположения были забыты, когда пришли данные автоматических межпланетных станций, подлетавших к Венере и даже садившихся на нее.

Температура на ней оказалась чрезмерной для возможного существования жизни, атмосфера же такой плотности и состава, что оставляла еще меньше надежд на обнаружение жизни, которая, возможно, еще не возникла на планете.

Но какова планета-близнец Венеры, входящая в семью планет 82-й звезды Эридана – местного солнца?

Быть может, в отношении к этой чужезвездной Венеры былые предположения будут верны?

Подлетая к чужезвездной Венере, исследователи убедились, что температура на ее поверхности скорее допускала существование жизни, чем исключала ее.

300° С действительно нужно было отнести здесь к ионизированному слою атмосферы, но о том, что происходило на скрытой всегда слоем туч поверхности, судить все еще было трудно.

Астрономы звездолета, изучая местную Венеру, склонны были считать пробивающиеся сквозь пелену туч красноватые лучи не чем иным, как отражением света растительностью. На планете очень тепло, и растительность ее не нуждается в тепловой части солнечного спектра, она должна отражать красные и инфракрасные лучи.

Изучая весь спектр отраженного планетой света в фиолетовой и ультрафиолетовой его части, наблюдатели звездолета обнаружили, что Венера-2 поглощала огромное количество энергии, возможно, благодаря фотосинтезу растений.

К такому выводу пришли и соратники Богатырева, строя баланс энергии Венеры-2, к которой приближались.

Ничем иным, кроме существования на ней растительности, нельзя было объяснить «захват» солнечной энергии, обнаруженный при составлении энергетического баланса.

Два космических корабля, американский и советский, летели теперь над самой Венерой. Звездолетчики видели колеблющиеся хребты ее взлохмаченных туч, но были пока не ближе к разгадке тайны жизни на ней, чем далекие астрономы звездолета.

Проблема жизни на планетах иных звезд была темой кандидатской диссертации Алеши. Его руководителем был профессор Богатырев. Вместе с Богатыревым он участвовал в лунной экспедиции, его исследование лунной плесени показало её чудовищную способность развития, в земных условиях, сделав лунные плантации на Земле вполне реальными.

Подсказал ему тему все тот же Илья Юрьевич.

Он вообще незаметно во всем руководил Алешей, человеком необычайно и опасно разносторонним. Четыре года назад окончив университет, Попов, обладая сильным драматическим тенором, решил стать оперным певцом. Но, занявшись музыкой, вдруг обнаружил, что может писать прелестные вальсы и песни, чем и занялся с упоением, сразу добившись известности не меньшей, чем имел до этого в живописи, которую не бросал. Он писал и пастелью и маслом, любил и портреты и пейзажи.

Он способен был с самого рассвета под проливным дождем бродить по лесам, собирая грибы… Или плавать на лодке по речушкам и тихим озерам…

У него были еще и золотые руки, он мастерил радиоприемники с мальчишеских лет, в студенческие годы работал техником по телевизорам и смастерил для личной «библиотеки» «машину памяти» с миллионом запоминающих ячеек, превратив ее в портативный справочник по нужным ему отраслям знаний.

Еще раньше он сделал себе карманную «машину памяти» и применил «электронную шпаргалку» во время экзаменов в университет, предварительно записав в ее устройство все ответы на экзаменационные билеты.

После экзаменов он честно признался в этом и поставил приемную комиссию в щекотливое положение.

Однако ее члены сочли, что студент, способный создать такой аппарат, не менее ценен, чем тот, кто ответил на экзамене. Некоторые профессора утверждали, что высшее образование, кроме общей культуры специалиста, прежде всего дает умение пользоваться справочниками, и даже позволяли студентам заглядывать в книги на экзаменах, как в жизни, утверждая, что воспользоваться этим смогут лишь знающие.

Но Алеша поступил не на технический, а на биологический факультет. Окончательный выбор между музыкой и биологией помогла сделать романтика космоса, раскрытая перед Алешей Богатыревым.

Благодаря Илье Юрьевичу Алеша стал звездолетчиком, биологом и радистом корабля «Знание», способным в случае нужды заменить других членов экипажа.

За долгое время пути он часто пел в своей радиорубке перед микрофоном. Его слушали не только Илья Юрьевич и Роман Васильевич, но и американцы на «Просперити», и звездолетчики «Мечты»…

«Мечта»…

До мельчайших подробностей помнил Алеша все, что было потом.

Запросив по радио мнение американцев, Илья Юрьевич вызвал Романа Васильевича и Алешу, чтобы посоветоваться с ними.

Он сидел тогда в магнитном кресле, притягивавшем костюм, ссутулившись, словно на корабле была не невесомость, а тройная тяжесть взлета. Широко расставив массивные колени и упершись в них руками, он невидящим взором смотрел в угол кабины.

Роман Васильевич, пощелкивая магнитными подошвами, расхаживал по кабине и ругал американское предложение: – Авантюра! Не предусмотрено никакими инструкциями! Пожертвовать еще одним кораблем!.. Пойти на риск двойной перегрузки «Знания»! Выбросить даже запасы кислорода и приборы…

Алеша запальчиво перебил его:

– Наши глаза на Венере заменят многие приборы!

Добров продолжал:

– И мыслимое ли дело спускаться на планере, предназначенном для одного лишь робота! Что это? Безумие?

– Скорее отвага, – ответил Алеша.

Роман Васильевич остановился перед Богатыревым:

– Как же ты сам думаешь, Илья?

– Думаю – не зная броду, не суйся в воду.

– Верно думаешь! – обрадовался Добров.

– Значит? – тревожно спросил Алеша.

– Значит, мнения таковы, – подвел итог Илья Юрьевич. – По-Алешиному – надо немедленно, очертя голову, бросаться вниз на американском планере. По Роману же получается – поворачивай вспять, покружив у планеты…

– И как же? – повысил голос Алеша.

– И не эдак, и не так. В воду сунемся, но… прежде брод узнаем. Это значит, сперва, как предлагал Роман, станем спутниками Венеры и хорошенько изучим ее: не сплошной ли на ней океан или пустынный материк, покрытый пеплом вулканов, где и жизни еще нет?

– Этого не может быть! – не выдержал Алеша.

– Все возможно, – ответил Илья Юрьевич. – Так вот. Когда с помощью радиолокации получим первый глобус местной Венеры, наметим, где моря, где суша, когда выберем место для посадки, тогда выбрасывай кресла и койки пилотов, все, кроме нашего зверинца, и готовься к посадке на «Знании». Именно знание, одно знание доставим мы на Землю. Не только на звездолет…

Роман Васильевич пожал плечами:

– И зачем ты только мнение людей спрашиваешь, Илья?..

Корабли подошли к Венере-2 и стали ее спутниками, пролетая над изменчивым, непроницаемым океаном вечных туч.

Началось прощупывание поверхности планеты радиолучом. Американцы на «Просперити» и Алеша с Ильей Юрьевичем на «Знании» делали это независимо друг от друга, сверяя результаты по телевизионному изображению.

Илья Юрьевич показывал американцам глобус, на котором постепенно появлялись контуры океанов. Мистер Вуд, в свою очередь, показывал на экране свой вариант Венеры.

Надо сказать, что варианты изрядно расходились.

– Здесь горы! – спорил с Гарри Вудом Алеша.

– Боюсь, что вы приняли за горы пылевую бурю, – отвечал Вуд.

– Но здесь вода, – указывал на глобус Алеша.

– Или нефть, – отвечал с экрана мистер Аллан Керн.

В одном наблюдения совпали – в расположении странного инфракрасного пятна.

Мэри Стрем впервые вступила тогда в этот разговор.

Керн и Вуд уточняли с Богатыревым кромку океана, а Мэри сказала Алеше совсем тихо, словно на ухо:

– Что, если это тепловое пятно – город?

– Постараемся сесть неподалеку! – заверил Алеша.

– Вы счастливый, Алек, – сказала она, – вы увидите волшебную страну… Все равно, первозданная это пустыня или… А вдруг там цивилизация? И они видят нас… Я вот вслушиваюсь в треск атмосферных разрядов, все хочу расслышать адресованные нам снизу радиопередачи…

– Напрасно стараетесь, Маша, – проскрипел подошедший к экрану Роман Васильевич. – Цивилизации здесь не может быть.

– Почему вы так думаете? – возмутилась Мэри. – Вы против существования иных цивилизаций?

– Нет, – ответил Добров. – Цивилизация на иных мирах возможна, но…

– У нашего Романа Васильевича по любому вопросу есть «но», – сказал Алеша, отодвигаясь от экрана.

Добров покосился на него и сказал:

– Но разумная жизнь не может возникнуть на разных планетах одновременно.

– Почему? – удивилась Мэри.

– Цивилизация – это миг на часах космоса. Ведь планеты существуют миллиарды лет, а разумная жизнь – десятки тысяч лет. Она вспыхивает и гаснет, как и все на свете в круговороте жизни. Вспышки Разума совпасть не могут… Тем более здесь, где мистер Вуд предполагает каменноугольную эру…

– О'кэй! – отозвался с экрана Гарри Вуд. – Вы очень точно заметили – каменноугольная эра! Командор! Уточняем… Здесь у вас тоже получилось нечто похожее на растительность.

– Растительность или мелкая лагуна. Пока трудно судить, – отозвался Богатырев.

– Наш мистер Вуд судил об этом еще с «Земли», – едко заметил Аллан Керн. – У звездолетного телескопа.

– Возможно, что это действительно растительность. Я бы очень этого хотел, – сказал Богатырев.

Богатырев и два американца снова занялись глобусом.

Мэри сделала Алеше знак. Он прошел в радиорубку, надел наушники, услышал голос американки:

– Почему они не говорят об этом тепловом пятне?

– Они считают его районом вулканов…

– А мне так хотелось бы, чтобы это был город… Нет! Я не хотела бы этого. Близ вулкана Гарри будет в меньшей опасности, чем у города неизвестных существ…

Край исполинского оранжевого шара заслонял в окне почти все звездное небо.

Глава четвертая. Первая ночь

Корабль «Знание» пошел на посадку.

Инженер Добров развернул корабль дюзами вперед.

Началось торможение.

Красноватый клубящийся океан надвигался снизу.

На телевизионном экране виднелись напряженные лица Керна и Вуда.

Ракета настолько снизилась, что касалась вихревых языков тумана. Окна на мгновение становились розовыми, потом снова в них заглядывали раскаленными остриями звезды и огромное косматое Солнце.

Корабль пронизывал облачные горы, вставшие на его пути, оказывался над глубокими ущельями, снова врезался в розовую толщу, свет мерк и ярко вспыхивал опять.

В кабине становилось все жарче. Алеша обливался потом. Очевидно, стенки ракеты раскалились от трения о газы. Добров экономил горючее, стремился затормозить сопротивлением атмосферы.

Корабль вошел в сплошную массу облаков.

Алешу вдавило в кресло. Это Роман Васильевич включил все-таки дюзы, притормозил. И вовремя, иначе изжарились бы!..

В кабине зажглось электричество, за окном стояла красная ночь.

В радиорубку вошел Богатырев и погасил лампочки.

Нет! За окном была не красная ночь, а красный день!..

Внизу расстелились снежные поля с ватными холмами, отливавшими румянцем.

Вверху сквозь дымку облаков просвечивало немыслимо огромное багровое Солнце, как во время заката на Земле, только еще более красное, совсем медное…

На него можно было смотреть.

Внизу виднелась не поверхность планеты, а новый слой облаков.

Алеша чувствовал появившуюся тяжесть, она приятным чувством бытия разливалась по всем членам. Он невольно напрягал мышцы, совсем отвыкшие от настоящей ходьбы за месяцы полета ракеты. Недаром мистер Керн так упорно настаивал после того, как они оставили звездолет с его искусственной гравитацией, на непрестанной гимнастике. По его настоянию все звездолетчики всегда носили нагрузочные костюмы, не дававшие мышцам ослабнуть, постоянно имитируя отсутствующую тяжесть. Но насколько привычнее и приятнее была настоящая тяжесть!.. Она напоминала родную планету!..

За окнами понеслись белоструйные потоки. В кабине стало не так жарко. Алеша вытер пот с лица и улыбнулся.

Илья Юрьевич возился с анализаторами. Показания станций-разведчиков подтверждались. Слой ядовитых облаков пройден. Белые облака, как и ожидалось, насыщены водяными парами! Водные океаны, а не нефть, не море углеводородов внизу.

Не мертвая планета, а жизнь в негаданных формах встретит там исследователей!..

В атмосфере, кроме углекислоты, оказалось много азота, кислорода же обнаружилось мало. Но внизу станции-разведчики показали его больше! Радуйся, Гарри!

Есть там растительность, есть!

Корабль вынырнул из белых облаков.

И сразу же обрушился ураган. Исполинскую ракету тряхнуло так, словно вдруг заработали боковые дюзы.

Богатырев ударился о спинку кресла, Алеша вылетел на пол – не послушался, не привязал себя ремнями!

Один только Добров прочно сидел на месте, как влитый, вцепившись руками в рычаги управления. Лицо его окаменело, на голом черепе выступили капли пота.

Алеша подумал об американцах, которым предстоит пройти бешеную атмосферу на планере!.. Какие же они все-таки смельчаки!.. Вставая, встретился взглядом с Ильей Юрьевичем. Он, конечно, думал о том же.

Алеша ухватился обеими руками за раму иллюминатора.

Внизу алел новый слой облаков… красных и серебристых.

Так это не облака! Это поверхность планеты! Суша!..

Красная суша… материк, покрытый красноватой растительностью!..

– Эй, Гарри Вуд! Слышишь нас? – бросился Алеша к радиоаппаратуре.

Лица Вуда и Керна еще виднелись на телевизионном экране сквозь темные полосы помех.

Алеша включил «телевизионный глаз», чтобы на «Просперити» тоже увидели поверхность планеты.

Вуд закивал головой, заулыбался.

– Она красная, твоя растительность! – кричал Алеша, – Именно такой представлял ее твой учитель Гавриил Андрианович Тихов на нашей околоземной Венере. Пусть около чужого солнца, но это так! Но что это серебристое?

– Это море, – гулко отозвался Илья Юрьевич. – Вода серебристая… или такой кажется сверху… Игра света.

Телевизионный экран совсем закрылся темными полосами.

– Полная «непроходимость» радиоволн, – угрюмо заметил Добров.

– Как же они радиопеленг услышат? – забеспокоился Алеша.

– Пойдут к квадрату – «семьдесят», где мы сядем. Снизятся, услышат, – невозмутимо заверил Илья Юрьевич.

Алеша успокоился.

Он упивался невиданным ландшафтом.

Добров вел ракету к берегу морского пролива.

На горизонте дымились вулканы. Остроконечные конусы выбрасывали фонтан дыма, расплывавшегося зонтами.

– Эх, Мэри, Мэри!.. А мы с тобой надеялись, что тепловое пятно – это «их город»…

Багровое пятно солнца падало на горную цепь.

Исследователи «влетали» в вечер.

Илья Юрьевич решил приземлиться на границе дня и ночи, где должно быть меньше бурь…

Ракета прошла низко над вулканом. Пепел окутал ее тьмой, потом внизу сверкнуло раскаленное жерло и огненные реки по склонам. Потом снова отливающая медью вода.

И лес! Отчетливо различимый сейчас лес, кровавые его заросли на берегу!

Алеша вскочил.

– Слава Жизни, вечной и вездесущей! Она есть здесь, есть! К посрамлению чванливых невежд, считающих себя единственными избранниками Природы, а Землю – центром Вселенной! – Он бросился к микрофону и закричал: – Гарри! Гарри! Черт бы побрал эту непроходимость волн! Это папоротники! Честное же слово, папоротники! Походят на пальмы, листья тюльпанами…

Алешу било, как в лихорадке. Он, всю жизнь уб