📚   БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ   📚

здесь можно бесплатно скачать книги в удобном формате для чтения в оффлайне и на мобильных устройствах

Антон Павлович Чехов

Том 22. Письма 1890-1892

Антон Павлович Чехов. Том 22. Письма 1890-1892. Обложка книги

Полное собрание сочинений в тридцати томах #22
Москва, Наука, 1976

Двенадцать томов серии – это своеобразное документальное повествование Чехова о своей жизни и о своем творчестве. Вместе с тем, познавательное значение чеховских писем шире, чем их биографическая ценность: в них бьется пульс всей культурной и общественной жизни России конца XIX – первых лет XX века.

В четвертом томе печатаются письма Чехова с января 1890 по февраль 1892 года.

Оглавление

Письма

1890

Киселевой А. А., 8 января 1890

Куманину Ф. А., 8 января 1890

Чеховой М. П., 14 января 1890

Кожину Н. М., 17 января 1890

Чайковскому М. И., 17 января 1890

Галкину-Враскому М. Н., 20 января 1890

Киселевой М. В., 26 января 1890

Баранцевичу К. С., 28 января 1890

Ежову Н. М., 28 января 1890

Киселевой М. В., 28 января 1890

Кондратьеву И. М., 28 января 1890

Сумбатову (Южину) А. И., 28 января 1890

Чехову М. П., 28 января 1890

Сумбатову (Южину) А. И., после 28 января 1890

Филиппову С. Н., 2 февраля 1890

Филиппову С. Н., 7 февраля 1890

Баранцевичу К. С., 9 февраля 1890

Плещееву А. Н., 10 февраля 1890

Плещееву А. Н., 15 февраля 1890

Чайковскому М. И., 16 февраля 1890

Суворину А. С., 17 февраля 1890

Суворину А. С., около 20 февраля 1890

Суворину А. С., 23 февраля 1890

Чехову Ал. П., 25 февраля 1890

Суворину А. С., 28 февраля 1890

Тихонову В. А., 3 марта 1890

Суворину А. С., 4 марта 1890

Линтваревой Н. М., 5 марта 1890

Кондратьеву И. М., 7 марта 1890

Сумбатову (Южину) А. И., 8 марта 1890

Оболонскому Н. Н., 9 марта 1890

Суворину А. С., 9 марта 1890

Сумбатову (Южину) А. И., 10 или 11 марта 1890

Лазареву (Грузинскому) А. С., 13 марта 1890

Суворину А. С., 15 марта 1890

Ленскому А. П., 16 марта 1890

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 марта 1890

Чайковскому М. И., 16 марта 1890

Плещееву А. Н., 17 марта 1890

Суворину А. С., 17 марта 1890

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 22 марта 1890

Суворину А. С., 22 марта 1890

Плещееву А. Н., 27 марта 1890

Суворину А. С., 29 марта 1890

Голике Р. Р., 31 марта 1890

Лейкину Н. А., 31 марта 1890

Суворину А. С., 1 апреля 1890

Лаврову В. М., 10 апреля 1890

Суворину А. С., 11 апреля 1890

Червинскому Ф. А., 12 апреля 1890

Лейкину Н. А., 13 апреля 1890

Баранцевичу К. С., 15 апреля 1890

Суворину А. С., 15 апреля 1890

Чайковскому М. И., 16 апреля 1890

Суворину А. С., 18 апреля 1890

Филиппову С. Н., 18 апреля 1890

Ленскому А. П., 21 апреля 1890

Чеховым, 23 апреля 1890

Кувшинниковой С. П., 23 апреля 1890

Чехову М. П., 23 апреля 1890

Чеховым, 24 апреля 1890

Оболонскому Н. Н., 29 апреля 1890

Чеховым, 29 апреля 1890

Фоти К. Г., 3 мая 1890

Чеховой Е. Я., 4 мая 1890

Киселевой М. В., 7 мая 1890

Киселеву А. С., между 7 и 15 мая 1890

Чеховым, 14–17 мая 1890

Суворину А. С., 20 мая 1890

Чеховым, 20 мая 1890

Чеховым, 25 мая 1890

Чеховым, 27 мая 1890

Долгорукову В. А., 28 мая 1890

Суворину А. С., 28 мая 1890

Чеховым, 28 мая 1890

Чеховым, 31 мая 1890

Чеховым, 4 июня 1890

Лейкину Н. А., 5 июня 1890

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 5 июня 1890

Плещееву А. Н., 5 июня 1890

Чехову Ал. П., 5 июня 1890

Чеховым, 6 июня 1890

Чеховым, 7 июня 1890 («Сделайте складчину…»)

Чеховым, 7 июня 1890 («Получил сейчас от Суворина…»)

Чеховым, 13 июня 1890

Шехтелю Ф. О., 13 июня 1890

Чеховым, 20 июня 1890

Лейкину Н. А., 20 июня 1890

Плещееву А. Н., 20 июня 1890

Киселевой М. В., 21 июня 1890

Суворину А. С., 21 июня 1890

Чеховым, 21 июня 1890

Чеховым, 23–26 июня 1890

Суворину А. С., 27 июня 1890

Чехову П. Е., 28 июня 1890

Чеховым, 29 июня 1890

Чеховым, 1 июля 1890

Гиляровскому В. А., 7 июля 1890

Чеховым, 11 июля 1890

Линтваревой Н. М., 16 июля 1890

Чеховой М. П., 17 июля 1890

Чеховой М. П., 14 августа 1890

Чехову И. П., 30 августа 1890

Чеховым, 7 сентября 1890.

Суворину А. С., 11 сентября 1890

Чеховой Е. Я., 6 октября 1890

Чехову М. П., 16 октября 1890

Чехову М. П., 5 декабря 1890

Чеховой М. П., 6 декабря 1890

Чехову М. П., 6 декабря 1890

Суворину А. С., 9 декабря 1890

Лейкину Н. А., 10 декабря 1890

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 10 декабря 1890

Чехову И. П., 10 декабря 1890

Куманину Ф. А., около 10 декабря 1890

Куманину Ф. А., середина декабря 1890

Суворину А. С., 17 декабря 1890

Суворину А. С., 19 декабря 1890

Суворину А. С., 23 декабря 1890

Суворину А. С., 24 декабря 1890

Тихонову В. А., 25 декабря 1890

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 26 декабря 1890

Лейкину Н. А., 27 декабря 1890

Чехову Ал. П., 27 декабря 1890

Чехову Г. М., 29 декабря 1890

1891

Кононовичу В. О., 5 января 1891

Суворину А. С., 5 января 1891

Шехтелю Ф. О., 7 января 1891

Чеховой М. П., 9 или 10 января 1891

Мизиновой Л. С., 11 января 1891

Шавровой Е. М., 11 января 1891

Исакову П. Н., 13 января 1891

Тихонову В. А., 13 января 1891

Чеховой М. П., 14 января 1891

Чеховой М. П., 16 января 1891

Михневичу В. О., 17 января 1891

Чайковскому М. И., 17 января 1891

Чеховым, 18 января 1891

Шавровой Е. М., 18 января 1891

Исакову П. Н., 20 января 1891

Лазареву (Грузинскому) А. С., 21 января 1891

Мизиновой Л. С., 21 января 1891

Кони А. Ф., 26 января 1891

Чехову И. П., 27 января 1891

Шавровой Е. М., 28 января 1891

Бунину И. А., 30 января 1891

Шавровой Е. М., 30 января 1891

Суворину А. С., 31 января 1891

Суворину А. С., 5 февраля 1891

Суворину А. С., 6 февраля 1891

Урусову А. И., 6 февраля 1891

Чехову И. П., после 7 февраля 1891

Куманину Ф. А., 13 февраля 1891

Сумбатову (Южину) А. И., 13 февраля 1891

Кондратьеву И. М., 14 февраля 1891

Сахарову И. Н., 16 февраля 1891

Урусову А. И., 17 февраля 1891

Кононовичу В. О., 19 февраля 1891

Кондратьеву А. М., 22 февраля 1891

Урусову А. И., 22 февраля 1891

Суворину А. С., 23 февраля 1891

Кононовичу В. О., 27 февраля 1891

Ленскому А. П., 27 февраля 1891

Сумбатову (Южину) А. И., 27 февраля 1891

Урусову А. И., 4 марта 1891

Суворину А. С., 5 марта 1891

Шавровой Е. М., 6 марта 1891

Вологдину И. С., 8 марта 1891

Шавровой Е. М., 8 марта 1891

Киселевой М. В., 11 марта 1891

Куманину Ф. А., 11 марта 1891

Сумбатову (Южину) А. И., 11 марта 1891

Шавровой Е. М., 11 марта 1891

Чехову М. Е., 13 марта 1891

Чехову И. П., 13 марта 1891

Чеховой М. П., 16 марта 1891

Чеховой М. П., 16 марта 1891

Чеховой М. П., 17 марта 1891

Чеховой М. П., 19 марта 1891

Чеховым, 20 марта (1 апреля) 1891

Чехову И. П., 24 марта (5 апреля) 1891

Киселевой М. В., 25 марта (6 апреля) 1891

Чеховым, 25 марта (6 апреля) 1891

Чехову М. Е., 25 марта (6 апреля) 1891

Чеховым, 26 марта (7 апреля) 1891

Чеховым, 28 марта (9 апреля) 1891

Чеховым 29 марта (10 апреля) 1891

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 30 марта (11 апреля) 1891

Чеховым, 30 марта (11 апреля) 1891

Киселевой М. В., 1 (13) апреля 1891

Чеховым, 1 (13) апреля 1891

Чехову М. Е., 1 (13) апреля 1891

Чехову И. П., 3 (15) апреля 1891

Чеховым, 4 (16) апреля 1891

Чеховым, 7 (19) апреля 1891

Линтваревой Н. М., 11 (23) апреля 1891

Чеховым, 12 (24) апреля 1891

Чеховым, 12 (24) апреля 1891

Чеховым, 13 (25) апреля 1891

Чеховым, 15 (27) апреля 1891

Чеховым, 17 (29) апреля 1891

Чеховым, 19 апреля (1 мая) 1891

Чеховым, 21 апреля (3 мая) 1891

Чехову М. Е., 21 апреля (3 мая) 1891

Кондратьеву И. М., 23 апреля (5 мая) 1891

Чеховым, 24 апреля (6 мая) 1891

Чехову И. П., 27 апреля (9 мая) 1891

Черткову В. Г., 2 мая 1891

Урусову А. И., 3 мая 1891

Чехову И. П., 4 мая 1891

Суворину А. С., 7 мая 1891

Долженко А. А., 8 мая 1891

Суворину А. С., 10 мая 1891

Суворину А. С., 13 мая 1891

Долженко А. А., 14 мая 1891

Чехову Ал. П., между 4 и 15 мая 1891

Чехову И. П., 15 мая 1891

Мизиновой Л. С., 17 мая 1891.

Суворину А. С., 18 мая 1891

Суворину А. С., 20 мая 1891

Мизиновой Л. С., 23 мая 1891

Суворину А. С., 27 мая 1891

Суворину А. С., 27 мая 1891

Шавровой Е. М., 28 мая 1891

Суворину А. С., 4 июня 1891

Мизиновой Л. С., 12 июня 1891

Суворину А. С., 16 июня 1891

Мизиновой Л. С., 20 июня 1891

Шавровой Е. М., 20 июня 1891

Суворину А. С., 25 июня 1891

Червинскому Ф. А., 2 июля 1891

Чеховой М. П., 5 июля 1891

Линтваревой Н. М., 5 июля 1891

Суворину А. С., 13 июля 1891

Горбунову-Посадову И. И., 18 июля 1891

Киселевой М. В., 20 июля 1891

Суворину А. С., 24 июля 1891

Чехову Ал. П., 24 или 25 июля 1891

Долженко А. А., 29 июля 1891

Суворину А. С., 29 июля 1891

Мизиновой Л. С., конец июля 1891

Мизиновой Л. С., июнь-июль 1891

Мизиновой Л. С., июнь-июль 1891

Суворину А. С., 6 августа 1891

Чехову Ал. П., 6 августа 1891

Альбову М. Н., 14 августа 1891

Августину Врзалу, 14 августа 1891

Суворину А. С., 18 августа 1891 («Наконец кончил свой длинный утомительный рассказ…»)

Суворину А. С., 18 августа 1891 («Сегодня вместе с рассказом…»)

Червинскому Ф. А., 18 августа 1891

Суворину А. С., 28 августа 1891

Суворину А. С., 30 августа 1891

Шавровой Е. М., 2 сентября 1891

Горбунову-Посадову И. И., 4 сентября 1891

Чехову Ал. П., 7 сентября 1891

Суворину А. С., 8 сентября 1891

Тихонову В. А., 14 сентября 1891 г.

Червинскому Ф. А., 14 сентября 1891

Кондратьеву И. М., 15 сентября 1891

Шавровой Е. М., 16 сентября 1891

Горбунову-Посадову И. И., 17 сентября 1891

Киселеву А. А., 17 сентября 1891

Альбову М. Н., 30 сентября 1891

Егорову Е. П., 5 октября 1891

Соболевскому В. М., 7 октября 1891

Герье В. И., 8 октября 1891

Вагнеру В. А., 10 октября 1891

Суворину А. С., 10 октября 1891

Тихонову В. А., 11 октября 1891

Лейкину Н. А., 12 октября 1891

Суворину А. С., 13 октября 1891

Суворину А. С., 16 октября 1891

Чайковскому П. И., 18 октября 1891

Суворину А. С., 20 октября 1891

Альбову М. Н., 22 октября 1891

Чехову Ал. П., 24 октября 1891

Линтваревой Н. М., 25 октября 1891

Суворину А. С., 25 октября 1891

Червинскому Ф. А., 25 октября 1891

Суворину А. С., 28 октября 1891

Суворину А. С., 30 октября 1891

Смагину А. И., 7 ноября 1891

Урусову А. И., 9 ноября 1891

Вологдину И. С., 13 ноября 1891

Смагину А. И., 13 ноября 1891

Фофанову К. М., 14 ноября 1891

Суворину А. С., 15 ноября 1891

Суворину А. С., 18 ноября 1891

Шавровой Е. М., 19 ноября 1891

Альбову М. Н., 20 ноября 1891

Смагину А. И., 21 ноября 1891

Тихонову В. А., 21 ноября 1891

Суворину А. С., 1891

Смагину А. И., 24 ноября 1891

Суворину А. С., 26 ноября 1891

Смагину А. И., после 26 ноября 1891

Суворину А. С., 27 ноября 1891

Ленскому А. П., 29 ноября 1891

Суворину А. С., 30 ноября 1891

Тихонову В. А., 30 ноября 1891

Гуревич Л. Я., 2 декабря 1891

Лейкину Н. А., 2 декабря 1891

Киселеву А. С., 3 декабря 1891

Суворину А. С., 3 декабря 1891

Суворину А. С., 4 декабря 1891

Тихонову В. А., 8 декабря 1891

Смагину А. И., 10 декабря 1891

Егорову Е. П., 11 декабря 1891

Смагину А. И., 11 декабря 1891

Суворину А. С., 11 декабря 1891

Суворину А. С., 13 декабря 1891

Альбову М. Н., 14 декабря 1891

Егорову Е. П., 14 декабря 1891

Линтваревой Н. М., 14 декабря 1891

Тихонову В. А., 14 декабря 1891

Шехтелю Ф. О., 14 декабря 1891

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 15 декабря 1891

Суворину А. С., 15 декабря 1891

Смагину А. И., 16 декабря 1891

Рассохину С. Ф., 17 декабря 1891

Суворину А. С., 17 декабря 1891

Суворину А. С., 19 декабря 1891

Егорову Е. П., 20 декабря 1891

Андреевскому С. А., 25 декабря 1891

Плещееву А. Н., 25 декабря 1891

Егорову Е. П., 26 декабря 1891

Гаршиной Н. М., 27 декабря 1891

Чеховым, 31 декабря 1891

1892 (январь-февраль)

Ежову Н. М., 2 января 1892

Егорову Е. П., 3 января 1892

Смагину А. И., 4 января 1892

Ежову Н. М., 7 января 1892

Гаршиной Н. М., 10 января 1892

Суворину А. С., 10 января 1892

Тихонову В. А., 10 января 1892

Заньковецкой М. К., 12 января 1892

Гарину-Виндингу Д. В., 13 января 1892

В Правление Московского Зоологического сада, 14 января 1892

Смагину А. И., 14 января 1892

Линтваревой Н. М., 18 января 1892

Суворину А. С., 22 января 1892

Гиляровскому В. А., 24 января 1892

Тихонову В. А., 24 января 1892

Шехтелю Ф. О., 24 января 1892

Егорову Е. П., 26 января 1892

Куманину Ф. А., 26 января 1892

Смагину А. И., 26 января 1892

Егорову Е. П., 29 января 1892

Смагину А. И., 30 января 1892

Урусову А. И., 31 января 1892

Шавровой Е. М., 1 февраля 1892

Лазареву (Грузинскому) А. С., 2 февраля 1892

Шехтелю Ф. О., 2 февраля 1892

Лепневу Г. Г., 3 февраля 1892

Чеховой М. П., 3 февраля 1892

Егорову Е. П., 6 февраля 1892

Шехтелю Ф. О., 8 февраля 1892

Чеховой М. П., 9 февраля 1892

Лазареву (Грузинскому) А. С., 18 февраля 1892

Авиловой Л. А., 21 февраля 1892

Гарину-Виндингу Д. В., 21 февраля 1892

Билибину В. В., 22 февраля 1892

Кондратьеву И. М., 22 февраля 1892

Тихонову В. А., 22 февраля 1892

Шавровой Е. М., 22 февраля 1892

Чехову Ал. П., 23 февраля 1892

Шавровой Е. М., 24 или 25 февраля 1892

Егорову Е. П., 25 февраля 1892

Суворину А. С., 28 февраля 1892

Чехову Ал. П., 28 февраля 1892

Оболонскому Н. Н., 29 февраля 1892

Комментарии

Несохранившиеся и ненайденные письма (1890 – февраль 1892)

Указатель имен и названий

Иллюстрации

Выходные данные

 

Антон Павлович Чехов

Полное собрание сочинений в тридцати томах

Том 22. Письма 1890-1892

А.П. Чехов. Начало 90-х годов

Письма

1890

Киселевой А. А., 8 января 1890*

751. А. А. КИСЕЛЕВОЙ

8 января 1890 г. Петербург.

8 января.

Милостивая Государыня Василиса Пантелевна!

Честь имею поздравить Вас с днем Ангела* и пожелать Вам Многих предбудущих в Добром здоровьи и благополучии, а также Родителям Вашим.

Посылаю Вам из глубины Души следующие подарки:

1) Ножницы для отрезывания мышам и воробьям хвостиков.

2) Два пера для писания стихов: одно перо для плохих стихов, А другое для хороших.

3) Рамку для портрета какой-нибудь хари.

4) Висю́льку из Чистого серебра, полученную мною В подарок от знаменитой Детской писательницы*.

5) Большой Ящик почтовой бумаги с фиалками* для писания писем к Тышечке в шапочке, тышечке без шапочки и прочим млекопитающимся обоего пола.

6) Sachet, которое прошу Вас убедительно положить в Почтовую бумагу, чтобы она пахла.

7) Номер Славянской Газеты для чтения натощак.

8) Древнюю Историю с Рисунками; из этой Истории видно, что и в древности жили дураки, Ослы и Мерзавцы.

9) Больше Подарков нет.

Потратившись на подарки и находясь поэтому без Всяких средств к существованию, Прошу Вас выслать Мне денег. А если у Вас денег нет, то украдьте у Папаши и пришлите мне.

С истинным Почтением имею честь быть Ваш покорнейший Слуга

Василий Макарыч.

Простите, что письмо написано так небрежно. Это от Волнения.

Куманину Ф. А., 8 января 1890*

752. Ф. А. КУМАНИНУ

8 января 1890 г. Петербург.

8 янв.

Добрейший Федор Александрович, получил Ваше письмо* и отвечаю Вам прежде всего поздравлением с Новым годом, с новым счастьем и с новыми пятью тысячами подписчиков.

Уезжая, я просил брата взять у Соловцова всего цензурованного «Лешего». Теперь, конечно, мы не успеем попасть в январскую книжку. Если Вы не выслали еще корректуры, то погодите моего приезда: я приеду 12–13 янв<аря>*. Прочту корректуру, исправлю и пошлю в цензуру из Москвы.

Теперь просьба: не печатайте «Лешего»!!* «Леший» для «Артиста» положительно не имеет никакой цены: публике московской он не понравился*, актеры словно сконфузились, газетчики обругали*…Отдайте мне его; в «Артисте» он пройдет незамеченным, пользы никому не принесет, и Ваши 200 рублей будут словно в воду брошены. Мой «Леший», повторяю, для «Артиста» цены не имеет.

Если внемлете моей просьбе, то я буду Вам благодарен во веки веков и напишу Вам столько рассказов, сколько Вы пожелаете*, хоть миллион двести тысяч.

Прошу я серьезно. В случае Вашего согласия поскорее отвечайте мне. Несогласие же Ваше уязвит меня в самое сердце и причинит мне немало горя, ибо лишит меня возможности поработать еще над «Лешим»*. Если уже начали набирать, то за набор я заплачу, брошусь в воду, повешусь… что хотите…

Когда же к девочкам?

В Питере погода аспидская. Ездят на санях, но снега нет. Не погода, а какой-то онанизм.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Чеховой М. П., 14 января 1890*

753. М. П. ЧЕХОВОЙ

14 января 1890 г. Петербург.

14 янв.

Непредвиденные обстоятельства задержали меня* еще на несколько дней. Я жив и здоров. Новостей нет никаких. Впрочем, на днях я видел на сцене «Власть тьмы» Толстого*. Был у Репина в мастерской*. Еще что? Больше ничего. В общем скучно.

Ходил сегодня на собачью выставку*; ходил я туда вместе с Сувориным, который в то время, когда я пишу сии строки, стоит около стола и просит:

– Напишите, что вы ходили на собачью выставку вместе с известной собакой Сувориным.

Александр и его дети* здоровы.

Поклон знакомым. Больше писать не о чем.

Твой А. Чехов.

В Петербурге бездельничает Жорж Линтварев.

Жду от Миши письма* об «Артисте» и «Лешем».

Кожину Н. М., 17 января 1890*

754. Н. М. КОЖИНУ

17 января 1890 г. Петербург.

17 янв.

Милостивый государь Николай Матвеевич!

В ответ на Ваше почтенное письмо от 14 января имею честь известить Вас, что пьеса моя «Предложение» не может идти в Москве*, так как она отдана г-же Горевой на весь текущий сезон.

Прошу Вас принять уверение в совершенном почтении.

А. Чехов.

Чайковскому М. И., 17 января 1890*

755. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

17 января 1890 г. Петербург.

17 янв.

Дорогой Модест Ильич, посылаю Вам «Крейц<ерову> сонату»*. Прочитав, благоволите послать ее Н. М. Соковнину, который живет на Васильевск<ом> острове, 1-я линия, д. № 38. Он пришлет мне.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Галкину-Враскому М. Н., 20 января 1890*

756. М. Н. ГАЛКИНУ-ВРАСКОМУ

20 января 1890 г. Петербург.

Ваше превосходительство милостивый государь Михаил Николаевич!

Предполагая весною этого года отправиться с научною и литературною целями в Восточную Сибирь и желая, между прочим, посетить остров Сахалин, как среднюю часть его, так и южную, беру на себя смелость покорнейше просить Ваше превосходительство оказать мне возможное содействие к достижению мною названных целей.

С искренним уважением и преданностью имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою.

Антон Чехов.

Января 20-го дня 1890 г.

Малая Итальянская, 18, кв. А. С. Суворина.

Киселевой М. В., 26 января 1890*

757. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

26 января 1890 г. Петербург.

Уважаемая Мария Владимировна, я не уехал*, но быть у Вас сегодня не могу. Мне принесли «Указатель» статей «Морского сборника»* от 62 года по 82-й и просили вернуть его завтра утром. В настоящую минуту я выписываю статьи, касающиеся Сахалина и Ко, бранюсь, как мерзавец, и чувствую себя ужасно не в духе.

Завтра около 2–3 часов дня я буду у Вас. Поклон всем Вашим и Василисе Пантелевне.

Ваш Лицемер.

90 26/1

Мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле*.

Баранцевичу К. С., 28 января 1890*

758. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

28 января 1890 г. Петербург.

Приходил прощаться. Прощайте, голубчик, увидимся, вероятно, в декабре. Пишите. Всем Вашим мой душевный привет.

Ваш А. Чехов.

Ежову Н. М., 28 января 1890*

759. Н. М. ЕЖОВУ

28 января 1890 г. Петербург.

28 янв.

Добрейший Николай Михайлович, простите, что так долго не отвечал на Ваши письма. Всё собирался уехать в Москву и поэтому рассчитывал повидаться и дать ответ устный.

1) «Русалка» будет напечатана в «Новом времени»*.

2) Вам прибавлена копейка. Теперь Вы будете получать 8 коп. за строчку.

3) О высылке газеты сделано распоряжение.

«Русалка» мне очень понравилась*, хотя в рассказе русалочьего отца Вы несколько впадаете в тон Короленко («Лес шумит»). Вообще Вы заметно прогрессируете, чему я, искренно говоря, очень рад. Читайте побольше; Вам нужно поработать над своим языком, который грешит у Вас грубоватостью и вычурностью – другими словами, Вам надо воспитать в себе вкус к хорошему языку, как воспитывают в себе вкус к гравюрам, хорошей музыке и т. п. Читайте побольше серьезных книг, где язык строже и дисциплинированнее, чем в беллетристике. Кстати же запасетесь и знаниями, которые не лишни для писателя.

Вот Вам и наставление на закуску!

Суворин извиняется, что до сих пор не распорядился насчет газеты.

Почтение Вашей жене.

Искренно преданный

А. Чехов.

Бываете ли у наших?*

Киселевой М. В., 28 января 1890*

760. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

28 января 1890 г. Петербург.

28 янв.

Наконец я уехал, Мария Владимировна!* Хотел было сегодня повидаться с Вами и прогулять по Петербургу Василису Пантелевну, да не хватило времени – ездил прощаться. Передайте Валентину Яковлевичу*, что благодарить я его буду в том самом письме, в котором опишу ему свой визит к Зензинову.

Барина и Идиотика я увижу, вероятно, раньше Вас* и посему передам им от Вас поклон и скажу, что Вы живы, здравы и что Вы, как выразилась графиня*, нравственный гигант.

Осталась ли довольна моим индейским подарком моя будущая супруга*, от которой я бегу на Сахалин? Если недовольна, то я пришлю ей еще что-нибудь, японского болванчика, или вроде этого…

В надежде, что Вы и Ваша дочь перестанете меня преследовать (в противном случае я должен буду обратиться к Грессеру), пребываю струсившим и убегающим.

А. Чехов.

Душевный привет Голубевым и Владимиру Петровичу*. Владиславлеву передайте, что в Томске я буду весною или в начале лета*.

Если напишете мне в Москву хоть одну строчку о Вашем здоровье, то я буду Вам благодарен по гроб. Не подумайте, что я лицемерю.

Забыл спросить у Вас, как поживает[1]

Кондратьеву И. М., 28 января 1890*

761. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

28 января 1890 г. Петербург.

Петербург. 90 28/1

Многоуважаемый Иван Максимович!

Общество искусств и литературы просило у меня разрешение поставить у себя мое «Предложение». Я ответил отказом*, ссылаясь на обещание, которое я дал Горевой. Общество вчера повторило свою просьбу, прислав мне телеграмму, которую при сем посылаю*.

Телеграмма эта мне не понравилась, так как я не желаю одолжаться у г-жи Горевой и не хочу ее милостей, но делать нечего, пришлось ответить Обществу согласием*, о каковом и уведомляю Вас.

Желаю Вам всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 28 января 1890*

762. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

28 января 1890 г. Петербург.

28 янв.

Милый Александр Иванович, будьте добры, напишите мне, в какой день (утром или вечером) на масленой неделе пойдет «Гернани»*. Это нужно для Татищева, переводчика «Гернани».

Этот Татищев между прочим сообщил мне, что Ермолова и Вы получили академические пальмы от президента Французской республики*. Если это не продукт воображения, подогретого шампанским, которое сейчас пили, то от души Вас поздравляю. Суворин говорил мне, что пальмы сии даны Вам за «Гернани».

Почтение княгине* и Владимиру Ивановичу*. Если увидите вскорости Ленских, то поклон и им. Живу я в Питере; когда вернусь в Москву, неизвестно; должно быть, в начале февраля.

Будьте здоровы и небом хранимы.

Ваш А. Чехов.

Мой адрес: «Новое время».

Театры здесь необычайно скучны. Видел я «Бедную невесту» и «Холостяка»*. Игра чиновницкая, бездушная, деревянная.

Видел я «Власть тьмы»* у Приселковых. Хорошо.

Чехову М. П., 28 января 1890*

763. М. П. ЧЕХОВУ

28 января 1890 г. Петербург.

28 янв.

Миша, какого числа заложен мой билет? Серия 9145 № 17?

Если срок 2 или 3 февраля, то возьми у мамаши деньги и внеси еще за полгода. Так как квитанция заперта у меня в столе, то попроси Волкова принять деньги без квитанции, а просто так, на основании справки, какую пусть он сделает у себя по книгам. Квитанцию я пришлю ему, когда приеду.

Приеду я, должно быть, не раньше 4 или 5 февраля. Ужасно соскучился.

С Галкиным-Враским почти всё уже улажено. Маршрут: река Кама*, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, Амур, Сахалин, Япония, Китай, Коломбо, Порт-Саид, Константинополь и Одесса. Буду и в Маниле. Выеду из Москвы в начале апреля.

Поклон всем нашим и уверение, что я соскучился. Если тебе некогда сходить к Волкову, то попроси Машу.

Видаюсь с Марией Владимировной и Василисой.

Александр и его семья здравствуют.

Твой А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., после 28 января 1890*

764. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

Январь, после 28, 1890 г. Петербург.

Милый Александр Иванович, забыл я сказать Вам, что Татищев просил оставить для него одну ложу (конечно, на «Гернани»). Будьте добры, составьте протекцию. В случае ежели лож нет, то оставьте два кресла.

Простите, что я беспокою Вас. Не моя в том вина*…и т. д.

Ваш душой

А. Чехов.

Филиппову С. Н., 2 февраля 1890*

765. С. Н. ФИЛИППОВУ

2 февраля 1890 г. Петербург.

2 февр.

Ответствую Вам по пунктам:

1) На вопрос мой о Вашем днепровском очерке* Суворин мне ответил, что он зимою не хочет печатать про летнее.

2) С М. А. Сувориным я еще не виделся*. У него дети больны скарлатиной, и он сидит у себя дома, как в карантине.

3) В конце Вашего письма к Суворину Вы спрашиваете, можно ли Вам написать ответ «Новостям»*; Суворин сказал: «взял бы да и написал… что тут спрашиваться?» Впредь, стало быть, не спрашивайтесь, а валяйте прямо.

4) Я в самом деле еду на о. Сахалин*, но не ради одних только арестантов, а так вообще… Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора*.

5) Приеду в Москву скоро, но неизвестно когда. Лень трогаться с места.

Новостей нет никаких.

Еще о чем написать Вам? Написал бы, да не о чем. В голове пусто.

Будьте здоровы. Что поделывает Ваша соседка Пупопупырушкина, издательница стихов?* Смотрите, не увлекитесь.

Ваш А. Чехов.

Филиппову С. Н., 7 февраля 1890*

766. С. Н. ФИЛИППОВУ

7 февраля 1890 г. Москва.

8 ф. 90.

Добрейший Сергей Никитович!

Я приехал. Приехал и Суворин. Остановился он в «Славянском базаре», № 25. Завтра утром я смотрю с ним «Федру», а в пятницу вечером зеваю на балу у Общества искусств и литературы* – вот всё, что мне пока известно о тех часах, в какие Суворина нельзя будет застать дома. Нового ничего нет. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Баранцевичу К. С., 9 февраля 1890*

767. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

9 февраля 1890 г. Москва.

8 февр.

Милый и дорогой коллега Казимир Станиславович, простите меня, что я так долго не отвечал на Ваше письмо. Это бедное письмо пролежало у меня на столе в ожидании, пока его распечатают, чуть ли не неделю*.

Вот Вам ответы на Ваши вопросы:

1) Куманин сказал, что пьеса Ваша напечатана будет*.

2) С Соболевским я незнаком*. Конечно, это не может мне помешать исполнить Ваше поручение; я съездил бы к нему и познакомился, но нахожу более резонным действовать через единого из пайщиков Саблина, доброго моего знакомого; сей человек устроит всё и даст мне именно такой ответ, какого я не получил бы от не знакомого мне Соболевского. Саблина я увижу сегодня* на балу в Благородном собрании; если не увижу, то завтра напишу ему письмо.

Душа моя, зачем Вы позволяете серым туманам садиться на Вашу душу?* Конечно, нелегко Вам живется, но ведь на то мы и рождены, чтоб вкушать «юдоль». Мы ведь не кавалергарды и не актрисы французского театра, чтобы чувствовать себя хорошо. Мы мещане на сей земле, мещанами будем и по-мещански умрем – такова воля рока, ничего не поделаешь. А с роком приходится также мириться, как с погодою. Я фаталист, что, впрочем, глупо.

На Сахалин еду в начале апреля. Значит, успеем еще списаться. Кланяйтесь Вашей жене, гусикам, утикам и тому толстопузому воробчику, у которого, когда я был у Вас, болела губа под носом.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 10 февраля 1890*

768. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 февраля 1890 г. Москва.

10 февраль.

Милый Алексей Николаевич, наконец я, пройдя огонь, воду и медные трубы, водворился в Москве и сижу тихо и смирно за своим столом. Помышляю о грехах, мною содеянных, о тысяче бочек вина, мною выпитых, о визитах своих к Галкину и проч., и проч. В один месяц, прожитый мною в Питере, я совершил столько великих и малых дел, что меня в одно и то же время нужно произвести в генералы и повесить.

Готовлюсь к Сахалину и читаю всякую чепуху, к нему относящуюся. Я еду – это решено бесповоротно. Уеду в апреле, когда вскроется Кама; стало быть, до отъезда я еще успею надоесть Вам своими письмами.

Прочел я своего «Лешего»… Вот что решил я. «Леший» будет еще раз прочитан, исправлен и послан в «Северный вестник». Да будет исполнено желание Ваше! Пришлю я пьесу около 20-го февраля* с убедительной просьбой – если она не понравится, возвратить мне ее назад для уничтожения.

В Москве гостят Суворин и Григорович. Первый приехал сюда отдохнуть, а второй получил какую-то командировку.

Видел я «Федру»*. Хорошо, но скучно. Вообще в Москве скучно…

Мои все шлют Вам сердечный привет. Я крепко обнимаю Вас и благодарю за радушие и гостеприимство. Благодарность сию разделите со всею вашей семьей, которой я низко кланяюсь. Будьте счастливы и здоровы…

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 15 февраля 1890*

769. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

15 февраля 1890 г. Москва.

15 февр.

Отвечаю Вам, дорогой Алексей Николаевич, тотчас же по получении от Вас письма. Вы были именинником?* Да, а я забыл!! Простите, голубчик, и примите от меня запоздалое поздравление.

Неужели Вам не понравилась «Крейцерова соната»?* Я не скажу, чтобы это была вещь гениальная, вечная – тут я не судья, но, по моему мнению, в массе всего того, что теперь пишется у нас и за границей, едва ли можно найти что-нибудь равносильное по важности замысла и красоте исполнения. Не говоря уж о художественных достоинствах, которые местами поразительны, спасибо повести за одно то, что она до крайности возбуждает мысль. Читая ее, едва удерживаешься, чтобы не крикнуть: «Это правда!» или «Это нелепо!» Правда, у нее есть очень досадные недостатки. Кроме всего того, что Вы перечислили, в ней есть еще одно, чего не хочется простить ее автору, а именно – смелость, с какою Толстой трактует о том, чего он не знает и чего из упрямства не хочет понять. Так, его суждения о сифилисе, воспитательных домах, об отвращении женщин к совокуплению и проч. не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами. Но все-таки эти недостатки разлетаются, как перья от ветра; ввиду достоинства повести их просто не замечаешь, а если заметишь, то только подосадуешь, что повесть не избегла участи всех человеческих дел, которые все несовершенны и не свободны от пятен.

На меня сердятся мои петерб<ургские> друзья и знакомые?* За что? За то, что я мало надоедал им своим присутствием, которое мне самому давно уже надоело? Успокойте их умы, скажите им, что в Петербурге я много обедал, много ужинал, но не пленил ни одной дамы, что я каждый день был уверен, что уеду вечером с курьерским, что меня удерживали друзья и «Морской сборник», который мне нужно было перелистать весь, начиная с 1852. Живя в Питере, я в один месяц сделал столько, сколько не сделать моим молодым друзьям в целый год. Впрочем, пусть сердятся!

О том, что я уехал со Щегловым в Москву на лошадях*, телеграфировал нашим молодой Суворин* шутки ради, а наши поверили; что же касается 35000 курьеров*, которые скакали ко мне из министерств, чтобы пригласить меня в генерал-губернаторы о. Сахалина, то это просто чепуха. Брат Миша писал Линтваревым о том, что я хлопочу попасть на Сахалин, а они, очевидно, не так его поняли. Если увидите Галкина-Враского*, то скажите ему, чтобы он не очень заботился о рецензии для своих отчетов. Об его отчетах я буду пространно говорить в своей книге и увековечу имя его; отчеты неважны: материал прекрасный и богатый, но чиновники-авторы не сумели воспользоваться им.

Целый день сижу, читаю и делаю выписки. В голове и на бумаге нет ничего, кроме Сахалина. Умопомешательство. Mania Sachalinosa.

Недавно я обедал у Ермоловой*. Цветочек дикий*, попав в один букет с гвоздикой, стал душистее от хорошего соседства. Так и я, пообедав у звезды, два дня потом чувствовал вокруг головы своей сияние.

Читал я «Симфонию» М. Чайковского*. Мне понравилась. Получается по прочтении впечатление очень определенное. Пьеса должна иметь успех.

Прощайте, голубчик мой, приезжайте. Привет Вашим. Сестра и мать кланяются.

Ваш А. Чехов.

Чайковскому М. И., 16 февраля 1890*

770. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 февраля 1890 г. Москва.

18 февраль.

Дорогой Модест Ильич, Ваша «Симфония» мне очень понравилась*. О сценических красотах пьесы я умею судить, только вернувшись из театра, а потому позвольте мне не говорить о них. Литературные же достоинства не подлежат ни малейшему сомнению. Это умная, интеллигентная пьеса, написанная отличным языком и дающая очень определенное впечатление. Несмотря на то, что половина действующих лиц не кажется типично, что фигуры вроде Милочки затронуты только чуть-чуть, быт рисуется ясно, и я благодаря Вашей пьесе имею теперь представление о среде, которой раньше не знал. Это полезная пьеса. Жалею, что я не критик, иначе бы я написал Вам длинное письмо и доказал бы, что Ваша пьеса хороша.

Вы, кажется, говорили, что Вашей пьесы не поймет публика, ибо пьеса рисует среду специальную. Читая пьесу, я, признаться, ожидал пересола, но, кроме «симфония», «опера» и «мотивчик», ничего специального не обрел и посему позволю себе не разделять Ваших опасений.

Елена сделана хорошо, хоть и говорит местами мужским языком. Место, где она вспоминает о певице в Мангейме, вышло недостаточно тепло именно благодаря этой манере выражаться по-мужски. Знаки препинания в этом воспоминании я расставил бы иначе; например, после слов «с ридикюльчиком в руках» я поставил бы многоточие, потом слово «она» зачеркнул бы. Если же, впрочем, певицы вроде Елены обмущиниваются, то я неправ. Всё это мелочи…

Ядринцев похож на суворинского Адашева*. Ходыков сделан великолепно, дядюшка очень милая скотина… Больше всего мне понравились I, II и V акты, меньше всего III, где у Милочки нет ни одной сочной, длинной фразы, а всё какие-то всхлипывания… Конец остроумен, лучше и придумать нельзя.

Ходыкова надо Свободину играть.

Воображаю, как хорошо сошла бы Ваша «Симфония» у нас в Малом театре. У нас умеют разговаривать на сцене – это важно. Второй акт поставили бы чудно.

Простите, что пишу чёрт знает как, пятое через десятое. Не умею выражать свои мнения, хоть и называюсь литератором.

На Сахалин я еду в апреле. Если до этого времени будете в Москве, то убедительно прошу Вас пожаловать ко мне. Будьте здоровы и не забывайте Вашего почитателя и немножко собутыльника

А. Чехова.

На конверте:

Петербург, Фонтанка, 24

Модесту Ильичу Чайковскому.

Суворину А. С., 17 февраля 1890*

771. А. С. СУВОРИНУ

17 февраля 1890 г. Москва.

17 февр.

Будучи деловым человеком, начну с дел:

1) Курепин получил тюремную книгу* в синей обложке и сказал, что он займется ею не без удовольствия.

2) Был орел Филиппов и просил написать Вам, чтобы Вы прислали ему назад его днепровскую повесть*; он почистит ее, исправит, понюхает и пришлет Вам весною. Вы сказали ему, что весною напечатать можно.

3) Будучи честным человеком, возвращаю Вам: а) книги, полученные от Южина*, b) «Африканку»*, с) «Исторический вестник» 82 г.* и d) «Отечественные записки» 63 г. V, VI и VII*. Сегодня отвезу эти книги Богданову.

4) Воротник* Мамышеву послан с ручательством на 35 лет. Осталось 4 рубля сдачи. Куда их девать?

5) Прилагаю списочек книг* и прошу Вашего содействия для отыскания их и препровождения ко мне. Это первая серия. Это только цветки, скоро будут и ягодки.

Вот и всё. После Вашего отъезда мне стало совсем скучно. Солнце светит адски, пахнет весной, и мне досадно, что я еще не еду на Сахалин. Теперь бы хорошо сидеть на палубе речного парохода или скакать через степь в тарантасе.

Плещеев писал мне*, что все мои петербургские друзья и знакомые сердятся на меня за то, что я якобы скрывался от них. По-видимому, и Плещеев сердится. Я ответил ему так: «Пусть себе сердятся!» Свободин в Москве; был он у меня уже раз шесть и раза три не заставал меня. Он очень доволен результатами германских выборов* и по-прежнему горячо любит литературу. О Лессинге ни полслова*.

Вся Москва уже знает, что я имел честь обедать у Ермоловой*. Курс мой поднялся на целую марку.

Анне Ивановне буду писать особо*. Кланяйтесь всем и будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., около 20 февраля 1890*

772. А. С. СУВОРИНУ

Около 20 февраля 1890 г. Москва.

Спасибо за хлопоты. Атлас Крузенштерна* мне нужен теперь или по возвращении из Сахалина. Лучше теперь. Вы пишете, что карта его плоха. Потому-то она мне и нужна, что она плоха, а хорошую я уже купил у Ильина* за 65 к.

День-деньской я читаю и пишу, читаю и пишу… Чем больше читаю, тем сильнее убеждение, что в два месяца я не успею сделать и четверти того, что задумал, а ведь больше двух месяцев мне нельзя сидеть на Сахалине: подлецы пароходы не ждут! Работа разнообразная, но нудная… Приходится быть и геологом, и метеорологом, и этнографом, а к этому я не привык, и мне скучно. Читать буду о Сахалине до марта, пока есть деньги, а потом сяду за рассказы.

Не помню, за что я повесил себя в письме к Плещееву. Вероятно, за пьянство. Писал я ему*, конечно, в шуточной форме и, кажется, так: «…за что меня следовало бы в одно и то же время повесить и произвести в генералы». Последнее мною вполне заслужено, ибо в Питере я выпил столько, что мною должна гордиться Россия! Помню также, писал я Плещееву, что, живя в Питере, в один месяц я сделал столько, сколько моим молодым друзьям, которые за что-то на меня сердятся, не сделать в целый год; и я не соврал, ибо каждый из моих друзей в 12 раз больше бездельник, чем я. У Вас живя, я многое прочел, многое видел и слышал и сварил кашу не с одним только Галкиным – и это всё, невзирая на винопийство и шаганье из угла в угол.

M-me Ленская вымазала себе лицо салом. Был Мамышев и сердился, что воротник с ручательством на 30 лет послали ему в Звенигород, а не в Волоколамск, где он живет. Я сказал, что Вы виноваты.

Если у Вас в библиотеке есть «Очерки пером и карандашом» Вышеславцева*, то пришлите. Будет от меня благодарность.

Был у меня Островский и спрашивал о судьбе книги своей сестры*. Я сказал, что Вы и Неупокоев недовольны рисунками и форматом. Он ответил так: если рисунки не нравятся, то их можно бросить, заказав новые, формат же наравне со всем прочим вполне зависит от усмотрения типографии. Можно написать ему, что его книга будет печататься летом? Ах, какие у него вонючие сигары! Каждый его визит, благодаря его этим анафемским сигарам, наводит на меня ужас. Говорил он, что его брат-министр* захворал сахарной болезнью.

«Крейцерова соната» в Москве имеет успех.

Отчего не шлете рассказов?* Я сегодня или завтра пошлю Вам рассказ Лазарева (Грузинского)*. Прибавкой гонорара и высылкой газеты мой протеже Ежов тронут и благодарит Вас со слезами на глазах и с дрожью в голосе, простирая руки к небесам с мольбою о ниспослании Вам и всему Вашему семейству всякого благополучия во веки веков аминь.

В своей сахалинской работе я явлю себя таким ученым сукиным сыном, что Вы только руками разведете. Я уж много украл из чужих книг мыслей и знаний, которые выдам за свои. В наш практический век* иначе нельзя. Скажите Алексею Алексеевичу, чтобы он ехал на Мургабский берег*.

Читал я, что румынская королева написала пьесу* из народного (?) быта и будет ставить ее в бухарестском театре. Автор, которому нельзя шикать. А я бы с удовольствием пошикал.

Ленский говорил, что, «кажется, хотят ставить» пьесу Маслова*. Больше же об его пьесе ничего не слышал.

Будьте здоровы. Дай бог всего хорошего.

С почтением

Генрих Блокк и Ко.

Как поживают Ваши многоуважаемые лошади? Хорошо бы проехаться куда-нибудь.

Суворину А. С., 23 февраля 1890*

773. А. С. СУВОРИНУ

23 февраля 1890 г. Москва.

23 февр.

Голубчик, «Свадьбу» верните назад* с книгами, она попала к Вам нечаянно. Печатать ее нет надобности. Что касается книг, которые желательно мне получить* от Скальковского, то прилагаю новый список. Сегодня отослал я Вам «Вестник Европы» 79 г., V и VI*, и книгу Зандрока* (на его имя). Простите ради создателя, что я беспокою Вас поручениями; право, больше обратиться не к кому. Беспокоить Вас буду еще много, а чем Вам заплачу – неизвестно; должно быть, на том свете угольками.

Мой брат Александр* несообразительный человек. Он в восторге от миссионерской речи прот<оиерея> Орнатского, который говорит, что инородцы не крестятся-де потому, что ждут на сей предмет особого царского указа (т. е. приказания) и ждут, пока окрестят их начальников… (понимай – насильно). Говорит также сей велеречивый понтифекс, что инородческих священников, ввиду их аскетического образа жизни, следовало бы убрать от инородцев и посадить в особые помещения, вроде как бы монастыри. Хороши, нечего сказать! Потратили 2 миллиона рублей, выпускают из академии ежегодно десятки миссионеров, стоящих дорого казне и народу, крестить не умеют, да еще хотят, чтоб им помогали полиция и милиция огнем и мечом*! Говорит поп, что окрестили 80000 – стереотипное число, которое я слышу уже несколько лет. Сообщение свое об этой речи Александр кончил во вкусе преподобных отцов, обнаружив самую что ни на есть младенческую доверчивость. Скажите ему, что он гусь лапчатый.

Спасибо за Крузенштерна. Хорошо пишет.*

В Вашей филиппике по адресу старости я усмотрел одно только желание* Ваше идти на войну. Что ж? Валяйте. Но с кем воевать? Поедемте в Абиссинию.

Если найдется у Вас статья Цебриковой*, то не присылайте. Такие статьи знаний не дают и отнимают только время; нужны факты. Вообще говоря, на Руси страшная бедность по части фактов и страшное богатство всякого рода рассуждений – в чем я теперь сильно убеждаюсь, усердно прочитывая свою сахалинскую литературу.

Запретите Лялину бранить адвокатов*. Что прилично Жителю или кому-нибудь другому, то совсем не к лицу бывшему адвокату. Противно, когда крещеный жид или вообще жид ругает жидов. То же самое и тут.

Кстати: в случае если у Вас пожелают пройтись насчет оправдательного приговора в процессе мужеотравительницы Максименко* (в Ростове-на-Дону), то поосторожней. До процесса я разговаривал с защитником Холевой и мог убедиться, что Максименко совсем не виновата. Того же мнения и все ростовцы, аплодировавшие приговору.

Будьте хранимы святым Бонифатием.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 25 февраля 1890*

774. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 февраля 1890 г. Москва.

25 февр.

Инфузория!

Мне необходимо возможно подробное знакомство с газетной литературой о Сахалине, ибо она интересует меня не со стороны одних только даваемых ею сведений. Сведения, конечно, сами по себе, но, Гусев, нужно и историческое освещение фактов, составляющих суть этих сведений. Статьи писались или людьми, никогда не бывавшими на Сахалине и ничего не смыслящими в деле, или же людьми заинтересованными, которые на сахалинском вопросе и капитал нажили, и невинность соблюли*. Храбрость первых и уловки вторых, как элементы затемняющие и тормозящие, должны быть для исследователя ценнее всяких сведений, кои по большинству случайны и неверны; элементы сии отлично характеризуют отношение нашего общества вообще к делу, а к тюремному в частности. Автора же и его побуждения поймешь только тогда, когда прочтешь его статью полностью.

Во всяком случае избавь Публичную библиотеку от своих посещений. Достаточно и того, что ты сделал. Остальное будет переписано сестрою, которую я нанял и которая начнет свои хождения в Румянцевскую библиотеку с 3 недели поста. Тебе же, дураку, я найду другую работу. Кланяйся в ноги и проси прощения. Все, что тебе нужно будет сделать, найдешь в письме, которое получишь на 4 или 5 неделе поста. А насчет вшей могу сказать только одно: смерть моя нечистоплотность! Обломовский Захар* и Александр Чехов говорят, что без вшей и клопов нельзя обойтись – это очень научно; а я, представь, видел не раз семьи, которые понятия не имеют о сих тварях. От вшей помогает очень многое. Спроси в аптеке про отвар из сабадиллы.

Все наши здравствуют. Поклон Наталье Александровне, Куке и крестнику*.

Твой благодетель А. Чехов.

Суворину А. С., 28 февраля 1890*

775. А. С. СУВОРИНУ

28 февраля 1890 г. Москва.

28 февр.

Получил и книги, и атлас Крузенштерна. Посылаю Вам поклонение и благодарение, а Вашей библиотеке скажите, что я ей обязан по гроб жизни. Завтра пошлю Вам через магазин: 1) Указатель «Русской старины»*, 2) Вышеславцева*, 3) «Вестник Европы» 1872, VIII* и 4) 3 тома «Морского сборника» (1858, XII, 1859, II и 1859, X)*, которые будьте добры отдать уважаемому Василию* для передачи бедному Константину Федоровичу*.

2-й том Крузенштерна я уже послал Вам, а атлас вышлю тотчас же по снятии копии.

С книгами я буду приставать к Вам до самого своего отъезда. И теперь я прилагаю список журналов, мне нужных*. Верьте, Ваше Превосходительство, что я уже достаточно наказан за беспокойство: от чтения присылаемых Вами книг у меня в мозгу завелись тараканы. Такая кропотливая анафемская работа, что я, кажется, околею с тоски, прежде чем попаду на Сахалин.

Завтра весна, а через 10–15 дней прилетают жаворонки. Но увы! – наступающая весна кажется мне чужою, ибо я от нее уеду.

На Сахалине очень вкусная рыба, но горячих напитков нет.

Теперь несомненно, что пьеса Маслова пойдет*. Значит, Вы приедете в начале апреля на репетиции? Вы обещали.

Да хранят Вас все святые!

Ваш А. Чехов.

Наши гг. геологи, ихтиологи, зоологи и проч. ужасно необразованные люди. Пишут таким суконным языком, что не только скучно читать, но даже временами приходится фразы переделывать, чтобы понять. Но зато важности и серьезности хоть отбавляй. В сущности, это свинство.

Тихонову В. А., 3 марта 1890*

776. В. А. ТИХОНОВУ

3 марта 1890 г. Москва.

3 марта.

Милый Владимир Алексеевич, Вы непременно должны на Страстной неделе приехать в Москву, так как, во-1-х, Вы должны быть в Комиссии, в которой оба мы участвуем*, а во-2-х, мне нужно извиниться перед Вами за то, что я не успел побывать у Вас в Петербурге. Виноват во всем не я, а Сахалин, который совершенно сбил меня с толку и отнял у меня всё время, которым я мог раньше распоряжаться по своей воле. Увидимся – поговорим, а пока позвольте пожелать Вам всего очень хорошего. Не сердитесь, российский Сарду, и не забывайте, что иногда обстоятельства командуют и владеют человеком, а не он ими.

В начале апреля я уезжаю из России* и буду ездить до декабря.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Как ваш живот? Нервы? Пьесы?

Суворину А. С., 4 марта 1890*

777. А. С. СУВОРИНУ

4 марта 1890 г. Москва.

4 марта 90 г.

Сегодня послал я Вам два рассказа*: Филиппова, который вчера был у меня, и Ежова. Ежовский рассказ я не успел прочесть, а об остальном прочем считаю нужным заявить раз навсегда, что за посылаемое мною Вам я не отвечаю. Мой почерк на адресе не значит, что рассказ мне понравился.

Бедняга Ежов был у меня, сидел около стола и плакал: у него молодая жена заболела чахоткою. Надо скорее везти на юг. На вопрос мой, есть ли у него деньги, он ответил, что есть.

Когда будете присылать мне книги, не забудьте приложить к пакету мой водевиль «Свадьбу», попавший к Вам по вине Сумбатова, который вложил его в Шекспира.

Погода подлая, насморочная; само небо чихает. Просто не глядел бы.

Я послал Вам Вашу «Asie»*. Скоро пришлю Голицинского*, который мне нравится только местами; кроме этих немногих местечек, всё остальное вода, вода и вода. Недаром книги такие толстые.

Я начал уже писать про Сахалин*. Написал страниц пять «истории исследования». Вышло ничего себе, как будто по-умному и авторитетно. Начал и географию с градусами и с мысами… Тоже ничего себе. Цитирую я иностранных авторов с чужого голоса, но выходит у меня это так подробно и в таком тоне, как будто я сам отлично говорю на всех языках. Сплошное мошенничество.

Я сказал секретарю Общества драм<атических> писателей*, чтобы Вам выслали гонорар. Поздравляю Вас с получкой. Получив счет, напишите карандашом на полях: «Весьма утешительно. Желаю, чтоб и вперед». Пришлите потом нам, мы покроем гуммиарабиком и спрячем в архив общества*.

Ежов своими слезами* испортил мне настроение. Напомнил мне кое-что, да и его жаль.

Не забывайте нас грешных.

Ваш А. Чехов.

Линтваревой Н. М., 5 марта 1890*

778. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

5 марта 1890 г. Москва.

5 марта.

Троша*, сим извещаю Вас, что я жестоко надул фамилию Линтваревых. Дело вот в чем. Как-то летом Александра Васильевна* поручила мне напечатать в «Новом времени» объявление о мельнице. Считая по 60 коп. за строчку, я взял с А<лександры> В<асильевны> за десять строк шесть рублей. На днях же я получил из конторы «Нового времени» счет, в котором значится, что за объявление с меня взяли только 1 р. 80 к. Не знаю, чем объяснить такую дешевизну. Должно быть, уступка мне как сотруднику. Итак, значит, уважаемая Троша, я обманул Ваше семейство ровно на 4 р. 20 к., каковые и прошу считать в долгу за мною.

Как Вы поживаете? Графиня Лида* говорила мне, что Вы всё кашляете. Это нехорошо. Должно быть, Вы и доктор* до сих пор еще купаетесь в Псле?

Что касается меня, то я тоже кашляю, но жив и, кажется, здоров. Этим летом у Вас не буду, так как в апреле по своим надобностям уезжаю на остров Сахалин, откуда вернусь в декабре. Туда еду через Сибирь (11 тысяч верст), а оттуда морем. Миша, кажется, писал Вам*, что меня будто кто-то командирует туда, но это вздор. Я сам себя командирую, на собственный счет. На Сахалине много медведей и беглых, так что в случае, если мною пообедают господа звери или зарежет какой-нибудь бродяга, то прошу не поминать лихом.

Конечно, если успею и сумею написать о Сахалине то, что хочу, то пришлю Вам книгу тотчас же по выходе ее в свет; она будет скучна, специальна, состоять будет из одних только цифр, но позвольте рассчитывать на Вашу снисходительность: читая ее, Вы будете удерживать зевоту…

Уважаемым докторам – Елене Михайловне и Зинаиде Михайловне самый сердечный привет. Александре Васильевне кланяюсь до земли.

Будьте здоровы и благополучны.

Душевно преданный А. Чехов.

Кондратьеву И. М., 7 марта 1890*

779. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

7 марта 1890 г. Москва.

7 марта.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Будьте добры приготовить мне счет* к заседанию Комитета; если же Комитет еще не скоро, то благоволите прислать мне счет по почте.

Я видел списки Рассохина*. Есть много пропусков. Так, пропущена Вязьма. По счету, который у меня сохранился после лета, видно также, что есть пропуски во Владимире, Костроме, совсем пропущен Кронштадт, не показан в Новочеркасске домашний спектакль от 2-го января, нет Серпухова 15 января и Тифлиса 30 янв<аря> (драмат<ические> спектакли) и, кажется, кое-что пропущено в Симферополе. В своей долговременной жизни я издавал много литографированного* и печатного и пришел к убеждению, что в литографированных изданиях опечатки и пропуски неизбежны, обязательны, в печатных же, которые проходят тройную корректуру, не трудно избежать ошибок.

Немирович-Данченко и Сумбатов приехали*.

Желаю Вам всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 8 марта 1890*

780. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

8 марта 1890 г. Москва.

8 март.

Милый Александр Иванович, простите, я Вас надую сегодня – не приду обедать. Увидимся в Комитете, там объясню причины, весьма уважительные.

Почтение княгине* и Гнедичу.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Князю Александру Ивановичу Сумбатову.

Оболонскому Н. Н., 9 марта 1890*

781. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

9 марта 1890 г. Москва.

9 марта.

Милый докто́ре, моя сестрица отказывается идти обедать в «Эрмитаж», ссылаясь на недосуг: уроки ее кончатся к 4 часам, не раньше, а после уроков, по ее словам, она бывает очень утомлена. Она предлагает учинить обед где-нибудь не в ресторане, а приватно, у нас, у Вас; или же, буде угодно Вам непременно в ресторане, то не обедать, а ужинать.

Почтение Софье Виталиевне*.

Да хранят Вас все святые!

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 9 марта 1890*

782. А. С. СУВОРИНУ

9 марта 1890 г. Москва.

9 марта. Сорок мучеников и 10000 жаворонков.

Насчет Сахалина ошибаемся мы оба, но Вы, вероятно, больше, чем я. Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Нет у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских*. Я хочу написать хоть 100–200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу. Я еще не ездил, но благодаря тем книжкам, которые прочел теперь по необходимости, я узнал многое такое, что следует знать всякому под страхом 40 плетей и чего я имел невежество не знать раньше. К тому же, полагаю, поездка – это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать. Пусть поездка моя пустяк, упрямство, блажь, но подумайте и скажите, что я потеряю, если поеду? Время? Деньги? Буду испытывать лишения? Время мое ничего не стоит, денег у меня всё равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25–30 дней, не больше, всё же остальное время просижу на палубе парохода или в комнате и буду непрерывно бомбардировать Вас письмами. Пусть поездка не даст мне ровно ничего, но неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом или с горечью? И т. д. и т. д. Так-то, государь мой. Всё это неубедительно, но ведь и Вы пишете столь же неубедительно. Например, Вы пишете, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов. После Австралии в прошлом и Кайены Сахалин – это единственное место, где можно изучать колонизацию из преступников; им заинтересована вся Европа, а нам он не нужен? Не дальше как 25–30 лет назад* наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди, и только сидим в четырех стенах и жалуемся, что бог дурно создал человека. Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный. Работавшие около него и на нем решали страшные, ответственные задачи и теперь решают. Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные Сахалину, мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку, а моряки и тюрьмоведы должны глядеть, в частности, на Сахалин, как военные на Севастополь. Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и всё это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно. Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом самую главную заповедь христианской цивилизации. В наше время для больных делается кое-что, для заключенных же ничего; тюрьмоведение совершенно не интересует наших юристов. Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе. Я же лично еду за пустяками.

Что касается моего письма насчет Плещеева*, то я писал Вам, что я возбудил в своих молодых друзьях неудовольствие своим бездельем, и в свое оправдание написал Вам, что, невзирая на свое безделье, я сделал все-таки больше моих друзей, которые ровно ничего не делают. Я хоть «Морской сборник» прочел и у Галкина был, а они ничего. Вот и всё, кажется.

У нас грандиозные студенческие беспорядки*. Началось с Петровской академии, где начальство запретило водить на казенные квартиры девиц, подозревая в сих последних не одну только проституцию, но и политику. Из Академии перешло в университет, где теперь студиозы, окруженные тяжеловооруженными Гекторами и Ахиллами на конях и с пиками, требуют следующее:

1) Полная автономия университетов.

2) Полная свобода преподавания.

3) Свободный доступ в университеты без различия вероисповедания, национальности, пола и общ<ественного> положения.

4) Прием евреев в универс<итеты> без всяких ограничений и уравнение их в правах с прочими студентами.

5) Свобода сходок и признание студ<енческих> корпораций.

6) Учреждение универ<ситетского> и студ<енческого> суда.

7) Уничтожение полицейской функции инспекции.

8) Понижение платы за учение.

Это скопировано мною с прокламации с кое-какими сокращениями. Думаю, что сыр-бор сильнее всего горит в толпе еврейчиков и того пола, который жаждет попасть в университет, будучи подготовлен к нему в 5 раз хуже, чем мужчина, а мужчина подготовлен скверно и учится в университете, за редкими исключениями, гнусно.

Я послал Вам: Крашенинникова*, Хвостова и Давыдова*, «Русский архив» (79 г. III)* и «Чтение в Обществе археологии» (75 г. 1 и 2)*.

Хвостова и Давыдова благоволите прислать следующую часть, буде есть, а «Русский архив» мне нужен не III том, а V 1879 г. Остальные книги пришлю завтра или послезавтра.

Гею сочувствую всей душой, но напрасно он так убивается. Сиф<илис> лечится теперь превосходно и излечим – сие несомненно.

С книгами пришлите мой водевиль «Свадьбу». Больше ничего. Приезжайте смотреть пьесу Маслова.

Будьте здоровы и благополучны. В Вашу старость я верю так же охотно, как в четвертое измерение. Во-первых, Вы еще не старик; думаете и работаете Вы за десятерых и способ мышления у Вас далеко не старческий; во-вторых, болезней, кроме мигрени, у Вас никаких нет, и в этом я готов поклясться, а в-третьих, старость плоха только у плохих стариков и тяжела для тяжелых, а Вы хороший и не тяжелый человек. В-четвертых же, разность между молодостью и старостью весьма относительна и условна. А засим позвольте из уважения к Вам броситься в глубокую пропасть и размозжить себе голову.

Ваш А. Чехов.

Как-то я писал Вам об Островском. Он опять был у меня. Что сказать ему?

Поезжайте в Феодосию! Погода чудная.

Сумбатову (Южину) А. И., 10 или 11 марта 1890*

783. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

10 или 11 марта 1890 г. Москва.

Выбрал для Вас бумагу с ласточками*. Кстати же и весна на дворе.

Вчера я получил письмо от Тихонова. Пишет, что не может приехать на Страстной: нет денег на дорогу. А по тону судя, нет и охоты ехать.

Если так, то комиссия должна собраться раньше Страстной, не дожидаясь петербургских членов, ибо ввиду отказа Тихонова письмо их утеряло всякое значение*.

Не сердитесь на меня, милый князюшка, за то, что я не приехал к Вам обедать. Войдите Вы в мое положение. Еду я через месяц, а работы у меня навалено больше чем на год – этого достаточно, чтобы на мою неделикатность взглянуть снисходительным оком. Надул я Вас только потому, что не знал, что вечером будет комитет, иначе бы я не давал Вам слова. Не сердитесь же, а я Вам за это привезу из Японии будду и голую японку из слоновой кости.

Будьте здоровы и небом хранимы. Погода изумительная. Если бы не Сахалин, то я сегодня поехал бы искать дачу.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Леонтьевский пер., д. Сорокоумовского

Его сиятельству Александру Ивановичу Сумбатову.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 13 марта 1890*

784. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

13 марта 1890 г. Москва.

13 марта.

Добрейший Александр Семенович, возвращаю Вам Вашу марку, впрочем не в девственном ее состоянии, а уже приклеенною к конверту сего письма. Письмо Ваше к Суворину* отправил я в корзину, предварительно оторвав чистую половинку почтового листа. Причины таковой варварской расправы кроются в следующих положениях: 1) за гонораром следует адресоваться не к Суворину, а в контору (Невский, 38), у Суворина же Ваше письмо рискует заваляться; 2) все сотрудники (за исключением Шекспира, меня) за первые свои рассказы в «Новом времени» получали сплошной пятачок – это правило, нарушаемое очень и очень редко; чтобы Вам за свой рассказ «Побег» получить 7–8 коп. и чтобы ходатайство мое в этом направлении имело силу, Вам следует написать еще 2–3 рассказа и потом уж подать общий счет. Послушайтесь меня!

Ваш «Побег» неплох*, но сделан больше чем небрежно. Аникой и Прохором называется у Вас одно лицо. Я исправлял, исправлял и все-таки прозевал одного Прохора, и он удержался-таки и, вероятно, породил недоумение не у одного внимательного читателя. Засим стройте фразу, делайте ее сочней, жирней, а то она у Вас похожа на ту палку, которая просунута сквозь закопченного сига. Надо рассказ писать 5–6 дней и думать о нем всё время, пока пишешь, иначе фразы никогда себе не выработаете. Надо, чтоб каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу дня два и обмаслилась. Само собой разумеется, что сам я по лености не придерживаюсь сего правила, но Вам, молодым, рекомендую его тем более охотно, что испытал не раз на себе самом его целебные свойства и знаю, что рукописи всех настоящих мастеров испачканы, перечеркнуты вдоль и поперек, потерты и покрыты латками, в свою очередь перечеркнутыми и изгаженными…

Бывает у меня Ежов. У него беда: жена больна. Дела, по-видимому, не блестящи, но он не унывает.

Пишите же поскорей субботник*, не ленитесь и не будьте похожи на того обывателя, который каждое утро, прежде чем решиться надеть сапоги, долго крякает, охает и почесывает поясницу.

Будьте здоровы и небесами хранимы.

Ваш А. Чехов.

Худекову напишу*, будьте покойны.

Суворину А. С., 15 марта 1890*

785. А. С. СУВОРИНУ

15 марта 1890 г. Москва.

15 марта.

Побуждаемый корыстью, а частью вдохновением, написал я рассказ*, который и посылаю одновременно с сим письмом. Только, голубчик, пришлите мне корректуру, ибо рассказ написан сапожной щеткой и нуждается в ретуши. Надо многое сократить и кое-что исправить; исправил бы я и теперь, но голова настроена на сахалинский лад, и во всем, что касается изящной словесности, я теперь не в состоянии отличить кулька от рогожи. Надо подождать и прочесть в корректуре.

Вместе со своим рассказом посылаю рассказ Филиппова*, который убедительно просит Вас возвратить ему рассказ, буде он не понравится. Быть может, будет приложен рассказ и Ежова*. Поздравляю Вас и желаю, чтоб и впредь Вы получали такие большие тюки.

Отчего Вы не присылаете мне рассказов?*

Присланные книги я уже все прочел, кроме Фишера*, и на днях вышлю Вам.

Вчера или третьего дня Миша уехал зачем-то в Петербург в департамент. Совершенно незачем спешить, тем более что летом на даче у нас не будет ни одного мужчины. Надо бы лето пожить ему с семьей.

Прощайте, дорогой мой, дай бог Вам всего хорошего. Анне Ивановне привет, целую обе руки.

Ваш А. Чехов.

Ежов спрашивает: пригодился ли его рассказ «Фокусы графа Коржинского»?*

Ленскому А. П., 16 марта 1890*

786. А. П. ЛЕНСКОМУ

16 марта 1890 г. Москва.

16 марта.

Посылаю Вам, добрейший Александр Павлович, фельетон Ив. Ф. Горбунова*. Интересно. Мне кажется, что артисты должны почаще писать в этом роде – для будущих историков русского театра. Только жаль, что местами Ив. Ф. врет и ударяется в тенденцию.

Каждый день собираюсь повидаться с Вами – есть дело*, но завален по горло сахалинской, литературной и всякой другой работой, так что даже высморкаться некогда.

Уезжаю в начале апреля.

Почтение Лидии Николаевне.

Ваш А. Чехов.

Получил я письмо от Левитана из Парижа*. Пишет всё больше о женщинах. Не нравятся.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 марта 1890*

787. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 марта 1890 г. Москва.

16 марта.

Здравствуйте, милый Жан, сколько зим, сколько лет! Моя бедная муза, по воле капризных судеб, надела синие очки и, забросив лиру, занимается этнографией и геологией… Забыты звуки сладкие*, слава… всё, всё забыто! Вот почему я так долго не писал Вам*, друже и мой бывший коллега (говорю – бывший, потому что я теперь не литератор, а сахалинец).

Как Вы живете, как чувствуете? В каком положении Ваши нервы, пьесы, бабушка*? Напишите мне хоть одну строчку Вашим трагическим почерком и не покидайте меня… В апреле ведь я уезжаю, и увидимся мы едва ли ранее января!

Мой маршрут таков: Нижний, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, Сретенск, вниз по Амуру до Николаевска, два месяца на Сахалине, Нагасаки, Шанхай, Ханькоу, Манила, Сингапур, Мадрас, Коломбо (на Цейлоне), Аден, Порт-Саид, Константинополь, Одесса, Москва, Питер, Церковная ул<ица>*.

Если на Сахалине не съедят медведи и каторжные, если не погибну от тифонов у Японии, а от жары в Адене, то возвращусь в декабре и почию на лаврах, ожидая старость и ровно ничего не делая. Не хотите ли поехать вместе?* Будем на Амуре пожирать стерлядей, а в де Кастри глотать устриц, жирных, громадных, каких не знают в Европе; купим на Сахалине медвежьих шкур по 4 р. за штуку для шуб, в Японии схватим японский <…>, а в Индии напишем по экзотическому рассказу или по водевилю «Ай да тропики!», или «Турист поневоле», или «Капитан по натуре», или «Театральный альбатрос» и т. п. Поедем!

Черкните мне ein wenig[2]. Будьте здоровы, кланяйтесь Вашей гостеприимной и радушной жене и примите сердечный привет от всей моей семьи.

Ваш А. Чехов.

Чайковскому М. И., 16 марта 1890*

788. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 марта 1890 г. Москва.

16 марта.

Позвольте зачеркнуть тринадцатую ласточку*, дорогой Модест Ильич: несчастливое число. Был у меня на днях редактор журнала «Артист»* и просил меня употребить всё мое красноречие на то, чтобы в его журнал в начале будущего сезона попала Ваша «Симфония». Я спросил: «Сколько Вы заплатите?» Он ответил: «Немного, потому что денег нет». Во всяком случае, если Вы дадите Ваше согласие, то имейте в виду, что за оригинальную пьесу, идущую на казенной сцене, «Артист» платит от 150 до 250 рублей (не за лист, а за всю: этакие скоты!). Так как «Симфония» побывала уже в литографии Рассохина и потеряла там девственность, то 250 не дадут. Насчет согласия или несогласия ответьте мне, но слова не давайте, ибо к осени Ваши планы могут измениться; я рекомендую ответить* уклончиво. Буду, мол, иметь Вас в виду. Достаточно с них.

Я сижу безвыходно дома и читаю о том, сколько стоил сахалинский уголь за тонну в 1883 году и сколько стоил шанхайский; читаю об амплитудах и NO, NW, SO и прочих ветрах, которые будут дуть на меня, когда я буду наблюдать свою собственную морскую болезнь у берегов Сахалина. Читаю о почве, подпочве, о супесчанистой глине и глинистом супесчанике. Впрочем, с ума еще не сошел и даже послал вчера в «Новое время» рассказ*, скоро пошлю «Лешего» в «Северный вестник»* – последнее очень неохотно, так как не люблю видеть свои пьесы в печати.

Через 1½–2 недели выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу*. Я готов день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич, – до такой степени я уважаю его. Если говорить о рангах, то в русском искусстве* он занимает теперь второе место после Льва Толстого, который давно уже сидит на первом. (Третье я отдаю Репину, а себе беру девяносто восьмое.) Я давно уже таил в себе дерзкую мечту – посвятить ему что-нибудь. Это посвящение, думал я, было бы частичным, минимальным выражением той громадной критики, какую я, писака, составил о его великолепном таланте и какой, по своей музыкальной бездарности, не умею изложить на бумаге. К сожалению, мечту свою пришлось осуществить на книжке, которую я не считаю лучшею. Она состоит из специально хмурых, психопатологических очерков и носит хмурое название, так что почитателям Петра Ильича и ему самому мое посвящение придется далеко не по вкусу.

Вы чехист?* Покорно благодарим. Нет, Вы не чехист, а просто снисходительный человек. Будьте здоровы, желаю всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Москва, Кудрино – это адрес.

Плещееву А. Н., 17 марта 1890*

789. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

17 марта 1890 г. Москва.

17 марта.

Дорогой Алексей Николаевич, одновременно с сим посылаю Вам своего «Лешего». Простите, что адресуюсь с ним не прямо в редакцию, а беспокою Вас. У меня все-таки надежда, что Вы, прочитав пьесу, быть может, разделите со мною те сомнения, которые заставляют меня посылать в журнал пьесу так нерешительно. Быть может, Вы не будете так снисходительны, как Мережковский и кн. Урусов, и поставите на моей пьесе красный крест*.

Перед отъездом постараюсь прислать рассказ*. Во всяком случае рассказ в редакции будет гораздо раньше, чем я вернусь из Сахалина. Если не кончу теперь, то кончу в дороге. Тема есть.

Что нового и хорошего? Передайте Елене Алексеевне, что нехорошо так жестоко разочаровывать благородных людей. Дала она нам слово, что будет у нас вечером, и не пришла. А я разорился, купил 2 бутыли вина, закусок, позвал барышень, музыкантов… Каково положение? Поют, пляшут, пьют, музыка играет, штандарт скачет*, а бенефициантки нет. Сделайте Вашей дочери внушение… Правда, у нас скучно, но ведь где теперь весело? Даже в цензурном комитете скучно, а уж на что, кажется, весельчаки!

У меня на диване лежит повесть, присланная мне артистом Грековым* для отправки ее в «Северн<ый> вестник». Начал я читать и никак не кончу. На днях пришлю Вам.

Читал я, что Театрально-литературный комитет возрождается*. Ничего я не понимаю, и как взглянешь на всю эту путаницу, то даже и понимать нет охоты.

Моего домохозяина Корнеева производят в инспектора Моск<овского> университета вместо Доброва, который удаляется благодаря студенческим беспорядкам. Должность генеральская, и посему мой хозяин торжествует. Должно быть, он не читал Пушкина, который пишет: «Тяжела ты, шапка Мономаха!»* Беспорядки у нас были грандиозные*; я читал прокламации: в них ничего нет возмутительного, но редактированы они скверно и тем особенно плохи, что в них чувствуется не студент, а жидки и… акушерки. Должно быть, не студенты сочиняли. Начальство университетское вывешивает на стены и дает для подписи студентам бумаги, редактированные еще хуже. Так и шибает в нос департаментским сторожем Михеичем!* Если и мой домохозяин будет сочинять такие же бумаги, то я начну искать для себя другую квартиру.

О дне выезда из Москвы и о своих сибирских адресах извещу своевременно. Обещание: если пароход, как сказано в расписании, зайдет в Манилу, то я привезу Вам 99 отличнейших сигар (за 100 нужно платить пошлину).

Будьте, дорогой мой, здоровы и благополучны. Кланяйтесь всем Вашим. Мои шлют привет.

Ваш А. Чехов.

Что Жано́ Щеглов?

Суворину А. С., 17 марта 1890*

790. А. С. СУВОРИНУ

17 марта 1890 г. Москва.

17 марта. Алексия человека божия.

Не именинник ли Вы?* Если да, то поздравляю.

Насчет падучей можно прочесть в любом учебнике по нервным болезням, а также и (для исследователя это нужно) в соответствующем отделе судебной медицины, но Вы, не специалист, не разберетесь в медицинском хаосе. Я возьму клочок бумаги и вкратце набросаю Вам всё, что нужно, и объясню, буде сумею. Зарезать себя мальчик мог. Известно ли, какой нож был у него в руках? Но главное – падучая у него была наследственная, которая была бы у него и в старости, если бы он остался жив. Стало быть, самозванец был в самом деле самозванцем*, так как падучей у него не было. Когда случится писать об этом, то скажите, что сию Америку открыл врач Чехов, – больше мне от Вас ничего не нужно.

Ваш фельетон о беллетристах* мне в самом деле понравился, и, чтобы он вышел очень хорошим, я говорил Вам, следовало только захватить вопрос пошире, т. е. поговорить не об одних только беллетристах, а о необразованности всего русского общества. Я нисколько не фальшивил, льстить Вам или утешать Вас вовсе не хотел, а посему впредь о Ваших произведениях говорить Вам никогда больше не буду. Мнительность – это эгоизм 84 пробы.

Теперь просьба:

1) Я писал Вам об одной диссертации*. «Д-р Грязнов, Топография Череповецкого уезда». Склад этого издания был у Вас в магазине. Узнайте по телефону, нельзя ли получить его?

2) Пришлите с книгами водевиль мой*.

3) Ответьте насчет Островского*.

4) Ответьте насчет Филиппова.

5) Я поручил Свободину получить мои деньги из театральной дирекции* и вручить их Вам. Пусть они побудут у Вас до востребования, а то у меня беречь их негде, да и боюсь растранжирить их. Простите, что я одолеваю Вас пустяками, но, погодите – скоро пробьет час, в онь же все праведные уедут за границу или в Феодосию, а грешные к генералу Кононовичу и аггелам его, и поручениям моим будет положен конец.

Неужели Вы в самом деле уедете за границу? По какому же адресу я буду писать Вам? Это нехорошо.

Из Общества драмат<ических> писателей я получил более 600 р., за «Пестрые рассказы» еще не получил и едва ли получу, хотя и дал им рассрочку. Получу из «Сев<ерного> вест<ника>» 200–300 р., да вероятно уж за книжки у Ваших магазинных девиц скопилось столько же, если не больше. Короче говоря, если б не поездка на Сахалин, то я летом пожил бы так отчетливо, что чертям тошно было бы. А тут, как нарочно, каждый день всё новые и новые знакомства, всё больше девицы, да такие, что если б согнать их к себе на дачу, то получился бы превеселый и чреватый последствиями кавардак.

Медведев, о назначении которого к Вам в театр пишут в газетах*, хороший и умный человек, талантливый актер, но для порядочного театра он недостаточно интеллигентен и достаточно покрыт провинциальной плесенью.

Не знаю, что делать с Александром. Мало того, что он пьет. Это бы ничего, но он еще невылазно погряз в ту обстановку, в которой не пить буквально невозможно. Между нами: супруга его тоже пьет. Серо, скверно, ненастно… И этого человека чуть ли не с 14 лет тянуло жениться! И всю жизнь занимался только тем, что женился и клялся, что больше никогда не женится.

На Сахалине есть деревня, которая называется так: Хуй-э.

У Маслова в пьесе, как я слышал, не играет Ермолова*. Надо бы сходить на репетиции, да некогда.

Читал сегодня в телеграмме «Русских ведомостей»*, что Джек Виноградов стал обер-Джеком. Воображаю, как довольна его Елизавета Захаровна, позволяющая спать ему на коротком диване, и сколько вводных предложений сказал он по поводу своего нового назначения! Он добрейший человек, и я желаю ему от души всего хорошего.

Будьте счастливы.

Ваш А. Чехов.

Получили мой рассказ*?

Сестра и ее барышни переписывают для меня в публичной библиотеке*.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 22 марта 1890*

791. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

22 марта 1890 г. Москва.

22 марта.

Здравствуйте, милый Жанчик, спасибо Вам за большое письмо и за доброжелательство*, которым оно наполнено сверху донизу. Рад буду прочесть Ваш военный рассказ*. Он пойдет в пасхальном номере? Я уже давно не читал ничего ни Вашего, ни своего.

Вы пишете, что Вам хочется жестоко поругаться со мной* «в особенности по вопросам нравственности и художественности», говорите неясно о каких-то моих преступлениях, заслуживающих дружеского упрека, и грозите даже «влиятельной газетной критикой». Если зачеркнуть слово «художественности», то вся фраза, поставленная в кавычки, становится яснее, но приобретает значение, которое, по правде говоря, меня немало смущает. Жан, что такое? Как понимать? Неужели в понятиях о нравственности я расхожусь с такими хорошими людьми, как Вы, и даже настолько, что заслуживаю упрека и особого ко мне внимания влиятельной критики? Понять, что Вы имеете в виду какую-либо мудреную, высшую нравственность, я не могу, так как нет ни низших, ни высших, ни средних нравственностей, а есть только одна, а именно та, которая дала нам во время оно Иисуса Христа и которая теперь мне, Вам и Баранцевичу мешает красть, оскорблять, лгать и проч. Я же во всю мою жизнь, если верить покою своей совести, ни словом, ни делом, ни помышлением, ни в рассказах, ни в водевилях не пожелал жены ближнего моего*, ни раба его, ни вола его, ни всякого скота его, не крал, не лицемерил, не льстил сильным и не искал у них, не шантажировал и не жил на содержании. Правда, в лености житие мое иждих*, без ума смеяхся, объедохся, опихся, блудил, но ведь всё это личное и всё это не лишает меня права думать, что по части нравственности я ни плюсами, ни минусами не выделяюсь из ряда обыкновенного. Ни подвигов, ни подлостей – такой же я, как большинство; грехов много, но с нравственностью мы квиты, так как за эти грехи я с лихвой плачу теми неудобствами, какие они влекут за собой. Если же Вы хотите жестоко поругаться со мной за то, что я не герой, то бросьте Вашу жестокость за окно, а ругань смените на Ваш милый трагический смех – это лучше.

А слова «художественности» я боюсь, как купчихи боятся жупела. Когда мне говорят о художественном и антихудожественном, о том, что сценично или не сценично, о тенденции, реализме и т. п., я теряюсь, нерешительно поддакиваю и отвечаю банальными полуистинами, которые не стоят и гроша медного. Все произведения я делю на два сорта: те, которые мне нравятся, и те, которые мне не нравятся. Другого критериума у меня нет, а если Вы спросите, почему мне нравится Шекспир и не нравится Златовратский, то я не сумею ответить. Быть может, со временем, когда поумнею, я приобрету критерий, но пока все разговоры о «художественности» меня только утомляют и кажутся мне продолжением всё тех же схоластических бесед, которыми люди утомляли себя в средние века.

Если критика, на авторитет которой Вы ссылаетесь, знает то, чего мы с вами не знаем, то почему она до сих пор молчит, отчего не открывает нам истины и непреложные законы? Если бы она знала, то, поверьте, давно бы уж указала нам путь, и мы знали бы, что нам делать, и Фофанов не сидел бы в сумасшедшем доме*, Гаршин был бы жив до сих пор, Баранцевич не хандрил бы, и нам бы не было так скучно и нудно, как теперь, и Вас не тянуло бы в театр, а меня на Сахалин… Но критика солидно молчит или же отделывается праздной дрянной болтовней. Если она представляется Вам влиятельной, то это только потому, что она глупа, нескромна, дерзка и криклива, потому что она пустая бочка, которую поневоле слышишь*

Впрочем, плюнем на всё это и будем петь из другой оперы. Пожалуйста, не возлагайте литературных надежд на мою сахалинскую поездку*. Я еду не для наблюдений и не для впечатлений, а просто для того только, чтобы пожить полгода не так, как я жил до сих пор. Не надейтесь на меня, дядя; если успею и сумею сделать что-нибудь, то – слава богу, если нет – то не взыщите.

Выеду я после Святой*. Своевременно пришлю Вам свой сахалинский адрес и подробную инструкцию.

Моя семья кланяется Вам, а я кланяюсь Вашей жене.

Будьте, миленький штабс-капитан с усами, здоровы и благополучны.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 22 марта 1890*

792. А. С. СУВОРИНУ

22 марта 1890 г. Москва.

22 мартабря*.

Вчера я послал Вам Фишера*, один «Вестник Европы»* и 2 тома Голицинского*. Прилагаемый листочек благоволите послать в книжный магазин*; если же Вам уже надоело возиться со мной и с книгами, то бросьте этот листок под стол, хотя не советую Вам делать этого, так как магазин оттого, что приобретает для меня книги, имеет весьма большую пользу, а мальчик, носящий мне из контрагентства книги и износивший пары три сапог, уже получил от меня два рубля. Дал бы больше, но боюсь, что привыкнет к роскоши.

Нет ли у Вас в библиотеке «Климаты разных стран» Воейкова*? Очень хорошая книга. Если есть, то пришлите, если нет, то не нужно, так как она стоит 5 руб. – для меня это дорого. Пришлите Максимова «Сибирь и каторгу»*.

Получил от Плещеева траурное письмо*: «Северный вестник» приказал долго жить. Старик лишился заработка и ругает Евреинову с пылом молодого поэта. Но я-то влопался! Во-первых, за каким же чёртом я обкрадывал себя, за каким дьяволом я «поддерживал» издание, которое околело? Если б я мог знать, что это случится, то работал бы в «Вестнике Европы», где мне платили бы не 150 руб. за лист и не в рассрочку. Во-вторых, я рассчитывал, что покойный журнал даст мне на дорогу 200–300 рублей и потом всё лето будет высылать моему бедному благородному семейству по 50 р. в месяц, – и вдруг трах! Никакие акции никогда так низко не падали, как мои сахалинские. Впрочем, чёрт с ними… Вчера одна девица говорила мне, что будто проф. Стороженко рассказывал ей такой анекдот. Государю понравилась «Крейцерова соната»; Победоносцев, Любимов и прочие херувимы и серафимы, чтобы оправдать свое отношение к Толстому, поспешили показать государю «Николая Палкина»*. Прочитав, г<осударь> будто бы так рассердился, что приказал принять меры. Дано было знать кн. Долгорукову. И вот в один прекрасный день приходит к Толстому адъютант от Долгорукова и приглашает его немедленно пожаловать к князю. Тот отвечает:

– Передайте князю, что я езжу и хожу только в знакомые дома.

Сконфуженный адъютант уезжает и на другой день привозит графу официальную бумагу, в к<ото>рой будто испрашивалось у графа объяснение по поводу его «Н<иколая> Палкина». Толстой прочитал бумагу и сказал:

– Передайте его сиятельству, что я давно уже ничего не пишу для печати; пишу я только для своих друзей, а если друзья распространяют мои произведения, то виноваты в этом они, а не я. Так и передайте.

– Но я этого не могу передать! – ужаснулся адъютант. – Князь мне не поверит!

– Князь не верит своим подчиненным? Это нехорошо.

На третий день опять приезжает адъютант с новой бумагой и узнает, что Толстой уехал в Ясную Поляну. Так кончается анекдот.

Теперь о новых веяниях. У нас в участках дерут*; установлена такса: с крестьянина за дранье берут 10 коп., а с мещанина 20 коп. – это за розги и труды. Дерут и баб. Недавно, увлекшись поркой, в участке выпороли и двух адвокатиков, помощников присяжных поверенных, о чем сегодня смутно докладывают «Русские ведомости». Начато следствие.

Еще веяние. Извозчики одобряют студенческие беспорядки. «Это они затем бунтуют, объясняют они, чтобы и бедных принимали в ученье. Не одним же богачам учиться». Говорят, что когда толпу студентов вели ночью в тюрьму, то около Страстного монастыря плебс напал на жандармов, чтобы отбить у них студентов. Плебс будто бы вопил при этом: «Вы для нас порку выдумали, а они за нас заступаются».

Конечно, я не Шопенгауэр и не Паскаль, Вы правы; Но и Вы тоже, извините, не того… Ну, можно ли так понимать письма*? Конечно, всякий мастер мнителен и подозрителен к своим произведениям; это так и нужно. В этом отношении я даже пессимизм одобряю. Писал же я Вам совсем о другой мнительности, которая в самом-таки деле есть эгоизм 84 пробы. Я писал Вам о той мнительности, которая заставляет Вас в каждом, хвалящем Ваши произведения, подозревать нехорошие побуждения вроде лести или желания утешить…

Мой дядя* ужасно божественный человек.

Кланяйтесь уважаемой утке*. Она мне снилась.

Нового ничего нет.

Votre А. Чехов.

Плещееву А. Н., 27 марта 1890*

793. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

27 марта 1890 г. Москва.

27 марта.

Милый Алексей Николаевич, известие о кончине «Северного вестника»* произвело на меня впечатление удручающее. Нехорошо всё это. Странно, что всюду говорят у нас о том, что в России мало журналов, и в то же время среди бела дня, в столице, при изобилии пишущих беспомощно и зря погибает журнал.

«Лешего» будьте добры привезти с собой*, так как продолжать работать в том журнале, который уже лопнул или через месяц лопнет, нельзя.

Теперь об Обществе драматических писателей*. Вопрос об авансе был поднят мною в Комитете. Комитет единогласно напал на Майкова, который состроил недоумевающую рожу и стал уверять нас, что письма от Вас он не получал. Комитет постановил, чтобы я Майкову написал от себя письмо и чтобы Майков дал на него ответ Вам. Получили ли Вы сей ответ? Во всяком случае, не родился еще тот казначей, который решился бы отказать Вам в такой пустяшной услуге, как сторублевый аванс.

Скоро будут выборы*. Если будете на заседании, то заявите, голубчик, что я уезжаю из России до декабря и что таким образом временно теряю свою правоспособность. Пусть меня не выбирают в члены Комитета. Если же меня почтут избранием, то я поблагодарю и откажусь. Стало быть, пусть не трудятся. Что касается состава будущего Комитета, то вот Вам мое мнение. Немирович и Сумбатов, даже Александров должны быть избраны вновь, по возможности единогласно, так как частая перемена в администрации Общества ничего не может принести Обществу, кроме вреда. Нехорошо, если члены Комитета будут меняться ежегодно; при таком порядке вещей Комитет никогда не будет состоять из людей опытных, достаточно знакомых с делом.

Вчера было заседание комиссии*. Мне поручено написать протокол заседания. Сейчас сажусь писать его. Будьте здоровы. До скорейшего свидания.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 29 марта 1890*

794. А. С. СУВОРИНУ

29 марта 1890 г. Москва.

29 марта.

Вчера послал Вам три тома «Русской старины»*: 78, XXII, 79, XXIV и 81, XXXII. Ваших книг осталось у меня немного. Теперь сижу и повторяю гигиену (одежда, постройки, вентиляции и проч.), которую я наполовину забыл. Написал я немного, а всё больше переписываю чужое.

Переутомление штука условная. Вы пишете, что работали по 20 часов в сутки и не утомлялись. Но ведь можно утомиться и лежа целый день на диване. Вы писали 20 часов, но ведь у Вас в это время было отличное самочувствие, Вас возбуждал успех, задор, чувство таланта, Вы любили дело, иначе бы не писали. А Ваш инфант* не спит по ночам не потому, что у него есть публицистический талант или любовь к делу, а только потому, что его отец издает газету. Разница большая. Ему бы следовало быть лекарем, адвокатом, жить на 2 тысячи в год и печатать свои статьи не в «Новом времени» и не в духе «Нового времени». Только ту молодость можно признать здоровою, которая не мирится со старыми порядками и глупо или умно борется с ними – так хочет природа и на этом зиждется прогресс, а Алексей Алексеевич начал с того, что всосался в старые порядки. Когда мы интимничали, он ни разу не выругал Татищева или Буренина, а это дурной знак. Вы в сто раз либеральнее его, а следовало бы наоборот. Он вяло и лениво протестует, скоро понижает голос, скоро соглашается, и в общем получается такое впечатление, как будто он совсем не заинтересован в борьбе, т. е. участвует в петушином бою как зритель, не имея собственного петуха. А своего петуха иметь надо, иначе неинтересно жить. На беду еще он умный человек, а большой ум при малом интересе к жизни подобен большой машине, которая, ничего не производя, требует много топлива и истощает хозяйство.

Болезнь, о которой Вы писали в последнем письме, дурна сама по себе, но ad vitam[3] дает предсказание хорошее, а главное – она радикально излечима. Что же касается наследственности, то с нею надо мириться, ибо она неизбежна и нужна. А нужна потому, что человек, кроме дурного, наследует еще от предков много и хорошего. Пока у А<лексея> А<лексеевича> самое серьезное – это его насморк. Насморк истощает организм подобно трипперу. Чтобы выработать то, что ежедневно выделяет больной нос, организму приходится затрачивать много материала. К тому же еще нос находится в прямой связи со всеми дыхательными органами, и нередки примеры, когда от носа кашляют, а закупорка носа, например, полипом, ведет даже к чахотке. Известно также, что нос имеет отдаленную и до сих пор еще непонятую связь с половой сферой.

Когда А<лексей> А<лексеевич> приедет, то прежде всего я покажу его нос Беляеву, считающемуся у нас лучшим специалистом. А дальше его носа я уж ничего не вижу. Захарьин лечит хорошо только катары, ревматизмы, вообще болезни, поддающиеся объективному исследованию, а у А<лексея> А<лексеевича> болезнь умственная, социально-экономо-психологическая, которая, быть может, не существует вовсе, а если и существует, то, быть может, не должна считаться болезнью.

Скажите Алексею Алексеевичу, что его письмо от 7 марта и два рассказа я получил только сегодня*. А на его вино я давно уже рукой махнул. Ничего кроме надувательства не вижу.

Сейчас я послал Вам с мальчиком из контрагентства «Вестник Европы» 1875, 6* и «Русскую старину» 1883, т. XXXVII*.

Прощайте однако. Пора удирать из дому. Погода хорошая.

Ваш А. Чехов.

Голике Р. Р., 31 марта 1890*

795. Р. Р. ГОЛИКЕ

31 марта 1890 г. Москва.

31 март.

Христос воскрес, милый Роман Романович!

Поздравляю тебя и всех твоих с праздником и от души желаю счастья. Будь всегда весел и здоров; богатей и имей побольше хороших друзей, и да минуют твою квартиру крупы, скарлатины, которые уже немало испортили тебе крови.

На Фоминой неделе я удаляюсь из прекрасных здешних мест*. Прощай и не поминай лихом. Увидимся в декабре. А может быть, и никогда уж больше не увидимся.

В марте я послал тебе письмо* и ответа не получил. Я просил тебя поторопить Юлия Богдановича прислать мне то, что он обещал, т. е. счет по «Пестрым рассказам». Это необходимо.

Будь здоров. Низко тебе кланяюсь и прошу не забывать твоего

А. Чехова.

Лейкину Н. А., 31 марта 1890*

796. Н. А. ЛЕЙКИНУ

31 марта 1890 г. Москва.

31 март.

Христос воскрес, добрейший Николай Александрович! Поздравляю Вас с праздником и разговевши. Желаю Вам здравия, спасения, во всем благого поспешения*, а главное – чтобы изобилие благ земных на Вашей праздничной трапезе не повлекло бы за собой последствий, предусмотренных медициною в отделе желудочно-кишечных заболеваний. Да хранит небо гостей Ваших!

Скоро я отправляюсь в путь. Жду вскрытия Камы. Увидимся мы с Вами в декабре, а пока прошу не поминать лихом меня грешного. Буду Вам писать изредка в надежде, что Вы не оставите меня без Ваших писем. В изгнании я буду подобен богатому Лазарю*, для которого перст, просунутый из другого света, служит отрадою, о письмах же и говорить нечего. На Сахалине я проживу не меньше двух месяцев. Можете вообразить ту скуку, какую я буду испытывать по вечерам. Свои сахалинские, японские, китайские и индийские адреса сообщу и буду сообщать своевременно.

Какая, однако, весна! Вчера я соблазнился и поехал в Нескучный сад*. Так как весь февраль и март я просидел дома безвыходно и не заметил перехода от зимы к весне, то в Нескучном мне показалось, как будто я из сугроба попал прямо на острова Таити. Погода отличная и, к сожалению, нет дождей. Боюсь, как бы это весеннее бездождие не разразилось чем-нибудь вроде брюшного тифа.

Когда в почве происходят всякие процессы гниения и проч., то важно в санитарном отношении, чтобы поры загрязненной почвы, содержащей в себе зародыши болезней, были наполнены водою и чтобы таким образом механически было заграждено сообщение этих зародышей с атмосферным воздухом.

Обещано мне было, что я к апрелю покончу счеты за «Пестрые рассказы»*. Но до сих пор я не получал ни счетов, ни ответов на свои письма. А на «Пестрые рассказы» в рассуждении своего путешествия я сильно рассчитывал. По крайней мере мне трудно будет выехать, прежде чем я не урегулирую свои денежные отношения.

Говорят, что Билибин получил командировку на Кавказ. Правда ли? Очень рад.

Пока в Москве всё обстоит благополучно. Слухи о повсеместной в Москве порке сильно преувеличены*.

Низко кланяюсь Прасковье Никифоровне, Феде и Спиридону Матвеевичу.

Будьте здоровы и благополучны и не забывайте нас грешных.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 1 апреля 1890*

797. А. С. СУВОРИНУ

1 апреля 1890 г. Москва.

1 апрель.

Христос воскрес! Поздравляю Вас, голубчик, и всех Ваших и желаю счастья.

Уезжаю я на Фоминой неделе или несколько позже, смотря по тому, когда вскроется Кама. Скоро начну делать прощальные визиты. Перед отъездом я буду просить у Вас корреспондентского бланка* и денег. Первый пришлите, пожалуйста, а насчет вторых надо погодить, так как я не знаю, сколько мне понадобится. Я теперь собираю с лица земли принадлежащие мне капиталы, еще не собрал, а когда соберу, видно будет, чего мне недостает.

Семья обеспечена до октября – в этом отношении я уже покоен.

Да, Ежов грубоват. Это плебей, весьма мало образованный, но неглупый и порядочный. С каждым годом он пишет всё лучше и лучше – это я констатирую. Вы пишете, что его фельетон имел успех. Если это тот, в котором идет речь о попе*, то спешу заявить, что я не исправлял его. По-моему, теперь Ежову как работнику пятак цена, но через 5-10 лет, когда он станет постарше, он будет нужным человеком. Главное, он порядочен и не пьяница. Есть другой, Лазарев, – это тоже хороший человек.

Вчера я прочел Ежову письмо Алексея Алексеевича*, который пишет, что Вы предлагаете ему, Ежову, аванс в 100 рублей. У Ежова жена больна чахоткой, нужно везти ее на юг, и от аванса он не отказывается, находя его своевременным. Он просит Вас прислать ему 100 рублей и просит также, чтобы контора удерживала в счет аванса не весь гонорар, а только половину. Всё это прекрасно, но я прошу позволения вмешаться и выдать ему сей аванс не теперь, а накануне его отъезда. Если позволите, я выдам ему сто рублей, когда он придет ко мне прощаться. Раньше выдавать нельзя, так как он потратит на чепуху и чахоточной жене его придется ехать в III классе.

Теперь об Островском*. Ответьте мне что-нибудь. Вы обещали издать рассказы его сестры. Напишите же, когда книга начнет печататься. Вся фамилия Островских томится.

Если у Алексея Алексеевича в самом деле полип, то излечить его насморк так же легко, как выкурить папиросу. Но едва ли у него полип.

Пришлите мне мой водевиль «Свадьбу»*. Если потеряли, то так тому и быть, отслужим сему водевилю панихиду.

Вчера был у меня один актер, участвующий в пьесе Маслова*. Не бранится. Значит, пьеса идет хорошо. Он уверял меня, что «Севильский обольститель» не оригинальная пьеса, а перевод.

Вы браните меня за объективность*, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело показать только, какие они есть. Я пишу: вы имеете дело с конокрадами, так знайте же, что это не нищие, а сытые люди, что это люди культа и что конокрадство есть не просто кража, а страсть. Конечно, было бы приятно сочетать художество с проповедью, но для меня лично это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники. Ведь чтобы изобразить конокрадов в 700 строках, я всё время должен говорить и думать в их тоне и чувствовать в их духе, иначе, если я подбавлю субъективности, образы расплывутся и рассказ не будет так компактен, как надлежит быть всем коротеньким рассказам. Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам. Будьте благополучны.

Ваш А. Чехов.

Лаврову В. М., 10 апреля 1890*

798. В. М. ЛАВРОВУ

10 апреля 1890 г. Москва.

10 апр.

Вукол Михайлович! В мартовской книжке «Русской мысли»* на 147 странице библиогр<афического> отдела я случайно прочел такую фразу: «Еще вчера, даже жрецы беспринципного писания, как гг. Ясинский и Чехов, имена которых» и т. д… На критики обыкновенно не отвечают, но в данном случае речь может быть не о критике, а просто о клевете. Я, пожалуй, не ответил бы и на клевету, но на днях я надолго уезжаю из России, быть может, никогда уж не вернусь, и у меня нет сил удержаться от ответа.

Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был.

Правда, вся моя литературная деятельность состояла из непрерывного ряда ошибок, иногда грубых, но это находит себе объяснение в размерах моего дарования, а вовсе не в том, хороший я или дурной человек. Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передовых статей*, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно. Если допустить предположение, что под беспринципностью Вы разумеете то печальное обстоятельство, что я, образованный, часто печатавшийся человек, ничего не сделал для тех, кого люблю, что моя деятельность бесследно прошла, например, для земства, нового суда, свободы печати, вообще свободы и проч., то в этом отношении «Русская мысль» должна по справедливости считать меня своим товарищем, но не обвинять, так как она до сих пор сделала в сказанном направлении не больше меня – и в этом виноваты не мы с Вами.

Если судить обо мне как о писателе с внешней стороны, то и тут едва ли я заслуживаю публичного обвинения в беспринципности. До сих пор я вел замкнутую жизнь, жил в четырех стенах; встречаемся мы с Вами раз в два года, а, например, г. Мачтета я не видел ни разу в жизни – можете поэтому судить, как часто я выхожу из дому; я всегда настойчиво уклонялся от участия в литературных вечерах, вечеринках, заседаниях и т. п., без приглашения не показывался ни в одну редакцию, старался всегда, чтобы мои знакомые видели во мне больше врача, чем писателя, короче, я был скромным писателем, и это письмо, которое я теперь пишу, – первая нескромность за всё время моей десятилетней деятельности. С товарищами я нахожусь в отличных отношениях; никогда я не брал на себя роли судьи их и тех журналов и газет, в которых они работают, считая себя некомпетентным и находя, что при современном зависимом положении печати всякое слово против журнала или писателя является не только безжалостным и нетактичным, но и прямо-таки преступным. До сих пор я решался отказывать только тем журналам и газетам, недоброкачественность которых являлась очевидною и доказанною, а когда мне приходилось выбирать между ними, то я отдавал преимущество тем из них, которые по материальным или другим каким-либо обстоятельствам наиболее нуждались в моих услугах, и потому-то я работал не у Вас и не в «Вестнике Европы», а в «Северном вестнике», и потому-то я получал вдвое меньше того, что мог бы получать при ином взгляде на свои обязанности.

Обвинение Ваше – клевета. Просить его взять назад я не могу, так как оно вошло уже в свою силу и его не вырубишь топором; объяснить его неосторожностью, легкомыслием или чем-нибудь вроде я тоже не могу, так как у Вас в редакции, как мне известно, сидят безусловно порядочные и воспитанные люди, которые пишут и читают статьи, надеюсь, не зря, а с сознанием ответственности за каждое свое слово. Мне остается только указать Вам на Вашу ошибку и просить Вас верить в искренность того тяжелого чувства, которое побудило меня написать Вам это письмо. Что после Вашего обвинения между нами невозможны не только деловые отношения, но даже обыкновенное шапочное знакомство, это само собою понятно.

А. Чехов.

Суворину А. С., 11 апреля 1890*

799. А. С. СУВОРИНУ

11 апреля 1890 г. Москва.

11 апр.

А<лексей> А<лексеевич> уехал на юг. Виделся я с ним ежедневно, вместе обедал, ужинал, и всякий раз его здоровье производило на меня самое хорошее впечатление. Показывать его Захарьину или другому какому-нибудь светилу я положительно не нашел нужным, ибо нет ничего хуже, как явиться к врачу и не знать, на что жаловаться. Это баловство; приучать себя смолоду к беседам с врачами значит создать себе к старости самое плохое мнение о своем здоровье, что вредно, вреднее насморка. Я хотел показать его лучшему захарьинскому ассистенту, своему Корнееву, прекраснейшему врачу, который взял бы на себя решение вопроса о визите к Захарьину, но Алексей Алексеевич зафордыбачился, а я не нашел нужным протестовать и настаивать. Насчет носа нам не повезло. Беляев принимает только до девяти часов утра, после чего он исчезает из Москвы, а Ваш инфант не пожелал вставать рано. Я взял с него слово, что на обратном пути через Москву он зайдет к Корнееву; Корнеев приятель Беляева и устроит всё, что нужно; сей Корнеев приятель и Захарьина. Не забудьте сего и, если понадобится, обращайтесь к нему. Человек он хороший.

Легкие, печень и мозги у Алексея Алексеевича находятся в вожделенном здравии. Сердце тоже. Катара нет ни в желудке, ни в кишках. Если, как я слышал от него, он будет жить летом в Феодосии, то в июне или в июле, главным же образом перед тем, как он начнет купаться, не забудьте устроить так, чтобы какой-нибудь местный врач посмотрел его мочу. Не забудьте. Если в названное время моча его окажется по составу и удельному весу нормальною, то дайте ему паспорт на все четыре стороны и скажите, что заезжать в Москве к Корнееву нет надобности; пусть ест, пьет, купается и работает сколько ему угодно. Если в Феодосии будет врач Хаджи, то обратитесь к нему, он знает, что делать с мочой. Даю я Вам это мочевое поручение не без основания: оно успокоит Вас насчет сахарной болезни, о которой Вы писали мне в двух письмах, и убедит Алексея Алексеевича, что у него здоровы не только легкие, печень и мозги, но и почки, т. е. что он здоров совершенно.

Еду я 18-го апреля. Ежову я отдам сто рублей из своих, не беря в московском магазине, – так мы решили с Алексеем Алексеевичем. Свои адресы сообщу Вам своевременно. Ехать не хочется, и я охотно бы остался, но лучше отделаться от поездки в этом году, чем откладывать ее до будущего года. Денег у меня набралось достаточно, но тем не менее все-таки я попрошу у Вас на всякий случай тысячу рублей плюс те сто, которые я отдал Ежову. Этого мне больше чем достаточно, и я привезу Вам еще сдачи. Пятьсот я отработаю до августа, а остальные замошенничаю. На святой неделе я получил из Вашего магазина 782 рубля. Скоро нужно будет печатать 4-е издание «В сумерках».

Вчера я послал Вам «Морской сборник» для Виноградова и «Горный журнал» для Скальковского. Скажите последнему, что я удержал у себя те три номера, в которых напечатана статья его сослуживца Кеппена*. Возвращу своевременно.

Ради всех святых ответьте мне что-нибудь насчет Островского. Умоляю!!! Опять приходил.

Я еще не уехал, а сестра уже начала скучать. Без меня ей придется плохо. Посылаю ее недели на две в Крым.

Поклонитесь Афанасьеву. Вчера был у меня Алексей Петрович* с кн. Урусовым. После «Севильского обольстителя»* ужинала целая компания: автор, Мишя Иванов, Плющик-Плющевский, брат Иванова, Алексей Алексеевич, Алексей Петрович и я. Если не говорить обо мне и А<лексее> А<лексеевиче>, то из всей компании, мертвецки скучной, самым интересным был Алексей Петрович, хотя он всё время молчал. Ужинали скупо: по 4 рубля с носа. Не обедняли бы, если бы и по 8 истратили. Поели и вдруг все утомились; недоставало китайцев с носилками. Мишя был во фраке и в белом галстухе и сделал мне выговор, что у нас в Москве не умеют поддерживать товарищей. Я ему ничего не ответил на это. Я был на «Севильском обольстителе», а Маслов постарался не быть на «Иванове» и всё время делал вид, что он не был, но из этого я не заключаю, что в Петербурге не умеют поддерживать товарищей. Поддерживать товарища значит аплодировать; начать же аплодировать – значит вызвать протестующее шиканье со стороны не товарищей.

Будьте хранимы господом богом и всеми его силами небесными. Во сне за мною гонялся волк.

Низко кланяюсь Вашим.

Ваш А. Чехов.

Сейчас сидит у меня Е. К. Маркова, которая когда-то жила у Вас. Она вышла замуж за художника Сахарова, очень милого, но нудного человека, который во что бы то ни стало хочет ехать со мной на Сахалин рисовать. Отказать ему в своем обществе у меня не хватает духа, а ехать с ним – это сплошная тоска. На днях он едет в Петерб<ург> продавать свою картину и по просьбе своей супруги зайдет к Вам просить совета. Жена по сему случаю пришла просить у меня рекомендательного письма к Вам. Будьте благодетелем, скажите Сахарову, что я пьяница, мошенник, нигилист, буян, и что со мной ехать нельзя, и что поездка его в моем обществе испортит ему кровь и больше ничего. Скажите, что время его пропадет зря. Мне, конечно, было бы приятно иллюстрировать свою книгу, но когда я узнал, что Сахаров за это надеется получить не менее тысячи рублей, то у меня пропал всякий аппетит к иллюстрации. Голубчик, отсоветуйте!!! Почему ему понадобился именно Ваш совет, чёрт его знает. Это тот самый, который написал крушение царского поезда*.

Червинскому Ф. А., 12 апреля 1890*

800. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

12 апреля 1890 г. Москва.

12 апр.

Уважаемый Федор Алексеевич, я уезжаю 17 или 18-го*, т. е. в среду или в четверг на будущей неделе. Если успею, то рад служить. Если же не успею теперь, то погодите декабря, когда я буду в Петербурге.

Буде угодно Вам знать мнение актеров, то обратитесь к Ленскому или Южину, с которыми, если Вам угодно, я поговорю перед отъездом. Только поспешите написать мне.

Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 13 апреля 1890*

801. Н. А. ЛЕЙКИНУ

13 апреля 1890 г. Москва.

Искренно уважаю вашу плодотворную деятельность. Горячо приветствую. Желаю счастья. Чехов.

На бланке:

Петербург, Лейкину.

Баранцевичу К. С., 15 апреля 1890*

802. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

15 апреля 1890 г. Москва.

15 апр.

Прощайте, милый друг, желаю Вам всего хорошего. Я исчезаю и покажусь на российском горизонте не раньше декабря. Привет Вашей жене и гусикам. Если Вам вздумается черкнуть 2–3 строчки, то мой адрес таков: Александровский пост на о. Сахалине. Всё, написанное до 25 июля, застанет меня на Сахалине. О том, какую цену будут иметь для меня письма, говорить нечего; при той скуке, какая ожидает меня на кандальном острове, Ваша хандра покажется мне солнцем. В письмах Вы можете хандрить, сколько Вам угодно, но хандрить дома и на улице – упаси Вас боже! Всё равно, рано или поздно, умрем, стало быть, хандрить по меньшей мере нерасчетливо. Ах, если бы Вы, милый Кузьма Протапыч*, побывали летом у наших!* Это было бы для всей моей фамилии таким подарком, какого даже на Сорочинской ярмарке не купишь.

Поклонитесь Альбову* и передайте ему мое глубокое сожаление, что обстоятельства не позволили мне покороче познакомиться с ним и таким образом иметь право выразить ему свое дружеское сочувствие по поводу потери, какую он понес.

Ну-с, оставайтесь тем отличным человеком, каким я знал Вас до сих пор, и не поминайте лихом Вашего почитателя.

А. Чехов.

Суворину А. С., 15 апреля 1890*

803. А. С. СУВОРИНУ

15 апреля 1890 г. Москва.

15 апрель.

Итак, значит, дорогой мой, я уезжаю в среду или, самое большое, в четверг. До свиданья до декабря. Счастливо оставаться. Деньги я получил, большое Вам спасибо, хотя полторы тысячи много, не во что их положить, а на покупки в Японии у меня хватило бы денег, ибо я собрал достаточно.

У меня такое чувство, как будто я собираюсь на войну, хотя впереди не вижу никаких опасностей, кроме зубной боли, которая у меня непременно будет в дороге. Так как, если говорить о документах, я вооружен одним только паспортом и ничем другим, то возможны неприятные столкновения с предержащими властями, но это беда преходящая. Если мне чего-нибудь не покажут, то я просто напишу в своей книге, что мне не показали – и баста, а волноваться не буду. В случае утонутия или чего-нибудь вроде, имейте в виду, что всё, что я имею и могу иметь в будущем, принадлежит сестре; она заплатит мои долги.

Телеграфировать Вам буду непременно; чаще же буду писать. Адрес для телеграмм: Томск, редакция «Сибирского вестника», Чехову. Письма, написанные до 25 июля, я непременно получу; написанные позже на Сахалине меня не застанут. Кроме писем и телеграмм, Вы, сударь, имеете посылать мне заказными бандеролями всякую печатную чепуху, начиная с брошюрок и кончая газетными вырезками – это будет лекарством от сахалинской скуки; только присылайте такие вещи, которые, прочитавши, не жалко бросить. Мой адрес для писем и бандеролей: Пост Александровский на о. Сахалине или Пост Корсаковский. Посылайте по обоим адресам. За всё сие я привезу Вам не в счет абонемента голую японку из слоновой кости или что-нибудь вроде уважаемой утки, которая стоит у Вас на этажерке перед столом. Напишу Вам в Индии экзотический рассказ*.

С дороги в «Новое время» я не буду писать ничего*, кроме субботников. Я буду писать Вам лично; если что дорожное будет, по Вашему мнению, годиться для печати, то отсылайте в редакцию. Впрочем, там видно будет. Кусочки в 40–75 строк писать недурно бы.

Мать я беру с собой и высаживаю в Троицкой лавре, сестру тоже беру и высаживаю в Костроме. Вру им, что приеду в сентябре.

В Томске осмотрю университет. Так как там только один факультет – медицинский, то при осмотре я не явлю себя профаном.

Купил себе полушубок, офицерское непромокаемое пальто из кожи*, большие сапоги и большой ножик для резания колбасы и охоты на тигров. Вооружен с головы до ног.

Итак, до свиданья. Буду писать Вам с Волги и с Камы. Анне Ивановне, Настюше и Борису самый сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

Чайковскому М. И., 16 апреля 1890*

804. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 апреля 1890 г. Москва.

10 апрель.

До свиданья, милый Модест Ильич, я исчезаю. Желаю Вам всего хорошего. Поклон и привет Петру Ильичу. Если напишете мне две-три строчки, то я буду больше чем благодарен, так как остров Сахалин знаменит своими туманами и гнетущей скукой. Мой адрес: Пост Александровский на о. Сахалине. Всё, что Вы напишете до 25 июля, я получу; написанное же позже уже не застанет меня на оном острове. Тот пароход, на котором я вернусь в отечество, выйдет из Одессы 1-го августа; он привезет мне почту. Письма, посланные до июня, пойдут сухим путем через Сибирь.

Когда в октябре или в ноябре Вас будут вызывать за «Симфонию»*, то вообразите, что я сижу на галерке и хлопаю Вам вместе с другими, а когда после спектакля будете ужинать, то помяните меня в своих святых молитвах*.

Крепко жму Вам руку.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Петербург, Фонтанка

Модесту Ильичу Чайковскому.

Суворину А. С., 18 апреля 1890*

805. А. С. СУВОРИНУ

18 апреля 1890 г. Москва.

18 апр. Среда.

Я застрял в Москве еще на один день. Спасибо за телеграмму. Да, писать мне можно только в Сахалин, ибо письма меня не догонят в Сибири. Впрочем, если напишете в скором времени письмо в Иркутск (редакция «Восточного обозрения»), то я получу его.

В телеграммах не употребляйте слово Сахалин. Для администраторского уха это звучит так же неприятно, как Петропавловская крепость.

Обь еще покрыта льдом, и посему от Тюмени до Томска мне придется скакать на лошадях. Местность адски скучная, хмурая. А ждать, когда вскроется, нельзя, так как навигация начнется только 10-го мая.

Спасибо за корреспондентский бланок*.

Следующее письмо получите с Волги*, которая, говорят, очень хороша. Я нарочно еду в Ярославль, а не в Нижний, чтобы побольше захватить Волги.

Писания мои для газеты могут начаться не раньше Томска, ибо до Томска всё уже заезжено, исписано и неинтересно.

Обнимаю Вас крепко. Посылаю два рассказа, полученных мною от Алексея Алексеевича*.

Ваш А. Чехов.

Был у меня сегодня известный Вам Гиляровский*. Он едет встречать сотника Пешкова и хочет Вам писать об его лошади.

Филиппову С. Н., 18 апреля 1890*

806. С. Н. ФИЛИППОВУ

18 апреля 1890 г. Москва.

Ну, милый Сергей Никитович, до свиданья, я исчезаю. Будьте здоровы, благополучны и пишите поразгонистее, чтобы редакторы прочитывали Ваши рукописи.

Не забывайте меня грешного*. Всякое даяние благо*, и всякая строчка, прочитанная на Сахалине, – это пение ангелов в пустыне.

Крепко жму руку.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 21 апреля 1890*

807. А. П. ЛЕНСКОМУ

21 апреля 1890 г. Москва.

Прощайте, голубчик. Уезжаю сегодня. Ярославский вокзал, 8 ч. веч. Чеховы, Кувшин<никовы> и Левитан провожают меня до Троицы*. Приглашают Вас. Желаю всего хорошего.

Ваш Чехов.

Чеховым, 23 апреля 1890*

808. ЧЕХОВЫМ

23 апреля 1890 г. Волга, пароход «Александр Невский».

Пароход «Алекс. Невский». 23, рано утром.

Друзья мои тунгусы! Был ли у Вас дождь, когда Иван вернулся из Лавры? В Ярославле лупил такой дождь, что пришлось облечься в кожаный хитон. Первое впечатление Волги было отравлено дождем, заплаканными окнами каюты и мокрым носом Гурлянда, который вышел на вокзал встретить меня. Во время дождя Ярославль кажется похожим на Звенигород, а его церкви напоминают о Перервинском монастыре; много безграмотных вывесок, грязно, по мостовой ходят галки с большими головами.

На пароходе я первым долгом дал волю своему таланту, т. е. лег спать. Проснувшись, узрел солнце. Волга недурна; заливные луга, залитые солнцем монастыри, белые церкви; раздолье удивительное; куда ни взглянешь, всюду удобно сесть и начать удить. На берегу бродят классные дамы* и щиплют зеленую травку, слышится изредка пастушеский рожок. Над водой носятся белые чайки, похожие на младшую Дришку.

Пароход неважный. Самое лучшее в нем – это ватерклозет. Стоит он высоко, имея под собою четыре ступени, так что неопытный человек вроде Иваненко легко может принять его за королевский трон. Самое худшее на пароходе – это обед. Сообщаю меню с сохранением орфографии: щи зеле, сосиськи с капу, севрюшка фры, кошка запеканка; кошка оказалась кашкой. Так как деньги у меня нажиты по́том и кровью, то я желал бы, чтобы было наоборот, т. е. чтобы обед был лучше ватерклозета, тем более что после корнеевского сантуринского у меня завалило всё нутро, и я до самого Томска обойдусь без ватера.

Со мной едет Кундасова. Куда она едет и зачем, мне неизвестно. Когда я начинаю расспрашивать ее об этом, она пускается в какие-то весьма туманные предположения о ком-то, который назначил ей свидание в овраге около Кинешмы, потом закатывается неистовым смехом и начинает топать ногами или долбить своим локтем о что попало, не щадя <…> жилки. Проехали и Кинешму, и овраги, а она все-таки продолжает ехать,

чему я, конечно, очень рад. Кстати: вчера первый раз в жизни видел я, как она ест. Ест она не меньше других, но машинально, точно овес жует.

Кострома хороший город. Видел я Плес, в котором жил томный Левитан; видел Кинешму, где гулял по бульвару и наблюдал местных шпаков; заходил здесь в аптеку купить бертолетовой соли от языка, который стал у меня сафьяновым от сантуринского. Аптекарь, увидев Ольгу Петровну, обрадовался и сконфузился, она – тоже; оба, по-видимому, давно уже знакомы и, судя по бывшему между ними разговору, не раз гуляли по оврагам близ Кинешмы. Так вот они где шпаки*! Фамилия аптекаря Копфер.

Холодновато и скучновато, но в общем занятно.

Свистит пароход ежеминутно; его свист – что-то среднее между ослиным ревом и эоловой арфой. Через 5–6 часов буду в Нижнем. Восходит солнце. Ночь спал художественно. Деньги целы – это оттого, что я часто хватаюсь за живот.

Очень красивы буксирные пароходы, тащущие за собой по 4–5 барж; похоже на то, как будто молодой, изящный интеллигент хочет бежать, а его за фалды держат жена-кувалда, теща, свояченица и бабушка жены.

Папаше и мамаше поклон до земли; всем прочим по пояс. Надеюсь, что Семашко, Лидия Стахиевна и Иваненко ведут себя хорошо. Интересно знать, кто теперь будет кутить с Лидией Стах<иевной> до 5 часов утра? Ах, как я рад, что у Иваненки нет денег!

Чемодан, купленный Мишей, рвется. Благодару́ вам. Здоровье у меня абсолютное. Шея не болит. Вчера не выпил ни капли.

Возьмите у Дришки* Фофанова*. Кундасовой отдашьте* французский атлас* и путешествие Дарвина*, стоящее на полке. Это по части Ивана.

Солнце спряталось за облако, стало пасмурно, и широкая Волга представляется мрачною. Левитану нельзя жить на Волге. Она кладет на душу мрачность*. Хотя иметь на берегу свое именьице весьма недурно.

Желаю всем всего хорошего. Сердечный привет и 1000 поклонов.

Миша, научи Лидию Стах<иевну> отправлять заказную бандероль и отдай ей билет на Гоголя*. Помните, что Суворину возвращен один том Гоголя для переплетного образца. Значит, получить надо 3 тома.

Если бы лакей проснулся, то я потребовал бы кофе, а теперь приходится пить воду без удовольствия*. Поклон Марьюшке и Ольге*.

Ну, оставайтесь здоровы и благополучны. Буду писать исправно.

Скучающий вологжанин*

Homo Sachaliensis[4]

Поклон бабушке*.

А. Чехов.

Кувшинниковой С. П., 23 апреля 1890*

809. С. П. КУВШИННИКОВОЙ

23 апреля 1890 г. Волга, пароход «Александр Невский».

23 апр., рано утром.

Видел Плес*. Узнал я кладбищенскую церковь, видел дом с красной крышей… Слышал унылую гармошку. Немножко холодно ехать. Кое-где на берегу попадается снег.

Самочувствие хорошее. Если бы не холод, то можно было бы стоять на палубе, а в каюте скучновато.

Икра удивительная*; за неимением компании я ем ее без водки, и все-таки она великолепна. Бутылка с коньяком будет раскупорена на берегу Великого океана. Кланяюсь всем.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Москва, Мясницкий полицейский дом, кв. д-ра Д. П. Кувшинникова

Ее высокородию Софии Петровне Кувшинниковой.

Чехову М. П., 23 апреля 1890*

810. М. П. ЧЕХОВУ

23 апреля 1890 г. Волга, пароход «Пермь – Нижний».

Перед вечером.

Я читал «Скрипку»*. Передай авторше, что псевдоним Евг. – ов* не годится, ибо ее рассказы будут приписывать Евгению Львову, к<ото>рый тоже пишет рассказы.

Когда выедете в Сумы, уведомьте об этом Суворина. Плыву на братьях Каменских*. Только что поел от нечего делать икры и сижу у себя в маленькой каютке. Solo. Волга до Нижнего хороша, после Нижнего отдает холодом. Впрочем, недурно. Здоровье великолепно, настроение биржи крепкое. Кланяюсь всем. Домой не хочется, но хотелось бы, чтобы вся наша шпаковая компания плыла со мной. Аревуар.

Экс-Шпак.

На обороте:

Москва, Кудринская Садовая, д. Корнеева

Михаилу Павловичу Чехову.

Чеховым, 24 апреля 1890*

811. ЧЕХОВЫМ

24 апреля 1890 г. Кама, пароход «Пермь – Нижний».

24, вечером.

Друзья мои тунгусы! Плыву по Каме, но местности определить не могу; кажется, около Чистополя. Не могу также воспеть красоту берегов, так как адски холодно; береза еще не распустилась, тянутся кое-где полосы снега, плавают льдинки – одним словом, вся эстетика пошла к чёрту. Сижу в рубке, где за столом сидят всякого звания люди, и слушаю разговоры, спрашивая себя: «Не пора ли вам чай пить?» Если б моя воля, то от утра до ночи только бы и делал, что ел; так как денег на целодневную еду нет, то сплю и паки сплю. На палубу не выхожу – холодно. По ночам идет дождь, а днем дует неприятный ветер.

Ах, икра! Ем, ем и никак не съем. В этом отношении она похожа на шар сыра. Благо, несоленая.

Нехорошо, что я не догадался сшить себе мешочек для чая и сахара. Приходится требовать стаканами, что и невыгодно и скучно. Хотел сегодня утром купить в Казани чаю и сахару, да проспал.

Возрадуйтесь, о матерь! Я, кажется, проживу в Екатеринбурге сутки и повидаюсь с родственничками*. Быть может, сердце их смягчится и они дадут мне три рубля денег и осьмушку чаю.

Из разговоров, которые сейчас слышу, заключаю, что со мною едет судебная палата. Люди не даровитые. Зато купцы, которые изредка вставляют свое словцо, кажутся умницами. Богачи попадаются страшенные.

Стерляди дешевле грибов, но скоро надоедают. О чем еще написать? Больше не о чем… Впрочем, есть генерал и тощий блондин. Первый мечется из каюты на палубу и обратно и всё куда-то направляет свою фотографию, второй загримирован Надсоном и старается дать понять, что он писатель; сегодня за обедом соврал какой-то даме, что он печатал книжку у Суворина; я, конечно, изобразил на лице трепет.

Деньги целы все за исключением тех, которые я проел. Не хотят, подлецы, кормить даром!

Мне не весело и не скучно, а так какой-то студень на душе. Я рад сидеть неподвижно и молчать. Сегодня, например, я едва ли сказал пять слов. Впрочем, вру: разговаривал с попом на палубе.

Стали попадаться инородцы. Татар очень много: народ почтенный и скромный.

Большое удобство: уходя из каюты, запираешь ее на ключ; ложась спать, тоже. Так что до Перми у меня ничего не украдут.

Низко кланяюсь всем. Папу и маму усердно прошу не беспокоиться и не воображать опасностей, которых нет. Кланяюсь Семашечке с виолончелью, Иваненке с флейтой и Тер-Мизиновой* с бабушкой*. Передайте Дюковскому мое сожаление по поводу того, что нам не удалось видеться перед моим отъездом. Он хороший человек. Поклон Кувшинниковым. Если Кундасова уже приехала, то и ей.

Будьте все здоровы и благополучны.

Ваш А. Чехов.

Извините, что пишу Вам только о еде. Если бы не еда, пришлось бы писать о холоде, ибо сюжетов нет.

Палата постановила: потребовать чаю. Пригласили откуда-то двух кандидатов на судебные должности, едущих в качестве канцелярии. Один похож на портняжного поэта Белоусова*, другой на Ежова. Оба почтительно слушают гг. начальников; не смеют свое суждение иметь* и делают вид, что, слушая умные речи, набираются ума. Люблю примерных молодых людей.

Оболонскому Н. Н., 29 апреля 1890*

812. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 апреля 1890 г. Екатеринбург.

29 апрель.

Урааа!!

Посылать телеграмму на Ворожбу я, по зрелом размышлении, нашел рискованным; Ворожба – понятие растяжимое, т. е. венчаетесь Вы* в 37 верстах от нее, и кто поручится мне, что телеграмма моя будет Вам доставлена? Сами же Вы на станции спросить не догадаетесь, ибо Вам, небожителям, до нас, земноводных, теперь нет никакого дела…

Предпочитаю написать трогательное письмо.

Итак, милейший, добрейший и золотой Николай Николаевич, поздравляю Вас и Софью Виталиевну с законным браком и желаю Вам обоим счастья, богатства, мира, согласия, успеха в делах и 18 душ детей обоего пола. Кричу Вам ура и пью Ваше здоровье (конечно, мысленно).

Сижу я теперь в Екатеринбурге; правая нога моя в Европе, а левая в Азии. Погода, выражаясь мягко, отвратительна… Увы, как изменилась жизнь моя! Белизну восемнадцатирублевых сорочек заменяет мне здесь снег, покрывающий мостовые; тепло заменяется жестоким холодом; вместо таких милых человеков, как Вы, я вижу вокруг себя лобастых и скуластых азиятов, происшедших от совокупления уральского чугуна с белугой… Вздохните по моему адресу из жалости, как я вздыхаю теперь из зависти к Вам.

Свидетельствую Софье Виталиевне мое искреннее уважение и повторяю свои пожелания.

Будьте здоровы, счастливы и не забывайте

Вашего А. Чехова.

Чеховым, 29 апреля 1890*

813. ЧЕХОВЫМ

29 апреля 1890 г. Екатеринбург.

29 апрель.

Друзья мои тунгусы! Кама прескучнейшая река. Чтобы постигать ее красоты, надо быть печенегом, сидеть неподвижно на барже около бочки с нефтью или куля с воблой и не переставая тянуть сиволдай. Берега голые, деревья голые, земля бурая, тянутся полосы снега, а ветер такой, что сам чёрт не сумеет дуть так резко и противно. Когда дует холодный ветер и рябит воду, имеющую теперь после половодья цвет кофейных помоев, то становится и холодно, и скучно, и жутко; звуки береговых гармоник кажутся унылыми, фигуры в рваных тулупах, стоящие неподвижно на встречных баржах, представляются застывшими от горя, которому нет конца. Камские города серы; кажется, в них жители занимаются приготовлением облаков, скуки, мокрых заборов и уличной грязи – единственное занятие. На пристанях толпится интеллигенция, для которой приход парохода – событие. Всё больше Щербаненки и Чугуевцы*, в таких же шляпах, с такими же голосами и с таким же выражением «второй скрипки» во всей фигуре; по-видимому, ни один из них не получает больше 35 рублей, и, вероятно, все лечатся от чего-нибудь.

Я уже писал, что со мною ехала судебная палата: председатель, член и прокурор. Председатель, здоровый, крепкий старик немец, принявший православие, набожный, гомеопат и, по-видимому, большой бабник; член – старец вроде тех, которых изображал покойный Николай: ходит сгорбившись, кашляет и любит игривые сюжеты; прокурор – человек 43 лет, недовольный жизнью, либерал, скептик и большой добряк. Всю дорогу палата занималась тем, что ела, решала важные вопросы, ела, читала и ела. На пароходе библиотека, и я видел, как прокурор читал мои «В сумерках». Шла речь обо мне. Больше всех нравится в здешних краях Сибиряк-Мамин, описывающий Урал. О нем говорят больше, чем о Толстом.

Плыл я до Перми 2½ года – так казалось. Приплыл туда в 2 часа ночи. Поезд отходил в 6 часов вечера. Пришлось ждать. Шел дождь. Вообще дождь, грязь, холод… бррр! Уральская дорога везет хорошо. Боромлей и Мерчиков* нет, хотя и приходится переваливать через Уральские горы. Это объясняется изобилием здесь деловых людей, заводов, приисков и проч., для которых время дорого.

Проснувшись вчера утром и поглядев в вагонное окно, я почувствовал к природе отвращение: земля белая, деревья покрыты инеем и за поездом гонится настоящая метелица. Ну, не возмутительно ли? Не сукины ли сыны?.. Калош у меня нет, натянул я большие сапоги и, пока дошел до буфета с кофе, продушил дегтем всю Уральскую область. А приехал в Екатеринбург – тут дождь, снег и крупа. Натягиваю кожаное пальто. Извозчики – это нечто невообразимое по своей убогости. Грязные, мокрые, без рессор; передние ноги у лошади расставлены так

копыта громадные, спина тощая… Здешние дрожки – это аляповатая пародия на наши брички. К бричке приделан оборванный верх, вот и всё. И чем правильнее я нарисовал бы здешнего извозчика с его пролеткой, тем больше бы он походил на карикатуру. Ездят не по мостовой, на которой тряско, а около канав, где грязно и, стало быть, мягко. Все извозчики похожи на Добролюбова.

В России все города одинаковы. Екатеринбург такой же точно, как Пермь или Тула. Похож и на Сумы, и на Гадяч. Колокола звонят великолепно, бархатно. Остановился я в Американской гостинице (очень недурной) и тотчас же уведомил о своем приезде А. М. Симонова, написав ему, что два дня я-де намерен безвыходно сидеть у себя в номере и принимать Гуниади, которое принимаю и, скажу не без гордости, с большим успехом.

Здешние люди внушают приезжему нечто вроде ужаса. Скуластые, лобастые, широкоплечие, с маленькими глазами, с громадными кулачищами. Родятся они на местных чугунолитейных заводах, и при рождении их присутствует не акушер, а механик. Входит в номер с самоваром или с графином и, того гляди, убьет. Я сторонюсь. Сегодня утром входит один такой – скуластый, лобастый, угрюмый, ростом под потолок, в плечах сажень, да еще к тому же в шубе.

Ну, думаю, этот непременно убьет. – Оказалось, что это А. М. Симонов. Разговорились. Он служит членом в земской управе, директорствует на мельнице своего кузена, освещаемой электричеством, редактирует «Екатеринб<ургскую> неделю», цензуруемую полициймейстером бароном Таубе, женат, имеет двух детей, богатеет, толстеет, стареет и живет «основательно». Говорит, что скучать некогда. Советовал мне побывать в музее, на заводах, на приисках; я поблагодарил за совет. Пригласил он меня на завтра к вечеру чай пить; я пригласил его к себе обедать. Меня обедать он не пригласил и вообще не настаивал, чтобы я у него побывал. Из этого мамаша может заключить, что сердце родственников не смягчилось и что оба мы – и Симонов и я друг другу не нужны. Прасковью Параменовну, Настасью Тихоновну, Собакия Семеныча и Матвея Сортирыча видеть я не буду, хотя тетка* и просила передать им, что она уж раз десять им писала и ответа не получала. Родственнички – это племя, к которому я равнодушен так же, как к Фросе Артеменко.

На улице снег, и я нарочно опустил занавеску на окне, чтобы не видеть этой азиатчины. Сижу и жду ответа из Тюмени на свою телеграмму. Телеграфировал я так*: «Тюмень. Пароходство Курбатова. Ответ уплачен. Уведомьте, когда идет пассажирский пароход Томск» и т. д. От ответа зависит, поеду ли я на пароходе или же поскачу 1½ тысячи верст на лошадях, по распутице.

Всю ночь здесь бьют в чугунные доски. На всех углах. Надо иметь чугунные головы, чтобы не сойти с ума от этих неумолкающих курантов. Сегодня попробовал сварить себе кофе: получилось матрасинское вино. Пил и только плечами пожимал.

Я вертел в руках пять простынь и не взял ни одной. Еду сегодня покупать резиновые калоши.

Ну, будьте все здоровы и благополучны, да хранит вас бог. Привет мой всем Линтваревым, наипаче же Троше. Поклон Иваненке, Кундасовой, Мизиновой и проч. Желаю Луке побольше шпаков. Деньги целы.

Если мамаша сделает Николаю решетку*, то я, повторяю, ничего не буду иметь против. Это мое желание.

Найду ли в Иркутске письмо от Вас?

Ваш Homo Sachaliensis[5]

А. Чехов.

Посылаю заказным – боюсь, что не дойдет.

Попроси Лику*, чтобы она не оставляла больших полей в своих письмах.

Фоти К. Г., 3 мая 1890*

814. К. Г. ФОТИ

8 мая 1890 г. Тюмень.

Тюмень, 3 мая 1890 г.

Милостивый государь Константин Георгиевич!

Мой дядя Митрофан Георгиевич писал мне*, что в разговоре с ним Вам угодно было выразить желание*, чтобы я прислал свои книги в Таганрогскую городскую библиотеку. Такое Ваше внимание ко мне, мною не заслуженное, слишком лестно для моего авторского самолюбия, и я не нахожу слов, чтобы благодарить Вас. Я счастлив, что могу хотя чем-нибудь быть полезен родному городу, которому я многим обязан и к которому продолжаю питать теплое чувство.

Уезжая из Москвы, я поручил выслать на Ваше имя три своих книги*. Четвертая моя книга – «Пестрые рассказы» – вся распродана и будет напечатана следующим изданием по моем возвращении, т. е. не раньше начала будущего года. Между прочим, я поручил послать Вам экземпляр «Власти тьмы» Л. Толстого с собственноручною авторскою подписью; я прошу городскую библиотеку принять от меня этот небольшой подарок, как со временем буду просить принять от меня все те книги с авторскими факсимиле, какие у меня теперь имеются и какие я собираю и сохраняю специально для библиотеки моего родного города.

Позвольте мне пожелать Вам всего хорошего, и прошу Вас принять уверение в моем искреннем уважении.

А. Чехов.

Чеховой Е. Я., 4 мая 1890*

815. Е. Я. ЧЕХОВОЙ

4 мая 1890 г. Ишим.

4 май.

Я жив, здоров и благополучен. Кофе варить научился, но только у меня на стакан идут две ложки, а не одна.

Кланяюсь всем нашим и Линтварям. Зелени нет, морозно. Зябнут ноги.

Будьте здоровы. Не скучайте.

Ваш уважительный сын А. Чехов.

Зелени буквально еще нет ни капли.

На обороте:

г. Сумы (Харьковск<ой>губ.)

Евгении Яковлевне Чеховой на Луке.

Киселевой М. В., 7 мая 1890*

816. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

7 мая 1890 г. У Иртыша.

7 май. Берег Иртыша.

Здравствуйте, воистину уважаемая Мария Владимировна! Хотел я написать Вам прощальное письмо из Москвы, да не успел; пришлось отложить на неопределенное время. Пишу Вам теперь, сидя в избе на берегу Иртыша. Ночь. Попал я сюда таким образом. Еду я по сибирскому тракту на вольных. Проехал уже 715 верст. Обратился в великомученика с головы до пяток. С сегодняшнего утра стал дуть резкий холодный ветер и заморосил противнейший дождишко. Надо заметить, что в Сибири весны еще нет: земля бурая, деревья голые, и, куда ни взглянешь, всюду белеют полосы снега; день и ночь еду я в полушубке и валенках… Ну-с, подул с утра ветер… Тяжелые свинцовые облака, бурая земля, грязь, дождь, ветер… бррр! Еду, еду… без конца еду, а погода не унимается. Перед вечером на станции мне говорят, что ехать дальше нельзя, так как всё залило, мосты разнесло и проч. Зная, как любят вольные ямщики пугать стихиями, чтобы оставить проезжего у себя ночевать (это выгодно), я не поверил и приказал запрячь тройку. Что ж? Увы мне! Проехал я не больше пяти верст, как увидел луговой берег Иртыша, весь покрытый большими озерами; дорога спряталась под водой, и мостки по дороге в самом деле или снесены, или раскисли. Возвращаться назад мешает отчасти упрямство, отчасти желание скорее выбраться из этих скучных мест… Начинаем ехать по озерам… Боже мой, никогда в жизни не испытывал ничего подобного! Резкий ветер, холод, отвратительный дождь, а ты изволь вылезать из тарантаса (не крытого) и держать лошадей: на каждом мостике можно проводить лошадей только поодиночке… Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша… Въезжаем в самое большое озеро; теперь уж охотно бы вернулся, да трудно… Едем по длинной, узкой полоске земли… Полоска кончается, и мы бултых! Потом опять полоска, опять бултых… Руки закоченели… А дикие утки точно смеются и огромными стаями носятся над головой… Темнеет… Ямщик молчит – растерялся… Но вот, наконец, выезжаем к последней полоске, отделяющей озёра от Иртыша… Отлогий берег Иртыша на аршин выше уровня; он глинист, гол, изгрызен, склизок на вид… Мутная вода… Белые волны хлещут по глине, а сам Иртыш не ревет и не шумит, а издает какой-то странный звук, похожий на то, как будто под водой стучат по гробам… Тот берег – сплошная, безотрадная пустыня… Вам снился часто Божаровский омут*; так мне теперь будет сниться Иртыш…

Но вот и паром. Надо переправляться на ту сторону. Выходит из избы мужик и, пожимаясь от дождя, говорит, что паромом плыть нельзя теперь, так как слишком ветрено… (Паромы здесь весельные.) Советует обождать тихой погоды…

И вот я сижу ночью в избе, стоящей в озере на самом берегу Иртыша, чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер, и спрашиваю себя: где я? зачем я здесь?

В соседней комнате спят мужики-перевозчики и мой ямщик. Люди добрые. А будь они злые, меня можно было бы отлично ограбить и утопить в Иртыше. Изба – солистка на берегу, свидетелей нет…

Дорога до Томска в разбойничьем отношении совершенно безопасна. О грабежах не принято даже говорить. Даже краж у проезжающих не бывает; уходя в избу, можете оставлять вещи на дворе, и они все будут целы.

Но меня все-таки чуть было не убили. Представьте себе ночь перед рассветом… Я еду на тарантасике и думаю, думаю… Вдруг вижу, навстречу во весь дух несется почтовая тройка; мой возница едва успевает свернуть вправо, тройка мчится мимо, и я усмотриваю в ней обратного ямщика… Вслед за ней несется другая тройка, тоже во весь дух; свернули мы вправо, она сворачивает влево; «сталкиваемся!» – мелькает у меня в голове… Одно мгновение и – раздается треск, лошади мешаются в черную массу, мой тарантас становится на дыбы, и я валюсь на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Вскакиваю и вижу – несется третья тройка…

Должно быть, накануне за меня молилась мать. Если бы я спал или если бы третья тройка ехала тотчас же за второй, то я был бы изломан насмерть или изувечен. Оказалось, что передний ямщик погнал лошадей, а ямщики на второй и на третьей спали и нас не видели. После крушения глупейшее недоумение с обеих сторон, потом жестокая ругань… Сбруи разорваны, оглобли сломаны, дуги валяются на дороге… Ах, как ругаются ямщики! Ночью, в этой ругающейся, буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше никогда не знал…

Однако бумага на исходе. Привет мой барину, Василисе, Идиотику и Елизавете Александровне*. Стучит в окна дождь. Да благословят вас все святые! Буду еще писать. Мой адрес: Александровский пост на о. Сахалине.

Ваш А. Чехов.

Киселеву А. С., между 7 и 15 мая 1890*

817. А. С. КИСЕЛЕВУ

Между 7 и 15 мая 1890 г. По пути в Томск.

Г. Земский Начальник! Кожаное пальто* в дороге ничем не заменимо. Оно превосходно спасает не только от дождя, но и от ветра.

Давно уже я не обедал. Честь имеем кланяться. Из Томска напишу*.

Ваш А. Чехов.

Чеховым, 14–17 мая 1890*

818. ЧЕХОВЫМ

14–17 мая 1890 г. Красный Яр – Томск.

14 май 90 г. Село Яр, в 45 вер(стах) от Томска.

Великолепная моя мамаша, превосходная Маша, сладкий Миша и все присные мои! В Екатеринбурге я получил ответную телеграмму из Тюмени*: «Первый пароход в Томск пойдет 18 мая». Это значило, что мне нужно было, хочешь не хочешь, скакать на лошадях. Так и сделал. Из Тюмени выехал я 3 мая, прожив в Екатеринбурге 2–3 дня, к<ото>рые употребил на починку своей кашляющей и геморройствующей особы. Возят через Сибирь почтовые и вольные. Я взял последних: всё равно. Посадили меня раба божьего в корзинку-плетушку

и повезли на паре. Сидишь в корзине, глядишь на свет божий, как чижик, и ни о чем не думаешь… Сибирская равнина начинается, кажется, от самого Екатеринбурга и кончается чёрт знает где; я сказал бы, что она очень похожа на нашу южнорусскую степь, если бы не мелкий березняк, попадающийся то там, то сям, и если бы не холодный ветер, покалывающий щеки. Весна еще не начиналась. Зелени совсем нет, леса голы, снег не весь растаял; на озерах стоит матовый лед. 9 мая в день св. Николая был мороз, а сегодня 14-го выпал снег в 1½ вершка. О весне говорят одни только утки. Ах, как много уток! Никогда в жизни я не видел такого утиного изобилия. Летают над головой, вспархивают около тарантаса, плавают в озерах и в лужах, короче, в один день из плохого ружья я настрелял бы тысячу штук. Слышно, как кричат дикие гуси… Их здесь тоже много. Часто попадаются вереницы журавлей и лебедей… В березняке порхают тетерева и рябчики. Зайцы, которых здесь не едят и не стреляют, ничтоже сумняся стоят на задних лапках и, вздернув уши, любопытным взором провожают едущих. Они так часто перебегают дорогу, что это здесь не считается дурною приметой.

Холодно ехать… На мне полушубок. Телу ничего, хорошо, но ногам зябко. Кутаю их в кожаное пальто – не помогает… На мне двое брюк. Ну-с, едешь, едешь… Мелькают верстовые столбы, лужи, березнячки… Вот перегнали переселенцев, потом этап… Встретили бродяг с котелками на спинах; эти господа беспрепятственно прогуливаются по всему сибирскому тракту. То старушонку зарежут, чтобы взять ее юбку себе на портянки, то сорвут с верстового столба жестянку с цифрами – сгодится, то проломят голову встречному нищему или выбьют глаза своему же брату ссыльному, но проезжающих они не трогают. Вообще в разбойничьем отношении езда здесь совершенно безопасна. От Тюмени до Томска ни почтовые, ни вольные ямщики не помнят, чтобы у проезжающего украли что-нибудь; когда идешь на станцию, вещи оставляешь на дворе; на вопрос, не украдут ли, отвечают улыбкой. О грабежах и убийствах по дороге не принято даже говорить. Мне кажется, потеряй я свои деньги на станции или в возке, нашедший ямщик непременно возвратил бы мне их и не хвастался бы этим. Вообще народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями. Комнаты у них убраны просто, но чисто, с претензией на роскошь; постели мягкие, всё пуховики и большие подушки, полы выкрашены или устланы самоделковыми холщовыми коврами. Это объясняется, конечно, зажиточностью, тем, что семья имеет надел из 16 десятин чернозема и что на этом черноземе растет хорошая пшеница (пшеничная мука стоит здесь 30 коп. за пуд). Но не всё можно объяснить зажиточностью и сытостью, нужно уделить кое-что и манере жить. Когда ночью входишь в комнату, в которой спят, то нос не чувствует ни спирали*, ни русского духа. Правда, одна старуха, подавая мне чайную ложку, вытерла ее о задницу, но зато вас не посадят пить чай без скатерти, при вас не отрыгивают, не ищут в голове; когда подают воду или молоко, не держат пальцы в стакане, посуда чистая, квас прозрачен, как пиво, – вообще чистоплотность, о которой наши хохлы могут только мечтать, а ведь хохлы куда чистоплотнее кацапов! Хлеб пекут здесь превкуснейший; я в первые дни объедался им. Вкусны и пироги, и блины, и оладьи, и калачи, напоминающие хохлацкие ноздреватые бублики. Блины тонки… Зато всё остальное не по европейскому желудку. Например, всюду меня потчевали «утячьей похлебкой» Это совсем гадость: мутная жидкость, в которой плавают кусочки дикой утки и неварёный лук; утиные желудки не совсем очищены от содержимого и потому, попадая в рот, заставляют думать, что рот и rectum[6] поменялись местами. Я раз попросил сварить суп из мяса и изжарить окуней. Суп мне подали пресоленый, грязный, с закорузлыми кусочками кожи вместо мяса, а окуни с чешуей. Варят здесь щи из солонины; ее же и жарят. Сейчас мне подавали жареную солонину: преотвратительно; пожевал и бросил. Чай здесь пьют кирпичный. Это настой из шалфея и тараканов – так по вкусу, а по цвету – не чай, а матрасинское вино. Кстати сказать, я взял с собою из Екатеринбурга ¼ ф<унта> чаю, 5 ф<унтов> сахару и 3 лимона. Чаю не хватило, а купить негде. В паршивых городках даже чиновники пьют кирпичный чай и самые лучшие магазины не держат чая дороже 1 р. 50 к. за фунт. Пришлось пить шалфей.

Расстояние между станциями определяется расстоянием между каждыми двумя соседними деревнями: 20–40 верст. Деревни здесь большие, поселков и хуторов нет. Везде церкви и школы; избы деревянные, есть и двухэтажные.

К вечеру лужи и дорога начинают мерзнуть, а ночью совсем мороз, хоть доху надевай… Бррр! Тряско, потому что грязь обращается в кочки. Выворачивает душу… К рассвету страшно утомляешься от холода, тряски и колокольчиков; страстно хочется тепла и постели… Пока меняют лошадей, прикурнешь где-нибудь в уголке и тотчас же заснешь, а через минуту возница уже дергает за рукав и говорит: «Вставай, приятель, пора!» Во вторую ночь я стал чувствовать острую зубную боль в пятках. Невыносимо больно. Спрашиваю себя: не отморозил ли?

Однако писать нельзя. Приехал заседатель (т. е. становой). Познакомились и разговариваем. До завтра.

Томск 16 мая.

Виноваты оказались ботфорты, узкие в задниках. Сладкий Миша, если у тебя будут дети, в чем я не сомневаюсь, то завещай им не гнаться за дешевизною. Дешевизна русского товара – это диплом на его негодность. По-моему, лучше босиком ходить, чем в дешевых сапогах. Представьте мое мучение! То и дело вылезаю из возка, сажусь на сырую землю и снимаю сапоги, чтобы дать отдохнуть пяткам. Как это удобно в мороз! Пришлось купить в Ишиме валенки… Так и ехал в валенках, пока они у меня не раскисли от сырости и грязи.

Утром часов в 5–6 чаепитие в избе. Чай в дороге – это истинное благодеяние. Теперь я знаю ему цену и пью его с остервенением Янова. Он согревает, разгоняет сон, при нем съедаешь много хлеба, а хлеб за отсутствием другой еды должен съедаться в большом количестве; оттого-то крестьяне едят так много хлеба и хлебного. Пьешь чай и разговариваешь с бабами, которые здесь толковы, чадолюбивы, сердобольны, трудолюбивы и свободнее, чем в Европе; мужья не бранят и не бьют их, потому что они так же высоки, и сильны, и умны, как их повелители; они, когда мужей нет дома, ямщикуют; любят каламбурить. Детей не держат в строгости; их балуют. Дети спят на мягком, сколько угодно, пьют чай и едят вместе с мужиками и бранятся, когда те любовно подсмеиваются над ними. Дифтерита нет. Царит здесь черная оспа, но странно, она здесь не так заразительна, как в других местах: двое-трое заболеют, умрут – и конец эпидемии. Больниц и врачей нет. Лечат фельдшера. Кровопускание и кровососные банки в грандиозных, зверских размерах. Я по дороге осматривал одного еврея, больного раком печени. Еврей истощен, еле дышит, но это не помешало фельдшеру поставить ему 12 кровососных банок. Кстати об евреях. Здесь они пашут, ямщикуют, держат перевозы, торгуют и называются крестьянами, потому что они в самом деле и de jure и de facto крестьяне. Пользуются они всеобщим уважением, и, по словам заседателя, нередко их выбирают в старосты. Я видел жида, высокого и тонкого, который брезгливо морщился и плевал, когда заседатель рассказывал скабрезные анекдоты; чистоплотная душа; его жена сварила прекрасную уху. Жена того жида, что болен раком, угощала меня щучьей икрой и вкуснейшим белым хлебом. О жидовской эксплоатации не слышно.

Кстати уж и о поляках. Попадаются ссыльные, присланные сюда из Польши в 1864 г.* Хорошие, гостеприимные и деликатнейшие люди. Одни живут очень богато, другие очень бедно и служат писарями на станциях. Первые после амнистии уезжали к себе на родину, но скоро вернулись назад в Сибирь – здесь богаче, вторые мечтают о родине, хотя уже стары и больны. В Ишиме один богатый пан Залесский, у которого дочь похожа на Сашу Киселеву, угостил меня за 1 рубль отличным обедом и дал мне комнату выспаться; он держит кабак, окулачился до мозга костей, дерет со всех, но все-таки пан чувствуется и в манерах, и в столе, во всем. Он не едет на родину из жадности, из жадности терпит снег в Николин день; когда он умрет, дочка его, родившаяся в Ишиме, останется здесь навсегда – и пойдут таким образом множиться по Сибири черные глаза и нежные черты! Эти случайные примеси крови нужны, ибо в Сибири народ некрасив. Брюнетов совсем нет. Быть может, и про татар написать вам? Извольте. Их здесь немного. Люди хорошие. В Казанской губ<ернии> о них хорошо говорят даже священники, а в Сибири они «лучше русских» – так сказал мне заседатель при русских, которые подтвердили это молчанием. Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей.

Обедать нечего. Умные люди, когда едут в Томск, берут с собою обыкновенно полпуда закусок. Я же оказался дураком, и потому 2 недели питался одним только молоком и яйцами, которые здесь варят так: желток крутой, а белок восмятку. Надоедает такая еда в 2 дня. За всю дорогу я только два раза обедал, если не считать жидовской ухи, которую я ел, будучи сытым после чая. Водку не пил; сибирская водка противна, да и отвык я от нее, пока доехал до Екатеринбурга. Водку же пить следует. Она возбуждает мозг, который от дороги делается вялым и тупым, отчего глупеешь и слабеешь.

Стоп! Нельзя писать: пришел знакомиться редактор «Сибирского вестника» Картамышев, местный Ноздрев, пьяница и забулдыга.

Картамышев выпил пива и ушел. Продолжаю.

В первые три дня вояжа у меня от тряски и толчков разболелись ключицы, плечи, позвонки, кобчик… Ни сидеть, ни ходить, ни лежать… Но зато прошли все грудные и головные боли, разыгрался донельзя аппетит, а геморрой, точно воды в рот набрал – молчок. От напряжения, от частой возни с чемоданами и проч., а быть может, и от прощальных попоек в Москве у меня по утрам бывало кровохарканье, которое наводило на меня нечто вроде уныния, возбуждая мрачные мысли, и которое к концу пути прекратилось; теперь даже кашля нет; давно я так мало кашлял, как теперь, после двухнедельного пребывания на чистом воздухе. После же первых трех дней вояжа тело мое привыкло к тряске и для меня наступило время, когда я стал не замечать, как после утра наступал полдень, а потом вечер и ночь. Дни мелькали быстро, как в затяжной болезни. Думаешь, что еще нет полудня, а мужики говорят, что ты бы, барин, остался ночевать, а то как бы не заблудился ночью; и в самом деле, поглядишь на часы – 8-й час вечера.

Везут быстро, но поразительного в этой быстроте ничего нет. Вероятно, я застал дурную дорогу, зимой возят быстрее. На гору несутся вскачь, а прежде чем выехать со двора и прежде чем ямщик сядет на козлы, лошадей держат двое-трое. Лошади напоминают московских пожарных лошадей; однажды я едва не передавил старух, а в другой раз едва не налетел на этап. Теперь извольте вам приключение, которым я обязан сибирской езде. Только прошу мамашу не охать и не причитывать, ибо всё обошлось благополучно. В ночь под 6-е мая на рассвете вез меня один очень милый старик на паре. Тарантасик. Я дремал и от нечего делать поглядывал, как в поле и в березняке искрились змееобразные огни: это горела прошлогодняя трава, которую здесь жгут. Вдруг слышу дробный стук колес. Навстречу во весь дух, как птица, несется почтовая тройка. Мой старик спешит свернуть вправо, тройка пролетает мимо, и я усматриваю в потемках громадную, тяжелую почтовую телегу, в которой сидит обратный ямщик. За этой тройкой несется вторая тройка тоже во весь дух. Мы спешим свернуть вправо… К великому моему недоумению и страху, тройка сворачивает не вправо, а влево… Едва я успел подумать: «Боже мой, сталкиваемся!», как раздался отчаянный треск, лошади мешаются в одну темную массу, дуги падают, мой тарантас становится на дыбы, и я лечу на землю, а на меня мои чемоданы. Но это не всё… Летит третья тройка… По-настоящему, эта должна была искрошить меня и мои чемоданы, но, слава богу, я не спал, ничего не сломал себе от падения и сумел вскочить так быстро, что мог отбежать в сторону. «Стой! – заорал я третьей тройке. – Стой!» Тройка налетела на вторую и остановилась… Конечно, если бы я умел спать в тарантасе или если бы третья тройка неслась тотчас же за второй, то я вернулся бы домой инвалидом или всадником без головы*. Результаты крушения: сломанные оглобли, изорванные сбруи, дуги и багаж на земле, оторопевшие, замученные лошади и страх от мысли, что сейчас была пережита опасность. Оказалось, что первый ямщик погнал лошадей, а во вторых двух тройках ямщики спали, и лошади сами понеслись за первой тройкой, некому было править ими. Очнувшись от переполоха, мой старик и ямщики всех трех троек стали неистово ругаться. Ах, как ругались! Я думал, что кончится дракой. Вы не можете себе представить, какое одиночество чувствуешь среди этой дикой, ругающейся орды, среди поля, перед рассветом, в виду близких и далеких огней, пожирающих траву, но ни на каплю не согревающих холодный ночной воздух! Ах, как тяжко на душе! Слушаешь ругань, глядишь на изломанные оглобли и на свой истерзанный багаж, и кажется тебе, что ты брошен в другой мир, что тебя сейчас затопчут… После часовой ругани мой старик стал связывать веревочками оглобли и сбрую; пошли в ход и мои ремни. До станции дотащились кое-как, еле-еле, и то и дело останавливались…

После 5–6 дня начались дожди при сильном ветре. Шел дождь днем и ночью. Пошло в дело кожаное пальто, спасавшее меня и от дождя и от ветра. Чу́дное пальто. Грязь пошла невылазная, ямщики стали неохотно возить по ночам. Но, что ужаснее всего и чего я не забуду во всю мою жизнь, это перевозы через реки. Подъедешь ночью к реке… Начинаешь с ямщиком кричать… Дождь, ветер, по реке ползут льдины, слышен плеск… И кстати радость: кричит бугай. На сибирских реках живут бугаи. Значит, они признают не климат, а географическое положение… Ну-с, через час в потемках показывается громадный паром, имеющий форму баржи; громадные весла, похожие на рачьи клешни. Перевозчики – народ озорной, всё больше ссыльные, присланные сюда по приговорам общества за порочную жизнь. Сквернословят нестерпимо, кричат, просят денег на водку… Везут через реку долго, долго… мучительно долго! Паром ползет… Опять чувство одиночества, и кажется, бугай нарочно кричит, как будто хочет сказать: «Не бойся, дядя, я здесь, Линтваревы с Псла меня сюда прислали!»

7 мая вольный ямщик, когда я попросил лошадей, сказал, что Иртыш разлился и затопил луга, что вчера ездил Кузьма и еле вернулся и что ехать нельзя, нужно обождать… Спрашиваю: до каких пор ждать? Ответ: а господь его знает! Это неопределенно, да и к тому же я дал себе слово отделаться в дороге от двух своих пороков, причинявших мне немало расходов, хлопот и неудобств; это – уступчивость и сговорчивость. Я быстро соглашаюсь, и потому мне приходилось ездить на чёрт знает чем, платить иногда вдвое, ждать по целым часам… Стал я не соглашаться и не верить – и бокам моим стало легче. Например, запрягут не возок, а простую, тряскую телегу. Откажешься ехать на телеге, упрешься, и непременно явится возок, хотя раньше уверяли, что во всей деревне нет возка и т. д. Ну-с, подозревая, что разлив Иртыша придуман только для того, чтобы не везти меня к ночи по грязи, я запротестовал и приказал ехать. Мужик, слыхавший о разливе от Кузьмы и сам его не видавший, почесался и согласился, старики подбодрили его и сказали, что когда в молодости они ямщиковали, то ничего не боялись. Поехали… Грязь, дождь, злющий ветер, холод… и валенки на ногах. Знаете, что значит мокрые валенки? Это сапоги из студня. Едем, едем, и вот перед очами моими расстилается громадное озеро, на котором кое-где пятнами проглядывает земля и торчат кустики – это залитые луга. Вдали тянется крутой берег Иртыша; на нем белеет снег… Начинаем ехать по озеру. Вернуться бы назад, да мешает упрямство и берет какой-то непонятный задор, тот самый задор, который заставил меня купаться среди Черного моря, с яхты, и который побуждал меня делать немало глупостей… Должно быть, психоз. Едем и выбираем островки, полоски. Направление указывают мосты и мостики; они снесены. Чтобы проехать по ним, нужно распрягать лошадей и водить лошадей поодиночке… Ямщик распрягает, я спрыгиваю в валенках в воду и держу лошадей… Занимательно! А тут дождь, ветер… спаси, царица небесная! Наконец добираемся до островка, где стоит избушка без крыши… По мокрому навозу бродят мокрые лошади. Выходит из избушки мужик с длинной палкой и берется провожать… Палкой он измеряет глубину воды и пробует грунт… Дай бог ему здоровья, вывел на длинную полосу, которую называл он «хребтом». Научил, чтоб с этого хребта мы норовили взять куда-то вправо или, не помню, влево, и попасть на другой хребет. Так мы и сделали…

Едем… В валенках сыро, как в отхожем месте. Хлюпает, чулки сморкаются. Ямщик молчит и уныло почмокивает. Он рад бы вернуться, но уже поздно, темнеет… Наконец – о радость! – подъезжаем к Иртышу… Тот берег крутой, а сей – отлогий. Сей изгрызен, скользок на вид, противен, растительности ни следа… Мутная вода с белыми гребнями хлещет по нем и со злобой отскакивает назад, точно ей гадко прикасаться к неуклюжему, осклизлому берегу, на котором, как кажется, могут жить одни только жабы да души убийц… Иртыш не шумит, не ревет, а сдается, как будто он у себя на дне стучит по гробам… Проклятое впечатление! Тот берег высок, бур, пустынен…

Изба; тут живут перевозчики. Выходит один и заявляет, что паром пускать нельзя, так как поднялась непогода. Река, мол, широкая, а ветер сильный… И что же? Пришлось ночевать в избе… Помню ночь, храп перевозчиков и моего ямщика, шум ветра, стук дождя, ворчанье Иртыша… Перед тем как спать, написал Марии Владимировне письмо: Божаровский омут припомнился*.

Утром не захотели везти на пароме: ветер. Пришлось плыть на лодке. Плыву через реку, а дождь хлещет, ветер дует, багаж мокнет, валенки, которые ночью сушились в печке, опять обращаются в студень. О, милое кожаное пальто! Если я не простудился, то обязан только ему одному. Когда вернусь, помажьте его за это салом или касторкой. На берегу целый час сидел на чемодане и ждал, когда из деревни приедут лошади. Помню, взбираться на берег было очень скользко. В деревне грелся и пил чай. Приходили за милостыней ссыльные. Для них каждая семья ежедневно заквашивает пуд пшеничной муки. Это вроде повинности. Ссыльные берут хлеб и пропивают его в кабаке. Один ссыльный, оборванный, бритый старик, которому в кабаке выбили глаза свои же ссыльные, услышав, что в комнате проезжий, и приняв меня за купца, стал петь и читать молитвы. Он и о здравии, и за упокой, пел и пасхальное «Да воскреснет бог», и «Со святыми упокой» – чего только не пел! Потом стал врать, что он из московских купцов. Я заметил, как этот пьяница презирал мужиков, на шее которых жил!

11-го поехал на почтовых. От скуки читал на станциях жалобные книги. Сделал открытие, которое меня поразило и которое в дождь и сырость не имеет себе цены: на почтовых станциях в сенях имеются отхожие места. О, вы не можете оценить этого!

12 мая мне не дали лошадей, сказавши, что ехать нельзя, так как Обь разлилась и залила все луга. Мне посоветовали: «Вы поезжайте в сторону от тракта до Красного Яра; там на лодке проедете верст 12 до Дубровина, а в Дубровине вам дадут почтовых лошадей…» Поехал я на вольных в Кр<асный> Яр. Приезжаю утром. Говорят, что лодка есть, но нужно немного подождать, так как дедушка послал на ней в Дубровино работника, который повез заседателева писаря. Ладно, подождем… Проходит час, другой, третий… Наступает полдень, потом вечер… Аллах керим, сколько чаю я выпил, сколько хлеба съел, сколько мыслей передумал! А как много я спал! Наступает ночь, а лодки всё нет… Наступает раннее утро… Наконец в 9 часов возвращается работник. Слава небесам, плывем! И как хорошо плывем! Тихо в воздухе, гребцы хорошие, острова красивые… Вода захватила людей и скот врасплох, и я вижу, как бабы плывут в лодках на острова доить коров. А коровы тощие, унылые… По случаю холодов совсем нет корму. Плыл я 12 верст. В Дубровине на станции чай, а к чаю мне подали, можете себе представить, вафли… Хозяйка, должно быть, ссыльная или жена ссыльного… На следующей станции старик-писарь, поляк, которому я дал антипирину от головной боли, жаловался на бедность и говорил, что недавно через Сибирь проезжал австрийского двора камергер граф Сапега, поляк, помогающий полякам. «Он останавливался около станции, – рассказывает писарь, – а я не знал этого! Мать пресвятая! Он бы мне помог! Я писал ему в Вену, но ответа не поло́чил»… и т. д. Зачем я не Сапега? Я отправил бы этого беднягу на родину.

14 мая мне опять не дали лошадей. Разлив Томи. Какая досада! Не досада, а отчаянье! В 50 верстах от Томска, и так неожиданно! Женщина зарыдала бы на моем месте… Для меня люди добрые нашли выход: «Поезжайте, ваше благородие, до Томи – только 6 верст отсюда; там вас перевезут на лодке до Яра, а оттуда в Томск вас свезет Илья Маркович». Нанимаю вольного и еду к Томи, к тому месту, где должна быть лодка. Подъезжаю – лодки нет. Говорят, только что уплыла с почтой и едва ли вернется, так как дует сильный ветер. Начинаю ждать… Земля покрыта снегом, идут дождь и крупа, ветер… Проходит час, другой, а лодки нет… Насмехается надо мной судьба! Возвращаюсь назад на станцию. Тут три почтовые тройки и почтальон собираются ехать к Томи. Говорю, что лодки нет. Остаются. Получаю от судьбы награду: писарь на мой нерешительный вопрос, нет ли чего закусить, говорит, что у хозяйки есть щи… О, восторг! О, пресветлого дне! И в самом деле, хозяйкина дочка подает мне отличных щей с прекрасным мясом и жареной картошки с огурцом. После пана Залесского я ни разу так не обедал. После картошки разошелся я и сварил себе кофе. Кутеж!

Перед вечером почтальон, пожилой, очевидно натерпевшийся человек, не смевший сидеть в моем присутствии, стал собираться ехать к Томи. И я тоже. Поехали. Как только подъехали к реке, показалась лодка, такая длинная, что мне раньше и во сне никогда не снилось. Когда почту нагружали в лодку, я был свидетелем одного странного явления: гремел гром – это при снеге и холодном ветре. Нагрузились и поплыли. Сладкий Миша, прости, как я радовался, что не взял тебя с собой! Как я умно сделал, что никого не взял! Сначала наша лодка плыла по лугу около кустов тальника… Как бывает перед грозой или во время грозы, вдруг по воде пронесся сильный ветер, поднявший валы. Гребец, сидевший у руля, посоветовал переждать непогоду в кустах тальника; на это ему ответили, что если непогода станет сильнее, то в тальнике просидишь до ночи и всё равно утонешь. Стали решать большинством голосов и решили плыть дальше. Нехорошее, насмешливое мое счастье! Ну, к чему эти шутки? Плыли мы молча, сосредоточенно… Помню фигуру почтальона, видавшего виды… Помню солдатика, который вдруг стал багров, как вишневый сок… Я думал: если лодка опрокинется, то сброшу полушубок и кожаное пальто… потом валенки… потом и т. д… Но вот берег всё ближе, ближе… На душе всё легче, легче, сердце сжимается от радости, глубоко вздыхаешь почему-то, точно отдохнул вдруг, и прыгаешь на мокрый скользкий берег… Слава богу!

У Ильи Марковича, выкреста, говорят, что к ночи ехать нельзя – дорога плоха, что нужно остаться ночевать. Ладно, остаюсь. После чая сажусь писать вам это письмо, прерванное приездом заседателя. Заседатель – это густая смесь Ноздрева, Хлестакова и собаки. Пьяница, развратник, лгун, певец, анекдотист и при всем том добрый человек. Привез с собою большой сундук, набитый делами, кровать с матрасом, ружье и писаря. Писарь прекрасный, интеллигентный человек, протестующий либерал, учившийся в Петербурге, свободный, неизвестно как попавший в Сибирь, зараженный до мозга костей всеми болезнями и спивающийся по милости своего принципала, называющего его Колей. Посылает власть за наливкой. «Доктор! – вопит она. – Выпейте еще рюмку, в ноги поклонюсь!» Конечно, выпиваю. Трескает власть здорово, врет напропалую, сквернословит бесстыдно. Ложимся спать. Утром опять посылают за наливкой. Трескают наливку до 10 часов и наконец едут. Выкрест Илья Маркович, которого мужики боготворят здесь – так мне говорили, – дал мне лошадей до Томска.

Я, заседатель и писарь сели в одном возке. Заседатель всю дорогу врал, пил из горлышка, хвастал, что не берет взяток, восхищался природой и грозил кулаком встречным бродягам. Проехал 15 верст – стоп! Деревня Бровкино… Останавливаемся около жидовской лавочки и идем «отдыхать». Жид бежит за наливкой, а жидовка варит уху, о которой я уже писал. Заседатель распорядился, чтоб пришли сотский, десятский и дорожный подрядчик, и пьяный стал распекать их, нисколько не стесняясь моим присутствием. Он ругался, как татарин.

Скоро я разъехался с заседателем и по отвратительной дороге вечером 15-го мая доехал до Томска. В последние 2 дня я сделал только 70 верст – можете судить, какова дорога!

В Томске невылазная грязь. О городе и о здешнем житье буду писать на днях, а теперь до свиданья. Утомился писать. Поклон Папаше, Ивану, тетке, Алеше*, Александре Васильевне, Зинаиде Михайловне, Доктору, Троше, великому пианисту, Марьюшке*. Если знаете адрес милейшей Гундасихи*, то напишите этой необыкновенной, удивительной девице, что я ей кланяюсь. Славной Жамэ* привет от души. Если летом она будет гостить у Вас, то я буду очень рад. Она очень хорошая. Скажите Троше, что я сейчас пил из ее стаканчика. Чокался, впрочем, с Картамышевым.

Тополей нет. Кувшинниковский генерал* соврал. Соловьев нет. Сороки и кукушки есть.

Сегодня получил телеграмму от Суворина* в 80 слов.

Всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш А. Чехов.

Мишино письмо получено*. Спасибо.

Простите, что письмо похоже на винегрет. Нескладно. Ну, да что делать? Сидя в номере, лучше не напишешь. Извините, что длинно. Я не виноват. Рука разбежалась, да и к тому же хочется подольше поговорить с вами. 3-й час ночи. Рука утомилась. На свечке нагорел фитиль, плохо видно. Пишите мне на Сахалин в каждые 4–5 дней. Оказывается, что почта туда идет не только морем, но и через Сибирь. Значит, буду получать своевременно и часто.

Завтра пойду к Владиславлеву и Флоринскому. Деньги целы. Швов еще не распарывал. Что Артеменко? Харитоненко получил звезду. Поздравляю Сумы.

В Томске на всех заборах красуется «Предложение»*.

Томичи говорят, что такая холодная и дождливая весна, как в этом году, была в 1842 г. Половину Томска затопило. Мое счастье!

Ем конфекты.

Если у Маши будет болеть горло и летом, то по приезде в Москву в сентябре пусть проф. Кузьмин отрежет ей по кусочку от каждой миндалевидной железы. Это невинная безболезненная операция. Без этой операции Маша до старости не избавится от фолликулярных и прочих жаб. Если Елена Михайловна согласится сделать операцию сию, то еще лучше. Пока железы еще не очень велики, достаточно отрезать по очень маленькому кусочку.

В Томске нужно будет дождаться того времени, когда прекратятся дожди. Говорят, что дорога до Иркутска возмутительна. Здесь есть «Славянский базар». Обеды хорошие, но добраться до этого «Базара» нелегко – грязь невылазная.

Сегодня (17 мая) пойду в баню. Говорят, что на весь Томск имеется один только банщик – Архип.

Суворину А. С., 20 мая 1890*

819. А. С. СУВОРИНУ

20 мая 1890 г. Томск.

Томск, 20 май.

Наконец, здравствуйте! Привет Вам от сибирского человека, милый Алексей Сергеевич! Соскучился я по Вас и по переписке ужасно.

Однако начну сначала. В Тюмени мне сказали, что первый пароход в Томск идет 18-го мая. Пришлось скакать на лошадях. В первые три дня болели все жилы и суставы, потом же привык и никаких болей не чувствовал. Только от неспанья и постоянной возни с багажом, от прыганья и голодовки было кровохарканье, которое портило мне настроение, и без того неважное. В первые дни было сносно, но потом задул холодный ветер, разверзлись хляби небесные*, реки затопили луга и дороги. То и дело приходилось менять повозку на лодку. О войне моей с разливом и с грязью Вы прочтете в прилагаемых листках; я там умолчал, что мои большие сапоги оказались узкими и что я по грязи и по воде ходил в валенках и что валенки мои обратились в студень. Дорога так гнусна, что в последние два дня своего вояжа я сделал только 70 верст.

Уезжая, я обещал присылать Вам путевые заметки, начиная с Томска, ибо путь между Тюменью и Томском давно уже описан и эксплоатировался тысячу раз. Но Вы в Вашей телеграмме изъявили желание иметь от меня сибирские впечатления возможно скорее и даже, сударь, имели жестокость попрекнуть меня в слабой памяти, т. е. в том, как будто я забыл о Вас. Дорогою писать было положительно невозможно; я вел короткий дневник карандашом* и могу предложить Вам теперь только то, что в этом дневнике записано. Чтобы не писать очень длинно и не запутаться, я все свои записанные впечатления разделил на главы. Посылаю Вам шесть глав. Написаны они лично для Вас. Писал я только для Вас и потому не боялся быть в своих заметках слишком субъективным и не боялся, что в них больше чеховских чувств и мыслей, чем Сибири. Если какие строки найдете интересными и достойными печати, то передайте их благодетельной гласности, подписав мою фамилию и печатая их тоже отдельными главками, через час по столовой ложке. Общее название можно дать «Из Сибири», потом «Из Забайкалья», потом «С Амура» и т. д.

Новую порцию Вы получите из Иркутска, куда я еду завтра и куда буду ехать не меньше 10 дней – дорога плоха. Вышлю опять несколько глав и буду высылать, независимо от того, будете Вы печатать или нет. Читайте, а когда надоест, то телеграфируйте мне: «Уймись!»

Всю дорогу я голодал, как собака. Набивал себе брюхо хлебом, чтобы не мечтать о тюрбо, спарже и проч. Даже о гречневой каше мечтал. По целым часам мечтал.

В Тюмени я купил себе на дорогу колбасы, но что за колбаса! Когда берешь кусок в рот, то во рту такой запах, как будто вошел в конюшню в тот самый момент, когда кучера снимают портянки; когда же начинаешь жевать, то такое чувство, как будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный в деготь. Тьфу! Поел раза два и бросил.

Получил от Вас одну телеграмму и письмо, в котором Вы пишете, что хотите издавать энциклопедический словарь*. Не знаю почему, но весть об этом словаре меня очень порадовала. Издавайте, голубчик! Если я гожусь в работники, то отдаю Вам ноябрь и декабрь; буду жить эти месяцы в Питере. От утра до ночи буду сидеть.

Свои путевые заметки писал я начисто в Томске при сквернейшей номерной обстановке, но со старанием и не без желания угодить Вам. Думаю, ему скучновато в Феодосии и жарко, пусть почитает о холоде. Заметки эти идут к Вам вместо письма, которое складывалось у меня в голове в продолжение всего пути. За это Вы высылайте мне на Сахалин все Ваши критические фельетоны, кроме первых двух, которые я читал*; распорядитесь также, чтобы мне высылали туда же «Народоведение» Пешеля*, кроме первых двух выпуссков, которые я уже имею.

Почта на Сахалин идет и морем, и через Сибирь; значит, если мне будут писать, я буду часто получать корреспонденцию. Не потеряйте мой адрес: о. Сахалин, Александровский пост.

Ах, какие расходы! Гевалт! Благодаря разливу я везде платил возницам почти вдвое, а иногда втрое, ибо работа каторжная, адская. Чемодан мой, милейший сундучок, оказался неудобным в дороге: занимает много места, толкает в бок, гремит, а главное – грозит разбиться. «Не берите с собой в дальнюю дорогу сундуки!» – говорили мне добрые люди, но этот совет припомнился мне только на полдороге. Что ж? Оставляю свой чемодан в Томске на поселении, а вместо него купил себе какую-то кожаную стерву, которая имеет то удобство, что распластывается на дне тарантаса, как угодно. Заплатил 16 рублей. Далее… На перекладных скакать до Амура – это пытка. Разобьешь и себя и весь свой багаж. Посоветовали купить повозку. Купил сегодня за 130 рублей. Если не удастся продать ее в Сретенске, где кончается мой лошадиный путь, то я останусь на бобах и взвою. Сегодня обедал с редактором «Сибирского вестника» Картамышевым. Местный Ноздрев, широкая натура… Пропил 6 рублев.

Стоп! Докладывают, что меня желает видеть помощник полициймейстера*. Что такое?!?

Тревога напрасная. Полицейский оказывается любителем литературы и даже писателем; пришел ко мне на поклонение. Поехал домой за своей драмой и, кажется, хочет угостить меня ею… Сейчас приедет и опять помешает писать к Вам…

Пишите мне о Феодосии, о Толстом, о море, о бычках, об общих знакомых.

Анна Ивановна, здравствуйте! Господь Вас благословит. Я о Вас часто думаю.

Поклон Настюше и Боре. Всей душой рад для их удовольствия броситься в пасть тигра и позвать их к себе на помощь, но – увы! до тигров я еще не доехал. До сих пор из пушных зверей в Сибири я видел только очень много зайцев и одну мышь.

Стоп! Вернулся полицейский. Он драмы не читал, хотя и привез ее, но угостил рассказом. Недурно, но только слишком местно. Показывал мне слиток золота. Попросил водки. Не помню ни одного сибирского интеллигента, который, придя ко мне, не попросил бы водки. Говорил, что у него завелась «любвишка» – замужняя женщина; дал прочесть мне прошение на высочайшее имя насчет развода. Затем предложил мне съездить посмотреть томские дома терпимости.

Вернувшись из домов терпимости. Противно. Два часа ночи.

Зачем Алексей Алексеевич в Риге? Вы об этом писали. Как его здоровье? Теперь уж я буду писать Вам аккуратно из каждого города и из каждой той станции, где мне не будут давать лошадей, т. е. заставят меня ночевать. А как я рад, когда по необходимости остаюсь где-нибудь ночевать! Не успеешь бултыхнуть в постель, как уж спишь. Здесь, когда едешь и не спишь ночью, сон ценишь превыше всего; на земле нет выше наслаждения, как сон, когда хочется спать. В Москве, вообще в России, как теперь я понимаю, мне никогда не хотелось спать. Ложился только потому, что надо. Зато теперь! Еще одно замечание: в дороге совсем не хочется спиртного. Я не мог пить. Курил очень много. Думается плохо. Мысли как-то не вяжутся. Время бежит быстро, так что совсем не замечаешь времени от 10 часов утра до 7 часов вечера. После утра вскоре наступает вечер. Так бывает во время затяжной болезни. От ветра и дождей у меня лицо покрылось рыбьей чешуей, и я, глядя на себя в зеркало, не узнаю прежних благородных черт.

Томска описывать не буду. В России все города одинаковы. Томск город скучный, нетрезвый; красивых женщин совсем нет, бесправие азиатское. Замечателен сей город тем, что в нем мрут губернаторы.

Обнимаю Вас крепко. Анне Ивановне целую обе руки и кланяюсь до земли. Идет дождь. До свиданья, будьте здоровы и счастливы. Если письма мои будут кратки, небрежны или сухи, то не посетуйте, ибо в дороге не всегда можно быть самим собою и писать так, как хочется. Чернила скверные, а на перо вечно садятся какие-то волоски и кусочки.

Ваш А. Чехов.

Опишите Ваш феодосийский дом. Нравится ли Вам?

Чеховым, 20 мая 1890*

820. ЧЕХОВЫМ

20 мая 1890 г. Томск.

Томск. 20 май, Троица.

Друзья мои Тунгусы! У вас Троица, а у нас еще даже верба не начала распускаться и на берегу Томи снег. Завтра я еду в Иркутск. Отдохнул. Спешить незачем, так как пароходство через Байкал начнется только 10 июня, но все-таки еду.

Я жив, здоров, деньги целы; немножно болит правый глаз. Ломит.

Все советуют ехать обратно через Америку, так как, говорят, на Добровольном флоте умрешь с тоски: военщина, казенщина и редко пристают к берегу.

Два месяца тому назад умер здесь таганрогский таможенный Кузовлев*, в нищете.

От нечего делать принялся за дорожные впечатления* и посылаю их в «Новое время»; будете читать их приблизительно после 10 июня. Пишу обо всем понемножку: трень-брень. Пишу не для славы, а в отношении денег и в рассуждении взятого аванса.

Томск скучнейший город. Если судить по тем пьяницам, с которыми я познакомился, и по тем вумным людям, которые приходили ко мне в номер на поклонение, то и люди здесь прескучнейшие. По крайней мере мне с ними так невесело, что я приказал человеку никого не принимать.

Был в бане. Отдавал в стирку белье (по 5 коп. за платок!). Покупал от скуки шоколат.

Благодарю Ивана за книги*. Я теперь покоен. Если он не с вами, то напишите ему, что я кланяюсь. Отцу послано письмо*. Послал бы таковое и Ивану, но не знаю наверное, где он живет и куда поехал.

Через 2½ дня буду в Красноярске, а через 7½ – 8 в Иркутске. До Иркутска 1500 верст.

Заварил себе кофе и сейчас буду пить. Утро. Скоро зазвонят к поздней обедне.

После Томска начнется тайга. Посмотрим.

Поклон всем Линтваревым и нашей старой Марьюшке. Мамашу прошу не беспокоиться и не давать веры дурным снам. Поспела редиска? А тут ее совсем нет.

Ну, оставайтесь живы, здоровы; насчет денег не беспокойтесь – будут; не старайтесь тратить меньше и не портите себе этим лета.

Ваш А. Чехов.

Душа моя кричит караул. Помилуйте, мой бедный чемодан-сундук остается в Томске, а покупаю я себе новый чемодан, мягкий и плоский, на к<ото>ром можно сидеть и к<ото>рый не разобьется от тряски. Бедный сундучок таким образом попал в Сибирь на поселение.

Чеховым, 25 мая 1890*

821. ЧЕХОВЫМ

25 мая 1890 г. Мариинск.

г. Мариинск (по пути от Томска к Иркутску).

Весна начинается; поле зеленеет, деревья распускаются, поют кукушки и даже соловьи. Было сегодня прекрасное утро, но в 10 часов подул холодный ветер и пошел дождь. До Томска была равнина, после Томска пошли леса, овраги и проч.

Чемодан свой бедный оставил в Томске на поселении за его громоздкость, а вместо него купил за 16 р. (!) какую-то чепуху, которая рабски распластывается на дне повозки. Вы можете везде теперь хвастать, что у нас есть экипаж. В Томске купил за 130 р. коляску с откидным верхом и проч., но, конечно, без рессор, ибо Сибирь рессор не признает. Сиденья нет, дно ровное, большое, можно вытянуться во весь рост. Теперь ехать очень удобно: не боюсь ни ветра, ни дождя. Только жду, что ось сломается, ибо дорога отвратительная. Плаваниям моим нет конца: утром плавал два раза да ночью придется плыть 4 версты. Я жив и совершенно здоров.

Будьте здоровы.

Ваш Antoine.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 27 мая 1890*

822. ЧЕХОВЫМ

27 мая 1890 г. Ачинск.

Я жив и здоров. Привет Вам из Ачинска. Всем кланяюсь.

А. Чехов.

Поклон отцу и Ивану. Где Иван? Завтра буду в Красноярске.

На обороте:

г. Сумы (Харьковск<ой> губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Долгорукову В. А., 28 мая 1890*

823. В. А. ДОЛГОРУКОВУ (Отрывок)

28 мая 1890 г. Красноярск (?).

Еду, путь ужасный. Да, непростительно безобразна Ваша дорога, и как Вы грешите, что не ругаете ее вдоль и поперек. Иркутск – хороший город. Почитываю Ваши стихи*. У Вас хорошая душа и стихом владеете, но язык недостаточно прост; надо воли себе давать больше. Надеюсь с Вами увидеться в России.

Суворину А. С., 28 мая 1890*

824. А. С. СУВОРИНУ

28 мая 1890 г. Красноярск.

Красноярск, 28 мая.

Здравствуйте! Из Томска Вам послано большое заказное письмо*. Если Вам понадобится телеграфировать что-нибудь по поводу его, то телеграфируйте «Благовещенск до востребования», если только, конечно, из моих телеграмм не будет видно, что я уже проехал названный город. До сих пор я не ехал, а полз. Дорога и ужасная и страшная благодаря невылазной, оси ломающей грязи. Но, слава богу, около Красноярска стало лучше. Мой экипаж два раза ломался от напряжения, и два раза починка его задерживала меня на станциях. Низко кланяюсь всем.

Ваш А. Чехов.

Буду писать из Иркутска.

На обороте:

г. Феодосия (Таврической губ.)

Алексею Сергеевичу Суворину.

Чеховым, 28 мая 1890*

825. ЧЕХОВЫМ

28 мая 1890 г. Красноярск.

Красноярск, 28 май.

Что за убийственная дорога! Еле-еле дополз до Красноярска и два раза починял свою повозку; лопнул сначала курок – железная, вертикально стоящая штука, соединяющая передок повозки с осью; потом сломался под передком так называемый круг. Никогда в жизни не видывал такой дороги*, такого колоссального распутья и такой ужасной, запущенной дороги. Буду писать о ее безобразиях в «Нов<ом> вр<емени>», а посему умолчу пока.

Последние три станции великолепны; когда подъезжаешь к Красноярску, то кажется, что спускаешься в иной мир. Из леса выезжаешь на равнину, которая очень похожа на нашу донецкую степь, только здесь горные кряжи грандиознее. Солнце блестит во всю ивановскую и березы распустились, хотя за три станции назад на березах не потрескались даже еще почки. Слава богу, въехал-таки я наконец в лето, где нет ни ветра, ни холодного дождя. Красноярск красивый интеллигентный город; в сравнении перед ним Томск свинья в ермолке и моветон*. Улицы чистые, мощеные, дома каменные, большие, церкви изящные.

Я жив и совершенно здоров. Деньги целы, вещи тоже целы; потерял было шерстяные чулки и скоро нашел.

Пока, если молчать о повозке, всё обстоит благополучно и жаловаться не на что. Только расходы страшенные. Нигде так сильно не сказывается житейская непрактичность, как в дороге. Плачу лишнее, делаю ненужное, говорю не то, что нужно, и жду всякий раз того, что не случается.

Миша, погоди собираться в Японию; кажется, я вернусь через Америку.

В Иркутске я буду через 5–6 дней, проживу там столько же дней, затем скакать до Сретенска и – конец моему лошадиному пути. Вот уж больше двух недель прошло, как я скачу не переставая, думаю только в одном этом направлении, живу этим; ежедневно вижу восход солнца от начала до конца. Так привык, что мне кажется, что я всю жизнь скачу и воюю с грязной дорогой. Когда нет дождя и грязных ям на дороге, то становится как-то странно и даже скучновато. А какой я грязный, какое у меня ерническое рыло! Как потерлась моя несчастная одежа!

Поклон отцу, Ивану (где сей?), Александре Васильевне, братьям и сестрам Линтваревым, Семашке, Иваненке, Жамэ, Марьюшке и прочим.

К департаменту матери: кофе у меня еще 1½ банки; питаюсь медом и акридами; буду обедать сегодня и в Иркутске. Чем ближе к востоку, тем дороже всё становится. Хлеб ржаной, т. е. мука ржаная, уж 70 коп. за пуд, тогда как по ту сторону Томска она 25–27 к., а пшеничная 30 к. Табак, продающийся в Сибири, подл и гнусен; дрожу, так как мой уж на исходе.

Напишите тетке и Алексею, что я им кланяюсь. Где теперь Жамэ?* Хотел было заказать ей работишку в музее, да не знаю, где проживает теперь эта златокудрая обольстительная дива. А где Гундасова? И ей поклон.

Еду с двумя поручиками и с одним военным доктором*, которые все держат путь на Амур. Таким образом револьвер является совершенно лишним. С такой компанией и в ад не страшно. Сейчас пьем на станции чай, а после чаю пойдем смотреть город.

Я согласился бы жить в Красноярске. Не понимаю, почему здесь излюбленное место для ссылки. Тут недавно прощенный Юханцев, тут и Рыков*.

Однако спешим; будьте здоровы. Целую всех, откидываю к печке, потом опять принимаю в свои объятия, благословляю по-архиерейски и желаю всего хорошего.

Ради бога, без болезней и без инцидентов! Будьте благополучны до мозга костей.

Ваш Homo Sachaliensis[7]

А. Чехов.

Письма, адресуемые на имя Маши, могут быть читаемы всею семьей; если случится писать секрет, то на адресе будет написано «ее высокоблагородию». Это помните. Всякое письмо с ее высокоблагородием может быть распечатано только одною Машею, которой, кстати сказать, я желаю от души всего самого лучшего и великолепного.

Ах, Троша, Троша! Не слышу я Вашего чудесного смеха!

Чеховым, 31 мая 1890*

826. ЧЕХОВЫМ

31 мая 1890 г, Канск.

Пишу сие из Канска. Есть еще Каинск, но тот до Томска, а этот просто Канск, без и. Оба, вместе взятые, составят один Звенигород. Серое утро. Сейчас будем есть борщ. У одного из спутников офицеров болят зубы. Дорога становится лучше, но все-таки подвигаемся медленно. Буду вам писать из Иркутска, до которого осталось еще 800 верст. Ах! как опостылело ехать! Как противно становится глядеть на пиджак в пуху, на сапоги в грязи, на пальто в сене; в карманах пыль от табаку, крошек и сена, в чемодане пыль, во рту, кажется, тоже пыль. Принесли борщ…

Я жив, здоров, всё цело. Даже кувшинниковская бутылка с коньяком еще не разбилась. Ну, будьте здоровехоньки.

Ваш Antoine.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 4 июня 1890*

827. ЧЕХОВЫМ

4 июня 1890 г. Под Иркутском.

Подъезжаю к Иркутску. До такой степени жарко, что снимаем в дороге сюртуки и сапоги. Из Иркутска буду писать длинно. Жив и здоров, а благодаря хорошей, жаркой погоде и изобилию зелени самочувствие великолепное. Поклон всем, всем! Я уже соскучился. Где Семашко? Иваненко?

Ваш А. Чехов.

Послал за квасом, который здесь очень хорош.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Лейкину Н. А., 5 июня 1890*

828. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 июня 1890 г. Иркутск.

5 июнь 90, Иркутск.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Шлю Вам душевный привет из Иркутска, из недр сибирских. Приехал я в Иркутск вчера ночью и очень рад, что приехал, так как замучился в дороге и соскучился по родным и знакомым, которым давно уже не писал. Ну-с, о чем же интересном написать Вам? Начну с того, что дорога необыкновенно длинна. От Тюмени до Иркутска я сделал на лошадях более трех тысяч верст. От Тюмени до Томска воевал с холодом и с разливами рек; холода были ужасные, на Вознесенье стоял мороз и шел снег, так что полушубок и валенки пришлось снять только в Томске в гостинице. Что же касается разливов, то это казнь египетская*. Реки выступали из берегов и на десятки верст заливали луга, а с ними и дороги; то и дело приходилось менять экипаж на лодку, лодки же не давались даром – каждая обходилась пуда крови, так как нужно было по целым суткам сидеть на берегу под дождем и холодным ветром и ждать, ждать… От Томска до Красноярска отчаянная война с невылазною грязью. Боже мой, даже вспоминать жутко! Сколько раз приходилось починять свою повозку, шагать пешком, ругаться, вылезать из повозки, опять влезать и т. д.; случалось, что от станции до станции ехал я 6-10 часов, а на починку повозки требовалось 10–15 часов каждый раз. От Красноярска до Иркутска страшнейшая жара и пыль. Ко всему этому прибавьте голодуху, пыль в носу, слипающиеся от бессонницы глаза, вечный страх, что у повозки (она у меня собственная) сломается что-нибудь, и скуку… Но тем не менее все-таки я доволен и благодарю бога, что он дал мне силу и возможность пуститься в это путешествие… Многое я видел и многое пережил, и всё чрезвычайно интересно и ново для меня не как для литератора, а просто как для человека. Енисей, тайга, станции, ямщики, дикая природа, дичь, физические мучительства, причиняемые дорожными неудобствами, наслаждения, получаемые от отдыха, – всё, вместе взятое, так хорошо, что и описать не могу. Уж одно то, что я больше месяца день и ночь был на чистом воздухе – любопытно и здорово; целый месяц ежедневно я видел восход солнца от начала до конца.

Отсюда еду на Байкал, потом в Читу, Сретенское, где меняю лошадей на пароход, и плыву по Амуру до своей цели. Не спешу, ибо желаю быть на Сахалине не раньше 1-го июля.

Если бы вздумали написать мне, то вот Вам мой адрес: Александровский пост на о. Сахалине. Почта на Сахалин идет через Сибирь ежедневно.

Вы спрашивали меня* в последнем письме, почему за деньгами («Пестрые рассказы») я обратился к Голике, а не к Вам. Помилуйте, сударь мой, ведь Вы раньше писали и говорили мне, чтобы я обращался за деньгами именно к Голике, а не к Вам. Впрочем, это всё равно. Будьте здоровы, счастливы, покойны… Какова-то у Вас погода?

Почтение Прасковье Никифоровне и Феде. До свиданья.

Ваш Homo Sachaliensis

А. Чехов.

Дорога через Сибирь вполне безопасна. Грабежей не бывает.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 5 июня 1890*

829. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

5 июня 1890 г. Иркутск.

Иркутск, 5 июня.

Здравствуйте, милый мой Жан! Шлю Вам дружеский привет из недр сибирских, из града Иркутска, куда я приехал вчера вечером.

Давно, давно уже собирался я написать Вам, милейший из всех капитанов. Хотел написать длинно перед выездом из Москвы*, но грусть и тяжелое чувство при расставании с родными парализовали мою пишущую длань; в дороге нельзя было писать, да и останавливала мысль, что мне неизвестен Ваш адрес. Теперь же, отдыхаючи, не утерпел и пишу.

Путешествие мое длинно; всё до такой степени длинно и широко, что писать положительно не о чем. Скажу только, что ехать было тяжко, временами несносно и даже мучительно; разливы рек, холод, питание исключительно чаем, грязная одежа, тяжелые сапоги, невылазная грязь – всё это имело для меня подавляющее значение и отодвигало природу и сибирского человека на второй и третий планы. Да и кстати сказать, здешние природа и человек мало чем отличаются от российских. Оригинальны только река Енисей и тайга, но о них можно только рассказать, а не писать, ибо письмо слишком не просторно для этого. В декабре при свидании я выложу перед Вами всё мое сибирское богатство.

Отсюда еду на Байкал, затем подамся к Амуру, на котором поплыву до Сахалина. Обо всем расскажу Вам, друже, если останусь жив и если у Вас будет охота слушать такого неумелого рассказчика, как я.

Где Вы? Что? Как? Каково у Вас лето? Холодно или жарко? Пишете ли? Ах, голубчик, не скучайте бога ради и не хандрите. Вы хороший человек.

Поклонитесь Вашей жене непременно.

Господь Вас благословит. Будьте здоровы и счастливы и не забывайте меня. Мне скучно без людей.

Ваш А. Чехов.

Какой Ваш адрес? Вот задача-то!

Плещееву А. Н., 5 июня 1890*

830. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

5 июня 1890 г. Иркутск.

5 июнь. Иркутск.

Тысячу раз здравствуйте, дорогой Алексей Николаевич! Наконец поборол самые трудные 3000 верст, сижу в приличном номере и могу писать. Оделся я нарочно во всё новое и возможно щеголеватее, ибо Вы не можете себе представить, до какой степени мне надоели грязные большие сапоги, полушубок, пахнущий дегтем, или пальто в сене, пыль и крошки в карманах и необычайно грязное белье. В дороге одет я был таким сукиным сыном, что даже бродяги косо на меня посматривали, а тут еще, точно нарочно, от холодных ветров и дождей рожа моя потрескалась и покрылась рыбьей чешуей. Теперь наконец я опять европеец, что и чувствую всем моим существом.

Ну-с, о чем же Вам написать? Всё так длинно и широко, что не знаешь, с чего начать и что выбрать. Всё сибирское, мною пережитое, я делю на три эпохи: 1) от Тюмени до Томска, 1500 верст, страшенный холодище днем и ночью, полушубок, валенки, холодные дожди, ветры и отчаянная (не на жизнь, а на смерть) война с разливами рек; реки заливали луга и дороги, а я то и дело менял экипаж на ладью и плавал, как венецианец на гондоле; лодки, их ожидание у берега, плавание и проч. – всё это отнимало так много времени, что в последние два дня до Томска я при всех моих усилиях сумел сделать только 70 верст вместо 400–500; бывали к тому же еще весьма жуткие, неприятные минуты, особенно в ту пору, когда вдруг поднимался ветер и начинал бить по лодке. 2) От Томска до Красноярска 500 верст, невылазная грязь; моя повозка и я грузли в грязи, как мухи в густом варенье; сколько раз я ломал повозку (она у меня собственная), сколько верст прошел пешком, сколько клякс было на моей физиономии и на платье!.. Я не ехал, а полоскался в грязи. Зато и ругался же я! Мозг мой не мыслил, а только ругался. Замучился я до изнеможения и был очень рад, попав на Красноярскую почтовую станцию. 3) От Красноярска до Иркутска 1566 верст, жара, дым от лесных пожаров и пыль; пыль во рту, в носу, в карманах; поглядишь на себя в зеркало, и кажется, что загримировался. Когда по приезде в Иркутск я мылся в бане, то с головы моей текла мыльная пена не белого, а пепельно-гнедого цвета, точно я лошадь мыл.

Когда приеду, расскажу Вам про Енисей и тайгу – весьма интересно и любопытно, ибо представляет новизну для европейца, всё же остальное обыкновенно и однообразно. Вообще говоря, сибирская природа мало отличается (наружно) от российской; есть различие, но оно мало заметно для глаза. Дорога вполне безопасна. Грабежи, нападения, злодеи – всё это вздор и сказки. Револьвер совершенно не нужен, и ночью в лесу так же безопасно, как днем на Невском. Для пешего – другое дело.

Целую Вас и обнимаю, а Вашим шлю привет и пожелания всего хорошего. Не хворайте, голубчик, и не скучайте. Дай Вам бог и здоровья и денег. Не забывайте Вашего почитателя и искреннего доброжелателя.

А. Чехов.

Чехову Ал. П., 5 июня 1890*

831. Ал. П. ЧЕХОВУ

5 июня 1890 г. Иркутск.

5 июнь. Иркутск.

Европейский брат!

Конечно, неприятно жить в Сибири; но лучше быть в Сибири и чувствовать себя благородным человеком, чем жить в Петербурге и слыть за пьяницу и негодяя. Я не говорю о присутствующих.

Уезжая из России, о брат, я писал тебе*, что ты получишь от меня много поручений. Перед отъездом я не собрался написать тебе, в дороге было не до писем, теперь же, поразмыслив, я вижу, что у меня есть к тебе не много поручений, а только одно, которое и прошу исполнить под страхом лишения наследства. Поручение состоит вот в чем: когда получишь письмо от сестры насчет денег, то надень штаны и сходи в книжный магазин «Нового времени»: тут получи деньги за мои книги и вышли их сестре полностью. Вот и всё.

Сибирь есть страна холодная и длинная. Еду, еду и конца не видать. Интересного и нового вижу мало, зато чувствую и переживаю много. Воевал с разливами рек, с холодом, с невылазною грязью, с голодухой, с желанием спать… Такие ощущения, которые в Москве и за миллион не испытаешь. Тебе бы надо в Сибирь! Попроси прокуроров, чтобы тебя сюда выслали.

Из всех сибирских городов самый лучший Иркутск. Томск гроша медного не стоит, а все уездные не лучше той Крепкой*, в которой ты имел неосторожность родиться. Обиднее всего, что в уездных городишках есть нечего, а это в дороге ух как чувствуется! Подъезжаешь к городу и надеешься съесть целую гору, а въехал – трах! ни колбасы, ни сыру, ни мяса, ниже́ селёдки, а те же пресные яйца и молоко, что и в деревнях.

В общем я своею поездкой доволен и не жалею, что поехал. Тяжко ехать, но зато отдых чуден. Отдыхаю с наслаждением.

Из Иркутска двинусь к Байкалу, который переплыву на пароходе; от Байкала тысяча верст до Амура, а там на пароходе до Великого океана, где первым делом выкупаюсь и поем устриц.

Сюда приехал я вчера и первым делом отправился в баню, потом лег спать. Ах, как спал! Только теперь я понимаю, что значит сон.

Ну, будь здоров. Наталье Александровне, немотствующему Куке и тезке моему* нижайший поклон и пожелание всех благ. Мой адрес: Александровский пост на Сахалине. Опиши, как идут твои дела и нет ли чего новенького. Пиши нашим почаще, ибо им скучно.

Благословляю тебя обеими руками.

Твой азиатский брат А. Чехов.

Чеховым, 6 июня 1890*

832. ЧЕХОВЫМ

6 июня 1890 г. Иркутск.

Иркутск, 6 июня.

Здравствуйте, милая мама, Иван, Маша и Миша и все, я же с вами…

В последнем большом письме* я писал вам, что горы около Красноярска похожи на Донецкий кряж, но это неправда; когда я взглянул на них с улицы, то увидел, что они, как высокие стены, окружают город, и мне живо вспомнился Кавказ. А когда перед вечером, уезжая из города, я переплывал Енисей, то видел на другом берегу совсем уж Кавказские горы, такие же дымчатые, мечтательные… Енисей широкая, быстрая, гибкая река; красавец, лучше Волги. И паром через него замечательный, хитро устроенный, плывущий против течения; об устройстве сей штуки расскажу дома. Итак, горы и Енисей – это первое оригинальное и новое, встреченное мною в Сибири. И горы и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитые кувыр-коллегии и которые заставили меня обругать Левитана болваном за то, что он имел глупость не поехать со мной.

От Красноярска до Иркутска всплошную тянется тайга. Лес не крупнее Сокольничьего, но зато ни один ямщик не знает, где он кончается. Конца краю не видать. Тянется на сотни верст. Что и кто в тайге, неизвестно никому, и только зимою случается, что приезжают через тайгу из далекого севера за хлебом какие-то люди на оленях. Когда въедешь на гору и глянешь вперед и вниз, то видишь впереди гору, за ней еще гору, потом еще гору, с боков тоже горы – и всё это густо покрыто лесом. Даже жутко делается. Это второе оригинальное и новое…

От Красноярска начались жарища и пыль. Жара страшная. Полушубок и шапка лежат под спудом. Пыль во рту, в носу, за шеей – тьфу! Подъезжаем к Иркутску – надо переплывать через Ангару на плашкоте (т. е. пароме). Как нарочно, точно на смех, поднимается сильнейший ветер… Я и мои военные спутники, 10 дней мечтавшие о бане, обеде и сне, стоим на берегу и бледнеем от мысли, что нам придется переночевать не в Иркутске, а в деревне. Плашкот никак не может подойти… Стоим час-другой, и – о небо! – плашкот делает усилие и подходит к берегу. Браво, мы в бане, мы ужинаем и спим! Ах, как сладко париться, есть и спать!

Иркутск превосходный город. Совсем интеллигентный. Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы… Нет уродливых заборов, нелепых вывесок и пустырей с надписями о том, что нельзя останавливаться. Есть трактир «Таганрог». Сахар 24 коп., кедровые орехи 6 коп. за фунт.

К великому моему огорчению, я не нашел письма от вас. Всё написанное вами до 6 мая я получил бы в Иркутске, если бы вы написали. Послал Суворину телеграмму* – ответа нет.

Теперь об источниках для добычи презренного металла. Когда понадобятся деньги, то напишите Александру (или телеграфируйте), чтобы он сходил в книжный магазин «Нового времени» и взял бы мой книжный гонорар. Это во-первых. Во-вторых, пошлите прилагаемое письмо*, предварительно прочитав его; письмо пошлите в августе и счет сохраните.

Александру я писал*.

Не прозевайте моего выигрышного билета.

Писал ли я Мише*, что я, кажется, вернусь домой через Америку? Пусть не спешит в Японию.

Я жив и здоров. Деньги целы. Кофе припрятал для Сахалина. Пью великолепный чай, после которого чувствую приятное возбуждение. Видаю китайцев. Добродушный и неглупый народ. В Сибирском банке мне выдали деньги тотчас же, приняли любезно, угощали папиросами и пригласили на дачу. Есть великолепная кондитерская, но всё адски дорого. Тротуары деревянные.

Вчера ночью совершал с офицерами экскурсию по городу. Слышал, как кто-то шесть раз протяжно крикнул «караул». Должно быть, душили кого-нибудь. Поехали искать, но никого не нашли.

17-го июня отслужите обедню*, а 29-ое отпразднуйте* возможно торжественнее; буду мысленно присутствовать с вами, а вы выпейте за мое здоровье. Поклон папаше, Линтваревым, Жамэ, Семашечке, Иваненке и Марьюшке. Ну, оставайтесь здоровы, да хранит вас бог. Постарайтесь не забыть вашего скучающего домочадца

А. Чехова.

Всё у меня мнется, грязно, рвется! Похож на жулика.

Мехов, вероятно, не привезу. Не знаю, где их продают, а спросить лень.

В Иркутске рессорные пролетки. Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа.

В дорогу надо брать не меньше двух больших подушек и непременно в темных наволочках.

Что делает Иван? Куда он ездил? Был ли на юге?

Из Иркутска я еду к Байкалу. Спутники мои готовятся рвать.

Большие сапоги обносились и стали просторнее. Пятки уже не болят.

Заказал на завтра гречневую кашу. В дороге вспомнил о твороге и стал есть его на станциях с молоком.

Получали ли из мелких городов мои открытые письма? Берегите их: по ним буду судить о скорости почты. А почта здешняя не спешит.

Чеховым, 7 июня 1890 («Сделайте складчину…»)*

833. ЧЕХОВЫМ

7 июня 1890 г. Иркутск.

Сделайте складчину*. Телеграфируйте подробнее Иркутск Амурское подворие. Скучаю. Здоров.

На бланке:

Сумы. Чеховой.

Чеховым, 7 июня 1890 («Получил сейчас от Суворина…»)*

834. ЧЕХОВЫМ

7 июня 1890 г. Иркутск.

Иркутск, 7 июнь.

Получил сейчас от Суворина такую телеграмму*: «Не хвались до стенли далеко приветствует золотая и медные бедные дом прекрасный жалеем что Вас нет хмурые люди второе издание всем на зависть вы бедный хороший мы вас любим студента Казанцева ныне скучно когда вас принесет обратно. Суворин».

Мудрый Эдип, разреши!* Во всяком разе, если «Хмурые люди» выходят вторым изданием*, то вам придется получить рублей 600–700, которые тратьте по надобности; если что сбережете, то пригодится; быть может, я попрошу перевести из Москвы во Владивосток. Сибирский банк обещает мне устроить такой перевод. За «Сумерки»* и «Рассказы»* тоже получите малую толику. Поехала ли Маша в Крым? Хорошо бы и на Кавказ по Военно-Грузинской дороге; в дилижансе эта дорога только 12 руб. стоит. Пусть бы с Иваном ехала! Владикавказ, Тифлис, Батум, Феодосия, Севастополь, Сумы – таков маршрут.

Жарко. Сегодня в «Интендантском саду» музыка и гулянье.

Пароход из Сретенска идет 20 июня. Православные, что я буду делать до 20? Куда деваться? Езда до Сретенска требует только 5–6 дней.

Я сильно изменил свой маршрут*. Из Хабаровки (зри карту*) я поеду не в Николаевск, а по Уссури во Владивосток, а оттуда уже на Сахалин. Нельзя не посмотреть Уссурийского кра́я. Во Владивостоке буду купаться в море и есть устриц.

До Канска было холодно; начиная от Канска (зри карту) стали спускаться к югу. Зелень такая же густая, как и у вас, даже дубы распустились. Береза здесь темнее, чем в России, зелень ее не так сентиментальна. Масса черемухи, которая заменяет здесь и сирень и вишню. Говорят, что из черемухи отличное варенье. Ел ее маринованную: ничего себе.

Едут со мною два поручика и военный доктор*. Они получили тройные прогоны, но всё прожили, хотя и едут в одном экипаже. Сидят без гроша, ожидая, когда интендантство даст им денег. Милые люди. Получили прогонов по 1500–2000 р., а дорога каждому из них (исключая, конечно, остановки) обойдется дешевле грибов. Занимаются тем, что распекают всех в гостиницах и на станциях, так что с них страшно деньги брать. Около них и я плачу меньше, чем обыкновенно.

Счет из книжного магазина лучше всего потребовать в августе, этак числа 10–20; тогда же и письмо Кондратьеву послать.

Ездили Линтваревы в Крым? Нет? Так и знал. Если приедут на Луку Смагины, то поклонитесь им. Особенно низкий поклон Елене Ивановне.

Сегодня первый раз в жизни видел сибирского кота. Шерсть длинная, мягкая, нрав кроткий.

Я соскучился и послал вам сегодня телеграмму, причем просил вас сделать складчину и ответить мне подлиннее. Ничего бы вам всем, обитающим на Луке, не стоило разориться рублей на пять.

Как дела насчет шпаков и психического воздействия? В кого Мишка влюблен, какой счастливице Иваненко рассказывает про дядюшку? А Вата? Я, должно быть, влюблен в Жамэ, так как она мне вчера снилась. В сравнении с Парашами-сибирячками*, со всеми этими <…> рылами, не умеющими одеваться, петь и смеяться, наши Жамэ, Дришки и Гундасихи просто королевы. Сибирские барышни и женщины – это замороженная рыба. Надо быть моржом или тюленем, чтобы разводить с ними шпаков.

Мои спутники мне надоели. Одному ехать гораздо лучше. В дороге я больше всего люблю молчание, а мои спутники говорят и поют без умолку, и говорят только о женщинах. Взяли у меня до завтра 136 рублей и уж потратили. Бездонные бочки.

Мама, как Ваши ноги? Исполняете ли Вы советы Кузьмина, который взял с Вас пять рублей? А как поживает тетя с Алешей? Напишите им поклон.

Было бы желательно повидаться с проф. Тимофеевым и выпить с ним за здоровье Натальи Михайловны, но увы! Я в Сибири, он у колбасников… Жив ли Шаповалов? А мой друг Коптев, сей сумской сукин сын? Не пошатнулись ли дела в шоколатной фабрике Артеменко? Если графиня Лида на Луке, то ей поклон.

По Сибирскому тракту есть свои Боромли. Попадаются станции в 30–35 верст. Едешь ночью, едешь, едешь… балдеешь, чумеешь и всё едешь, а рискнешь спросить ямщика, сколько верст осталось до станции, он непременно скажет не меньше 17. Это особенно мучительно, когда приходится ехать шагом по грязной ухабистой дороге и когда хочется пить. Я научился не спать; совершенно бываю равнодушен, когда меня будят. Обыкновенно не спишь день, ночь, потом к обеду другого дня начинаешь чувствовать напряжение в веках, вечером и ночью, особенно перед рассветом и утром третьего дня, дремлешь в повозке и, случается, уснешь, сидя, на минутку; в обед и после обеда на каждой станции, пока запрягают лошадей, валяешься на диванах, и только вечером начинается инквизиция. Вечером, после того как выпьешь стаканов пять чаю, начинает гореть лицо и всё тело вдруг изнемогает и хочет гнуться назад; глаза слипаются, ноги в больших сапогах зудят, в мозгу путаница… Если позволишь себе остаться ночевать, то тотчас же засыпаешь, как убитый; если же хватает воли ехать дальше, то засыпаешь в повозке, как бы сильна ни была тряска; на станциях ямщики будят, так как нужно вылезать из повозки и платить прогоны; будят они не столько голосом и дерганьем за рукава, сколько чесночною вонью, исходящею из их уст; воняет от них луком и чесноком до тошноты. Я научился спать в повозке только после Красноярска. До Иркутска я однажды проспал 58 верст, причем был только раз разбужен. Но спанье в повозке не укрепляет. Это не сон, а какое-то бессознательное состояние, после которого и в голове мутно и во рту скверно.

Китайцы похожи на тех дохлых старцев, которых любил изображать покойный Николай. Попадаются с великолепными косами.

В Томске у меня была полиция. В 11-м часу вечера лакей вдруг докладывает мне, что меня желает видеть помощник полициймейстера. Что такое?! Уж не политика ли? Не заподозрили ли во мне волтерианца? Говорю лакею: проси. Входит мужчина с длинными усами и рекомендуется. Оказывается, что это любитель литературы, сам пишет и пришел ко мне в номер, как в Мекку к Магомету, дабы поклониться. Вспомнил я о нем вот почему. Позднею осенью он едет в Петербург, и я навязал ему свой чемодан, который просил доставить в редакцию «Нов<ого> времени». Имейте сие в виду на случай, если кто-нибудь из наших или знакомых поедет в Питер. Фамилия полиции – Аршаулов.

Вы бы, между прочим, поискали хутор. По возвращении в Россию я пять лет буду отдыхать, т. е. сидеть на одном месте и переливать из пустого в порожнее. Хутор был бы очень кстати. Деньги же, думаю, найдутся, ибо дела мои неплохи. Если я отработаю аванс (половину уже отработал), то весною непременно возьму 2–3 тысячи аванса с рассрочкою на пять лет. Это не будет против совести, так как книжному магазину «Нов<ого> времени» я дал уже заработать своими книжками больше, чем 2–3 тысячи, и дам еще больше. Думаю до 35 лет не приниматься ни за что серьезное, хочется попробовать личной жизни, которая у меня была, но которой я не замечал по разным обстоятельствам.

Сегодня смазал кожаное пальто салом. Дивное пальто. Оно спасло меня от простуды. Полушубок тоже молодчина: служит и шубой и матрацем. В нем тепло, как на печке. Без подушек совсем плохо. Сено не заменяет их; оно через 5–6 станций от трения дает много пыли, которая щекочет лицо и мешает дремать. Простыни ни одной. Тоже скверно. Надо было бы также взять побольше брюк. Чем больше багажа, тем лучше – меньше тряски и больше удобств.

Однако будьте здоровы. Писать уж больше не о чем. Кланяюсь всем.

Ваш А. Чехов.

Чеховым, 13 июня 1890*

835. ЧЕХОВЫМ

13 июня 1890 г. Лиственичная.

13 июнь, ст. Лиственичная, на берегу Байкала.

Я переживаю дурацкие дни. 11-го июня, т. е. позавчера, вечером мы выехали из Иркутска в чаянии попасть к байкальскому пароходу, который отходил в 4 часа утра. От Иркутска до Байкала только три станции. На первой станции нам заявили, что все лошади в разгоне, что ехать поэтому никак невозможно. Пришлось остаться ночевать. Вчера утром выехали из этой станции и к полудню прибыли к Байкалу. Пошли на пристань и на наш вопрос получили ответ, что пароход пойдет не раньше пятницы 15-го июня. Значит, до пятницы нужно сидеть на берегу, глядеть на воду и ждать. Так как не бывает ничего такого, что бы не кончалось, то я ничего не имею против ожиданий и ожидаю всегда терпеливо, но дело в том, что 20-го из Сретенска идет пароход вниз по Амуру; если мы не попадем на него, то придется ждать следующего парохода, который пойдет 30-го. Господа милосердные, когда же я попаду на Сахалин?

Ехали мы к Байкалу по берегу Ангары, которая берет начало из Байкала и впадает в Енисей. Зрите карту. Берега живописные. Горы и горы, на горах всплошную леса. Погода была чудная, тихая, солнечная, теплая; я ехал и чувствовал почему-то, что я необыкновенно здоров; мне было так хорошо, что и описать нельзя. Это, вероятно, после сиденья в Иркутске и оттого, что берег Ангары на Швейцарию похож. Что-то новое и оригинальное. Ехали по берегу, доехали до устья и повернули влево; тут уже берег Байкала, который в Сибири называется морем. Зеркало. Другого берега, конечно, не видно: 90 верст. Берега высокие, крутые, каменистые, лесистые; направо и налево видны мысы, которые вдаются в море вроде Аю-Дага или феодосийского Тохтабеля. Похоже на Крым. Станция Лиственичная расположена у самой воды и поразительно похожа на Ялту; будь дома белые, совсем была бы Ялта. Только на горах нет построек, так как горы слишком отвесны и строиться на них нельзя.

Заняли мы квартиру-сарайчик, напоминающий любую из Красковских дач. У окон, аршина на 2–3 от фундамента, начинается Байкал. Платим рубль в сутки. Горы, леса, зеркальность Байкала – всё отравляется мыслью, что нам придется сидеть здесь до пятницы. Что мы будем здесь делать? Вдобавок еще не знаем, что нам есть. Население питается одной только черемшой*. Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. За маленький белый хлебец содрали 16 коп. Купил я гречневой крупы и кусочек копченой свинины, велел сварить размазню; невкусно, но делать нечего, надо есть. Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. А между тем, казалось бы, достать мясо и рыбу гораздо легче, чем водку, которая и дороже и везти ее труднее… Нет, должно быть, пить водку гораздо интереснее, чем трудиться ловить рыбу в Байкале или разводить скот.

В полночь пришел пароходишко; ходили смотреть его и кстати спросить, нет ли чего поесть. Нам сказали, что завтра можно будет получить обед, но теперь ночь, кухня не топится и проч. Мы поблагодарили за «завтра» – все-таки надежда! Но увы! вошел капитан и сказал, что в 4 часа утра пароходишко уходит в Култук. Благодарим! В буфете, где повернуться нельзя – так он мал, выпили мы бутылку кислого пива (35 коп.) и видели на тарелке янтарный бисер – это омулёвая икра. Вернулись домой – и спать. Опротивело мне спать. Каждый день постилаешь себе на полу полушубок шерстью вверх, в головы кладешь скомканное пальто и подушечку, спишь на этих буграх в брюках и в жилетке… Цивилизация, где ты?

Сегодня идет дождь и Байкал утонул в тумане. «Занимательно!» – сказал бы Семашко. Скучно. Надо бы сесть писать, да в дурную погоду не работается. Скука предвидится немилосердная; будь я один, это бы еще ничего, но со мною поручики и военный доктор, любящие поговорить и поспорить. Понимают мало, но говорят обо всем. Один из поручиков* к тому же еще немножко Хлестаков и хвастун. В дороге надо быть непременно одному. Сидеть в повозке или в комнате со своими мыслями гораздо интереснее, чем с людьми. Кроме военных, с нами едет еще ученик Иркутского технического училища Иннокентий Алексеевич*, мальчик, похожий на того Неаполитанского, который говорил де́цэм*, но умнее и добрее. Взяли мы его, чтобы довезти до Читы.

Поздравьте: свой собственный экипаж я продал в Иркутске*. Сколько я взял пользы, не скажу, иначе мамаша в обморок упадет и пять ночей не будет спать.

Это письмо вы получите, должно быть, 20–25 июля, а то и позже. Одно-два письма буду еще адресовать в Сумы, а потом начну посылать в Москву. Но по какому адресу? Надо будет придумать что-нибудь. Свой московский адрес вы непременно пришлете мне по телеграфу*. Куда? Вам будет известно.

Я очень рад, Маша, что ты побывала в Крыму. Я послал тебе в Ялту телеграмму* на имя магазина Асмолова и сидящего в нем караима Синани. Получила ли? Там был ответ Городецкому, который угостил меня длиннейшей телеграммой. Едва ли Городецкий сварит кашу. Во-первых, он писать не умеет и вообще бездарен, как все крещеные шмули, а во-вторых, путешествие Вышнеградского в Азию не так уж интересно, чтобы стоило «командировать» (т. е. давать прогонные, суточные и проч.) корреспондента.

Будьте здоровехоньки и не скучайте. Где Иван? Ему поклон. Иваненко и Семашке тоже, Жамэ тоже. Линтваревым кланяюсь в ножки за телеграмму*.

Туман рассеялся. Вижу облака на горах. Ах, волк те заешь! Кавказ, подумаешь…

До свиданья.

Ваш Homo Sachaliensis[8]

А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 13 июня 1890*

836. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

13 июня 1890 г. Лиственичная.

13 июнь.

Вы никогда не получали писем с берегов Байкала. Так вот Вам. Пишу сие, сидя на берегу Байкала и ожидая, когда пароход смилостивится и повезет мою особу дальше. Приехал я сюда во вторник, а пароход пойдет в пятницу; идет дождь, на озере туман, есть ничего не дают; тараканов и клопов сколько угодно. Вообще не жизнь, а оперетка. И скучно и смешно. До свиданья, дядя!

Ваш А. Чехов.

Почтение Наталии Тимофеевне*.

Надоело ехать.

На обороте:

Москва, Петровское шоссе, собственный дом

Францу Осиповичу Шехтель.

Чеховым, 20 июня 1890*

837. ЧЕХОВЫМ

20 июня 1890 г. Шилка, пароход «Ермак».

20 июнь.

Здравствуйте, милые домочадцы! Наконец-таки я могу снять тяжелые, грязные сапоги, потертые штаны и лоснящуюся от пыли и пота синюю рубаху, могу умыться и одеться по-человечески. Я уж не в тарантасе сижу, а в каюте I класса амурского парохода «Ермак». Перемена такая произошла десятью днями раньше и вот по какой причине. Я писал Вам из Лиственичной, что к байкальскому пароходу я опоздал, что придется ехать через Байкал не во вторник, а в пятницу и что успею я поэтому к амурскому пароходу только 30 июня. Но судьба капризна и часто устраивает фокусы, каких не ждешь. В четверг утром я пошел прогуляться по берегу Байкала; вижу – у одного из двух пароходишек дымится труба. Спрашиваю, куда идет пароход? Говорят, «за море», в Клюево; какой-то купец нанял, чтобы перевезти на тот берег свой обоз. Нам нужно тоже «за море» и на станцию Боярскую. Спрашиваю: сколько верст от Клюева до Боярской? Отвечают: 27. Бегу к спутникам и прошу их рискнуть поехать в Клюево. Говорю «рискнуть», потому что поехав в Клюево, где нет ничего, кроме пристани и избушки сторожа, мы рисковали не найти лошадей, засидеться в Клюеве и опоздать к пятницкому пароходу, что для нас было бы пуще Игоревой смерти*, так как пришлось бы ждать до вторника. Спутники согласились. Забрали мы свои пожитки, веселыми ногами зашагали к пароходу и тотчас же в буфет: ради создателя супу! Полцарства за тарелку супу!* Буфетик препоганенький, выстроенный по системе тесных ватерклозетов, но повар Григорий Иваныч, бывший воронежский дворовый, оказался на высоте своего призвания. Он накормил нас превосходно. Погода была тихая, солнечная. Вода на Байкале бирюзовая, прозрачнее, чем в Черном море. Говорят, что на глубоких местах дно за версту видно; да и сам я видел такие глубины со скалами и горами, утонувшими в бирюзе, что мороз драл по коже. Прогулка по Байкалу вышла чудная, во веки веков не забуду. Только вот что было нехорошо: ехали мы в III классе, а вся палуба была занята обозными лошадями, которые неистовствовали как бешеные. Эти лошади придавали поездке моей особый колорит: казалось, что я еду на разбойничьем пароходе. В Клюеве сторож взялся довезти наш багаж до станции; он ехал, а мы шли позади телеги пешком по живописнейшему берегу. Скотина Левитан, что не поехал со мной. Дорога лесная: направо лес, идущий на гору, налево лес, спускающийся вниз к Байкалу. Какие овраги, какие скалы! Тон у Байкала нежный, теплый. Было, кстати сказать, очень тепло. Пройдя 8 верст, дошли мы до Мысканской станции, где кяхтинский чиновник, проезжий, угостил нас превосходным чаем и где нам дали лошадей до Боярской. Итак, вместо пятницы мы уехали в четверг; мало того, мы на целые сутки вперед ушли от почты, которая забирает обыкновенно на станциях всех лошадей. Стали мы гнать в хвост и гриву, питая слабую надежду, что к 20 попадем в Сретенск. О том, как я ехал по берегу Селенги и потом через Забайкалье, расскажу при свидании, а теперь скажу только, что Селенга – сплошная красота, а в Забайкалье я находил всё что хотел: и Кавказ, и долину Псла, и Звенигородский уезд, и Дон. Днем скачешь по Кавказу, ночью по Донской степи, а утром очнешься от дремоты, глядь, уж Полтавская губерния – и так всю тысячу верст. Верхнеудинск миленький городок, Чита плохой, вроде Сум. О сне и об обедах, конечно, некогда было и думать. Скачешь, меняешь на станциях лошадей и думаешь только о том, что на следующей станции могут не дать лошадей и задержат на 5–6 часов. Делали в сутки 200 верст – больше летом нельзя сделать. Обалдели. Жарища к тому же страшенная, а ночью холод, так что нужно было мне сверх суконного пальто надевать кожаное; одну ночь ехал даже в полушубке. Ну-с, ехали, ехали и сегодня утром прибыли в Сретенск, ровно за час до отхода парохода, заплативши ямщикам на двух последних станциях по рублю на чай.

Итак, конно-лошадиное странствие мое кончилось. Продолжалось оно 2 месяца (выехал я 21 апреля). Если исключить время, потраченное на жел<езные> дороги и пароходы, 3 дня, проведенные в Екатеринбурге, неделю в Томске, день в Красноярске, неделю в Иркутске, два дня у Байкала и дни, потраченные на ожидание лодок во время разлива, то можно судить о быстроте моей езды. Проехал я благополучно, как дай бог всякому. Я ни разу не был болен и из массы вещей, которые при мне, потерял только перочинный нож, ремень от чемодана и баночку с карболовой мазью. Деньги целы. Проехать так тысячи верст редко кому удается.

Я до такой степени свыкся с ездой по тракту, что мне теперь как-то не по себе и не верится, что я не в тарантасе и что не слышно дар-валда́я*. Странно, что, ложась спать, я могу протянуть ноги вовсю и что лицо мое не в пыли. Но всего страннее, что бутылка коньяку, которую дал мне Кувшинников, еще не разбилась и что коньяк цел до капли. Обещал раскупорить его только на берегу Великого океана.

Плыву по Шилке, которая у Покровской станицы, слившись с Аргунью, переходит в Амур. Река – не шире Псла, даже уже. Берега каменистые: утесы да леса. Совсем дичь. Лавируем, чтобы не сесть на мель или не хлопнуться задом о берег. У порогов пароходы и баржи часто хлопаются. Душно. Сейчас останавливались у Усть-Кары, где высадили человек 5–6 каторжных. Тут прииски и каторжная тюрьма.

Вчера был в Нерчинске. Городок не ахти, но жить можно.

Вы-то, судари мои и сударыни, как живете? Положительно ничего не знаю о вас. Сложились бы по гривеннику и прислали подробную телеграмму.

Пароход будет ночевать в Горбице. Ночи здесь туманные, опасно плыть. В Горбице опущу это письмо.

Еду я в I классе, потому что спутники мои едут во II. Ушел от них. Вместе ехали (трое в одном тарантасе), вместе спали и надоели друг другу, особенно они мне.

Поклон и привет всем знаемым моим. Мамаше целую руку. Так как Маша в Крыму, то посылаю сие письмо на имя мамаши. Где Иван? Был ли папаша на Луке 29-го июня?*

Почерк у меня преподлый, потрясучий. Это оттого, что пароход трясет. Писать трудно.

Перерыв. Ходил к своим поручикам пить чай. Оба они выспались и в благодушном настроении… Один из них, поручик Шмидт (фамилия, противная для моего уха), пехота, высокий, сытый, горластый курляндец, большой хвастун и Хлестаков, поющий из всех опер, но имеющий слуха меньше, чем копченая селедка, человек несчастный, промотавший прогонные деньги, знающий Мицкевича наизусть, невоспитанный, откровенный не в меру и болтливый до тошноты. Подобно Иваненке, любит рассказывать про своих дядей и теток. Другой поручик, Меллер, топограф, тихий, скромный и вполне интеллигентный малый. Если бы не Шмидт, то с ним можно было бы проехать без скуки миллион верст, но при Шмидте, вмешивающемся во всякий разговор, и он надоел. Однако к чему вам поручики? Неинтересно.

Будьте здоровехоньки. Подходим, кажется, к Горбице.

Линтваревым сердечный привет. Папаше буду писать особо*. Алеше из Иркутска послал открытое письмо*. До свиданция! Интересно знать, когда дойдет до вас это письмо? Вероятно, через 40 дней, не раньше.

Всех обнимаю и благословляю. Соскучился.

Ваш А. Чехов.

Завтра составляю форму телеграммы, которую вы пришлете мне на Сахалин. Постараюсь в 30 слов вложить всё, что мне нужно, а вы постарайтесь строго держаться формы.

Кусаются оводы.

Лейкину Н. А., 20 июня 1890*

838. Н. А. ЛЕЙКИНУ

20 июня 1890 г. Жилка под Горбицей.

Горбица, 20 июня.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Пишу Вам сие, приближаясь к Горбице, одной из казацких станиц на берегу Шилки, притока Амура. Вот куда меня занесло! Плыву по Амуру.

Из Иркутска я послал Вам письмо*. Получили ли? С того времени прошло больше недели, в продолжение которой я переплыл Байкал и проехал Забайкалье. Байкал удивителен, и недаром сибиряки величают его не озером, а морем. Вода прозрачна необыкновенно, так что видно сквозь нее, как сквозь воздух; цвет у нее нежно-бирюзовый, приятный для глаза. Берега гористые, покрытые лесами; кругом дичь непроглядная, беспросветная. Изобилие медведей, соболей, диких коз и всякой дикой всячины, которая занимается тем, что живет в тайге и закусывает друг другом. Прожил я на берегу Байкала двое суток*.

Когда плыл, было тихо и жарко.

Забайкалье великолепно. Это смесь Швейцарии, Дона и Финляндии.

Проехал я на лошадях более 4000 верст. Путешествие было вполне благополучное. Всё время был здоров и из всего багажа потерял только перочинный нож. Дай бог всякому так ездить. Путь вполне безопасный, и все эти рассказы про беглых, про ночные нападения и проч. не что иное, как сказки, предания о давно минувшем. Револьвер совершенно лишняя вещь. Теперь я сижу в каюте первого класса и чувствую себя в Европе. Такое у меня настроение, как будто я экзамен выдержал.

Свисток. Это Горбица. Ну, до свиданья, будьте здоровы, благополучны. Если успею, то опущу это письмо в ящик, если же нет, то погожу до Покровской станицы, где буду завтра. Почта с Амура идет редко, чуть ли не 3 раза в месяц.

Привет Прасковье Никифоровне и Феде.

Ваш А. Чехов.

Берега у Шилки красивые, точно декорация, но увы! чувствуется что-то гнетущее от этого сплошного безлюдья. Точно клетка без птицы.

Плещееву А. Н., 20 июня 1890*

839. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

20 июня 1890 г. Амур, пароход «Ермак».

Здравствуйте! Посылаю Вам, дорогой мой, привет из каюты I класса парохода «Ермак». Плыву по Амуру. Путешествие мое на лошадях кончилось; большие сапоги заключены под спуд, рожа вымыта, белье переменено, и московский жулик преобразился в барина. Пароход дрожит, трудно писать… Берега Амура красивы, но слишком дики, мне же безлюдье надоело.

Нахожусь под впечатлением Забайкалья, которое я проехал: превосходный край. Вообще говоря, от Байкала начинается сибирская поэзия, до Байкала же была проза. Обнимаю Вас. Кланяюсь низко Вашим.

Ваш А. Чехов.

20 июнь.

На обороте:

Станция Преображенская по Варшавской железной дороге

Алексею Николаевичу Плещееву.

Киселевой М. В., 21 июня 1890*

840. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

21 июня 1890 г. Амур под Покровской, пароход «Ермак».

Член Общества русских драматических писателей и оперных композиторов А. П. Чехов, благополучно завершив свое конно-лошадиное странствие (4500 верст), плывет теперь по Амуру и шлет Вам и всему Вашему семейству сердечный привет. Всё обстоит благополучно. Письмо это могло бы быть длиннее, если бы пароход не дрожал как в лихорадке: невозможно писать.

Действительный член Общества любителей российской словесности

А. Чехов.

21 июнь.

На обороте:

г. Воскресенск (Московской губ.)

Ее высокородию Марии Владимировне Киселевой.

Суворину А. С., 21 июня 1890*

841. А. С. СУВОРИНУ

21 июня 1890 г. Амур под Покровской, пароход «Ермак».

Сим извещаю Вас, что пароход «Ермак» дрожит как в лихорадке и что поэтому нет никакой возможности писать. Благодаря такой чепухе все мои надежды, которые я возлагал на пароходное путешествие, рухнули. Остается теперь только спать да есть.

Вчера из Горбицы послал Вам телеграмму*. Приветствую.

Ваш А. Чехов.

21 июнь.

На обороте:

г. Феодосия (Таврической губ.)

Алексею Сергеевичу Суворину.

Чеховым, 21 июня 1890*

842. ЧЕХОВЫМ

21 июня 1890 г. Амур под Покровской.

21-го, 6 часов вечера, недалеко от станицы Покровской.

Налетели на камень, сделали пробоину и теперь починяемся. Сидим на мели и качаем воду. Налево русский берег, направо китайский. Если бы я теперь вернулся домой, то имел бы право хвастать: «В Китае я не был, но видел его в 3-х саженях от себя». В Покровской будем ночевать. Учиним экскурсию.

Если бы я был миллионером, то непременно имел бы на Амуре свой пароход. Хороший, любопытный край. Советую Егору Михайловичу* ехать не в Туапсе, а сюда; кстати же здесь нет ни тарантулов, ни фаланг. На китайском берегу сторожевой пост: избушка, на берегу навалены мешки с мукой, оборванные китайцы таскают их на носилках в избушку. А за постом густой, бесконечный лес. Будьте здоровы.

С нами едут из Иркутска институтки – лица русские, но некрасивые.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 23–26 июня 1890*

843. ЧЕХОВЫМ

23–26 июня 1890 г. От Покровской до Благовещенска.

23 июнь.

Я писал уже вам*, что мы сидим на мели. У Усть-Стрелки, где Шилка сливается с Аргунью (зри карту), пароход, сидящий в воде 2½ фута, налетел на камень, сделал несколько пробоин и, набрав в трюм воды, сел на дно. Стали выкачивать воду и класть латки; голый матрос лезет в трюм, стоит по шею в воде и нащупывает пятками дыры; всякую дыру покрывают извнутри сукном, вымазанным в сале, кладут сверху доску и ставят на последней подпорку, которая, подобно колонне, упирается в потолок, – вот и починка. Выкачивали с 5 часов вечера до ночи, но вода всё не убывала; пришлось отложить работу до утра. Утром нашли еще несколько новых пробоин и опять стали латать и качать. Матросы качают, а мы, публика, гуляем по палубам, судачим, едим, пьем, спим; капитан и его помощник делают то же, что и публика, и не спешат. Направо китайский берег, налево станица Покровская с амурскими казаками; хочешь – сиди в России, хочешь – поезжай в Китай, запрету нет. Днем жара невыносимая, так что приходится надевать шелковую рубаху.

Обедать дают в 12 часов, ужинать в 7 ч. вечера.

На беду к станице подходит встречный пароход «Вестник» с массою публики. «Вестнику» тоже нельзя идти дальше, и оба парохода сидят сиднем. На «Вестнике» военный оркестр. В результате целое торжество. Вчера весь день у нас на палубе играла музыка, развлекавшая капитана и матросов и, стало быть, мешавшая починять пароход. Женская половина пассажирства совсем повеселела: музыка, офицеры, моряки… ах! Особенно рады институтки. Вечером вчера гуляли по станице, где играла по найму казаков всё та же музыка. Сегодня продолжаем починяться. Обещает капитан, что пойдем после обеда, но обещает лениво, глядя куда-то в сторону, – очевидно, врет. Не спешим. Когда я спросил одного пассажира, когда же мы, наконец, пойдем дальше, то он спросил:

– А разве вам здесь плохо?

И то правда. Почему не стоять, коли не скучно?

Капитан, его помощник и агент – верх любезности. Китайцы, сидящие в III классе, добродушны и смешны. Вчера один китаец сидел на палубе и пел дискантом что-то очень грустное; в это время профиль у него был смешнее всяких карикатур. Все глядели на него и смеялись, а он – ноль внимания. Попел дискантом и стал петь тенором: боже, что за голос! Это овечье или телячье блеянье. Китайцы напоминают мне добрых, ручных животных. Косы у них черные, длинные, как у Натальи Михайловны*. Кстати о ручных животных; в уборной живет ручная лисица-щенок. Умываешься, а она сидит и смотрит. Если долго не видит людей, то начинает скулить.

Какие странные разговоры! Только и говорят о золоте, о приисках, о Добровольном флоте, об Японии. В Покровской всякий мужик и даже поп добывают золото. Этим же занимаются и поселенцы, которые богатеют здесь так же быстро, как и беднеют. Есть чуйки, которые не пьют ничего, кроме шампанского, и в кабак ходят не иначе, как только по кумачу, который расстилается от избы вплоть до кабака.

Осенью вы потрудитесь послать в Одессу в книжный магазин «Нового времени» мою шубу, испросив предварительно разрешения у Суворина – это из приличия нужно. Калош не нужно. Туда же посылайте письма и свой адрес. Если случатся у вас лишние деньги, то пришлите мне сто рублей на всякий случай в Одессу, в книжный магазин «Н<ового> в<ремени>» для передачи мне. Непременно «для передачи», иначе мне придется шляться на почту. Если же денег лишних не будет, то не нужно. Приехав в Москву, рекомендуйте отцу принимать бромистый калий, так как осенью у него бывают головокружения; если будут таковые, то нужно будет поставить за ухом пьявку. Еще что? Попросите Ивана, чтобы он купил у Ильина (Петровские линии) карту Забайкальской области, если можно, на холсте и послал бы заказною бандеролью по сл<едующему> адресу: Иркутск, ученику Технического училища Иннокентию Алексеевичу Никитину. Газеты и письма берегите.

Амур чрезвычайно интересный край. До чёртиков оригинален. Жизнь тут кипит такая, о какой в Европе и понятия не имеют. Она, т. е. эта жизнь, напоминает мне рассказы из американской жизни. Берега до такой степени дики, оригинальны и роскошны, что хочется навеки остаться тут жить. Последние строчки пишу уж 25 июня. Пароход дрожит и мешает писать. Опять плывем. Проплыл я уже по Амуру 1000 верст и видел миллион роскошнейших пейзажей; голова кружится от восторга. Видел я такой утес, что если бы у подножия его Гундасова вздумала окисляться, то она бы умерла от удовольствия, и если бы мы с Софьей Петровной Кувш<инниковой> во главе устроили здесь пикник, то могли бы сказать друг другу: умри, Денис, лучше не напишешь*. Удивительная природа. А как жарко! Какие теплые ночи! Утром бывает туман, но теплый.

Я осматриваю берега в бинокль и вижу чёртову пропасть уток, гусей, гагар, цапель и всяких бестий с длинными носами. Вот бы где дачу нанять!

Вчера в местечке Рейнове пригласил меня к больной жене некий золотопромышленник. Когда я уходил от него, он сунул мне в руку пачку ассигнаций. Мне стало стыдно, я начал отказываться и сунул деньги назад, говоря, что я сам очень богат; разговаривали долго, убеждая друг друга, и все-таки в конце концов у меня в руке осталось 15 рублей. Вчера же в моей каюте обедал золотопромышленник с лицом Пети Полеваева; за обедом он вместо воды пил шампанское и угощал им нас.

Деревни здесь такие же, как на Дону; разница есть в постройках, но неважная. Жители не исполняют постов и едят мясо даже в Страстную неделю; девки курят папиросы, а старухи трубки – это так принято. Странно бывает видеть мужи́чек с папиросами. А какой либерализм! Ах, какой либерализм!

На пароходе воздух накаляется докрасна от разговоров. Здесь не боятся говорить громко. Арестовывать здесь некому и ссылать некуда, либеральничай сколько влезет. Народ всё больше независимый, самостоятельный и с логикой. Если случается какое-нибудь недоразумение в Усть-Каре, где работают каторжные (между ними много политических, которые не работают), то возмущается весь Амур. Доносы не приняты. Бежавший политический свободно может проехать на пароходе до океана, не боясь, что его выдаст капитан. Это объясняется отчасти и полным равнодушием ко всему, что творится в России. Каждый говорит: какое мне дело?

Я забыл вам написать, что в Забайкалье ямщикуют не русские, а буряты. Смешной народ. Лошади у них аспиды. Ни одна запряжка не обходилась без недоразумений. Бешенее пожарных лошадей. Пока пристяжную запрягают, у нее спутаны ноги; едва распутали, как тройка уж летит к чёрту, так что дух захватывает. Если лошадь не спутаешь, то во время упряжки она брыкается, долбит копытами по оглоблям, рвет сбрую и дает впечатление молодого чёрта, которого поймали за рога.

26 июня.

Подъезжаем к Благовещенску. Будьте здоровы и веселы и не отвыкайте от меня. Небось, уж отвыкли? Кланяюсь всем низко и всех дружески лобызаю.

Antoine.

Я совершенно здоров.

Суворину А. С., 27 июня 1890*

844. А. С. СУВОРИНУ

27 июня 1890 г. Благовещенск.

27 июнь. Благовещенск.

Здравствуйте, драгоценный мой! Амур очень хорошая река; я получил от него больше, чем мог ожидать, и давно уже хотел поделиться с Вами своими восторгами, но канальский пароход дрожал все семь дней и мешал писать. К тому же еще описывать такие красоты, как амурские берега, я совсем не умею; пасую перед ними и признаю себя нищим. Ну как их опишешь? Представьте себе Сурамский перевал, который заставили быть берегом реки, – вот Вам и Амур. Скалы, утесы, леса, тысячи уток, цапель и всяких носатых каналий, и сплошная пустыня. Налево русский берег, направо китайский. Хочу – на Россию гляжу, хочу – на Китай. Китай так же пустынен и дик, как и Россия: села и сторожевые избушки попадаются редко. В голове у меня всё перепуталось и обратилось в порошок; и немудрено, Ваше превосходительство! Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей, а ведь до Амура были Байкал, Забайкалье… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно. Люди на Амуре оригинальные, жизнь интересная, не похожая на нашу. Только и разговора, что о золоте. Золото, золото и больше ничего. У меня глупое настроение, писать не хочется, и пишу я коротко, по-свински; сегодня послал Вам четыре листка об Енисее и тайге*, потом пришлю о Байкале, Забайкалье и Амуре. Вы не бросайте эти листки, я соберу их и по ним, как по нотам, буду рассказывать то, что не умею передать на бумаге. Теперь я пересел на пароход «Муравьев», который, говорят, не дрожит; авось, буду писать.

Я в Амур влюблен; охотно бы пожил на нем года два. И красиво, и просторно, и свободно, и тепло. Швейцария и Франция никогда не знали такой свободы. Последний ссыльный дышит на Амуре легче, чем самый первый генерал в России. Если бы Вы тут пожили, то написали бы очень много хорошего и увлекли бы публику, а я не умею.

Китайцы начинают встречаться с Иркутска, а здесь их больше, чем мух. Это добродушнейший народ. <…>

С Благовещенска начинаются японцы, или, вернее, японки. Это маленькие брюнетки с большой мудреной прической, с красивым туловищем и, как мне показалось, с короткими бедрами. Одеваются красиво. В языке их преобладает звук «тц». <…>

Когда я одного китайца позвал в буфет, чтобы угостить его водкой, то он, прежде чем выпить, протягивал рюмку мне, буфетчику, лакеям и говорил: кусай! Это китайские церемонии. Пил он не сразу, как мы, а глоточками, закусывая после каждого глотка, и потом, чтобы поблагодарить меня, дал мне несколько китайских монет. Ужасно вежливый народ. Одеваются бедно, но красиво, едят вкусно, с церемониями.

Китайцы возьмут у нас Амур – это несомненно. Сами они не возьмут, но им отдадут его другие, например, англичане, которые в Китае губернаторствуют и крепости строят. По Амуру живет очень насмешливый народ; все смеются, что Россия хлопочет о Болгарии, которая гроша медного не стоит, и совсем забыла об Амуре. Нерасчетливо и неумно. Впрочем, о политике после, при свидании.

Вы телеграфируете, чтобы я возвращался через Америку. Я и сам об этом думал. Но пугают, что это дорого обойдется. Перевод денег можно устраивать не только в Нью-Йорк, но и во Владивосток, через Иркутск, Сибирский банк, где меня принимали ужасно любезно. Деньги у меня еще не вышли, хотя я трачу безбожно. На коляске я потерпел больше 160 рублей убытку, и спутники мои, поручики, взяли у меня больше ста рублей. Но едва ли все-таки понадобится перевод. Если будет нужда, то обращусь к Вам своевременно.

Я совершенно здоров. Судите сами, ведь уж больше двух месяцев я пребываю день и ночь под открытым небом. А сколько гимнастики!

Спешу писать сие, ибо через час уходит «Ермак» обратно с почтой. Это письмо придет к Вам в августе.

Анне Ивановне целую руку и молю небеса об ее здравии и благополучии. Был ли у Вас Иван Павлович Казанский, молодой студент, наводящий тоску своими выглаженными панталонами?

По пути я практикую. В местечке Рейнове на Амуре, где живут одни только золотопромышленники, некий муж пригласил меня к своей беременной жене. Когда я уходил от него, он сунул мне в руку пачечку ассигнаций; мне стало стыдно, и я начал отказываться, уверяя, что я очень богатый человек и не нуждаюсь. Супруг пациентки стал уверять, что он тоже очень богатый человек. Кончилось тем, что я сунул ему обратно пачечку и у меня все-таки осталось в руке 15 рублей. Вчера лечил мальчика и отказался от 6 рублей, которые маменька совала мне в руку. Жалею, что отказался.

Будьте здоровы и счастливы. Извините, что пишу так скверно и не подробно. Писали ли Вы мне на Сахалин?

Купаюсь в Амуре. Выкупаться в Амуре, беседовать и обедать с золотыми контрабандистами – это ли не интересно?

Бегу на «Ермак». До свиданья!

Спасибо за известие о семье.

Ваш А. Чехов.

Чехову П. Е., 28 июня 1890*

845. П. Е. ЧЕХОВУ

28 июня 1890 г. Радде.

Поздравляю. Телеграфируйте Николаевск подробно. Скучаю.

На бланке:

Сумы. Чехову.

Чеховым, 29 июня 1890*

846. ЧЕХОВЫМ

29 июня 1890 г. Под Хабаровкой, пароход «Муравьев».

29 июнь. Пароход «Муравьев».

В каюте летают метеоры – это светящиеся жучки, похожие на электрические искры. Днем через Амур переплывают дикие козы. Мухи тут громадные. Со мною в одной каюте едет китаец Сон-Люли, который непрерывно рассказывает мне о том, как у них в Китае за всякий пустяк «голова долой». Вчера натрескался опиума и всю ночь бредил и мешал мне спать. 27-го я гулял по китайскому городу Айгуну. Мало-помалу вступаю я в фантастический мир. Пароход дрожит, трудно писать. Вчера вечером послал я папаше в Сумы поздравительную телеграмму*. Получили?

Завтра буду в Хабаровке.

Китаец запел по нотам, которые написаны у него на веере. Будьте здоровы.

Ваш Antoine.

Привет Линтваревым.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 1 июля 1890*

847. ЧЕХОВЫМ

1 июля 1890 г. Николаевск.

Сии гиероглифы* начертаны моим спутником китайцем Сун-Лö-Ли (или, как я его прежде звал, Сон-Люли) и означают: «Я еду в Николаевск. Здравствуйте».

Если судить по «последним» газетам, которые я вчера читал в Хабаровке в Военном собрании, то это письмо вы получите в октябре. Газеты мартовские и апрельские, значит, шли они сюда 2–2½ месяца, отсюда же, против течения почта идет дольше. Сегодня 1-й июль. Значит, плыву я уж 10 дней. Надоело. Пора бы к пристани. Днем жарко, ночью душно; обливаюсь потом. После Хабаровки Амур становится шире Волги. Качает. Гостил ли на Луке Семашко? Была ли Жамэ? Часто ли бывал Иваненко? В Москве опять возьмите пианино. Поклон всем.

Votre à tous Antoine.

Иван хорошо бы сделал, если бы сообщил мне свой московский адрес.

На обороте:

г. Сумы (Харьковской губ.)

Марии Павловне Чеховой.

Гиляровскому В. А., 7 июля 1890*

848. В. А. ГИЛЯРОВСКОМУ

7 июля 1890 г. Николаевск.

Сохрани это письмо. Мне хочется узнать по штемпелям, по каким путям оно шло до тебя. Опускаю я его в почтовый ящик на пароходе «Байкал», который завтра везет меня в Татарский пролив. Теперь 7-й июль.

Будь здоров. Поклон Марии Ивановне и дочке*.

Твой А. Чехов.

Чеховым, 11 июля 1890*

849. ЧЕХОВЫМ

11 июля 1890 г. Сахалин.

Приехал. Здоров. Телеграфируйте Сахалин. Чехов.

На бланке:

Сумы. Чеховой.

Линтваревой Н. М., 16 июля 1890*

850. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

16 июля 1890 г. Сахалин.

Наши упорно молчат. Беспокоюсь. Попросите телеграфировать еженедельно. Кланяюсь. Чехов.

На бланке:

Сумы. Линтваревой.

Чеховой М. П., 17 июля 1890*

851. М. П. ЧЕХОВОЙ

17 июля 1890 г. Сахалин.

Телеграмму получил. Здоров. Квартира хорошая. Люди добрые. Условия благоприятные. Возвращусь осенью. Привезу много интересного. Поклон Троше, уважаемому товарищу*, Иваненко, Жамэ, всем. Соскучился. Жарко.

На бланке:

Сумы. Чеховой.

Чеховой М. П., 14 августа 1890*

852. М. П. ЧЕХОВОЙ

14 августа 1890 г. Сахалин.

Поздравляю*. Здоров.

На бланке:

Сумы. Чеховой.

Чехову И. П., 30 августа 1890*

853. И. П. ЧЕХОВУ

30 августа 1890 г. Сахалин.

Попроси Малышева прислать начальнику острова Сахалина генералу Кононовичу программу земских училищ список методику учебников. Изложи подробнее систему управления состав училищных советов. Закажи Суворину выслать наложенным платежом употребительных учебников старшего отделения 150 учеников младшего 300. Выеду сентябре. Здоров. Чехов.

На бланке:

Сумы, Чехову.

Чеховым, 7 сентября 1890.*

854. ЧЕХОВЫМ

7 сентября 1890 г. Сахалин.

Здоров. Приеду скоро.

На бланке:

Сумы. Чеховой.

Суворину А. С., 11 сентября 1890*

855. А. С. СУВОРИНУ

11 сентября 1890 г. Татарский пролив, пароход «Байкал».

11 сентября. Пароход «Байкал».

Здравствуйте! Плыву по Татарскому проливу из Северного Сахалина в Южный. Пишу и не знаю, когда это письмо дойдет до Вас. Я здоров, хотя со всех сторон глядит на меня зелеными глазами холера, которая устроила мне ловушку. Во Владивостоке, Японии, Шанхае, Чифу, Суэце и, кажется, даже на Луне – всюду холера, везде карантины и страх. На Сахалине ждут холеру и держат суда в карантине. Одним словом, дело табак. Во Владивостоке мрут европейцы, умерла, между прочим, одна генеральша.

Прожил я на Сев<ерном> Сахалине ровно два месяца. Принят я был местной администрацией чрезвычайно любезно, хотя Галкин не писал обо мне ни слова. Ни Галкин, ни баронесса Выхухоль*, ни другие гении, к которым я имел глупость обращаться за помощью, никакой помощи мне не оказали; пришлось действовать на собственный страх.

Сахалинский генерал Кононович интеллигентный и порядочный человек. Мы скоро спелись, и всё обошлось благополучно. Я привезу с собою кое-какие бумаги, из которых Вы увидите, что условия, в которые я был поставлен с самого начала, были благоприятнейшими. Я видел всё; стало быть, вопрос теперь не в том, что я видел, а как видел.

Не знаю, что у меня выйдет, но сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано, а теперь, когда уже я покончил с каторгою, у меня такое чувство, как будто я видел всё, но слона-то и не приметил*.

Кстати сказать, я имел терпение сделать перепись* всего сахалинского населения. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым; употреблял я при переписи карточную систему, и мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной. Особенно удалась мне перепись детей, на которую я возлагаю немало надежд.

У Ландсберга я обедал, у бывшей баронессы Гембрук сидел в кухне… Был у всех знаменитостей. Присутствовал при наказании плетьми, после чего ночи три-четыре мне снились палач и отвратительная кобыла. Беседовал с прикованными к тачкам. Когда однажды в руднике я пил чай, бывший петербургский купец Бородавкин, присланный сюда за поджог, вынул из кармана чайную ложку и подал ее мне, а в итоге я расстроил себе нервы и дал себе слово больше на Сахалин не ездить.

Написал бы Вам больше, но в каюте сидит барыня, неугомонно хохочущая и болтающая*. Нет сил писать. Хохочет и трещит она со вчерашнего вечера.

Это письмо пойдет через Америку, а я поеду, должно быть, не через Америку. Все говорят, что американский путь дороже и скучнее.

Завтра я буду видеть издали Японию, остров Матсмай. Теперь 12-й час ночи. На море темно, дует ветер. Не пойму, как это пароход может ходить и ориентироваться, когда зги не видно, да еще в таких диких, мало известных водах, как Татарский пролив.

Когда вспоминаю, что меня отделяет от мира 10 тысяч верст, мною овладевает апатия. Кажется, что приеду домой через сто лет.

Нижайший поклон и сердечный привет Анне Ивановне и всем Вашим. Дай бог счастья и всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Скучно.

Чеховой Е. Я., 6 октября 1890*

856. Е. Я. ЧЕХОВОЙ

6 октября 1890 г. Пост Корсаковский.

Ю. Сахалин. 6 октябрь.

Здравствуйте, дорогая Мама! Пишу Вам это письмо почти накануне отъезда своего в Россию. Со дня на день ждем пароход Добровольного флота и уповаем, что придет он не позже 10 октября. Это письмо я посылаю в Японию, откуда оно пойдет к вам через Шанхай или Америку. Живу я в Корсаковском посту, где нет ни телеграфа, ни почты и куда заходят корабли не чаще одного раза в две недели. Вчера пришел пароход и привез мне с севера кучу писем и телеграмм. Из писем узнал я, что Маше понравился Крым; думаю, что Кавказ ей больше понравится; узнал, что Иван никак не может сварить своей учительской каши, колеблясь семо и овамо. Где он теперь? Во Владимире? Узнал, что Михайло, слава богу, всё лето не имел места и жил поэтому дома, что Вы были во Святых горах, что на Луке было скучно и дождливо. Странное дело! У Вас дождливо и холодно, на Сахалине же с самого моего приезда до сегодня стоит ясная, теплая погода; легкие холода с инеем случаются по утрам, снег белеет на одной из гор, но земля еще зеленая, листья не осыпались и всё в природе обстоит благополучно, точно в мае на даче. Вот Вам и Сахалин! Узнал я также из писем, что в Бабкине было превосходное лето, что Суворин очень доволен своим домом, что Немировичу-Данченко скучно, что у Ежова, бедняги, умерла жена*, что, наконец, Иваненко переписывается с Жамэ и что Кундасова исчезла неизвестно куда. Иваненко будет убит мною, а Кундасова, вероятно, опять уж шагает по улицам, размахивает руками и величает всех мразью, а потому я не тороплюсь оплакивать ее.

Вчера в полночь я услышал рев парохода. Все повскакивали с постелей: ура, пароход пришел! Оделись, пошли с фонарем к пристани; смотрим вдаль – в самом деле огни парохода. Большинством голосов решили, что это «Петербург», на котором я поеду в Россию. Я обрадовался. Сели мы на лодку и поплыли к пароходу… Плыли, плыли, наконец видим в тумане темный корпус парохода; один из нас кричит хриплым голосом: «Что за судно?» И получаем ответ: «Байкал!» Тьфу, ты, анафема, какое разочарование! Я соскучился, и Сахалин мне надоел. Ведь вот уж три месяца, как я не вижу никого, кроме каторжных или тех, которые умеют говорить только о каторге, плетях и каторжных. Унылая жизнь. Хочется поскорее в Японию, а оттуда в Индию.

Я здоров, если не считать мерцанья в глазу, которое бывает теперь у меня часто и после которого у меня каждый раз сильно болит голова. Мерцание в глазу было и вчера, и сегодня, и потому пишу я это письмо с головною болью и с тяжестью во всем теле. Геморрой тоже дает себя чувствовать.

В Корсаковском посту живет японский консул Кузе-Сан со своими двоими секретарями – мои хорошие знакомые. Живут по-европейски. Сегодня местная администрация ездила к ним во всем параде вручать пожалованные им ордена; и я тоже ездил со своею головною болью и должен был пить шампанское.

Живя на юге, раза три ездил из Корсаковского поста в Найбучи, где хлещет настоящая океанская волна. Зрите карту и восточный берег южной части – тут найдете это унылое, бедное Найбучи. Волны выбросили лодку с шестью американцами-китобоями, потерпевшими крушение у сахалинских берегов; живут они теперь в посту и солидно разгуливают по улицам; ждут «Петербурга» и уплывут вместе со мной.

В начале сентября я послал Вам письмо через С.-Франциско. Получили?*

Поклон папаше, братьям, Маше, тете с Алехой, Марьюшке, Иваненке и всем знакомым. Мехов не привезу; нет их на Сахалине. Будьте здоровы, да хранит вас всех небо.

Ваш Anton.

Всем привезу подарки. Холера во Владивостоке и в Японии прекратилась.

На конверте:

Russia. Moscow.

Москва, Каретная Садовая, д. Дукмасова

Евгении Яковлевне Чеховой. Via St Francisco.

Чехову М. П., 16 октября 1890*

857. М. П. ЧЕХОВУ

16 октября 1890 г. Владивосток.

Будь Москве десятого декабря. Плыву Сингапур.

На бланке:

Ефремов. Податному инспектору Чехову.

Чехову М. П., 5 декабря 1890*

858. М. П. ЧЕХОВУ

5 декабря 1890 г. Ст. Раздельная.

Приеду Москву субботу* курьерским. Чехов.

На бланке:

Алексин. Податному инспектору Чехову.

Чеховой М. П., 6 декабря 1890*

859. М. П. ЧЕХОВОЙ

6 декабря 1890 г. Ворожба.

Завтра увидимся. Приходите все встречать. Очень много вещей. Приготовьте ужин. Антуан.

На бланке: Москва,

Малая Дмитровка, дом Фирганг Чеховой.

Чехову М. П., 6 декабря 1890*

860. М. П. ЧЕХОВУ

6 декабря 1890 г. Фастов.

Буду Москве пятницу* курьерским. Антуан.

На бланке:

Алексин. Податному инспектору Чехову.

Суворину А. С., 9 декабря 1890*

861. А. С. СУВОРИНУ

9 декабря 1890 г. Москва.

9 декабрь, Москва, Малая Дмитровка, дом Фирганг.

Здравствуйте, мой драгоценный!

Ура! Ну вот, наконец, я опять сижу у себя за столом, молюсь своим линяющим пенатам и пишу к Вам. У меня теперь такое хорошее чувство, как будто я совсем не уезжал из дому. Здоров и благополучен до мозга костей. Вот Вам кратчайший отчет. Пробыл я на Сахалине не 2 месяца, как напечатано у Вас*, а 3 плюс 2 дня. Работа у меня была напряженная; я сделал полную и подробную перепись всего сахалинского населения* и видел всё, кроме смертной казни. Когда мы увидимся, я покажу Вам целый сундук всякой каторжной всячины, которая, как сырой материал, стоит чрезвычайно дорого. Знаю я теперь очень многое, чувство же привез я с собою нехорошее. Пока я жил на Сахалине, моя утроба испытывала только некоторую горечь, как от прогорклого масла, теперь же, по воспоминаниям, Сахалин представляется мне целым адом. Два месяца я работал напряженно, не щадя живота, в третьем же месяце стал изнемогать от помянутой горечи, скуки и от мысли, что из Владивостока на Сахалин идет холера и что я таким образом рискую прозимовать на каторге. Но, слава небесам, холера прекратилась, и 13 октября пароход увез меня из Сахалина. Был я во Владивостоке. О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя… Японию мы миновали, ибо в ней холера; посему я не купил Вам ничего японского, и 500 рублей, выданные мне на покупки, истратил на собственные нужды, за что Вы по закону имеете право сослать меня в Сибирь на поселение. Первым заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг. Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках; прекрасные дороги, конки, железная дорога на гору, музеи, ботанические сады; куда ни взглянешь, всюду видишь самую нежную заботливость англичан о своих служащих, есть даже клуб для матросов. Ездил я на дженерихче, т. е. на людях, покупал у китайцев всякую дребедень и возмущался, слушая, как мои спутники россияне бранят англичан за эксплоатацию инородцев. Я думал: да, англичанин эксплоатирует китайцев, сипаев, индусов, но зато дает им дороги, водопроводы, музеи, христианство, вы тоже эксплоатируете, но что вы даете?

Когда вышли из Гонг-Конга, нас начало качать. Пароход был пустой и делал размахи в 38 градусов, так что мы боялись, что он опрокинется. Морской болезни я не подвержен – это открытие меня приятно поразило. По пути к Сингапуру бросили в море двух покойников*. Когда глядишь, как мертвый человек, завороченный в парусину, летит, кувыркаясь, в воду, и когда вспоминаешь, что до дна несколько верст, то становится страшно и почему-то начинает казаться, что сам умрешь и будешь брошен в море. Заболел у нас рогатый скот. По приговору доктора Щербака и Вашего покорнейшего слуги, скот убили и бросили в море.

Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал. Затем следует Цейлон – место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. <…> От Цейлона безостановочно плыли 13 суток и обалдели от скуки. Жару выношу я хорошо. Красное море уныло; глядя на Синай, я умилялся.

Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира», мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а всё остальное к чёрту. Главное – надо быть справедливым, а остальное всё приложится.

Мне страстно хочется поговорить с Вами. Душа у меня кипит. Никого не хочу, кроме Вас, ибо с Вами только и можно говорить. Плещеева к чёрту. Актеров тоже к чёрту.

Ваши телеграммы* получал я в невозможном виде. Все перевраны.

Я ехал из Владивостока до Москвы с сыном баронессы Икскуль* (она же Выхухоль), морским офицером. Маменька остановилась в «Слав<янском> базаре». Сейчас поеду к ней, зовет зачем-то. Она хорошая женщина; по крайней мере сын от нее в восторге, а сын чистый и честный мальчик.

Как я рад, что всё обошлось без Галкина-Враского! Он не написал обо мне ни одной строчки, и я явился на Сахалин совершенным незнакомцем.

Когда я увижу Вас и Анну Ивановну? Что Анна Ивановна? Напишите подробнее обо всем, ибо я едва ли попаду к вам раньше праздников. Насте и Боре поклон; в доказательство, что я был на каторге, я, когда приеду к вам, брошусь на них с ножом и закричу диким голосом. Анне Ивановне я подожгу ее комнату, а бедному прокурору Косте* буду проповедовать возмутительные идеи.

Крепко обнимаю Вас и весь Ваш дом, за исключением Жителя и Буренина, которым прошу только кланяться и которых давно бы уж пора сослать на Сахалин.

О Маслове часто приходилось говорить со Щербаком*. Мне Маслов очень симпатичен.

Будьте хранимы небом.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 10 декабря 1890*

862. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 декабря 1890 г. Москва.

10 декабрь. Москва, Малая Дмитровка, д. Фирганг.

В доказательство того, что я был на каторжном Сахалине, посылаю Вам, добрейший Николай Александрович, прилагаемый при сем документ красного цвета*. Это Вам маленький, грошовый подарок за то большое удовольствие, какое мне доставляли Ваши письма. Получил я от Вас на Сахалине 3 письма: одно от 8 июля, другое от 5-го и третье от 6-го августа. Не отвечал на них по той причине, что ответ мой был бы получен Вами гораздо позже, чем это письмо. Почта в Сибири аспидская.

Привез я с собою материала для разговоров видимо-невидимо, так что льщу себя надеждою, могу быть интересным собеседником в продолжение целого месяца. Я проехал на лошадях всю Сибирь, плыл 11 дней по Амуру, плавал по Татарскому проливу, видел китов, прожил на Сахалине 3 месяца и 3 дня, сделал перепись всему сахалинскому населению, чего ради исходил все тюрьмы, дома и избы, обедал у Ландсберга, пил чай с Бородавкиным, и проч. и проч.; затем на обратном пути, минуя холерную Японию, я заезжал в Гонг-Конг, Сингапур, Коломбо на Цейлоне, Порт-Саид, и проч. и проч. Морской болезни я не подвержен, а потому плавание было для меня вполне благополучным. Из Цейлона я привез с собою в Москву зверей, самку и самца, перед которыми пасуют даже Ваши таксы и превосходительный Апель Апелич. Имя сим зверям – мангус. Это помесь крысы с крокодилом, тигром и обезьяной. Сейчас они сидят в клетке, куда посажены за дурное поведение: они переворачивают чернилицы, стаканы, выгребают из цветочных горшков землю, тормошат дамские прически, вообще ведут себя, как два маленьких чёрта, очень любопытных, отважных и нежно любящих человека. Мангусов нет нигде в зоологических садах; они редкость. Брем никогда не видел их и описал со слов других под именем «мунго»*. Приезжайте посмотреть на них.

Во всё время путешествия я был здоров, в Архипелаге, где подул вдруг холод, я простудился и теперь кашляю, лихоражу и изображаю собою сплошной насморк.

Ну, как Вы живете, как Ваши дела? Напишите всё подробно. Напишите кстати, что это за история с рецензентами, о которой вы сообщали* в одном из своих писем? Что поделывает Билибин?* Поклонитесь ему, пожалуйста.

Живу я теперь на Малой Дмитровке; улица хорошая, дом особнячок, два этажа. Пока не скучно, но скука уж заглядывает ко мне в окно и грозит пальцем. Буду усиленно работать, но ведь единою работою не может быть сыт человек*.

Сейчас принял касторки. – Бррр!

Мороз после тропиков кажется мне стоградусным. Зябну. Поклонитесь Прасковье Никифоровне и Феде и пожелайте им всего хорошего. Если вышла у Вас в мое отсутствие новая книга, то пришлите*.

Ну, будьте здоровы и благополучны, да хранят Вас небеса, не те серые, которые нависли теперь над Петербургской стороной, а настоящие, где живут святые угодники.

Ваш А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 10 декабря 1890*

И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

10 декабря 1890 г. Москва.

10 декабрь. Москва, Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Здравствуйте, милый Жан! Волею судеб скатившаяся звезда опять вернулась в Ваше созвездие. Опять я в Москве и пишу к Вам! Еще раз здравствуйте.

Описывать свое путешествие и пребывание на Сахалине не стану, ибо описание, даже кратчайшее, вышло бы в письме бесконечно длинным. Скажу только, что я доволен по самое горло, сыт и очарован до такой степени, что ничего больше не хочу и не обиделся бы, если бы трахнул меня паралич или унесла на тот свет дизентерия. Могу сказать: пожил! Будет с меня. Я был и в аду, каким представляется Сахалин, и в раю, т. е. на острове Цейлоне. Какие бабочки*, букашки, какие мушки, таракашки!

Путешествие, особенно через Сибирь, похоже на тяжелую, затяжную болезнь; тяжко ехать, ехать и ехать, но зато как легки и воздушны воспоминания обо всем пережитом!

На Сахалине я прожил 3 месяца и 3 дня. О результатах своих сахалинских работ сообщу при свидании, а теперь давайте поговорим о текущих событиях. Правда ли, что Плещеев получил наследство в два миллиона?* Как Ваше здоровье и что Вы пописываете и каковы Ваши литературные планы? Вы развелись с бабушкой* и с Петербургской стороной… Поздравляю с новой эрой… Дай боже Вам на новосельи всякого благополучия.

Всё время я был здоров, в Архипелаге же, где нас штормовало и дул холодный норд-ост, я простудился; теперь кашляю, бесконечно сморкаюсь и по вечерам чувствую жар. Надо полечиться.

Мои сияют от радости.

Ах, ангел мой, если б Вы знали, каких милых зверей привез я с собою из Индии! Это – мангусы, величиною с средних лет котенка, очень веселые и шустрые звери. Качества их: отвага, любопытство и привязанность к человеку. Они выходят на бой с гремучей змеей и всегда побеждают, никого и ничего не боятся; что же касается любопытства, то в комнате нет ни одного узелка и свертка, которого бы они не развернули; встречаясь с кем-нибудь, они прежде всего лезут посмотреть в карманы: что там? Когда остаются одни в комнате, начинают плакать. Право, стоит приехать из Петербурга, чтобы посмотреть их.

Иду к тетке* повидаться. Будьте здоровы.

В Петербурге буду, должно быть, не раньше Нового года. Вашей жене мой душевный привет.

Ваш А. Чехов.

Семья кланяется.

Чехову И. П., 10 декабря 1890*

864. И. П. ЧЕХОВУ

10 декабря 1890 г. Москва. Рукой М. П. Чехова:

10-го дек. 1890 г.

Я, Жан, опять в Москве. В Москве я вот по какому поводу, приехал Антуан. Еще 6-го он телеграфировал мне в Алексин, что завтра, т. е. 7-го, он будет проезжать через Тулу. В это время у меня гостила мать. Радость, конечно, была безмерная. Курьерский поезд, на котором он ехал, прибыл на станцию в Тулу на 5 минут раньше, чем поезд из Алексина. Приехали мы с матерью, ходили по платформе туда-сюда, нет Антона. Вошел я в вокзал: гляжу – сидит он у книжного ящика с каким-то морским офицером*. Ах ты комиссия! Бросил он обедать, познакомил нас с офицером, и повели они нас к себе в вагон показывать разные разности. Вещей – гибель. Тут же по диванчикам бегают два прелестные зверка с остренькими мордочками. При нашем появлении один из них встал на задние лапки. Хвосты длинные и пушистые. Тут же сидел третий зверь – широкомордый бурят из Сахалина*, – оказывается, это миссионер. Начали пить вино. Всю дорогу до Москвы пили и со зверками игрались. Разговоров, конечно, была гибель. Подъезжаем к Москве, а на вокзале – отец с Машей. Наняли трое парных саней, нагрузили 21 место багажа, уселись и поехали на Малую Дмитровку. По приезде начался ужин, потом чай, потом рассказы… Ай вай мир! Привез и тебе Антон подарков. Мне привез чесунчевый пиджак и японский серебряный рубль, Маше – чесунчи и японские платки, вообще, всем досталось. Материалу сахалинского привез гибель. Сейчас он сидит у себя в кабинете за столом и пишет письма. Бурят отец Ираклий поселился у нас; личность преинтереснейшая. Он родился где-то в Забайкалье и всю жизнь прожил в Сахалине, обращал язычников в христианство, сам тоже перешел в христианство из язычников! Ужасно странно видеть бывшего язычника! В России он не бывал сроду.

Завтра я уезжаю к себе в Алексин, постараюсь поскорее покончить с делами и к 20-му числу примахну опять в Москву. Между мною и Москвою всего 7 часов езды по железной дороге, а если ехать через Пахомово, то есть на лошадях, то еще того меньше. Устроился я совершенно. Накупил мебели, обставился; вот мать у меня гостила. Обещается Антуан приехать. Не собраться ли всем на праздниках? Как ты думаешь?

Во всяком случае, будь здоров, знай, что все мы за тобою соскучились и что мне приятно было бы видеть у себя тебя и как гостя, и как постоянного сожителя. В Алексине очаровательные места. Ока.

Твой Мих. Чехов.

Приезжай скорей.

А. Чехов.

Куманину Ф. А., около 10 декабря 1890*

865. Ф. А. КУМАНИНУ

Около 10 декабря 1890 г. Москва.

Здравствуйте, милый Федор Александрович! Я приехал. Никуда не выхожу из дому, ибо кашляю и ежеминутно сморкаюсь – простудился в Архипелаге. Я привез с собой штук 50 фотографий*. Скажите, каким клеем приклеивают их к картону: гуммиарабиком или другою какою-нибудь дрянью? Какой картон наиболее подходящ?

Весною еду в Ледовитый океан*.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь, Кудринская Садовая, д. Бартельс, в редакции «Артиста»

Федору Александровичу Куманину.

Куманину Ф. А., середина декабря 1890*

866. Ф. А. КУМАНИНУ

Середина декабря 1890 г. Москва.

Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Здравствуйте, добрейший Федор Александрович!

Книжку журнала получил и благодарю. Хочется побывать у Вас, чтобы поговорить о делах минувших, но беда – геморрой одолел и держит дома. Если будете ехать мимо, то не дадите ли извозчику лишнего пятачка, чтобы он заехал ко мне во двор?

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 17 декабря 1890*

867. А. С. СУВОРИНУ

17 декабря 1890 г. Москва.

17 декабрь.

Милый мой, сейчас я телеграфировал, что рассказ будет*. У меня есть подходящий рассказ, но он длинен и узок, как сколопендра; его нужно маленько почистить и переписать. Пришлю непременно, ибо я теперь человек, который не ленивый и трудящийся.

Фигура Плещеева с его двухмиллионным наследством представляется мне комичной. Посмотрим, как он потащит на буксире свои миллионы! На какой дьявол они ему? Чтобы курить сигары, съедать по 50 сладких пирожков в день и пить зельтерскую воду, достаточно и трех рублей суточных.

Привез я с собой около 10 тысяч статистических карточек и много всяких бумаг. Я хотел бы быть женат теперь на какой-нибудь толковой девице, чтобы она помогала мне разбираться в этом хламе, на сестру же взваливать сию работу совестно, ибо у нее и так работы много.

У меня растет брюшко и начинается импотенция. После тропиков простудился: кашель, жар по вечерам и голова болит.

Григорович никогда не был дворником на Песках, потому так дешево и ценит царство небесное. Врет он.

Мне кажется, что жить вечно было бы так же трудно, как всю жизнь не спать.

Если в царстве небесном солнце заходит так же хорошо, как в Бенгальском заливе, то, смею Вас уверить, царство небесное очень хорошая штука.

Содержание рассказа Беллами* мне рассказывал на Сахалине генерал Кононович; частицу этого рассказа я прочел, ночуя где-то в Южном Сахалине. Теперь, когда приеду в Питер, прочту его целиком.

Скажите, когда Лейкина произведут в действительные статские советники? Эта литературная белужина пишет мне: «Летом я сбавил себе 16 фунтов веса», пишет про индеек, про литературу и капусту*. Тон писем удивительно ровный, покойный.

Когда приеду, буду рассказывать Вам всё с самого начала. Как Вы были неправы, когда советовали мне не ехать на Сахалин! У меня и брюшко теперь, и импотенция милая, и мириады мошек в голове, и чёртова пропасть планов, и всякие штуки, а какой кислятиной я был бы теперь, если бы сидел дома. До поездки «Крейцерова соната» была для меня событием*, а теперь она мне смешна и кажется бестолковой. Не то я возмужал от поездки, не то с ума сошел – чёрт меня знает.

Познакомился с д-ром Щербаком. По-моему, это замечательный человек. Там, где он служит, все его любят, а я с ним почти подружился. В прошлом у него такая каша, что сам чёрт увязнет в ней.

Ну, будьте здоровы и не придавайте значения Вашим недугам: серьезного, если судить по письму, ничего. Если хватит тиф или воспаление легкого, тогда другое дело.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 19 декабря 1890*

868. А. С. СУВОРИНУ

19 декабря 1890 г. Москва.

19 декабря.

Милый Алексей Сергеевич, будьте добры, пошлите по адресу «Аларчин мост, 156, Варваре Ивановне Икскуль» две книги из Вашей библиотеки:

1) Сочинения Гребенки* и

2) Сочинения Голицинского, которые будут Вам возвращены с большою благодарностью. Я обещал протежировать. Книги нужны для литературно-книжных целей.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 23 декабря 1890*

869. А. С. СУВОРИНУ

23 декабря 1890 г. Москва.

23 декабря.

Посылаю Вам рассказ*. Получите Вы его в понедельник. Прислал бы раньше, но… Так как рассказ зачат был на острове Цейлоне, то, буде пожелаете, можете для шика написать внизу: «Коломбо, 12 ноября». Велите потщательнее прочесть корректуру, а то святочные рассказы выходят у Вас обыкновенно с миллиардами опечаток.

Я кашляю. Перебои сердца. Не понимаю, в чем дело. Состояние духа отменное. Импотенция in statu quo[9]. Жениться не желаю и на свадьбу прошу покорнейше не приезжать.

Поздравительное письмо будет особо*.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 24 декабря 1890*

870. А. С. СУВОРИНУ

24 декабря 1890 г. Москва.

24 декабрь.

Поздравляем Вас и всё Ваше почтенное семейство с праздничком и желаем Вам дождаться многих предбудущих в добром здоровье и благополучии.

Я верю и в Коха и в спермин и славлю бога*. Всё это, т. е. кохины, спермины и проч., кажется публике каким-то чудом, выскочившим неожиданно из чьей-то головы на манер Афины Паллады, но люди, близко стоящие к делу, видят во всем этом только естественный результат всего, что было сделано за последние 20 лет. Много сделано, голубчик! Одна хирургия сделала столько, что оторопь берет. Изучающему теперь медицину время, бывшее 20 лет тому назад, представляется просто жалким. Милый мой, если бы мне предложили на выбор что-нибудь из двух: «идеалы» ли знаменитых шестидесятых годов или самую плохую земскую больницу настоящего, то я, не задумываясь, взял бы вторую.

Кохин излечивает сифилис? Это возможно. Что же касается рака, то позвольте усумниться. Рак не есть микроба; это ткань, растущая не на своем месте и, как плевел, заглушающая все соседние ткани. Если дяде Гея стало легче, то это значит только, что в кохин, как составная часть, входит рожистый грибок, т. е. элементы, производящие болезнь рожу. Давно уже замечено, что при роже почему-то временно приостанавливается рост злокачественных опухолей.

Ненавижу Вашего Трезора. Я привез с собой из Индии интереснейших зверей. Это мангусы, воюющие с гремучими змеями; они очень любопытны, любят человека и бьют посуду. Если бы не Трезор, то я привез бы одного в Питер пожить; он бы обнюхал все Ваши книги и пересмотрел бы карманы всех, приходящих к Вам. Днем он бродит по комнатам и пристает к людям, а ночью спит на чьей-нибудь постели и мурлычет, как кошка. Он может перегрызть Трезору горло, или наоборот… Животных он терпеть не может.

По примеру прошлых лет*, присылайте мне рассказы для шлифовки. Мне это занятие нравится.

Странная история. Пока ехал на Сахалин и обратно, чувствовал себя здоровым вполне, теперь же дома происходит во мне чёрт знает что. Голова побаливает, лень во всем теле, скорая утомляемость, равнодушие, а главное – перебои сердца. Каждую минуту сердце останавливается на несколько секунд и не стучит.

Миша сшил себе мундир VI класса* и завтра пойдет делать в нем визиты. Отец и мать смотрят на него с умилением, и у обоих на лицах*, как у Симеона Богоприимца, написано: ныне отпущаеши раба твоего, владыко…

Баронесса Икскуль (Выхухоль) издает для народа книжки. Каждая книжка украшена девизом «Правда»; цена правде 3–5 коп. за экземпляр. Тут и Успенский, и Короленко, и Потапенко*, и прочие великие люди. Она спрашивала у меня, что ей издавать. На сей вопрос ответить я не сумел, но мельком рекомендовал порыться в старых журналах, в альманахах и проч. Советовал ей прочесть Гребёнку. Когда она стала жаловаться, что ей трудно доставать книги, то я пообещал ей протекцию у Вас. Если будет просьба, то не откажите. Баронесса дама честная и книг не зажилит. Возвратит и при этом еще наградит Вас обворожительной улыбкой.

Алексей Алексеевич прислал мне великолепного вина*. Вино, по отзывам всех пьющих, так хорошо, что Вы смело можете гордиться Вашим сыном. Прислал он мне также письмо на латинском языке*. Великолепно.

Вчера я послал Вам рассказ*. Боюсь, что опоздал. Рассказ куцый, но чёрт с ним.

В Москве в наших медицинских центрах к Коху относятся осторожно* и 9/10 врачей не верят в него.

Ну дай бог Вам всего хорошего, а главное здоровья.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 25 декабря 1890*

871. В. А. ТИХОНОВУ

25 декабря 1890 г. Москва.

25 декабрь.

Поздравляю Вас, любимец муз, с праздником и желаю Вам поскорее быть избранным в члены Французской Академии, а Вашей дочке выйти замуж за князя Сан Донато*. Наипаче же всего желаю здравия.

Когда приеду в Питер, непременно зайду к Вам. Приеду же я не раньше 7–8 января.

Мой адрес: Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Что Вы думаете о комиссии?* Участвуете в ней или нет? Напишите.

Что создали?* Скоро ли Москва будет иметь счастье рукоплескать Вам?

Будьте счастливы.

Ваш А. Чехов.

О своем путешествии расскажу, а описывать его не стану, ибо нет бумаги. Для описания потребовалось бы 147 стоп.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 26 декабря 1890*

872. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

26 декабря 1890 г. Москва.

26 декабрь.

Поздравляю Вас, капитан, с праздником и желаю Вам всего того, что чину Вашему и таланту приличествует.

Спешу извиниться. В одном из своих писем Вы выразили желание*, чтобы который-либо из моих мангусов был назван Жаном Щегловым. Такое желание слишком лестно и для мангуса, и для Индии, но, к сожалению, оно запоздало: мангусы уже имеют имена. Один мангус зовется сволочью – так, любя, прозвали его матросы; другой, имеющий очень хитрые, жульнические глаза, именуется Виктором Крыловым; третья, самочка, робкая, недовольная и вечно сидящая под рукомойником, зовется Омутовой.

Московский воздух трещит: 24 градуса. Рассчитывал поехать завтра в деревню к Коклену-младшему*, но помешает мороз. А уехать мне надо: чувствую себя не совсем здоровым.

Однако сколько Вы за одно лето надрызгали пьес!* Это не творчество, а пьянство! Если б моя власть, то я за такое пристрастие к кулисам в ущерб художеству предал бы Вас военно-полевому суду или же по меньшей мере сослал бы Вас административным порядком в Вилюйск. Театр полезное учреждение, но не настолько, чтобы хорошие беллетристы отдавали ему 9/10 своей потенции.

Хотелось бы побывать у Вас на именинах* и выпить с Вами.

Сообщите мне адрес Баранцевича. Если увидите сего человека, то поклонитесь ему.

Будьте здоровёхоньки, милый Жан. Мангусы и мое семейство поздравляют Вас и кланяются. Я приветствую Вашу жену и прошу передать ей тысячу самых лучших пожеланий.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 27 декабря 1890*

873. Н. А. ЛЕЙКИНУ

27 декабря 1890 г. Москва.

27 дек.

И Вас тем же концом по боку*, добрейший Николай Александрович: поздравляю и желаю еще 53 раза отпраздновать Рождество.

Отъезд мой в Петербург отложен на неопределенное время. Причина тому – скандал, происходящий в моем нутре. Со дня моего приезда домой у меня началась так называемая перемежающаяся деятельность сердца, или, как я привык называть сию болезнь, перебои сердца: каждую минуту сердце останавливается на несколько секунд, причем ощущается в груди присутствие резинового мячика; это бывает каждый вечер, по утрам легче. Стоять и лежать могу, сидеть неприятно. Обдумав зрело, решил: ехать на 5–7 дней в деревню*, и как только мороз ослабеет, поеду. Мороз 22 градуса.

Из деревни приеду на день в Москву, а отсюда махну в Питер.

Если сегодня или завтра увижу Лазарева*, то буду уговаривать его ехать в Петербург. Отчего ему не ехать? Есть и время, и деньги, и здоров как бык. Следовало бы и Пальмина вытащить из его уксусного гнезда.

Будьте здоровы. Почтение Апелю Апеличу и прочим сукиным сынам: Рогульке, таксам и тому дворняжке, что по двору бегает и покушается на Рогульку.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 27 декабря 1890*

874. Ал. П. ЧЕХОВУ

27 декабря 1890 г. Москва.

27 декабрь.

Ну, здравствуй, Сашичка. Не отвечал я так долго на твое письмо по след<ующей> причине: до меня дошли неприятные слухи, что ты якобы собираешься приехать к нам на первый день праздника, я ждал тебя и потому не писал. А так как ты (слава аллаху!) не приехал, то я и пишу тебе теперь.

Да, я возвратился. Да, Сашичка. Объездил я весь свет, и если хочешь знать, что я видел, то прочти басню Крылова «Любопытный». Какие бабочки, букашки, мушки, таракашки! Возьми в рот штаны и подавись ими от зависти.

Проехал я через всю Сибирь, 12 дней плыл по Амуру, 3 месяца и 3 дня прожил на Сахалине, был во Владивостоке, в Гонг-Конге, в Сингапуре, ездил по железной дороге на Цейлоне, переплыл океан, видел Синай, обедал с Дарданеллами, любовался Константинополем и привез с собою миллион сто тысяч воспоминаний и трех замечательных зверей, именуемых мангусами. Оные мангусы бьют посуду, прыгают на столы и уж причинили нам убытку на сто тысяч, но тем не менее все-таки пользуются общею любовью.

Когда я плыл Архипелагом и глядел на сантуринские острова, которых здесь чёртова пропасть, то вспоминал тебя и твое: «патер Архимандритис, ти́ и́не авто̀ Си́нопсис?»[10].

Теперь я живу дома с родителями, которых почитаю. Скоро приеду в Петербург и ошпарю твоих незаконных детей кипятком.

Очень хочется повидаться с тобой; хотя ты и необразованный человек и притом пьяница, но все-таки я иногда вспоминаю о тебе.

Кланяйся Наталии Александровне и незаконным детям*. Бедные дети! (вздох).

У нас Миша и Иван. Мать благодарит тебя за поздравительное письмо и желает, чтобы ты написал ей такое же и к Новому году.

Если Гершка еще не сдох, то поклон ему и пожелание всяких собачьих благ.

Не будь Фаистом, пиши.

Если в самом деле думаешь приехать к нам*, то это идея восхитительная. Только теперь не приезжай, ибо я сам еду в Питер. Если хочешь, вернемся вместе в Москву, родню и зверей посмотришь.

В Индии водки нет. Пьют виски.

Твой снисходительный Брат

А. Чеховской.

Чехову Г. М., 29 декабря 1890*

875. Г. М. ЧЕХОВУ

29 декабря 1890 г. Москва.

29 декабрь.

Спасибо, дорогой мой, тебе и всем твоим за память обо мне. В Одессе я получил письмо от твоего папы*, а по приезде в Москву от тебя. Не отвечал до сих пор Вам обоим, потому что мешают мне ужасно. Ходят, ходят, без конца ходят ко мне всякого звания люди и без конца разговаривают. Я теперь уподобился твоему папе, которому стоит только взяться за перо или за книгу, чтобы в лавку вошел какой-нибудь словоохотливый монах или великий человек, которому хочется почесать язык.

Ну-с, я жив и здоров; вернувшись, застал всех дома здоровыми. Думал, что поездка заставит нас влезть в долги, но и от этого бог избавил. Всё обошлось так благополучно, как будто я и не ездил. Замечательно, что во всё время моего восьмимесячного путешествия, сопряженного с неизбежными лишениями, я ни разу не был болен и из вещей потерял один только ножичек.

Рассказать тебе о своем путешествии так же трудно, как сосчитать листья на дереве. Для этого нужно несколько вечеров. Проехал я через всю Сибирь, отмахав на лошадях 4500 верст, прожил на Сахалине 3 месяца и 3 дня, потом возвращался на пароходе Добровольного флота. Был я в Гонг-Конге, в Сингапуре, на острове Цейлоне, видел гору Синай, был в Порт-Саиде, видел острова Архипелага, откуда доставляют нам маслины, сантуринское вино и длинноносых греков, которых, кстати сказать, во всем свете, кроме Таганрога, считают большими мошенниками и невеждами; видел я Константинополь. Приходилось на пути испытать качку, всякого рода муссоны и норд-осты, но морской болезни я не подвержен и во время сильной качки ел с таким же аппетитом, как и в штиль.

Миша рассказывает о тебе много хорошего*. Радуюсь за тебя искренно. Радуюсь и за Володю*. Он стал выше тебя ростом? Это нехорошо. Когда он будет митрополитом, то низеньким дьяконам будет трудно надевать на него митру.

Когда увижусь с П. И. Чайковским*, то спрошу его о тебе. Что он делал у вас в Таганроге? Был ли он у вас в доме? В Питере и в Москве он составляет теперь знаменитость № 2. Номером первым считается Лев Толстой, а я № 877.

Прислали мне с о. Корфу в подарок бочонок сантуринского вина. Не в обиду будь сказано, какое противное вино! Я отвык от него.

Напиши мне письмо поподробнее, не щадя живота и бумаги. Валяй на трех листах.

Весною или летом буду в Таганроге*.

Дяде, тете, семинарии, обеим девочкам* и Иринушке* нижайший поклон и тысяча сердечных пожеланий. Будь здоров, счастлив и мудр, а главное добр.

Вся семья тебе кланяется.

Твой А. Чехов.

1891

Кононовичу В. О., 5 января 1891*

876. В. О. КОНОНОВИЧУ

5 января 1891 г. Москва.

Программы училищные законоположения высылаются почтой. Книги привезет апреле Добровольцем. Стоимость определяется приблизительно восемьсот руб. Постараюсь дешевле. Еду Петербург, буду оттуда телеграфировать.

Чехов.

На бланке:

Сахалин. Начальнику острова.

Суворину А. С., 5 января 1891*

877. А. С. СУВОРИНУ

5 января 1891 г. Москва.

5 янв.

С Новым годом, с новым счастьем, драгоценный мой. Желаю Вам здоровья, покоя и 6 миллионов рублей.

Приеду я в Петербург, вероятно, 8-го января. Буду у Вас писать, а если не буду, то уеду. Так как к февралю у меня не будет ни гроша, то мне нужно торопиться кончить повесть, которую я начал*. В повести есть кое-что такое, о чем мне надлежит поговорить с Вами и попросить совета.

Праздники я провел безобразно. Во-первых, были перебои; во-вторых, брат Иван приехал погостить и, бедняга, заболел тифом; в-третьих, после сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанскою и скучною, что я готов кусаться; в-четвертых, работа ради куска хлеба мешает мне заниматься Сахалином; в-пятых, надоедают знакомые. И т. д.

Мне нравится, что Буренин похвалил Андриевского*.

Был у меня два раза поэт Мережковский. Очень умный человек. Был писатель Виктор Бибиков*.

Жду лета, чтобы побывать у Вас в Феодосии.

До приятного свидания!

Ваш А. Чехов.

Как жаль, что Вы не видели моего мангуса! Удивительное животное.

Шехтелю Ф. О., 7 января 1891*

878. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

7 января 1891 г. Москва.

Я уеду сегодня*, ибо в Москве мне скучно. Буду ожидать Вас в Петербурге: Малая Итальянская, 18, кв. Суворина. Мой московский адрес* не корнеевский, а уже новый: Малая Дмитровка, д. Фирганг. Я уже аристократ и потому живу на аристократической улице. В Петербурге давайте пообедаем.

Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Францу Осиповичу Шехтель.

Чеховой М. П., 9 или 10 января 1891*

879. М. П. ЧЕХОВОЙ

9 или 10 января 1891 г. Петербург.

Цецилия Архимандритова!

Я жив и здоров, перебоев нет, денег тоже нет, и всё обстоит благополучно.

Делаю визиты и видаюсь с знакомыми. Приходится говорить про Сахалин и Индию. Ужасно скучно.

Вчера приходил прокурор*. Нализался и ушел. Анна Ивановна по-прежнему славная, Суворин по-прежнему говорит без умолку.

Получаю скучнейшие приглашения на скучнейшие обеды. По-видимому, придется скоро уехать в Москву, так как здесь работать не дадут.

Ура! Мы отмщены! За то, что нам было скучно, ситцевый бал дал чистого убытку 1500 руб. В удостоверение прилагаю вырезку из газетины*.

Если соберется что-нибудь в пользу сахалинских школ*, то немедленно извещай.

Поклон низкий папаше, мамаше, Ивану, Мишке VI класса*, жидоватому брюнету из высшего света*, Лидии Егоровне Мизюковой*, Семашке и изумительной астрономке*.

Как поживает мой мангус? Не забывайте давать ему пить и есть и бейте его без пощады, когда он прыгает на столы. Он людей ест?*

Напишите о Иване*.

Желаю здравия и веселия.

Твой А. Чехов.

Мизиновой Л. С., 11 января 1891*

880. Л. С. МИЗИНОВОЙ

11 января 1891 г. Петербург.

11 январь.

Думский писец!

Программу я получил и завтра же отправляю ее в каторгу, т. е. на Сахалин. Большое Вам спасибо и поклон в ножки.

Насчет того, что я успел пообедать и поужинать 5 раз, Вы ошибаетесь: я пообедал и поужинал 14 раз. Хандры же, вопреки Вашей наблюдательности, в Москве я не оставил, а увез ее с собою в Петербург.

Вам хочется на Алеутские острова? Там Вы будете щисливы? Что ж, поезжайте на Алеутские острова, я достану бесплатные билеты Вам и Вашему Барцалу*, или Буцефалу – забыл его фамилию.

Отчего Вы хандрите по утрам? И зачем Вы пренебрегли письмом, которое написали мне утром? Ах, Ликиша, Ликиша!

А что Вы кашляете, это совсем нехорошо. Пейте Obersalzbrunnen, глотайте доверов порошок, бросьте курить и не разговаривайте на улице. Если Вы умрете, то Трофим (Trophim) застрелится, а Прыщиков заболеет* родимчиком. Вашей смерти буду рад только один я. Я до такой степени Вас ненавижу, что при одном только воспоминании о Вас начинаю издавать звуки à la бабушка: «э»… «э»… «э»…

Я с удовольствием ошпарил бы Вас кипятком. Мне хотелось бы, чтобы у Вас украли новую шубу (8 р. 30 коп.), калоши, валенки, чтобы Вам убавили жалованье и чтобы Трофим (Trophim), женившись на Вас, заболел желтухой, нескончаемой икотой и судорогой в правой щеке.

Свое письмо Вы заключаете так: «А ведь совестно посылать такое письмо!» Почему совестно? Написали Вы письмо и уж думаете, что произвели столпотворение вавилонское. Вас не для того посадили за оценочный стол, чтобы Вы оценивали каждый свой шаг и поступок выше меры. Уверяю Вас, письмо в высшей степени прилично, сухо, сдержанно, и по всему видно, что оно писано человеком из высшего света.

Ну, так и быть уж, бог с Вами. Будьте здоровы, щисливы и веселы.

Чтобы ей угодить,*

Веселей надо быть.

Трулала! Трулала!

И в высшем свете живется скверно. Писательница (Мишина знакомая) пишет мне*: «Вообще дела мои плохи – и я не шутя думаю уехать куда-нибудь в Австралию».

Вы на Алеутские острова, она в Австралию! Куда же мне ехать? Вы лучшую часть земли захватите.

Прощайте, злодейка души моей.

Ваш Известный писатель.

NB. Не жениться ли мне на Мамуне?*

Напишите мне еще три строчки. Умоляю!

Шавровой Е. М., 11 января 1891*

881. Е. М. ШАВРОВОЙ

11 января 1891 г. Петербург.

11 январь.

Только что прочел Ваш рассказ в корректуре*, Елена Михайловна, и паки нахожу, что он очень хорош. Прогресс большущий. Еще год-два, и я не буду сметь прикасаться к Вашим рассказам и давать Вам советы.

Рассказ хорош, и потому позвольте мне не говорить* ни о Федотове, ни о Вашей будущей артистической карьере.

Побойтесь бога, что это еще за Шастунов?* Помнится, где-то около Триумфальных ворот я видел бакалейную лавочку Шастунова. Я подписался под рассказом так, как Вы хотите, но… лучше бы придумать что-нибудь не столь бакалейное. Заглавие «Невесты» не годится. Я придумал заглавие тоже неподходящее, но оно лучше Вашего.

Где ж «In vino»?

Право, бросьте Вы Федотова. Неужели Вам улыбается актерство? Если бы у 7/10 актрис был такой литературный талант, как у Вас, то они побросали бы сцену и молебен отслужили…

Извините, что я так краток. Я серьезно отношусь к вопросу, который Вы задаете мне в письме, желаю Вам всего хорошего, рад за Вас; если я начну длинно излагать свои неуклюжие мысли, то потребуется пять листов бумаги, а это скучно и не нужно для Вас.

Сделаться опять таким, каким я был в Ялте? Да разве я другой? Я был скучен на ситцевом балу* – это правда, но ведь ситцевый бал не Ялта, и Ялта не ситцевый бал. Я очень рад, что ситцевый бал дал чистого убытку 1500 р. Так Вам и нужно!

Ну, будьте здоровы и благополучны.

В Петербурге я пробуду, вероятно, до конца января. Если что напишете, то милости просим*.

Искренно преданный

А. Чехов.

На конверте:

Москва, Волхонка, д. Воейковой

Елене Михайловне Шавровой.

Исакову П. Н., 13 января 1891*

882. П. Н. ИСАКОВУ

13 января 1891 г. Петербург.

13 января.

Многоуважаемый Петр Николаевич!

Простите, что я возвращаю «Библиографический листок» позже того срока, какой Вы назначили в Вашем* приглашении. Чтобы дать возможно полные сведения, я должен был навести предваритель<но> справки, на что потребовалось немало времени.

Не откажите принять уверение в искреннем моем уважении и преданности.

А. Чехов.

Тихонову В. А., 13 января 1891*

883. В. А. ТИХОНОВУ

13 января 1891 г. Петербург.

Я прибыл, добрейший Владимир Алексеевич. Первые полторы недели по приезде я буду писать, ибо у меня нет ни гроша, остальное же время буду жуировать.

Как Ваше помещичье здравие?

Приеду на днях, но просижу не более 7½ минут.

Ваш А. Чехов.

Встаю я в 10 часов.

На обороте:

Здесь, Лиговка, 85, кв. 9

Владимиру Алексеевичу Тихонову.

Чеховой М. П., 14 января 1891*

884. М. П. ЧЕХОВОЙ

14 января 1891 г. Петербург.

Я утомлен, как балерина после пяти действий и восьми картин. Обеды, письма, на которые лень отвечать, разговоры и всякая чепуха. Сейчас надо ехать обедать на Васильевский остров*, а мне скучно, и надо работать. Поживу еще три дня, посмотрю, если балет будет продолжаться, то уеду домой или к Ивану в Судорогу*.

Меня окружает густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного. Меня кормят обедами и поют мне пошлые дифирамбы и в то же время готовы меня съесть. За что? Чёрт их знает. Если бы я застрелился, то доставил бы этим большое удовольствие девяти десятым своих друзей и почитателей. И как мелко выражают свое мелкое чувство! Буренин ругает меня в фельетоне*, хотя нигде не принято ругать в газетах своих же сотрудников; Маслов (Бежецкий) не ходит к Сувориным обедать; Щеглов рассказывает все ходящие про меня сплетни* и т. д. Всё это ужасно глупо и скучно. Не люди, а какая-то плесень.

Я напал на след Дришки*. Она живет в том же доме, где и я. Завтра увижусь с ней.

Моя «Детвора» вышла вторым изданием*. По этому случаю получил 100 руб.

Здоров. Ложусь поздно.

С Сувориным я говорил о тебе: ты у него служить не будешь – такова моя воля. Он тебе симпатизирует страшно, а в Кундасову влюблен.

Поклон Лидии Егоровне Мизюковой. Жду от нее программ*. Скажи ей, чтобы она не ела мучного и избегала Левитана. Лучшего поклонника, как я, ей не найти ни в Думе, ни в высшем свете.

Пришел Щеглов.

Вчера приходил Григорович; долго целовал меня, врал и всё просил рассказать ему про японок.

Приехал Ираклий. Нужно поговорить с ним, а телефон испортился.

Кланяюсь всем.

Твой А. Чехов.

Чеховой М. П., 16 января 1891*

885. М. П. ЧЕХОВОЙ

16 января 1891 г. Петербург.

16 январь.

Честь имею поздравить Вас с именинником*; желаю Вам и ему здравия, благополучия, а главное, чтобы мангус не бил посуды и не обдирал обоев. Именины свои я праздную в трактире «Малый Ярославец», из трактира на бенефис*, из бенефиса опять в трактир.

Я работаю, но с превеликим трудом. Только что напишу одну строчку, как раздается звонок и входит кто-нибудь, чтобы «поговорить о Сахалине». Просто беда!

Был у Александра. Его детишки произвели на меня самое хорошее впечатление. Особенно хорош младший*. Оба выросли, отлично говорят и уже знают азбуку. Супруга Александра добрая женщина, но…повторяются ежедневно те же истории, что и на Луке.

Нашел я Дришку. Оказалось, что она живет в том же доме, где и я. Бежала она из Москвы в Петербург по семейно-романическим обстоятельствам: хотела выйти замуж за следователя, дала ему слово, но подвернулся армейский капитан и т. д.; пришлось бежать, иначе бы следователь убил из пистолета, заряженного клюквою, и Дришку и капитана. Она благоденствует и по-прежнему такая же шустрая шельма. Вчера я вместе с нею был на именинах у Свободина*. Она пела цыганистые романсы и произвела такой фурор, что у нее целовали руки все великие люди, начиная со старика Максимова и Микешина и кончая Михневичем.

До меня дошли слухи, что будто бы Лидия Стахиевна выходит замуж par dépit[11]. Правда ли это? Передайте ей, что я par dépit увезу ее от мужа. Я человек наглый.

Был у меня о. Ираклий с позолоченным крестом.

Когда я приеду в Москву? Скоро. Не позже будущей недели.

Не собрали ли чего-нибудь в пользу сахалинских школ? Уведомьте. Что Левитан с подписным листом? Что Кундасова? Что Лидия Стахиевна с Ёкиш?

Низко всем кланяюсь и желаю превосходного аппетита.

Получил письмо от обер-прокурора кассационного департамента Кони*. Хочет меня видеть, чтобы поговорить о Сахалине. Завтра пойду к нему.

Ваш А. Чехов.

Михневичу В. О., 17 января 1891*

886. В. О. МИХНЕВИЧУ

17 января 1891 г. Петербург.

17 янв.

Уважаемый Владимир Осипович, до меня дошли слухи*, что моя барашковая шапка (с проседью) находится у Вас. Будьте добры выдайте ее предъявителю сего. Ваша шапка при сем прилагается. Пролежала она в редакции «Нового времени» около трех суток; виноваты в этом Вы сами, так как Вы ушли от Свободина раньше, чем я.

Желаю Вам всего хорошего.

Уважающий Вас

А. Чехов.

Чайковскому М. И., 17 января 1891*

887. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

17 января 1891 г. Петербург.

Боюсь, что Вы забудете о «Малом Ярославце»*.

А. Чехов.

На обороте:

Здесь, Фонтанка, 24

Модесту Ильичу Чайковскому.

Чеховым, 18 января 1891*

888. ЧЕХОВЫМ

18 января 1891 г. Петербург.

18 январь.

Вчера я был у Кони, говорил с ним о Сахалине; условились ехать вместе во вторник на будущей неделе к Нарышкиной* просить ее, чтобы она поговорила с государыней* о сахалинских детях и насчет устройства приюта для детей. Поедем во вторник – стало быть, не ждите меня раньше четверга будущей недели.

Модест Чайковский уехал в Москву и зайдет к нам смотреть мангусов. Примите его получше, т. е. поласковей.

Прилагаемую при сем вырезку из газеты* прошу вывесить на стене в училище Федотова или в обществе паскудств и карикатуры*. Стихотворение миленькое и относится в одинаковой степени ко всем любительницам.

Деньги у меня есть. Не нужно ли Вам? Если нужно, то я пришлю.

Поздравительную телеграмму получил*. Благодарю и Чеховых, и Лику, и Семашко, и Жана*.

Вчера в «Малом Ярославце» кормили меня обедом. Сегодня я на вечере*. Ем и пью без конца. Должно быть, лопну.

У Баранцевича родился сын. Это, кажется, семнадцатый.

Кланяюсь всем.

Вчера был именинник Александров сынишка Антон. Я купил ему игрушек.

Будьте здоровы.

А. Чехов.

На конверте:

Москва, М. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Шавровой Е. М., 18 января 1891*

889. Е. М. ШАВРОВОЙ

18 января 1891 г. Петербург.

18 январь.

Ваш рассказ* напечатан в сегодняшнем номере «Нового времени», в приложении.

Желаю всего хорошего.

А. Чехов.

Суворину рассказ очень нравится.

На конверте:

Москва, Волхонка, д. Воейковой

Елене Михайловне Шавровой.

Исакову П. Н., 20 января 1891*

890. П. Н. ИСАКОВУ

20 января 1891 г. Петербург.

20 январь.

Многоуважаемый Петр Николаевич!

Сейчас я получил Ваше письмо. Я перерыл всё то, что у меня имеется в папке и в столе, и, уверяю Вас, не нашел ничего, что мог бы прочесть завтра* в заседании Общества. У меня было сильное желание прочесть что-нибудь об интересном Сахалине, но пришлось поневоле ограничиться одним только желанием, так как я теперь занят спешной работой: тороплюсь написать небольшую повесть*. У меня есть отрывки из сахалинского дневника, короткие заметки и проч., но всё это до такой степени отрывочно и не отделано, что утруждать внимание гг. членов Общества было бы с моей стороны ничем не оправдываемою смелостью. Убедительно прошу Вас извинить меня и, если можно, обождать. Даю слово, что если я останусь в Петербурге до будущей недели, то непременно буду читать в следующий понедельник*, о чем и извещу Вас своевременно.

Благодарю Вас от всей души за внимание и честь, какую Вы мне оказываете Вашим приглашением.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 21 января 1891*

891. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

21 января 1891 г. Петербург.

21.

Ваш рассказ пойдет в «Новом времени»*, в одном из ближайших приложений. Очень хороший рассказ, хотя не всякому читателю будет ясно, что дед хочет выдать внучку за Осокина. Есть длинноты. Суворин сократил, и вышло шикарно. Он выкинул начало.

Напоминаю о Вашем обещании* прислать, если найдется, книжек для сахалинских школ.

Кланяется Вам Билибин.

Ваш А. Чехов.

Мизиновой Л. С., 21 января 1891*

892. Л. С. МИЗИНОВОЙ

21 января 1891 г. Петербург.

21 январь.

Спешу порадовать Вас, достоуважаемая Лидия Стахиевна: я купил для Вас на 15 коп. такой бумаги и конвертов*. Обещание мое исполнено. Думаю, что эта бумага вполне удовлетворит изысканным вкусам высшего света, к которому принадлежат Левитан, Федотов и кондуктора конно-железной дороги*.

В то же время позвольте и огорчить Вас, достоуважаемая Лидия Стахиевна: я приеду не раньше среды будущей недели.

Извините, что письмо так небрежно написано; я взволнован, дрожу и боюсь, как бы о нашей переписке не узнал высший свет.

Пожалуйста, никому не показывайте моего письма!

Остаюсь преданный Вам

А. Кислота.

Скажите Буцефалу, что я чихаю на его поклон.

Если бумага эта Вам понравится, то, надеюсь, Вы поблагодарите меня письменно. Ваши письма я показываю всем – из тщеславия, конечно.

Бибиков, который был у меня и видел Вас и сестру, написал в Петербург, что он «видел у Чехова девушку удивительной красоты». Вот Вам предлог поссориться и даже подраться с Машей.

Кони А. Ф., 26 января 1891*

893. А. Ф. КОНИ

26 января 1891 г. Петербург.

26 январь.

Милостивый государь Анатолий Федорович!

Я не спешил отвечать на Ваше письмо, потому что уезжаю из Петербурга не раньше субботы*.

Я жалею, что не побывал у г-жи Нарышкиной*, но мне кажется, лучше отложить визит к ней до выхода в свет моей книжки, когда я свободнее буду обращаться среди материала, который имею. Мое короткое сахалинское прошлое представляется мне таким громадным, что когда я хочу говорить о нем, то не знаю, с чего начать, и мне всякий раз кажется, что я говорю не то, что нужно.

Положение сахалинских детей и подростков* я постараюсь описать подробно. Оно необычайно. Я видел голодных детей, видел тринадцатилетних содержанок, пятнадцатилетних беременных. Проституцией начинают заниматься девочки с 12 лет, иногда до наступления менструаций. Церковь и школа существуют только на бумаге, воспитывают же детей среда и каторжная обстановка. Между прочим, у меня записан разговор с одним десятилетним мальчиком. Я делал перепись в селении Верхнем Армудане; поселенцы все поголовно нищие и слывут за отчаянных игроков в штосс. Вхожу в одну избу: хозяев нет дома; на скамье сидит мальчик, беловолосый, сутулый, босой; о чем-то призадумался. Начинаем разговор:

Я. Как по отчеству величают твоего отца?

Он. Не знаю.

Я. Как же так? Живешь с отцом и не знаешь, как его зовут? Стыдно.

Он. Он у меня не настоящий отец.

Я. Как так – не настоящий?

Он. Он у мамки сожитель.

Я. Твоя мать замужняя или вдова?

Он. Вдова. Она за мужа пришла.

Я. Что значит – за мужа?

Он. Убила.

Я. Ты своего отца помнишь?

Он. Не помню. Я незаконный. Меня мамка на Каре родила.

Со мною на амурском пароходе ехал на Сахалин арестант в ножных кандалах*, убивший свою жену. При нем находилась дочь, девочка лет шести, сиротка. Я замечал: когда отец с верхней палубы спускался вниз, где был ватерклозет, за ним шли конвойный и дочь; пока тот сидел в в<атер>клозете, солдат с ружьем и девочка стояли у двери. Когда арестант, возвращаясь назад, взбирался вверх по лестнице, за ним карабкалась девочка и держалась за его кандалы. Ночью девочка спала в одной куче с арестантами и солдатами.

Помнится, был я на Сахалине на похоронах. Хоронили жену поселенца, уехавшего в Николаевск. Около вырытой могилы стояли четыре каторжных носильщика – ex officio[12], я и казначей в качестве Гамлета и Горацио, бродивших по кладбищу, черкес – жилец покойницы – от нечего делать, и баба каторжная; эта была тут из жалости: привела двух детей покойницы – одного грудного и другого Алешку, мальчика лет 4 в бабьей кофте и в синих штанах с яркими латками на коленях. Холодно, сыро, в могиле вода, каторжные смеются… Видно море. Алешка с любопытством смотрит в могилу; хочет вытереть озябший нос, но мешают длинные рукава кофты. Когда закапывают могилу, я его спрашиваю:

– Алешка, где мать?

Он машет рукой, как проигравшийся помещик, смеется и говорит:

– Закопали!

Каторжные смеются; черкес обращается к нам и спрашивает, куда ему девать детей – он не обязан их кормить.

Инфекционных болезней я не встречал на Сахалине, врожденного сифилиса очень мало, но видел я слепых детей, грязных, покрытых сыпями, – все такие болезни, которые свидетельствуют о забросе.

Решать детского вопроса, конечно, я не буду. Я не знаю, что нужно делать. Но мне кажется, что благотворительностью и остатками от тюремных и иных сумм тут ничего не поделаешь; по-моему, ставить важное в зависимость от благотворительности, которая в России носит случайный характер, и от остатков, которых никогда не бывает, – вредно. Я предпочел бы государственное казначейство.

Мой московский адрес*: Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Позвольте мне поблагодарить Вас за радушие и за обещание побывать у меня и пребыть искренно уважающим и преданным.

А. Чехов.

Чехову И. П., 27 января 1891*

894. И. П. ЧЕХОВУ

27 января 1891 г. Петербург.

27 январь.

Разлюбезнейший Иван! Газета тебе высылается*, должно быть, так как я сделал подобающее распоряжение. Живу я еще в Питере и каждый день собираюсь уехать домой. Ужасно утомился. Ужасно! Целый день, от 11 ч. утра до 4 часов утра я на ногах; комната моя изображает из себя нечто вроде дежурной, где по очереди отбывают дежурство гг. знакомые и визитеры. Говорю непрерывно. Делаю визиты и конца им не предвижу. Поездке моей на Сахалин придали значение, какого я не мог ожидать: у меня бывают и статские и действительные статские советники. Все ждут моей книги и пророчат ей серьезный успех, а писать некогда! В Москве писать трудно, а здесь же еще труднее.

Купил книги. Очень много книг пожертвовано издателями и авторами. Я очень рад. Сахалинские школы будут иметь свои библиотечки.

Мои книги продаются недурно. По приезде я получил около 400 руб., а в мае получу еще больше, ибо в мае представит свои счета контрагентство. В мае же буду печатать пятое издание «В сумерках» и «Рассказы»*. Хочу печатать вторым изданием «Пестрые рассказы». «Детвора» вышла вторым изданием, чего ради я получил еще 100 р.

Когда я буду отдыхать? Утомление такое, что просто беда. Мне бы теперь не писать и не ездить и не об умном говорить, а месяца бы четыре сидеть на одном месте и удить рыбу.

Надеюсь, что твое здравие вошло уже в надлежащие рамки. Я здоров вполне. В марте приеду к тебе встречать весну.

Ну, будь здрав и благополучен.

Твой А. Чехов.

Получил сейчас письмо от писательницы Шавровой (Мишиной)*. Весь стол провонял духами.

Шавровой Е. М., 28 января 1891*

895. Е. М. ШАВРОВОЙ

28 января 1891 г. Петербург.

До сих пор, охваченный суетою петербургской жизни, я успел прочесть только «In vino*». Рассказ хорошо сделан, сцена опьянения превосходна. Но к чему Вам понадобилась бритая рожа? Хоть Вы и влюблены в нее, чему я не верю, но она портит рассказ; чувствуется, что она притянута искусственно, чтобы во-1-х) ввести в рассказ элемент любви, и во-2-х) ради контраста. По-моему, можно ограничиться сценою опьянения, любовью поручика и финалом. Всё, что барышня говорит в честь и славу актера, она с успехом может сказать в пространство, обращаясь ко всем, причем нет надобности брать одну только сцену. Когда я начал читать Ваш рассказ, то мне казалось: барышня пьянеет, она окружена мужчинами, но ей некого любить, не на что тратить свой порох… Так мне казалось, и вдруг – о ужас! – наталкиваюсь на бритую рожу.

Ваш рассказ можно, конечно, напечатать и в том виде, в каком он есть. Но мы с Сувориным решили так: я на днях поеду в Москву и пришлю Вам рассказ, так как свободное время у Вас, слава богу, есть, то, быть может, Вы займетесь рассказом, если найдете это нужным, потом пришлете его мне, а я пошлю его в Питер. Это мой маленький каприз!

В Москве я буду в среду*. Рассказ Вы получите в четверг. А пока позвольте пожелать Вам всего хорошего и пребыть уважающим и преданным.

А. Чехов.

А Шастунова я оставил… Бог с ним!

Если Вам надоел Ваш рассказ, то извольте, мы напечатаем его без переделок.

На конверте:

Москва, Волхонка, д. Воейковой

Елене Михайловне Шавровой.

Бунину И. А., 30 января 1891*

896. И. А. БУНИНУ

30 января 1891 г. Москва.

30 янв.

Милостивый государь Иван Алексеевич!

Простите, что я так долго не отвечал на Ваше письмо. Я был в Петербурге и только сегодня вернулся в Москву.

Очень рад служить Вам, хотя, предупреждаю, я плохой критик и всегда ошибался, особенно когда мне приходилось быть судьею начинающих авторов. Присылайте мне Ваши рассказы, но только не те, которые уже были напечатаны.

Готовый к услугам

А. Чехов.

Москва, М. Дмитровка, д. Фирганг.

Шавровой Е. М., 30 января 1891*

897. Е. М. ШАВРОВОЙ

30 января 1891 г. Москва.

30 янв.

Посылаю Вам, Елена Михайловна, рассказ*, о котором я писал Вам перед отъездом из Петербурга. Буду ждать его возвращения. Мой адрес: М. Дмитровка, д. Фирганг.

Ваш рассказ «Замуж!» понравился и в Москве, чему я очень рад.

Будьте здоровы.

Уважающий

А. Чехов.

Суворину А. С., 31 января 1891*

898. А. С. СУВОРИНУ

31 января 1891 г. Москва.

31 январь.

Была изумительная астрономка*. Я сказал ей: «Я с Сувориным раза три вспоминали о вас, и он кланяется вам». Она сказала: «Убирайтесь к чёрту». Горюет, что умерла Ковалевская.

Дома застал я уныние. Мой самый умный и симпатичный мангус заболел и смирнехонько лежит под одеялом. Скотинка не ест и не пьет. Климат занес уже над ним свою холодную лапу и хочет убить его. А за что?

Получили унылое письмо*. С нами дружила в Таганроге одна польская зажиточная семья. Печенья и варенья, которые я съедал у этой семьи, будучи гимназистом, теперь возбуждают во мне самые трогательные воспоминания; там были и музыка, и барышни, и наливка, и ловля щеглят на большом дворе-пустыре. Отец служил в таганрогской таможне и попал под суд. Следствие и суд разорили семью. Две дочери и сын. Когда старшая дочка вышла замуж за прохвоста-грека, семья взяла себе на воспитание девочку-сиротку. У этой девочки приключилась бугорчатка колена, и ей ампутировали ногу. Затем умирает от чахотки сын, медик 4 курса, отличный малый, Геркулес, надежда семьи… Затем бедность вопиющая… Отец бродит по кладбищу, жаждет напиться, но нет сил пить: от водки только голова жестоко болит, а мысли всё те же, такие же трезвые и гнусные. Теперь пишут, что заболела чахоткою младшая дочь, девушка, молодая, красивая, полная… Пишет об этом отец и просит десять рублей взаймы… Ах!

Мне ужасно не хотелось от Вас уезжать, но я все-таки рад, что не остался еще на один день – уехал, значит, имею силу воли. Уже пишу. Когда приедете в Москву, повесть* будет уже кончена, и я вместе с Вами вернусь в Петербург.

Скажите Боре, Мите и Андрюше*, что я их vitupero[13]. В карманах своей шубы я нашел записки, в которых было нацарапано: «Антон Павлич стыдно, стыдно, стыдно!» O pessimi discipuli! Utinam vos lupus devoret![14]

Письмо, посланное мною из Сахалина 31-го августа*, наши получили только на этих днях. Каково?

Вчера ночью не спалось, и я прочел «Пестрые рассказы» для второго издания. Выбросил за борт больше 20 рассказов.

Прошу Вас принять уверение в моем искреннем уважении и преданности. Семейству Вашему свидетельствую свое почтение.

Ваш А. Чехов.

Поклон цензору* Матвееву. Я Анне Ивановне предлагал пригласить его и Ивана Павловича Казанского в Феодосию на всё лето. Они такие весельчаки!

Суворину А. С., 5 февраля 1891*

899. А. С. СУВОРИНУ

5 февраля 1891 г. Москва.

5 февраль.

Мой мангус выздоровел и уже преисправно бьет посуду.

Я пишу, пишу!* Признаться, я боялся, что сахалинская поездка отучила меня писать, теперь же вижу, что ничего. Написал я много, пишу пространно, à la Ясинский. Хочу тысячу целковых сцапать.

Скоро начну ждать Вас. Поедем в Италию или нет? Надо бы.

В Петербурге я ночи не сплю, пью и шатаюсь, но чувствую себя неизмеримо здоровее, чем в Москве. Чёрт его знает, отчего это так.

Не скучаю, ибо во-1-х) пишу и 2-х) чувствуется близость лета, которое я люблю паче всего. Хочется приготовлять удочки.

Поклон Анне Ивановне, Александре Сергеевне* и детям.

Будте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 6 февраля 1891*

900. А. С. СУВОРИНУ

6 февраля 1891 г. Москва.

6 февраль.

Гёте и Эккерман легки на помине*. Я недавно упоминал об их разговорах в своей великой повести. Называю ее великою, потому что она в самом деле выходит великою, т. е. большою и длинною, так что даже мне надоело писать ее. Пишу громоздко и неуклюже, а главное – без плана. Ну, да всё равно. Пусть Буренин получит еще новое доказательство, что молодые писатели ни к чёрту не годятся*.

До конца еще далеко, а действующих лиц чёртова пропасть. У меня жадность на лица. К Вашему приезду будет готова половина, а может быть, и больше, дам Вам и попрошу прочесть. Предвкушайте это наслаждение, как я предвкушаю Вашу критику, которой, впрочем, не боюсь, так как Вы очень добрый человек и к тому же превосходно понимаете дело – редкое сочетание.

Не был я у Полонского не потому, что не люблю его. Просто забыл в хлопотах и в побегушках. Почему я не поздравил Анну Ивановну с ангелом*, потому же самому не был и у Полонского. Это дело воспитания! Не воспитан, должно быть, вот и всё. Полонскому я напишу слезное письмо*, а у Анны Ивановны попрошу прощения, когда буду в Петербурге, но воспитаннее я от этого не стану.

Кто пишет обо мне из Москвы Полонскому? Это Бибиков.

Анонимное письмо, которое Вы получили насчет рецензии о Карпове*, цинично и больше ничего. Если хотите, то и глупо.

Карпов глупый и злой человек, самолюбие чертовское, аверкиевское; кончит он тем, что будет писать критические фельетоны под псевдонимом.

Ваша статья о Толстом* сплошная прелесть. Очень, очень хорошо. И сильно, и деликатно. Вообще какой-то особенно удачный номер: и Ваша статья, и «Франсуаза»*. Прекрасный рассказ. Прибавка о сестре («она твоя сестра!»), сделанная Толстым, не так портит, как Вы боялись. Только от нее рассказ утерял как будто свою свежесть. Впрочем, всё равно.

Будьте здоровы и хранимы богом от мрачных мыслей. Неужели Адашева* опять будет играть князь (Обо)Ленский*? Уж лучше бы играл Чернов. Тот тоже деревянный, но сделан, кажется, из более мягкого дерева.

Я начинаю стареть; это я заключаю из того, что мне очень хочется «поговорить о литературе». Степенность.

Кланяюсь Анне Ивановне, мальчикам и девочке с толстым носом.

Ваш А. Чехов.

Урусову А. И., 6 февраля 1891*

901. А. И. УРУСОВУ

6 февраля 1891 г. Москва.

6 февраль.

Посылаю Вам, уважаемый Александр Иванович, исчадие филантропии – тяжелый и громоздкий пакет*, о котором говорил. Счастливого пути!

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Арбат, Никольский переулок, собственный дом

Князю Александру Ивановичу Урусову.

Чехову И. П., после 7 февраля 1891*

902. И. П. ЧЕХОВУ

Февраль, после 7, 1891 г. Москва.

Я просил известного педагога Д. И. Тихомирова* попросить Комитет грамотности, чтобы тот собрал и отправил на Сахалин библиотеку. Ответ узришь на обороте сего. Вообще книг отправлена чёртова пропасть. По счету приходится уплатить Суворину за учебники 666 руб. Обедал вчера у миллионерши Морозовой, хотел просить ее уплатить по этому счету, но язык прильпе к гортани*; подожду.

Все наши здоровы. Я приехал домой и усердно пишу. Пишется пока как по маслу, а что будет потом, не знаю. В общем живется скучновато. Получаешь ли газету?

Будь здоров и невредим и ночью пьяный не упади на бутылочные осколки, которых в Дубасове*, вероятно, много.

Крепко жму руку.

Твой А. Чехов.

Мангус был болен и околевал, но теперь здоров и бунтует.

Куманину Ф. А., 13 февраля 1891*

903. Ф. А. КУМАНИНУ

13 февраля 1891 г. Москва.

13 февраль.

Добрейший Федор Александрович, посылаю Вам письмо Григоровича* с условием, что Вы непременно возвратите его.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 13 февраля 1891*

904. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

13 февраля 1891 г. Москва.

13 февр.

Милый Александр Иванович, оставьте мне два купона*, которые в обыкновенное время стоят по 1 р. 10 к., на первой лавочке.

Контракт свезу в Дирекцию.*

Спасибо за хлопоты.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Его сиятельству Александру Ивановичу Сумбатову.

Здесь, Леонтьевский пер., д. Сорокоумовской.

Кондратьеву И. М., 14 февраля 1891*

905. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

14 февраля 1891 г. Москва.

14 февраль.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Дирекция императорских московских театров* заключила со мною условие относительно пьесы моей «Предложение», на два года, о чем и имею честь уведомить Вас.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Сахарову И. Н., 16 февраля 1891*

906. И. Н. САХАРОВУ

16 февраля 1891 г. Москва.

16 февраль.

Уважаемый Иван Николаевич, большое спасибо Вам за хлопоты*. Будьте добры написать г. Кетрицу, чтобы пояснительное письмо он послал не в одесский магазин, а мне. Желательно иметь полный список посылаемых книг.

Что касается упаковки, то я напишу о ней в магазин. Впрочем, если будет и плохая упаковка, то беда невелика: я напишу офицерам парохода, и те положат наши книги в месте злачнем, в месте покойнем*.

Интересно бы скорее узнать: что посылает П <етер>б<у>ргский комитет – учебники или книги для чтения?

Желаю Вам всего хорошего и еще раз благодарю.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Урусову А. И., 17 февраля 1891*

907. А. И. УРУСОВУ

17 февраля 1891 г. Москва.

17 февраль.

Благодарю Вас*, уважаемый Александр Иванович. Посылаю двух «Леших»*.

Ваш А. Чехов.

Кононовичу В. О., 19 февраля 1891*

908. В. О. КОНОНОВИЧУ

19 февраля 1891 г. Москва.

19 февраля. Москва.

Многоуважаемый Владимир Осипович!

Начну с телеграммы*, которую я по поручению Вашего превосходительства послал 30 июля брату. Она не застала в Москве ни брата, ни инспектора народных училищ Малышева: первый был переведен во Владимир, второй в Орел. Была она получена братом в августе и к тому же еще с опечаткой, которая делала ее непонятною: вместо «150 учеников» было написано «150 учебников». Брат решил ждать возвращения моего из Сахалина и написал в Москву, чтобы Вам пока была выслана программа народных училищ, и Вам выслали программу училищ, кажется, Звенигородского уезда. Вернувшись домой, я прежде всего послал Вам свод законоположений, относящихся к народным училищам и учительским семинариям (Аннин), и программы петербургских городских, московских городских и клинских земских училищ. Теперь посылаю школьный отчет и программы Лужского уезда Петербург<ской> губ<ернии>. (Этот отчет, помнится, по ошибке положен мною в пакет, предназначенный для Рыковского.) Посылая не одну, а несколько программ, я руководствовался тем соображением, что сахалинские учителя, может быть, пожелают подробнее ознакомиться с требованиями и общим тоном существующей школьной системы.

Посылаю учебники. Они куплены в книжном магазине А. С. Суворина, который предлагает сахалинским школам кредит с платежом в какие угодно сроки. При покупке книг я советовался с педагогами и главным образом с братом, который считается опытным и знающим педагогом. Расчет был сделан на 300 учеников младшего и 150 старшего отделения. Так как мы не знали maximum’а, который Вы можете отпустить на учебники, то мы боялись очень усердствовать и где только возможно было урезывали, и потому учебники, как Вы усмотрите из счета, посылаются далеко не в полном комплекте. Так, например, «Букварь» Тихомирова посылается на 50 зкзем<пляров> меньше, II часть «Родного слова» не 300 экземп<ляров>, а только 200, задачник Гольденберга не 150, а только 100. А «Богослужение» Пшеничникова, которое указано в программе по закону божию, не посылаем вовсе. Незнание упомянутого maximum’а, отсутствие в сах<алинских> школах определенной программы и то обстоятельство, что у Вас в школах не 3 отделения, как у нас, а только 2, приводили нас в смущение, и это главным образом служит причиною, что первый блин вышел комом, то есть что я на первых порах не угодил ни Вам, ни Даниилу Александровичу*.

Для заведующего училищами я посылаю «Подробный план занятий» Баранова. Для учителей всех шести школ, считая в том числе и закрытую Дербинскую, я посылаю по одному экземпляру «Руководство к букварю» Тихомирова, «Руководство к „Родному слову“», «Географию» Пуциковича, «Методику» Евтушевского, «Военную гимнастику» Везенкова, «Методику русского письма» Гербача и «Полную пропись» Гербача. Посылаю учителям также «Методику русского языка» Солониной 3 экз<емпляра> и «Как учить» Тихомирова тоже 3 экз., итого 6 экз. – пусть Даниил Александрович поделит. Второй части «Методики» Солониной в продаже нет. Книги, посылаемые для учителей, должны составлять собственность школьных библиотек. Кстати о школьных библиотеках. Чтобы положить им основание, Комитет грамотности, состоящий при Вольном экономическом обществе, посылает в Ваше распоряжение 1470 книжек для 5 северных школ по 294 кн<ижки> на каждую. Для школы в п<осту> Корсаковском посылает библиотеку Московской комитет грамотности, состоящий при Сельскохозяйственном обществе. Для школьных же библиотек г. Суворин посылает по 6 экз. следующих сочинений:

1. Пушкин. Сочинения. По 1 экз. на каждую

2. Грибоедов. Горе от ума.

3. Фонвизин. Две комедии.

4. Анекдоты.

5. Хемницер. Басни.

6. Капнист. Ябеда.

7. Марлинский. Аммалат бек.

8. Диккенс. Оливер Твист.

9. Данилевский. Украинские сказки.

10. Шекспир. Гамлет.

11. Его же. Король Лир.

12. Его же. Отелло.

13. Его же. Ричард III.

14. Его же. Кориолан.

15. Бежецкий. Сражение.

16. Лесков. Инженеры-бессребреники.

17. Ломоносов. Избранные сочинения.

18. Эзоп. Избранные басни.

19. Чехов. Детвора.

20. Карамзин. История госуд<арства> Российского.

21. Байрон. Невеста Абидосская.

22. Поход Аргонавтов.

23. Екатерина II. Избранные сочинения.

24. Достоевский. Бедные люди.

25. Лесков. Повести.

26. Антонов. Общедоступная гигиена.

27. Кайгородов. Черная семья.

Он же пожертвовал по 1 экземпляру для Александровской школы:

1. Беккер. Древняя история, I и II части.

2. Беккер. Выброшенные морем.

3. Жизнь Гёте.

4. Иллюстрированная история <Петра> В<еликого>.

5. Иллюстрированная история Екатерины В<торой>.

6. Исторические рассказы и анекдоты.

7. Карнович. Замечательные богатства.

8. Леббок. Муравьи, пчелы и осы.

9. Лейкснер. Наш век.

10. Стивенсон. Странная история.

11. Твен. Принц и нищий.

12. Флоринский. Домашняя медицина.

13. Фурман. Гравер.

14. Штерн. Всеобщая история.

15. Пыляев. Старый Петербург.

16. Шиллер. Его жизнь.

17. Пыляев. Забытое прошлое Петербурга.

18. Костомаров. Черниговка.

Баронесса В. И. Икскуль посылает по 6 экземпляров своих изданий, для каждой школы по одному:

1. Успенский. Взбрело в башку.

2. Его же. Живые цифры.

3. Его же. Про счастливых людей.

4. Короленко. Лес шумит.

5. Кузминская. Бешеный волк.

6. Потапенко. В потемках.

7. Станюкович. Между своими.

8. Четвертая пчелка.

9. Про обезьяну мартышку.

Г. Ватсон посылает по 6 экземпляров:

1. Надсон. Сборник журнальных статей.

2. Грент-Аллен. Из странных рассказов.

Затем следует посылка издателя г. Павленкова.

1. Бажина. Блуждающие огоньки. 2 экз.

2. Диккенс. Два города.

3. Его же. Тяжелые времена.

4. Его же. Крошка Доррит.

5. Его же. Мартин.

6. Его же. Николай Никльби.

7. Его же. Холодный дом.

8. Робинзон. 2 экз.

9. Лойола.

Его издания «Жизнь замечательных людей»

10. Крылов.

11. Мицкевич.

12. Конфуций.

13. Лессинг.

14. Дарвин.

15. Линней. 4 экз.

16. Данте. 5 экз.

17. Линкольн. 2 экз.

18. Свифт.

19. В. Гюго. 2 экз.

20. Шопенгауэр.

21. Крамской.

22. Гумбольдт.

23. Гоголь.

24. Галилей.

25. Кювье.

При распределении по школьным библиотекам книг, присланных в 2 или 3 экзем<плярах>, Даниилу Александровичу, вероятно, придется отдавать преимущество Александровской школе, затем ближайшей к ней Корсаковской, затем Ново-Михайловской и т. д.

Известный педагог В. П. Острогорский, не желая уступить ни бар<онессе> Икскуль, ни Павленкову, посылает свои сочинения:

1. «Црини», 2. «Роланд», 3. «Король Лир», 4. «Вильгельм Телль», 5. «Зимняя сказка», 6. «Родные поэты», 7. «Гончаров», 8. «Русские писатели».

Д. И. Тихомиров, автор букваря, глава фирмы «Начальная школа», посылает для Александровской школьн<ой> библиотеки свои сочинения:

1. «Школа грамотности». 2. «Азбука правописания», I и II части. 3. «Букварь для совместного обучения» и 4. «Опыт плана и конспекта». Им же пожертвовано:

1. Толстой. Кавказский пленник.

2. Его же. Бог правду видит. 2 экз.

3. Его же. Упустишь огонь, не потушишь. 2 экз.

4. Его же. Чем люди живы. 2 экз.

5. Его же. Где любовь, там и бог. 2 экз.

6. Его же. Свечка.

7. Его же. Две сказки.

8. Немирович-Данченко. Махмудкины дети. 2 экз.

9. Его же. Забытый рудник. 2 экз.

10. Не в богатстве сила. 2 экз.

Посылаются также еще:

1. Канаев. Арифметика.

2. Лошадь в крестьянском хозяйстве, в 3 экз.

3. Меморский. Арифметика.

4. Фелье. Жизнь знаменитых римлян.

Остальные книги, не названные здесь, прошу Вас передать Арсению Михайловичу Бутакову для Рыковского*. По счету за учебники* следует уплатить 666 р. – число апокалипсическое. Со всей суммы, кроме платы за доставку до Одессы и 15 р., следуемых за «Краткий катехизис», Суворин сделал 10% скидки.

Так как кроме учебников, на покупку которых я был уполномочен, я посылаю много и других книг, то я почел себя вправе обратиться в Комитет Добровольного флота* с просьбою, чтобы книги от Одессы до Сахалина были доставлены бесплатно.

Образцы больничной отчетности и всего, что относ<ится к> медицинской части, я не посылаю. Я хочу побывать сна<чала> в земской больнице* и на месте собрать всё, что ну<жно> для полноты картины. В больнице я буду на первой <неделе> поста.

Простите, в Петербурге я не был у доктора Иванова и не <испол>нил Вашего поручения. В Петербурге я не принадле<жал> самому себе, меня разрывали на части; я должен был <беспре>рывно ходить по визитам, принимать у себя и без умо<лку> говорить. Изображал я из себя грибоедовского францу<зика> из Бордо*. Разумеется, больше всего приходилось говори<ть> о Сахалине. Я так много говорил о нем, что выдохся. О Сахалине говорил я, между прочим, с А. Ф. Кони. Были у меня гг. Коковцев и Каморский, у г. Галкина-Враского я не был. Тюремной выставкой публика осталась недовольна*. Если, исполняя поручение, я не угодил <Вам> и Даниилу Александровичу, то прошу Вас на сей <раз> великодушно извинить меня. Теперь уж у меня есть некоторый опыт, и если Вам угодно будет дать мне еще поручение, то я, надо думать, исполню его лучше. Летом мой адрес будет такой: Феодосия, А. С. Суворину для передачи мне. Извините, что это мое письмо имеет исключительно деловой характер и что я не могу Вам <сообщить> ничего интересного. Сегодня я утомлен, и у меня голова болит.

Вашего радушия и гостеприимства и просвещенного участия я никогда не забуду. Когда я рассказываю литераторам, которые вообще не избалованы хорошими приемами, о том, какой прием был оказан мне на Сахалине, то они не верят, что я явился на Сахалин, не имея ни одного письма, ни даже карточки.

Прошу Вас засвидетельствовать мое почтение Вашему семей<ству> и принять уверение в искреннем моем уважении и преда<нности>.

А. Чехов.

Кондратьеву А. М., 22 февраля 1891*

909. А. М. КОНДРАТЬЕВУ

22 февраля 1891 г. Москва.

22 февраль.

Дорогой Алексей Михайлович, прибегаю к Вашему всемогуществу. Мне ужасно хочется посмотреть свое «Предложение», а билета достать не могу. В воскресенье* утром идет моя пьеска. Не замолвите ли Вы словечко, чтобы в кассе оставили мне два билета – кресла 7 или 8 ряда, или что есть. Я буду Вам очень благодарен.

Оттепель. Я боюсь, что разольются реки и что не придется нам ехать в Бабкино* пить водку из серебряного стаканчика. Сегодня получил письмо от Киселева, просит привезти икры*.

Ваш А. Чехов.

М. Дмитровка, д. Фирганг.

Урусову А. И., 22 февраля 1891*

910. А. И. УРУСОВУ

22 февраля 1891 г. Москва.

Надежда Васильевна Исаева живет в Гнездниковском пер., д. Яголковского. Ей (по справкам) не больше 30 лет.

Е. М. Шавровой напишу сегодня*.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь, Арбат, Никольский пер., соб<ственный> дом

Князю Александру Ивановичу Урусову.

Суворину А. С., 23 февраля 1891*

911. А. С. СУВОРИНУ

23 февраля 1891 г. Москва.

23 февр.

Здравствуйте, голубчик мой. Ваша телеграмма* насчет «Тормидора» смутила меня. Меня страшно потянуло в Петербург, но не ради Сарду и приехавших парижан, а так, здорово живешь. Но практические соображения взяли меня под уздцы. Я сообразил, что надо спешить писать повесть*, что я не знаю французского языка и поэтому буду занимать в ложе чужое место, что у меня мало денег и проч. Одним словом, как теперь мне кажется, я плохой товарищ, хотя и поступил, по-видимому, умно.

Повесть моя подвигается вперед. Всё гладко, ровно, длиннот почти нет, но знаете, что очень скверно? В моей повести нет движения, и это меня пугает. Я боюсь, что ее трудно будет дочитать до середины, не говоря уж о конце. Как бы то ни было, я все-таки кончу ее. Анне Ивановне поднесу веленевый экземпляр для чтения в купальне. Я желал бы, чтобы ее что-нибудь в воде укусило и чтобы она вышла из купальни рыдающей.

Мне было грустно, когда Вы уезжали*. Вообще мне грустно.

Изумительная астрономка* кончила со мной французскую грамматику и укатила зачем-то в Петербург. Лавры Ковалевской не дают ей спать, и она, кажется, хочет поступить на курсы.

«Предложения» нет в масленичном репертуаре; очевидно, актеры обиделись, что до сих пор я не был в театре. Вчера опять был Южин – не приняли. Был Немирович – не приняли. На горизонте моем скопляются тучи, и я жду ливня с градом.

Только что приехал Миша из Алексина. Вот так служба! Этак и я бы согласился. Графиня Рошфор отказала нам окончательно*. Я думаю, что в счастливые дни медового месяца она не огорчала так мужа своим отказом, как огорчила теперь нас. Где мы теперь будем жить? Я ужасно боюсь серой дачной обстановки со щелями, пятнами на потолке и кухонным чадом, а пожалуй, и в этом году придется вкусить сие.

Пришлите мне денег. У меня их нет и взять, кажется, неоткуда. По моему расчету, я при благоприятных условиях могу получить от Вас до сентября не более тысячи рублей. Соображайтесь с сим, но не высылайте денег почтой, так как я терпеть не могу ходить в почтамт.

Напишите мне о «Тормидоре».

Поклон Анне Ивановне, Борису и прекрасной Насте. «Ах, Настасья, ах, Настасья, отворяй-ка ворота!»

Весь Ваш А. Чехов.

Кононовичу В. О., 27 февраля 1891*

912. В. О. КОНОНОВИЧУ

27 февраля 1891 г. Москва.

27 февраля 1891 г.

Многоуважаемый Владимир Осипович!

В дополнение к моему большому письму* имею честь препроводить Вашему превосходительству письмо, полученное мною от секретаря Петербургского комитета грамотности г. Кетрица*.

Комитет Добровольного флота уведомил меня, что книги будут доставлены на Сахалин бесплатно.

Новостей нет никаких. Поэт Плещеев получил наследство в два миллиона и занят теперь такими широкими планами, как будто ему не 70, а 18 лет. За ведение дела Плевако получил с него 20 тысяч. Тот же Плевако получил в Варшаве с Бартенева 10 тысяч*, т. е. по 1250 руб. за каждый год восьмилетней каторги. Глеб Успенский болен и, говорят, опасно*. Актеров осыпают цветами и носят их на руках. Средство Коха провалилось в России окончательно*.

Всё обстоит благополучно, так что, подобно надзирателям в Дуэ, можно на каждом шагу докладывать: всё обстоит благополучно. О Сахалине я не напечатал еще ни одной строки и печатать не буду, пока не напишу своей книжки.

Каморский говорил мне, что ему поручено организовать из сс<ыльно>-каторжных железнодорожный батальон, кажется, в две тысячи человек. При постройке сибирской железной дороги каторжные будут получать деньгами более 30 коп. в день.

Позвольте пожелать Вам всего хорошего и пребыть искренно уважающим и преданным.

А. Чехов.

Ленскому А. П., 27 февраля 1891*

913. А. П. ЛЕНСКОМУ

27 февраля 1891 г. Москва.

27 февр.

Дорогой Александр Павлович!

В начале первой недели поста я еду во Владимирскую губ<ернию> на стеклянный завод Комиссарова*. Не найдете ли Вы возможным поехать со мной? Весна, грачи, скворцы, попы, урядники, рабочие, мельница и громадные, аду подобные, печи на заводе. Всё это, уверяю Вас, ужасно интересно. Мы поедем сначала по железной дороге, а потом на лошадях. Остановимся мы в квартире брата; помещения у него достаточно.

Вернувшись в Москву, Вы привезете с собой много посуды, которая будет сделана при Вас же и по Вашим рисункам. Пробудем на заводе недолго.

Завтра я еду в Бабкино к Киселеву. Вернусь в понедельник и явлюсь к Вам за ответом.

Главное, не забывайте – весна! И мы увидим множество людей.

Кланяюсь Лидии Николаевне и Ленскому-фису. Подумайте, голубчик! Кроме Вас, я никого не приглашаю с собой, ибо Левитан едет в Петербург, да и утомляется он скоро, а остальные не поедут, хоть из пушек стреляй.

Я пишу большую повесть*.

В чаянии благополучного для меня ответа, пребываю любящим Вас

А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 27 февраля 1891*

914. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

27 февраля 1891 г. Москва.

Милый Александр Иванович, был у Вас, чтобы сказать Вам, что завтра меня не будет в Москве и что шампанское пить не будем*. Не найдете ли Вы возможным отложить до понедельника? Уезжаю я во вторник или в среду. Видел сегодня Александрова; на комитете не был*.

Ваш А. Чехов.

Поклон Вл<адимиру> Ив<ановичу>*.

Урусову А. И., 4 марта 1891*

915. А. И. УРУСОВУ

4 марта 1891 г. Москва.

4 март.

Ваше письмо, уважаемый Александр Иванович, я получил вчера, в воскресенье, в 11 часов вечера, вернувшись из деревни*. В тот час, когда Вы обедали у Варвары Алексеевны*, я ехал на широких санях по тающему снегу и смотрел на грачей, которые, кстати сказать, прилетели.

Кланяюсь Вам.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь, Арбат, Никольский пер., собств. дом

Князю Александру Ивановичу Урусову.

Суворину А. С., 5 марта 1891*

916. А. С. СУВОРИНУ

5 марта 1891 г. Москва.

5 март.

Едем!!! Я согласен, куда угодно и когда угодно. Душа моя прыгает от удовольствия. Не поехать было бы глупо с моей стороны, ибо когда еще представится случай? Но, голубчик, предоставляю Вам взвесить следующие обстоятельства:

1) У меня далеко еще не кончена моя работа*. Если я ее отложу до мая, то сахалинскую работу придется начать не раньше июля*, а это опасно, ибо сахалинские впечатления у меня уже испаряются, и я рискую забыть многое.

2) У меня совсем нет денег. Если я, не кончив своей работы, возьму еще тысячу рублей на поездку, а потом после поездки на прожитие, то я так запутаюсь, что сам чёрт не вытянет меня за уши. Я еще не запутался, потому что изощряюсь и живу скромнее просвирни, но если я поеду, то всё пойдет к чёрту, счеты мои запутаются, и я почувствую себя в неоплатных долгах. При одной мысли о двухтысячном долге я падаю духом.

Есть много и других обстоятельств, но всё мелко перед работой и деньгами. Итак, просмакуйте мои соображения, войдите на мгновение в мою шкуру и решите: не лучше ли мне остаться? Вы скажете, что всё это пустяки. Но Вы бросьте свою точку зрения, а станьте на мою.

Жду скорейшего ответа.

Моя повесть подвигается, но ушел я недалеко.

Был в деревне у Киселевых. Грачи уже прилетели.

Ваш А. Чехов.

Шавровой Е. М., 6 марта 1891*

917. Е. М. ШАВРОВОЙ

6 марта 1891 г. Москва.

6 март.

Я страшно виноват перед Вами, уважаемая Елена Михайловна, но если бы Вы знали, какую длинную повесть пишу я*, как кружится у меня по этому поводу голова, то извинили бы меня за то, что я до сих пор не даю Вам никакого ответа. Я еще не читал Ваших рассказов*. О, я злодей! Днем я не читаю ничего, потому что это помешало бы тому моему порядку мыслей, который нужен для работы, а к вечеру бываю утомлен и зол, и тоже не читаю ничего, кроме статей газетного характера.

В начале будущей недели я, вероятно, уезжаю в Италию*. До отъезда я прочту Ваши рассказы* и сделаю всё, что нужно. Если же не уеду, то ответ Вы получите не ранее конца второй недели поста.

Я хотел устроить для Вас свидание с Сувориным*, но он вдруг заболел и уехал. Он любит литературу страстно и отлично бранится, а Вы теперь переживаете тот стадий Вашей начинающейся деятельности, когда с Вами нужно жестоко браниться. Хотя бы за бритую рожу.

Ну, коли Вам понадобится актер, то почему не взять настоящего, например, Ленского, а не эту восковую, богоподобную фигуру? Не терплю двуногих богов, особенно, если их сочиняют. Давайте нам жизнь, г. Шастунов!

Опишите-ка Филиппыча*. Этот покрупнее Зильбергроша*. Я встретился с ним в Театральной конторе и спросил о Вас, он похвалил, я проболтался о том, что Вы пишете*, и поспешил взять с него честное слово, что это останется между нами. Он не сдержал своего слова, ну а я в отместку за это не велел его принимать, и ему уже раз было отказано.

О какой «Каштанке» Вы пишете?* У меня такого рассказа нет. Если кончили про Зильбергроша*, то пришлите. Но, г. Шастунов, откуда Вам известна жизнь Зильбергроша? Интересно будет прочесть, очень интересно. Пришлите. Если пришлете, то всё прочту в один присест и тотчас же дам ответ.

Будьте здоровы, г. Шастунов. Отчего бы Вам в Италию не поехать? Я еду туда с Сувориным.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Елене Михайловне Шавровой.

Здесь, Волхонка, д. Воейковой.

Вологдину И. С., 8 марта 1891*

918. И. С. ВОЛОГДИНУ

8 марта 1891 г. Москва.

Книги посланы 666 руб. пароходом без наложенного платежа, погодите высылать деньги до июня.

Чехов.

Шавровой Е. М., 8 марта 1891*

919. Е. М. ШАВРОВОЙ

8 марта 1891 г. Москва.

8 март.

Получил рассказы и прочел, Елена Михайловна, и ничего не нахожу ужасного в Вашем «Михаиле Ивановиче»*. Напротив, всё очень скромно. А за Репина позвольте обидеться: разве можно в жаркое время кормить писателя поросенком? Побойтесь бога!

Я заказывал Зильбергрошу рассольник из потрохов, и рассольник всякий раз был удивительный.

Для M-me Зильбергрош пятидесяти лет много. Не надо утрировать. И 40 довольно. Дело, впрочем, не в летах. Она может быть и 23-хлетнею. Главное достоинство M-me З<ильбергрош> – это ее черезмерная сытость. Когда она качалась на кресле, то давала такое впечатление, как будто всего накушалась, и ее теперь мутит, и хочется кисленького – байроническая черта. Мих<аил> Ив<анович> сделан у Вас очень хорошо, и она тоже, и офицерик. Пока Вы описываете то, что видели, выходит отлично, но как только дошли до Шурочки, которой никогда не видели, то выходит один только душевный вопль и больше ничего. M-me З<ильбергрош> платит своему гусю лапчатому 75 руб. в месяц; не понимаю, причем тут какая-то Шурочка? Похоже на то, что она пришла, понюхала и ушла*. Пусть она убирается к своему мужу! Этою Шурочкой и тающей Олей Вы делаете то, что внимание читателя раздваивается, уменьшается вдвое и сила рассказа.

«У гадалки» великолепный рассказ, и я этому ужасно рад. Очень, очень хорошо. Оба рассказа я в понедельник увезу в Петербург; туда же увезу «В цирке» и «Каштанку», если найду таковую. Насчет «In vino» – не послать ли нам его в «Артист»?* Там любят богоподобных актеров.

Вот что: у меня чешутся руки, не позволите ли Вы мне приделать конец к Зильбергрошу?* Ответьте до понедельника.

Из Петербурга еду за границу, на Святой буду в России.

Вчера был у меня моргающий Филиппыч. Опять его не приняли. Мне стало жаль его, и я вечером сходил к нему и видел репетицию*. Мне больше всех понравился жидок, который играл маркиза и поэтому не мог репетировать без шпаги. Сплошная грация.

Желаю всех благ.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Елене Михайловне Шавровой.

Здесь, Волхонка, д. Воейковой.

Киселевой М. В., 11 марта 1891*

920. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

11 марта 1891 г. Москва.

11 март.

Отправляясь во Францию, Испанию и Италию, молю вас, о небеса, сохранить Бабкино в добром здравии и благополучии! Да, Мария Владимировна! В писании сказано: он ахнуть не успел, как на него медведь насел*. Так и я: ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль*. Сегодня еду в Петербург, оттуда в Берлин и так далее. Взбираясь на Везувий или глядя на бой быков в Испании, я помяну Вас в своих святых молитвах*. До свидания!

Я был в семинарии и подбирал для Василисы семинариста. Много чутких и отзывчивых, но ни один не согласился. Сначала, особенно когда я сказал, что у Вас за столом бывают иногда горох и редька, соглашались, но когда я нечаянно проговорился, что в камере земского начальника* стоит кровать, на которой порют, все стали почесываться и бормотать: «Об этом надо подумать». Впрочем, один рябенький, которого зовут Герасимом Ивановичем, очень чуткий и отзывчивый, приедет к Вам на днях. Надеюсь, что Вы и Василиса примете его любезно. Пользуйтесь случаем: партия блестящая. Муж Самоварочки Голохвастовой* менее отзывчив. Пороть Герасима Иваныча можно, потому что он говорил мне: «Я до бесконечности люблю сильные ощущения». Когда он будет у Вас, запирайте шкаф, где водка, и держите форточки открытыми, потому что семинарская вдохновенность и отзывчивость дают себя знать каждую минуту.

Какая счастливая Василиса!

Идиотик у нас еще не был.

Куры клюют петуха. Они, должно быть, говеют, или, быть может, добродетельным вдовам не нравится жених.

Мне принесли новое пальто на клетчатой подкладке.

Ну, будьте небом хранимы, здоровы, счастливы, покойны. Земскому начальнику, Василисе и Елизавете Александровне нижайший поклон. Дай бог вам всем всего хорошего. Вернусь я на Святой неделе. Не забывайте искренно Вам преданного

А. Чехова.

Если Ольга Ивановна* еще не уехала от Вас, будьте добры передать поклон и ей.

Куманину Ф. А., 11 марта 1891*

921. Ф. А. КУМАНИНУ

11 марта 1891 г. Москва.

11 марта.

Посылаю Вам, Федор Александрович, очень миленький рассказик моего знакомого*, сотрудника «Нового времени». Рассказ прочтите. Сделан недурно. Если не будете печатать, то пришлите его в редакцию «Нового времени»* на имя Суворина: его там напечатают.

До свиданья! Еду*.

Ваш А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 11 марта 1891*

922. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

11 марта 1891 г. Москва.

11 март.

Милый Александр Иванович, Лескова пришлет Вам сестра. Она его теперь читает.

Оставайтесь здоровы и благополучны*.

Идет снег, а у нас в Италии, говорят, уже цветут розы!

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Князю Александру Ивановичу Сумбатову

Здесь, Леонтьевский пер., д. Сорокоумовского.

Шавровой Е. М., 11 марта 1891*

923. Е. М. ШАВРОВОЙ

11 марта 1891 г. Москва.

11 март.

Простите, Елена Михайловна, что я не ответил Вам вчера. Ваш посланный застал меня, когда я только что вернулся из заседания*, где купно с Южиным и Шпажинским сочинял новый устав Грибоедовской премии. Утомился и было лень.

Вашу «Каштанку» нашел. Повезу ее сегодня в Питер и там прочту. «В цирке» очень хороший рассказ* и уже послан «Артисту». «Цыганщину», согласно желанию Вашему, при сем возвращаю*. Что касается прибавки гонорара*, то я поговорю об этом с Сувориным завтра же, когда вручу ему Вашу «Гадалку». Значит, Вы «бедная писательница»? Ах, очень рад. Вы можете теперь Ваше писательство называть так: «тернистый путь».

Желаю Вам всего хорошего. Пожалуйста, не извиняйтесь, когда присылаете мне Ваши рассказы. Если бы это было для меня неприятно, то я сказал бы. Мой летний адрес узнаете у брата. Впрочем, я вернусь к Святой неделе. Мой заграничный адрес: Paris, M-r Souvorine, poste rest<ante>, для Чехова – это на всякий случай. Можно и в Неаполь.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Пречистенка, дом Борщова, кв. 3 (Шавровых)

Ее высокоблагородию Елене Михайловне Шавровой.

Чехову М. Е., 13 марта 1891*

924. М. Е. ЧЕХОВУ

13 марта 1891 г. Петербург.

13 марта 1891 г. Петербург.

Архимандрит Паисий* по справке, наведенной мною в Александро-Невской лавре, в настоящее время находится в Саровской пустыни. Генерала Черняева* в настоящее время в Петербурге нет; когда он приезжает сюда, то останавливается на Большой Морской ул<ице>, в гостинице «Бельвю»; лучше всего адресоваться по месту его служения, т. е. в военное министерство, военный совет: отсюда доставят ему письмо, где бы он ни находился.

Вот Вам, дорогой дядя, адресы, которые Вы желали получить. Письмо Ваше, приди оно днем позже, не застало бы меня в Москве. Я теперь в Питере, а 15-го марта уезжаю ненадолго в Италию и во Францию. Спасибо Вам за доброе письмо и за память, которая для меня драгоценна, как и всё, что исходит от Вас. Мне очень хотелось бы повидаться с Вами и поговорить. Соскучился я.

На хорошее место сел Алфераки. Он правителем канцелярии министра внутренних дел. Это видная должность… Вчера я спрашивал у знающих людей, какая ожидает его при благоприятных обстоятельствах дальнейшая карьера, и мне сказали, что дальше директора департамента он не пойдет, так как у него не русская фамилия. А будь русская фамилия, пожалуй, и в министры бы залетел. Бывший министр Маков тоже был правителем канцелярии.

Вчера мой приятель А. П. Коломнин читал мне письмо, полученное им от о. Ф. Покровского по поводу подстаканника. Письмо очень задушевное и сердечное, и нам обоим, когда мы читали его, оставалось только пожалеть, что подарок наш слишком скромен*.

Александру я передал то, что Вы поручили мне*. Он сказал, что будет Вам писать, и просил кланяться. Миша живет в Алексине, Иван в Судогде. Лето, вероятно, проведем мы где-нибудь на Оке…

Погода в Петербурге великолепная. Солнце светит вовсю, снега нет, и мороз слегка щиплет за щеки. Сейчас я гулял по Невскому. Всё удивительно жизнерадостно, и когда глядишь на розовые лица, мундиры, кареты, дамские шляпки, то кажется, что на этом свете нет горя.

Я еду через Варшаву в Вену, оттуда в Венецию, потом в Милан, во Флоренцию, Рим, Неаполь, Палермо и т. д. В Неаполе уже цветут розы. Когда в Риме осмотрю храм Петра и Павла, то опишу Вам свое впечатление.

Какая интересная страна Индия! Я хотел бы рассказать Вам про нее. Писал ли Вам Миша, что я привез из Индии интересных зверей? Об этих зверях в газетах писали. Мать от них в восторге, а папаше приятно, когда зверь лезет ему на голову и теребит волоса. В Индии я видел диких слонов и очковых змей, видел знаменитых индусов-фокусников, которые делают буквально чудеса.

Тете, Георгию, Володе, девочкам и Иринушке благоволите передать мой поклон. Тете целую руку.

Будьте здоровы, благополучны и покойны и не забывайте меня, многогрешного.

Любящий и уважающий Вас

А. Чехов.

Чехову И. П., 13 марта 1891*

925. И. П. ЧЕХОВУ

13 марта 1891 г. Петербург.

13 март. Петербург.

Кричи, Иван, караул. К тебе я не скоро приеду. Поездка за границу уже решена окончательно и осуществится не позже 15-го марта. Едем в Вену, оттуда в Венецию и т. д. Вернемся к Пасхе.

Еду я, Алексей Сергеевич и Алексей Алексеевич. Втроем будет не скучно. Но скучно 72 часа ехать до Вены.

На Сахалин послано еще 2200 томов*.

Будь здоров и благополучен. Из Венеции напишу тебе.

Твой А. Чехов.

Чеховой М. П., 16 марта 1891*

926. М. П. ЧЕХОВОЙ

16 марта 1891 г. Петербург.

16 март.

Благородная сестрица!

Отъезд за границу состоится в воскресенье. Едем в Вену, оттуда в Венецию и так далее по всей Италии. В Испанию, вероятно, не попадем, и потому насчет испанских косынок прошу отложить попечение.

Посылаю волковский вексель на триста рублей. Надеюсь, что его не выкрадут из сего письма.

Убедительно прошу сохранить к моему приезду все №№ газет.

Был я на передвижной выставке*. Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор. По выставке чичеронствовал мне Григорович, объясняя достоинства и недостатки всякой картины; от левитановского пейзажа он в восторге. Полонский находит, что мост слишком длинен; Плещеев видит разлад между названием картины и ее содержанием: «Помилуйте, называет это тихою обителью, а тут всё жизнерадостно…» и т. д. Во всяком случае успех у Левитана не из обыкновенных.

У Суворина была Кундасова. Хохотала, говорят, так громко, что Эмили и Адель* приходили в ужас от «M-elle Studente». Хохотала и топала ногами.

Кстати. Попроси Левитана и Кундасову собрать хотя что-нибудь на сахалинские школы.

Александр и его чады здоровы.

Будьте все здоровы и богом хранимы. Не забывайте меня.

Весь ваш А. Чехов.

Отдай Лике почтовую бумагу, а то она, т. е. бумага, заплеснеет.

Если векселя не окажется в письме, то телеграфируйте Александру.

На конверте:

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Чеховой М. П., 16 марта 1891*

927. М. П. ЧЕХОВОЙ

16 марта 1891 г. Петербург.

Сегодня (16 марта) послал заказное письмо*, в котором забыл сказать: всё, что Вы напишете до 25 марта адресуйте «Italie, Rome, M-r Souvorine для Чехова, poste restante», то же, что напишете от 25-го по 1-е апреля, валяйте так: «Italie, Naple, M-r S. для Чех. poste restante». Только не ленитесь писать.

Всё обстоит благополучно. Семашечка, поговорите с Ликишей* и напишите Иваненке. Ликиша, Вы всесильны, дайте Иваненке место!

А. Чехов.

На обороте:

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Чеховой М. П., 17 марта 1891*

928. М. П. ЧЕХОВОЙ

17 марта 1891 г. Петербург.

16 март. 12 ч. ночи.

Сейчас я видел итальянскую актрису Дузе в шекспировской «Клеопатре»*. Я по-итальянски не понимаю, но она так хорошо играла, что мне казалось, что я понимаю каждое слово. Замечательная актриса. Никогда ранее не видал ничего подобного. Я смотрел на эту Дузе и меня разбирала тоска от мысли, что свой темперамент и вкусы мы должны воспитывать на таких деревянных актрисах, как Ермолова и ей подобных, которых мы оттого, что не видали лучших, называем великими. Глядя на Дузе, я понимал, отчего в русском театре скучно.

Сегодня я послал триста рублей векселем. Получили?

После Дузе приятно было прочесть прилагаемый при сем адрес*. Боже мой, какой упадок вкуса и чувства справедливости! И это студенты, чёрт бы их душу драл! Что Соловцов, что Сальвини – всё равно, оба одинаково находят «горячий отклик в сердцах молодежи». Грош цена всем этим сердцам.

Завтра в половину второго уезжаем в Варшаву. Оставайтесь все живы и здоровы. Кланяюсь всем, всем, даже мангуске, которая не стоит, чтобы ей кланялись.

Буду писать.

Всей душой

А. Чехов.

Чеховой М. П., 19 марта 1891*

929. М. П. ЧЕХОВОЙ

19 марта 1891 г. По пути в Вену.

19 марта.

Рано утром переехали границу. Холодно, снег; кондукторы и лакеи говорят тоном Поссарта*. Кофе подают в молочничках. Много жидов.

Кланяюсь всем. Сегодня в 4 часа пополудни буду в Вене. В расчете на хорошую погоду я не взял калош.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Таможня содрала за табак больше, чем он стоит. Молодцы немцы.

На обороте:

Russland. Moskau.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 20 марта (1 апреля) 1891*

930. ЧЕХОВЫМ

20 марта (1 апреля) 1891 г. Вена.

20 март. Вена.

Друзья мои чехи! Пишу вам из Вены, куда я приехал вчера в 4 часа пополудни. В дороге всё было благополучно. От Варшавы до Вены я ехал, как железнодорожная Нана, в роскошном вагоне* «Интернационального общества спальных вагонов»: постели, зеркала, громадные окна, ковры и проч.

Ах, друзья мои тунгусы, если бы вы знали, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные, масса бульваров и скверов, дома все 6- и 7-этажные, а магазины – это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Одних галстухов в окнах миллиарды! Какие изумительные вещи из бронзы, фарфора, кожи! Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев. Особенно хороши собор св. Стефана и Votiv-Kirche. Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет… всё великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. На окнах книжных магазинов попадаются и русские книги, но увы! это сочинения не Альбова, не Баранцевича и не Чехова, а всяких анонимов, пишущих и печатающих за границей. Видел я «Ренана», «Тайны зимнего дворца»* и т. п. Странно, что здесь можно всё читать и говорить, о чем хочешь.

Разумейте, языцы, какие здесь извозчики, чёрт бы их взял. Пролеток нет, а всё новенькие, хорошенькие кареты в одну и чаще в две лошади. Лошади прекрасные. На козлах сидят франты в пиджаках и в цилиндрах, читают газеты. Вежливость и предупредительность.

Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино. Одно скверно: берут деньги за хлеб. Когда подают счет, то спрашивают: «Wieviel Brödchen?», т. е. сколько слопал булочек? И берут за всякую булочку.

Женщины красивы и изящны. Да вообще всё чертовски изящно.

Я не совсем забыл немецкий язык. И я понимаю, и меня понимают.

Когда переехали границу, шел снег, в Вене же снега нет, но все-таки холодно.

Я скучаю по доме и по всех вас, да к тому же еще мне совестно, что я опять бросил вас. Ну, да не беда! Вернусь и буду безвыездно сидеть дома целый год. Всем кланяюсь, всем! Папа, будьте добры, купите мне у Сытина или где хотите лубочное изображение св. Варлаама*: святой Варлаам изображен едущим на санях, вдали на балкончике стоит архиерей, а внизу под рисунком житие св. Варлаама. Купите и положите мне на стол.

В Испанию, вероятно, не поедем. В Бухаре будем*.

Семашко, написали Иваненке?* Говорили с Ликишей о думском месте?

Желаю всего хорошего. Не забывайте меня, многогрешного. Всем низко кланяюсь, обнимаю, благословляю и пребываю

любящим

А. Чеховым.

Все встречные узнают в нас русских и смотрят мне не в лицо, а на мою шапку с проседью. Глядя на шапку, вероятно, думают, что я очень богатый русский граф.

Писал ли я о детях Александра? Оба здоровы и производят отличное впечатление.

Поклон красивому Левитану.

На конверте:

Russland. Moskau.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Чехову И. П., 24 марта (5 апреля) 1891*

931. И. П. ЧЕХОВУ

24 марта (5 апреля) 1891 г. Венеция.

24 марта. Венеция.

Я теперь в Венеции, куда приехал третьего дня из Вены. Одно могу сказать: замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни. Вместо улиц и переулков каналы, вместо извозчиков гондолы, архитектура изумительная, и нет того местечка, которое не возбуждало бы исторического или художественного интереса. Плывешь в гондоле и видишь дворцы дожей, дом, где жила Дездемона, дома знаменитых художников, храмы… А в храмах скульптура и живопись, какие нам и во сне не снились. Одним словом, очарование.

Весь день от утра до вечера я сижу в гондоле и плаваю по улицам или же брожу по знаменитой площади святого Марка. Площадь гладка и чиста, как паркет. Здесь собор святого Марка – нечто такое, что описать нельзя, дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь.

А вечер! Боже ты мой господи! Вечером с непривычки можно умереть. Едешь ты на гондоле… Тепло, тихо, звезды… Лошадей в Венеции нет, и потому тишина здесь, как в поле. Вокруг снуют гондолы… Вот плывет гондола, увешанная фонариками. В ней сидят контрабас, скрипки, гитара, мандолина и корнет-а-пистон, две-три барыни, несколько мужчин – и ты слышишь пение и музыку. Поют из опер. Какие голоса! Проехал немного, а там опять лодка с певцами, а там опять, и до самой полночи в воздухе стоит смесь теноров, скрипок и всяких за душу берущих звуков.

Мережковский, которого я встретил здесь*, с ума сошел от восторга. Русскому человеку, бедному и приниженному, здесь в мире красоты, богатства и свободы не трудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество.

Великолепны усыпальницы Кановы и Тициана*. Здесь великих художников хоронят, как королей, в церквах; здесь не презирают искусства, как у нас: церкви дают приют статуям и картинам, как бы голы они ни были.

Во дворце дожей есть картина*, на которой изображено около 10 тысяч человеческих фигур.

Сегодня воскресенье. На площади Марка будет играть музыка.

Ну, однако, будь здоров. Желаю тебе всего хорошего. Если когда-нибудь тебе случится побывать в Венеции, то это будет лучшим в твоей жизни. Поглядел бы ты здесь стеклянное производство!* Твои бутылки в сравнении со здешними такое безобразие, что даже думать тошно.

Буду еще писать, а пока до свиданья.

Твой А. Чехов.

На конверте:

Russia. Wladimir.

г. Судогда Владимирской губ., Дубасовский завод

Его высокоблагородию Ивану Павловичу Чехову.

Киселевой М. В., 25 марта (6 апреля) 1891*

932. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

25 марта (6 апреля) 1891 г. Венеция.

25 март.

Я в Венеции. Посадите меня в сумасшедший дом. Гондолы, площадь св. Марка, вода, звезды, итальяночки, вечерние серенады, мандолины, фалернское вино – одним словом, всё пропало! Не поминайте лихом.

Тень прекрасной Дездемоны шлет свою улыбку земскому начальнику. Всем кланяюсь.

Antonio.

Кланяются Вам иезуиты.

На обороте:

Russia. Mosca.

г. Воскресенск Московск<ой> губ.

Марии Владимировне Киселевой.

Чеховым, 25 марта (6 апреля) 1891*

933. ЧЕХОВЫМ

25 марта (6 апреля) 1891 г. Венеция.

25 март.

Восхитительная голубоглазая Венеция шлет всем вам привет. Ах, синьоры и синьорины, что за чудный город эта Венеция! Представьте вы себе город, состоящий из домов и церквей, каких вы никогда не видели: архитектура упоительная, всё грациозно и легко, как птицеподобная гондола. Такие дома и церкви могут строить только люди, обладающие громадным художественным и музыкальным вкусом и одаренные львиным темпераментом. Теперь представьте, что на улицах и в переулках вместо мостовых вода, представьте, что во всем городе нет ни одной лошади, что вместо извозчиков вы видите гондольеров на их удивительных лодках, легких, нежных, носатых птицах, которые едва касаются воды и вздрагивают при малейшей волне. И всё от неба до земли залито солнцем.

Есть улицы широкие, как Невский, и есть такие, где, растопырив руки, можно загородить всю улицу. Центр города – это площадь св. Марка с знаменитым собором того же имени. Собор великолепен, особенно снаружи. Рядом с ним – дворец дожей, где Отелло объяснялся перед дожем и сенаторами*.

Вообще говоря, нет местечка, которое не возбуждало бы воспоминаний и не было бы трогательно. Например, домик, где жила Дездемона, производит впечатление, от которого трудно отделаться.

Самое лучшее время в Венеции – это вечер. Во-первых, звезды, во-вторых, длинные каналы, в которых отражаются огни и звезды, в-третьих, гондолы, гондолы и гондолы; когда темно, они кажутся живыми. В-четвертых, хочется плакать, потому что со всех концов слышатся музыка и превосходное пение. Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку… Вот другая такая же гондола… Поют мужчины и женщины и как поют! Совсем опера.

В-пятых, тепло…

Одним словом, дурак тот, кто не едет в Венецию. Жизнь здесь дешева. Квартира и стол в неделю стоят 18 франков, т. е. 6 рублей с человека, а в месяц 25 р., гондольер за час берет 1 франк, т. е. 30 коп. В музеи, академию и проч. пускают даром. В десять раз дешевле Крыма, а ведь Крым перед Венецией – это каракатица и кит.

Я боюсь, что папаша сердит на меня за то, что я с ним не простился. Прошу извинения.

Какое здесь стекло, какие зеркала! Зачем я не миллионер?

Папаше, мамаше, податному*, тёте с Алешей, златокудрой Лике, Семашечке с супругою*, Ленским, красивому Левитану и Кувшинниковым нижайший поклон.

В будущем году поедем все на дачу в Венецию.

В воздухе стоит гул от звона. Друзья мои тунгусы, давайте примем католичество! Если бы вы знали, как хороши в церквах органы, какая здесь скульптура, какие итальяночки, стоящие на коленях с молитвенниками!

Однако будьте здоровы и не забывайте меня, многогрешного.

От Вены до Венеции ведет красивая дорога, о которой раньше мне много говорили. Но я разочаровался в этой дороге. Горы, пропасти и снеговые вершины, которые я видел на Кавказе и на Цейлоне, гораздо внушительнее, чем здесь. Addio!

Ваш А. Чехов.

Чехову М. Е., 25 марта (6 апреля) 1891*

934. М. Е. ЧЕХОВУ

25 марта (6 апреля) 1891 г. Венеция.

25 март. Венеция.

Дорогой Дядя, шлю Вам привет из прекрасной Венеции и вместе с ним посылаю изображение церкви св. Марка*. Эта церковь так же стара, как Венеция, и красива так же, как она. Фотография не может передать всей красоты ее. К сожалению, она дурно раскрашена.

Три мачты, стоящие перед церковью, высоки; они сделаны из бронзы; на них когда-то выкидывались флаги Венецианской республики, теперь же по воскресеньям развеваются громадные итальянские флаги. Над главными дверями четыре коня из бронзы больше, чем в натуральную величину. Множество скульптурных украшений самой высокой стоимости. Весь храм до такой степени великолепен, что оценить его на деньги невозможно; он выше всякой цены, и местные горожане говорят, что их город не имеет смысла без этого храма и если бы, положим, неприятели захотели уничтожить город, то для этого достаточно было бы только разрушить один храм.

Венеция, как Вам известно, знаменита тем, что здесь вместо мостовых вода и вода, вместо извозчиков гондолы. Здесь нет ни одной лошади.

Кроме церкви св. Марка, есть еще много великолепных церквей, поражающих своим богатством. Замечательно, что все здешние статуи и картины не имеют цены; оценка их вне человеческой власти, и потому понятно, почему, например, из-за бронзовых коней или картины Веронеза ссорились целые государства. И понятно также, почему здесь знаменитым художникам воздают такую же честь, как королям; их погребают в храмах, как королей, и украшают их могилы такими памятниками, что голова кружится от восторга. Например, в одной из знаменитейших церквей* у усыпальницы скульптора Кановы лежит просто чудо: лев положил голову на протянутые передние лапы, и у него такое грустное, печальное, человеческое выражение, какого нельзя передать на словах.

Отсюда я поеду в Милан, во Флоренцию, Рим, Неаполь и Сицилию. Тепло.

Когда же, наконец, я попаду к Вам в Таганрог?

Сердечный привет Тете, Георгию, Володе и милым девочкам. Поклон и Иринушке.

Простите, что так коротко пишу. Нет времени. Будьте здоровы и счастливы, и да хранят Вас ангелы небесные.

Крепко жму Вам руку и обнимаю.

Ваш А. Чехов.

Чеховым, 26 марта (7 апреля) 1891*

935. ЧЕХОВЫМ

26 марта (7 апреля) 1891 г. Венеция.

26 март.

Лупит во всю ивановскую дождь. Venezia bella перестала быть bella. От воды веет унылой скукой, и хочется поскорее бежать туда, где солнце.

Дождь напомнил мне о моем дождевике (кожане). Кажется, его немножко поели крысы. Если да, то отдайте его поскорее в починку – Петровка, магазин резиновых изделий Пихлау или Вихлау.

Как живет синьор Мангус? Я каждый день боюсь получить известие, что он околел.

Вчера, описывая дешевизну венецианской жизни*, я немножко хватил через край. Виновата в этом г-жа Мережковская, которая сказала мне, что она с мужем платит столько-то франков в неделю. Но вместо неделю читай в день. Все-таки здесь дешево. Здешний франк здесь то же, что в России рубль.

Едем во Флоренцию*.

Да благословит Вас святая Мадонна.

Ваш А. Чехов.

Видел я Мадонну Тициана*. Очень хороша. Но жаль, что здесь отличные картины густо перемешаны с ничтожными произведениями, которые сохраняются, а не выбрасываются только из духа консерватизма, присущего таким рутинерам, как гг. люди. Есть много картин, долговечность которых положительно непонятна.

Дом, где жила Дездемона, отдается внаймы.

Чеховым, 28 марта (9 апреля) 1891*

936. ЧЕХОВЫМ

28 марта (9 апреля) 1891 г. Болонья.

28 март.

Я в Болонье (Bologna), городе, знаменитом своими аркадами, косыми башнями и картиной Рафаэля «Цецилия»*. Сегодня едем во Флоренцию. Жив и здоров. Всем кланяюсь и желаю здравия.

Ваш Antonio.

На обороте:

Russia, Mosca.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

М. П. Чеховой.

Чеховым 29 марта (10 апреля) 1891*

937. ЧЕХОВЫМ

29 марта (10 апреля) 1891 г. Флоренция.

29 или 30 марта.

Я во Флоренции. Замучился, бегаючи по музеям и церквам. Видел Венеру Медичейскую* и нахожу, что если бы ее одели в современное платье, то она вышла бы безобразна, особенно в талии. Я здоров. Небо пасмурно, а Италия без солнца, это всё равно, что лицо под маской. Будьте здоровы.

Ваш Antonio.

Хорош памятник Данте*.

На обороте:

Russia, Mosca.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

М. П. Чеховой.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 30 марта (11 апреля) 1891*

938. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

30 марта (11 апреля) 1891 г. Флоренция.

30 март.

Bella Venezia с ее женственными, птицеподобными гондолами, Болонья с аркадами и Флоренция с Венерой Медицейской шлют Вам привет, милый Жан.

Весь Ваш Antonio.

На обороте:

Russia, Petersburgo. Sr Leontieff.

Измайловский пр., 7, кв. 60

И. Л. Леонтьеву.

Чеховым, 30 марта (11 апреля) 1891*

939. ЧЕХОВЫМ

30 марта (11 апреля) 1891 г. Флоренция.

30 марта.

Пошлите скорее телеграмму такого содержания:

«Сахалин, Павловскому. Повидайте доктора Щербака*. Чехов.»

Я во Флоренции. Завтра еду в Рим. Холодно. Хандрим. Во Флоренции что ни шаг, то картинная или статуйная лавка. Будьте здоровы.

Ваш Antonio.

Отдайте в починку мои часы.

На обороте:

Russie.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

М. П. Чеховой.

Киселевой М. В., 1 (13) апреля 1891*

940. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

1 (13) апреля 1891 г. Рим.

1 апрель. Рим.

Римский папа поручил мне поздравить Вас с ангелом и пожелать Вам столько же денег, сколько у него комнат. А у него одиннадцать тысяч комнат! Шатаясь по Ватикану, я зачах от утомления, а когда вернулся домой, то мне казалось, что мои ноги сделаны из ваты.

Я обедаю за table d’hôte’ом. Можете себе представить, против меня сидят две голландочки: одна похожа на пушкинскую Татьяну, а другая на сестру ее Ольгу. Я смотрю на обеих в продолжение всего обеда и воображаю чистенький беленький домик с башенкой, отличное масло, превосходный голландский сыр, голландские сельди, благообразного пастора, степенного учителя… и хочется мне жениться на голландочке, и хочется, чтобы меня вместе с нею нарисовали на подносе около чистенького домика.

Видел я всё и лазил всюду, куда приказывали. Давали нюхать – нюхал. Но пока чувствую одно только утомление и желание поесть щей с гречневой кашей. Венеция меня очаровала и свела с ума, а когда выехал из нее, наступили Бэдекер* и дурная погода.

До свиданья, Мария Владимировна, да хранит Вас господь бог. Нижайший поклон от меня и от римского папы его высокородию*, Василисе и Елизавете Александровне.

Удивительно здесь дешевы галстухи. Ужасно дешевы, так что их даже я, пожалуй, начну есть. Франк за пару.

Завтра еду в Неаполь. Пожелайте, чтобы я встретился там с красивой русской дамой, по возможности вдовой или разведенной женой. В путеводителях сказано, что в путешествии по Италии роман непременное условие. Что ж, чёрт с ним, я на всё согласен. Роман, так роман.

Не забывайте многогрешного, искренно Вам преданного и уважающего

А. Чехова.

Почтение гг. скворцам.

Чеховым, 1 (13) апреля 1891*

941. ЧЕХОВЫМ

1 (13) апреля 1891 г. Рим.

1-го апреля. Рим.

Приехавши в Рим, пошел на почту и не нашел там ни одного письма. Суворины получили по нескольку писем. Я решил отвечать вам тем же, т. е. не писать вам вовсе, но бог с вами! Я до писем не охотник, но в путешествии нет ничего хуже, как неизвестность. Как вы решили дачный вопрос? Жив ли мангус? и проч. и проч.

Был я в храме Петра, в Капитолии, в Колизее, на Форуме, был даже в кафешантане, но не получил того наслаждения, на какое рассчитывал. Мешает погода. Идет дождь. В осеннем пальто жарко, а в летнем холодно.

Путешествие очень дешево. Можно съездить в Италию, имея только 400 руб., и вернуться домой с покупками. Если бы я путешествовал один или, положим, с Иваном, то привез бы домой убеждение, что в Италию съездить гораздо дешевле, чем на Кавказ. Но, увы, я с Сувориным… В Венеции мы жили в лучшем отеле, как дожи, здесь, в Риме, живем, как кардиналы, потому что занимаем Salon в бывшем дворце кардинала Конти, а ныне в отеле «Minerva»; две больших гостиных, люстры, ковры, камины и всякая ненужная чепуха, стоящая нам 40 франков в сутки.

От хождения болит спина и горят подошвы. Ужас, сколько ходим!

Мне странно, что Левитану не понравилась Италия. Это очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уж о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство в самом деле есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость.

Я здоров. Будьте и вы здоровы. Всем кланяюсь.

Ваш А. Чехов.

Чехову М. Е., 1 (13) апреля 1891*

942. М. Е. ЧЕХОВУ

1 (13) апреля 1891 г. Рим.

1 апреля. Рим.

Пишу Вам, дорогой Дядя, в Ватикане*, где живет римский папа. Всех комнат в Ватикане 11 000, а я прошел только 30–40 и утомился. Рядом с Ватиканом, бок о бок, стоит знаменитый собор св. Петра.

Итак, привет Вам из Ватикана и из храма св. Петра! Всем низко кланяюсь и желаю всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Russia, Taganrog. Таганрог

Митрофану Георгиевичу Чехову.

Чехову И. П., 3 (15) апреля 1891*

943. И. П. ЧЕХОВУ

3 (15) апреля 1891 г. Рим.

3 апрель.

Сегодня из Рима уезжаю в Неаполь. Жив и здрав. Везу с собою много фотографий, которые здесь дешевы.

Видел храм св. Петра. Но нахожу, что он не лучше венецианского св. Марка и не лучше римской церкви св. Павла. Вообще говоря, церкви здесь великолепны.

Был я в Ватикане*.

Ну, будь здоров.

Твой Antonio.

На обороте:

Russia, via Mosca.

г. Судогда Владимирск<ой> губ., Дубасовский завод

И. П. Чехову.

Чеховым, 4 (16) апреля 1891*

944. ЧЕХОВЫМ

4 (16) апреля 1891 г. Неаполь.

Неаполь. 4 апреля.

Приехал в Неаполь, пошел на почту и нашел от вас пять писем*, за которые очень вам всем благодарен. Ай да родственники! Даже Везувий потух от умиления.

Везувий прячет свою вершину в облаках и бывает хорошо виден только по вечерам. Днем бывает пасмурно. Мы остановились на набережной, и нам видно всё: море, Везувий, Капри, Сорренто… Днем ездили вверх, в монастырь St. Martini: отсюда вид такой, какого я никогда не видел ранее. Замечательная панорама. Нечто подобное я видел в Гонг-Конге, когда поднимался на гору по железной дороге.

В Неаполе великолепный пассаж. А магазины!! У меня головокружение от магазинов. Сколько блеска! Ты, Маша, и Вы, Лика, сбесились бы от восторга.

Скажите Семаше, что каталога я не мог достать*. Каждый магазин имеет только свой каталог, а этого, я полагаю, для такого великого маэстро, как Семаша, недостаточно.

В Неаполе удивительный акварий. Есть даже акулы и спруты. Когда спрут (осьминог) жрет какое-нибудь животное, то смотреть противно.

Был в парикмахерской и видел, как одному молодому человеку целый час подстригали бородку. Вероятно, жених или шулер. В парикмахерской потолок и все 4 стены зеркальные, так что кажется, что имеешь дело не с цирульней, а с Ватиканом, где 11 тысяч комнат. Стригут удивительно.

За то, что вы не пишете мне про дачу и мангуса, я не привезу вам в подарок ничего. Купил было тебе, Маша, часы, но бросил их к свиньям. Впрочем, бог вас простит. Будьте здоровы. Поклон всем, тёте и Алеше.

Ваш А. Чехов.

К Пасхе вернусь. Выходите встречать на вокзал.

Чеховым, 7 (19) апреля 1891*

945. ЧЕХОВЫМ

7 (19) апреля 1891 г. Неаполь.

7 апрель. Неаполь.

Вчера я был в Помпее и осматривал ее*. Это, как вам известно, римский город, засыпанный в 79 году по Рожд<еству> Хр<истову> лавою и пеплом Везувия. Я ходил по улицам сего города и видел дома, храмы, театры, площади… Видел и изумлялся уменью римлян сочетать простоту с удобством и красотою.

Осмотрев Помпею, завтракал в ресторане, потом решил отправиться на Везувий. Такому решению сильно способствовало выпитое мною отличное красное вино. До подошвы Везувия пришлось ехать верхом. Сегодня по этому случаю у меня в некоторых частях моего бренного тела такое чувство, как будто я был в третьем отделении и меня там выпороли. Что за мученье взбираться на Везувий! Пепел, горы лавы, застывшие волны расплавленных минералов, кочки и всякая пакость. Делаешь шаг вперед и – полшага назад, подошвам больно, груди тяжело… Идешь, идешь, идешь, а до вершины всё еще далеко. Думаешь: не вернуться ли? Но вернуться совестно, на смех поднимут. Восшествие началось в 2½ часа и кончилось в 6. Кратер Везувия имеет несколько сажен в диаметре. Я стоял на краю его и смотрел вниз, как в чашку. Почва кругом, покрытая налетом серы, сильно дымит. Из кратера валит белый вонючий дым, летят брызги и раскаленные камни, а под дымом лежит и храпит сатана. Шум довольно смешанный: тут слышится и прибой волн, и гром небесный, и стук рельс, и падение досок. Очень страшно и притом хочется прыгнуть вниз, в самое жерло. Я теперь верю в ад. Лава имеет до такой степени высокую температуру, что в ней плавится медная монета.

Спускаться так же скверно, как и подниматься. По колена грузнешь в пепле. Я страшно устал. Возвращался назад верхом через деревушки и мимо дач; пахло великолепно и светила луна. Я нюхал, глядел на луну и думал о ней, т. е. о Лике Ленской.

Всё лето у нас, господа дворяне, не будет денег, и мысль об этом портит мне аппетит. За поездку, которую я solo совершил бы за 300 руб., я задолжал тысячу. Вся надежда на дураков любителей, которые будут играть моего «Медведя».

Нашли ли вы, синьоры, дачу? Вы поступаете со мною по-свински, ничего не пишете мне, и я не знаю, что и как дома.

Кланяюсь всем низко. Будьте благополучны и не забывайте окончательно вашего

Antoine.

На конверте:

Russie, Moscou.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Линтваревой Н. М., 11 (23) апреля 1891*

946. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

11 (23) апреля 1891 г. Рим.

11 апрель. Рим.

Уважаемая Наталья Михайловна, передайте Марфе Ивановне Стояновой, торгующей книгами на вокзале, что я говорил о ней с сыном Суворина, заведующим книжной торговлей на жел<езных> дорогах. Он доволен ею и говорит, что она прочно сидит на своем месте, но что ей нужно от него, он понять не может. Я получил от нее слезное, очень длинное письмо*, и тоже мало понял. Показать Суворину-фису ее письмо я не мог, так как оно от начала до конца наполнено мелкими доносами и киваниями на каких-то злоумышленников. Пусть она напишет прямо на имя Суворина, Михаила Алексеевича (ред<акция> «Нов<ого> времени»), он обещал мне сделать всё, что ей угодно. Вчера он уехал в Россию; стало быть, она может написать ему теперь же. Пусть в письме не расплывается, не пускается в объяснения, похожие на плач Иеремии*, а пусть пишет по пунктам. Пусть также воздержится от киваний на третьи лица; это лишнее. Если по ее милости прогонят кого-нибудь с места, то от этого едва ли выиграет она что-нибудь. В письме ко мне она, помнится, намекала на какую-то растрату, произведенную кем-то и где-то, но ведь писать и говорить о таких штуках, как растрата, можно только имея веские доказательства.

В марте я виделся с Еленой Михайловной*. Вас я давно уже не видел; думаю, что этим летом увидимся*. Передайте поклон всем Вашим и не забывайте Вашего искреннего почитателя

А. Чехова.

Покупку хутора я отложил до 1895 года. Я так потратился, что скоро, кажется, попрошу у Вас двугривенный взаймы.

Чеховым, 12 (24) апреля 1891*

947. ЧЕХОВЫМ

12 (24) апреля 1891 г. Финальмарина.

12 апрель.

О всем, что касается всех вас, дачного вопроса, мангуса и проч., поскорее напишите и пошлите по следующему адресу: «Варшава. Вокзал С.-Петербургско-Варшавской дороги, Книжный шкаф, А. П. Чехову».

Я еду в Ниццу по берегу моря. Только что миновал Геную. Виды великолепные, но всё удовольствие портит скверная погода. Лупит дождь, небо пасмурно, земля грязная. Если и в Ницце будет такая же погода, то мы вернемся домой. Вообще благодаря погоде нашу поездку следует признать неудачной.

Вчера я опять был в Риме и опять осматривал храм св. Петра. От входной двери до алтаря я сосчитал 250 шагов.

Теперь должен уж Иван приехать домой. Поклон ему и просьба не уезжать, пока я не приеду.

Заграничные вагоны и железнодорожные порядки хуже русских. У нас вагоны удобнее, а люди благодушнее. Здесь на станциях нет буфетов. Напишите о здоровье тетки Ф<едосьи> Я<ковлевны>. Поклон всем. Скоро увидимся. На обратном пути, вероятно, в Вене пробудем одни сутки.

Ваш Antonio.

На обороте:

Russia, Mosca.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

М. П. Чеховой.

Чеховым, 12 (24) апреля 1891*

948. ЧЕХОВЫМ

12 (24) апреля 1891 г. Ницца.

Ницца. 13 (?) апрель, пятница.

Я прибыл во Францию. Остановились в отеле на берегу моря. Небо пасмурно. Тепло. Вчера играл в рулетку и проиграл 8 франков. Слушал оперетку; баритон постилал себе постель и поставил под кровать посудину; публика смеялась. По всему побережью растут пальмы. По вечерам сетями ловят рыбу. Много русских.

Всем кланяюсь. Пишите по адресу: Варшава, вокзал С.-Петербургско-Варшавской дороги, Книжный шкаф, А. П. Чехову.

Еду в Монако.

Ваш Antoine.

На обороте:

Russie, Moscou.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг

Марии Павловне Чеховой.

Чеховым, 13 (25) апреля 1891*

949. ЧЕХОВЫМ

13 (25) апреля 1891 г. Монте-Карло.

Апрель 13 (?).91.

Пишу Вам из Монте-Карло, из самого того места, где играют в рулетку.

Чёрт знает, какая зажигательная игра. Я сначала выиграл 80 франков, потом проиграл, потом опять выиграл и в конце концов остался в проигрыше франков на сорок. Осталось в запасе 20 франков, пойду еще попытаю счастья. Я здесь с утра, а теперь двенадцатый час ночи. Если бы лишние деньги, то, кажется, целый год играл бы да ходил по великолепным залам казино! Интересно смотреть на дам, которые проигрывают тысячи. Утром одна девица проиграла 5000 франков. Интересны столы с кучами золота. Одним словом, чёрт знает что. Это милое Монте-Карло очень похоже на хорошенький… разбойничий вертеп. Самоубийства проигравшихся – явление заурядное.

Суворин-фис проиграл 300 франков.

Скоро увидимся. Я соскучился шататься по белу свету. Пора и честь знать, а то пятки болят.

Низко всем кланяюсь и желаю счастья.

Ваш А. Чехов.

Пасмурно.

Чеховым, 15 (27) апреля 1891*

950. ЧЕХОВЫМ

15 (27) апреля 1891 г. Ницца.

Ницца. Понедельник Страстной недели. 91 г.

Вчера прислали мне из Рима открытое письмо от Папаши*; из сего письма я узнал, что дача уже нанята. Ну, и слава богу. Очень рад за вас и за себя. Переезжайте с богом помаленьку. Подпишитесь на «Русские вед<омости>» и «Новости дня» и перемените адрес в «Нов<ом> врем<ени>» и «Осколках», а в «Историч<еский> вестн<ик>» и в «Сев<ерный> вестник» напишу я сам.

Живем в Ницце, на берегу моря. Солнце светит, тепло, зелено, пахнет, но ветер. На расстоянии одного часа езды от Ниццы находится знаменитое Монако; здесь есть местечко Монте-Карло, в котором играют в рулетку. Вообразите себе залы Благородного собрания, красивые, высокие и более широкие. В залах большие столы, на столах рулетка, которую я опишу Вам, когда приеду. Третьего дня я ездил туда и проиграл. Игра завлекает страшно. После проигрыша я с Сувориным-фисом стал думать, думал и придумал систему игры, при которой непременно выиграешь. Поехали вчера, взявши по 500 франков; с первой же ставки я выиграл пару золотых, потом еще и еще, жилетные карманы мои отвисли от золота; были у меня в руках монеты французские даже 1808 года, бельгийские, итальянские, греческие, австрийские… Никогда в другое время я не видел столько золота и серебра. Начал я играть в 5 часов, а к 10 часам у меня в кармане не было уже ни одного франка, и у меня осталось только одно: удовольствие от мысли, что я купил себе обратный билет в Ниццу. Вот как, судари мои! Вы, конечно, скажете: «Какая подлость! Мы бедствуем, а он там в рулетку играет». Совершенно справедливо, и я разрешаю Вам зарезать меня. Но я лично очень доволен собой. По крайней мере я могу теперь говорить своим внукам, что я в рулетку играл и знаком с тем чувством, какое возбуждается этой игрою.

Около казино с рулеткой есть другая рулетка – это рестораны. Дерут здесь страшно и кормят великолепно. Что ни порция, то целая композиция, перед которой в благоговении нужно преклонять колена, но отнюдь не осмеливаться есть ее. Всякий кусочек изобильно уснащен артишоками, трюфлями, всякими соловьиными языками… И, боже ты мой господи, до какой степени презренна и мерзка эта жизнь с ее артишоками, пальмами, запахом померанцев! Я люблю роскошь и богатство, но здешняя рулеточная роскошь производит на меня впечатление роскошного ватерклозета. В воздухе висит что-то такое, что, Вы чувствуете, оскорбляет вашу порядочность, опошляет природу, шум моря, луну.

Был я вчера в воскресенье в здешней русской церкви. Особенности: вместо вербы – пальмовые ветви, вместо мальчиков в хоре поют дамы, отчего пение приобретает оперный оттенок, на тарелочку кладут иностранную монету, староста и сторожа церковные говорят по-французски и т. п. Великолепно пели «Херувимскую» № 7 Бортн<янского> и простое «Отче наш»*.

Из всех мест, в каких я был доселе, самое светлое воспоминание оставила во мне Венеция*. Рим похож в общем на Харьков, а Неаполь грязен. Море же не прельщает меня, так как оно надоело мне еще в ноябре и декабре. Чёрт знает что, оказывается, что я непрерывно путешествую целый год. Не успел вернуться из Сахалина, как уехал в Питер, а потом опять в Питер и в Италию…

Если я не успею вернуться к Пасхе, то, когда будете разговляться, помяните меня в своих молитвах и приимите мое заочное поздравление и уверение, что без вас в пасхальную ночь мне будет ужасно скучно.

Сохраняете ли газеты?

Поклон всем: Алексею с тетей*, Семаше, красивому Левитану, златокудрой Ликише, старухе* и всем вообще. Ну, оставайтесь здоровы. Да хранят вас небеса. Честь имею рапортоваться и пребыть скучающим

Antonio.

Поклон Ольге Петровне.

Чеховым, 17 (29) апреля 1891*

951. ЧЕХОВЫМ

17 (29) апреля 1891 г. Ницца.

Ницца. 17 апрель.

Итак, значит, я не попаду в Москву к празднику*. Досадно. Завтра мы едем в Россию; на пути заедем в Милан, на итальянские озера (Комо, Лаго-Маджиоре), потом в Берлин; стало быть, буду я в Москве раньше Фоминой недели.

Погода продолжает быть дурною.

Если наша дача близка к реке, то умоляю Вас, сеньоры, купите вы хоть две верши.

Надеюсь, что сбруя для мангуса уже приобретена. Был ли он, подлец, в заседании Общества естествоиспытателей?

Я пишу помаленьку, хотя писать в дороге очень трудно*.

Христос воскрес! Со всеми христоюсь и прошу прощения, что не успел домой к празднику. Воображаю, как скучно пройдет для меня пасхальная ночь.

Будьте здоровы, до свиданья. Прошу Ивана не уезжать.

Поклон Кувшинниковым.

Ваш А. Чехов.

Мне ужасно надоело завтракать, обедать и спать. На всё это за границей тратится очень много времени. Сибирь, где путешественники не завтракают, не обедают и не спят, в этом отношении гораздо лучше. Там не ешь и потому чувствуешь себя как на крыльях.

Чеховым, 19 апреля (1 мая) 1891*

952. ЧЕХОВЫМ

19 апреля (1 мая) 1891 г. Париж.

19 апр.

Всё изменилось под нашим зодиаком*. Вместо того чтоб ехать в Милан, как я писал, мы поехали в очаг цивилизации – Париж. Выехали из Ниццы в полдень и приехали в Париж в 8 часов утра. Поезд лупил, как сумасшедший. Едучи с вокзала, видел в тумане Эйфелеву башню, а теперь сижу в номере, умываюсь и привожу свое рыло в порядок.

Из Парижа выедем в понедельник прямо в Россию, стало быть, увидимся не позже пятницы. Чем раньше, тем лучше, ибо я уже соскучился и новизна набила мне оскомину.

Будьте здоровы.

Ваш Antoine.

На обороте:

Марии Павловне Чеховой.

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Russie, Moscou.

Чеховым, 21 апреля (3 мая) 1891*

953. ЧЕХОВЫМ

21 апреля (3 мая) 1891 г. Париж.

21 апрель. Париж.

Сегодня Пасха. Стало быть, Христос воскрес! Это первая Пасха, которую провожу я не дома.

Приехал я в Париж в пятницу утром и тотчас же поехал на выставку*. Да, Эйфелева башня очень, очень высока. Остальные выставочные постройки я видел только снаружи, так как внутри находилась кавалерия, приготовленная на случай беспорядков. В пятницу ожидались волнения*. Народ толпами ходил по улицам, кричал, свистал, волновался, а полицейские разгоняли его. Чтобы разогнать большую толпу, здесь достаточно десятка полицейских. Полицейские делают дружный натиск, и толпа бежит, как сумасшедшая. В один из натисков и я сподобился: полицейский схватил меня за лопатку и стал толкать вперед себя.

Масса движения. Улицы роятся и кипят. Что ни улица, то Терек бурный. Шум, гвалт. Тротуары заняты столиками, за столиками – французы, которые на улице чувствуют себя, как дома. Превосходный народ. Впрочем, Парижа не опишешь, отложу его описание до моего приезда.

Заутреню слушал в посольской церкви.

К нам привязался отставной дипломат Татищев. В качестве адъютанта ходит всюду за нами парижский корреспондент И. Яковлев-Павловский, который когда-то вместе с Фронштейнами жил у нас в мойсеевском доме. Здесь Плещеев с дочками и с сыном. Одним словом, компания большая. Целая колония русских.

Завтра или послезавтра выезжаем в Россию. Буду в Москве в пятницу или субботу. Приеду по Смоленской дороге, а потому, буде пожелаете встретить меня, приходите на Смоленский вокзал.

Если меня не пустят отсюда во вторник или даже в среду, то я все-таки вернусь в Москву не позже понедельника, поэтому прошу Ивана не уезжать, а подождать.

Я боюсь, что у Вас нет денег.

Миша, почини мне мое pince-nez за спасение души. Поставь стекла своего номера. Без очков я просто мученик. Был на картинной выставке (Salon)* и половины не видел благодаря близорукости. Кстати сказать, русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король.

Это последнее письмо. До свиданья. Поехал я с пустым чемоданом, а вернусь с полным. Каждый из Вас получит по заслугам.

Желаю здравия.

Ваш А. Чехов.

Чехову М. Е., 21 апреля (3 мая) 1891*

954. М. Е. ЧЕХОВУ

21 апреля (3 мая) 1891 г. Париж.

21 апрель 1891 г. Париж.

Дорогой Дядя Митрофан Георгиевич, Христос воскрес! Только что вернулся из посольской церкви, где слушал заутреню, и тотчас же сел писать это письмо. Церковь в Париже велика, размерами напоминает Митрофановскую, но было тесно и душно. Греки слушают вместе с русскими, да и французов понабилось много. Пели французы.

В воскресенье я буду уже дома. Христосуюсь с Вами, обнимаю Вас крепко и прошу передать мое поздравление всем Вашим. Искренно Вас уважающий и любящий

А. Чехов.

На обороте:

Таганрог.

Митрофану Георгиевичу Чехову.

Russie, Taganrog.

Кондратьеву И. М., 23 апреля (5 мая) 1891*

955. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

23 апреля (5 мая) 1891 г. Париж.

23 апрель. Париж.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Будьте добры, прикажите приготовить для меня счет. Я вернусь в Москву 30 апреля или 1-го мая и около этого времени явлюсь к Вам.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Чеховым, 24 апреля (6 мая) 1891*

956. ЧЕХОВЫМ

24 апреля (6 мая) 1891 г. Париж.

24 апрель. Париж.

Опять перемена. Один из русских скульпторов, проживающих в Париже*, взялся сделать Суворину его бюст, и это задержит нас до субботы. В субботу мы непременно выедем, и в среду я буду в Москве.

Как вы обходитесь без денег? Потерпите до четверга.

Представьте мое удовольствие. Я был в палате депутатов, как раз в том заседании, когда от министра внутренних дел требовались объяснения по поводу беспорядков, какие позволило себе правительство при усмирении бунтующих рабочих в Фурми (много убитых и раненых). Заседание было бурное и в высшей степени интересное*.

Человеки, подпоясывающие себя удавами, дамы, задирающие ноги до потолка, летающие люди, львы, кафешантаны, обеды и завтраки начинают мне противеть. Пора домой. Хочется работать.

Всем, всем кланяюсь. Будьте здоровы.

Ваш Antoine.

Чехову И. П., 27 апреля (9 мая) 1891*

957. И. П. ЧЕХОВУ

27 апреля (9 мая) 1891 г. Париж.

Суббота на Св. неделе. Париж.

Ты, вероятно, уже в Судогде, а потому адресуюсь в Судогду. Сегодня я еду в Россию. В Москве буду в среду. Тебе привезу английской бумаги и еще кое-что; всё сие оставлю у папаши, а сам уеду на дачу. Было бы желательно скорее повидаться и поговорить о виденном и слышанном. Получил ли письмо из Венеции?*

Надоело путешествовать. Хочется работать.

Ну, будь здрав. До свиданья.

Твой Antoine.

На обороте:

Ивану Павловичу Чехову.

г. Судогда Владимирск<ой> губ., Дубасовский завод.

Russie, Soudogda.

Черткову В. Г., 2 мая 1891*

958. В. Г. ЧЕРТКОВУ

2 мая 1891 г. Москва.

2 май 1891 г. Москва.

Милостивый государь Владимир Григорьевич!

Я получил от уважаемого мною г. Горбунова два письма с предложением – отдать «Посреднику» мой рассказ «Ванька». Запаздываю ответом на эти письма, потому что только сегодня я вернулся из-за границы. Отвечаю я так: я весь к услугам «Посредника», потому что всей душой и сердцем сочувствую его целям* и глубоко уважаю руководящих этим добрым предприятием, о которых я слышал много хорошего.

Относительно «Ваньки» я должен сделать маленькую оговорку*. Баронесса В. И. Икскуль*, издающая книги для народа, обращалась ко мне в декабре прошлого года с предложением – дать ей «Ваньку». Я ответил согласием.

До сентября мой адрес будет такой: г. Алексин Тульск<ой> губ.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Прошу Вас убедительно передать мой поклон и благодарность г. Горбунову.

Урусову А. И., 3 мая 1891*

959. А. И. УРУСОВУ

3 мая 1891 г. Москва.

3 май. 91.

Многоуважаемый Александр Иванович, Ваше письмо, где Вы приглашаете меня на чашку чая «с последствиями», я получил только вчера, вернувшись из Содома и Гоморры. Пока мы не виделись, я успел побывать в Италии, в Париже, Ницце, Берлине, Вене… В Париже видел голых женщин.

На всякий случай сообщаю Вам свой летний адрес: Ст. Алексин Сызрано-Вяземской жел<езной> дороги.

Будьте здоровы, до свиданья!

Сегодня уезжаю в Алексин слушать соловьев.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Здесь, Арбат, Никольский пер., свой дом

Князю Александру Ивановичу Урусову.

Чехову И. П., 4 мая 1891*

960. И. П. ЧЕХОВУ

4 мая 1891 г. Алексин.

4 май 91 г. Глухое место близ ст. Алексин.

Я вернулся и уже пребываю на даче. Домик в лесу, 4 комнаты, внутри тесновато, снаружи простор; Ока не близко: нужно 6 минут ходьбы, а возвращаясь от реки – подниматься немножко на гору, что во время жары будет чувствительно. Вокзал под боком, дорога скучна и хуже Боромли.

Когда ждать тебя? Отвечай по адресу: Ст. Алексин Сызрано-Вяземской дороги.

Мангус с нами. Здравствует.

Непременно напиши, когда приедешь; я хочу дать тебе поручение. Быть может, понадобится что-нибудь купить.

По-видимому, около нашей дачи бывает очень много грибов. В Оке, я видел, плескается большая рыба. Хочу купить лодку. Если погода будет хорошая, то (опять-таки по-видимому) и грибная и рыбная и всякая другая охота удадутся нам вполне.

Для лета имеются пиджаки и штаны всех сортов. Поэтому позаботься только о резиновых калошах. Больших сапог не нужно, ибо здесь почва песчаная.

Все тебе кланяются. Я тоже кланяюсь и желаю всяких благ, видимых и невидимых*. Будь здрав.

Твой А. Чехов.

Суворину А. С., 7 мая 1891*

961. А. С. СУВОРИНУ

7 мая 1891 г. Алексин.

7 май.

Станция Алексин Сызрано-Вяземской жел<езной> дороги. Таков мой адрес. Станция, а не город, так как я живу около станции и получаю корреспонденцию из рук начальника станции.

Дача ничего себе. Лес, Ока, глушь, тепло, соловьи поют и проч. Тихо и покойно, а во время дурной погоды будет здесь скучно и грустно. После заграничной поездки дачная жизнь кажется немножко пресной. Похоже на то, как будто я взят в плен и посажен в крепость. Но тем не менее всё-таки я доволен.

В Москве от Общества драмат<ических> писателей* я получил не 200, как ожидал, а целых 300. Со стороны фортуны это очень мило.

Передайте Анне Ивановне, что французская выставка еще не готова*. Все, кого я видел, говорят, что выставка вообще неважная.

Ну-с, сударь мой, должен я Вам, если даже считать по-Вашему, не менее 800 рублей*. Это по совести. В июне или в июле, когда в магазине будут уж мои деньги, я напишу Зандроку, чтобы он послал Вам в Феодосию всё, что мне приходится. И Вы мне не препятствуйте. Даю Вам честное слово, что когда расплачусь с долгами и расквитаюсь с Вами, то возьму у Вас взаймы две тысячи. Не думайте, что мне неприятно у Вас одолжаться. Я сам даю взаймы и потому считаю себя вправе брать взаймы, но я боюсь запутаться и привыкнуть к долгам. Ведь я конторе Вашей должен чёртову пропасть!

У меня из окон хороший вид. То и дело ходят поезда. Через Оку мост.

Напишите мне что-нибудь.

Поклон Анне Ивановне, Насте, Боре и всем Вашим. Желаю здравия и всяких благ.

Ваш А. Чехов.

Долженко А. А., 8 мая 1891*

962. А. А. ДОЛЖЕНКО

8 мая 1891 г. Алексин.

8 май.

Любезный братец!

Сергей Никитич Филиппов, живущий на Большой Лубянке в доме Мосолова (меблированные комнаты), уведомил меня сегодня письмом*, что им получены для меня из Крыма 10 бутылок вина. Пошли кого-нибудь, хотя бы рассыльного, или Федору, если она не ушла, в дом Мосолова с моею карточкой. Карточки моей достаточно, чтобы посланный получил от г. Филиппова или, буде его нет дома, от швейцара Якова вино. Я одну карточку на сей предмет уже дал тебе, но так как ты ее потерял, то я посылаю тебе другую. Полученное вино попроси доставить первого едущего к нам (Семашко или Ивана), сам же его не привози, так как ты его дорогою выпьешь. Также не ставь вино близ тетки, а то она его выпьет. Если ты моей просьбы не исполнишь, то не будет тебе моего благословения.

Почтение богатой тетушке.

Готовый к услугам

А. Чехов.

Пока живешь у нас, почитай Толстого. Он на полке. Найди рассказы «Казаки», «Холстомер» и «Поликуша». Очень интересно.

Суворину А. С., 10 мая 1891*

963. А. С. СУВОРИНУ

10 мая 1891 г. Алексин.

10 май.

Ваше письмо получил. Merci. Единицею подписывается Дедлов-Кигн*, беллетрист и интересный путешественник, которого я знаю понаслышке, но не читал. Да, Вы правы, душе моей нужен бальзам. Я бы теперь с удовольствием и даже с радостью прочел что-нибудь серьезное не о себе только, а вообще. Я тоскую по серьезном чтении, и вся критика российская последнего времени не питает меня, а только раздражает. Я бы с восторгом прочел что-нибудь новое о Пушкине или Толстом – это было бы бальзамом для праздного ума моего…

Я тоже скучаю по Венеции и Флоренции и готов был бы еще раз взобраться на Везувий; Болонья же стерлась в моей памяти и потускнела, что же касается Ниццы и Парижа, то, вспоминая о них, «я с отвращением читаю жизнь мою»*.

В «Вестнике иностранной литературы», в последней книжке, напечатан рассказ Уйда, перевод с английского нашего Михайлы*, податного инспектора. Зачем я не знаю языков? Мне кажется, беллетристику я переводил бы великолепно; когда я читаю чужие переводы, то произвожу в своем мозгу перемены слов и перестановки, и получается у меня нечто легкое, эфирное, подобное кружевам.

В понедельник, вторник и среду я пишу сахалинскую книгу*, в остальные дни, кроме воскресений, роман, а в воскресенья маленькие рассказы. Работаю с охотой, но – увы! – семейство мое многочисленно, и я, пишущий, подобен раку, сидящему в решете с другими раками: тесно. Погода все дни стоит великолепная, место, где стоит дача, сухое и здоровое, лесу много… В Оке много рыбы и раков. Вижу поезда и пароходы. Вообще, если бы не теснота, то я был бы очень, очень доволен.

Когда Вы будете в Москве? Напишите, пожалуйста. Французская выставка Вам не понравится – к этому Вы готовьтесь. Вам понравится Ока, когда мы в 5 часов утра сядем в Серпухове на паршивый пароходик и поплывем к Калуге.

Жениться я не намерен. Я бы хотел теперь быть маленьким, лысым старичком и сидеть за большим столом в хорошем кабинете.

Будьте здравы и покойны. Низко кланяюсь всем Вашим. Пишите мне, пожалуйста.

Ваш А. Чехов.

Я пишу водевиль*. Действующие лица: Анна Ивановна, Айвазовский, генерал Богданович, Иван Павлович Казанский и цензор Макаров.

Суворину А. С., 13 мая 1891*

964. А. С. СУВОРИНУ

13 мая 1891 г. Алексин.

13 май 91 г.

Письмо, о котором Вы пишете, уже давно получено и уже послан ответ на него*. Ах, Глинский, Глинский!* Давно ли он был у меня и с высоты своего редакторского величия предлагал мне писать у него, обещая помещать даже мои маленькие рассказы? Ах, Гуревич, Гуревич!* Наверно его подбили Флексер и бабы! Ведь «Сев<ерный> вестник» могила для него. Вести толстый журнал совсем не педагогическое дело.

Я напишу Вам рождественский рассказ* – это непременно. Даже два, если хотите. Я сижу и пишу, пишу… Наконец-то я принялся за дело. Сахалинскую книгу хоть печатай, столько уже сделано. Жаль только, что проклятые зубы болят и желудок расстроен. То и дело бегаю в лес, в овраг.

Мои книги печатайте в каком угодно количестве. Не забудьте «Каштанку»*. Пора уже ее спустить с цепи. Если ее иллюстрировать и дать ей обложку с той собакой, которая у Вас спрятана в столе, что около окна, то она может пойти. Я медлительный, но плодовитый автор. К 40 годам у меня будет сотня книг, так что я могу открыть книжную лавку из одних только собственных сочинений. Иметь много книг и больше не иметь ничего – это ужасно совестно.

В июне Вы получите в Феодосии письма для передачи мне. Такой адрес я дал сахалинцам, ибо не знал, где я буду жить летом. В случае, если Вы не поедете в Феодосию, то дайте надлежащее распоряжение, дабы мои письма не пошли к чёрту. Также не забудьте, что в начале июня пароход «Петербург» привезет яванскую лошадь, которую я заказал для Вас в Сингапуре и которую пароходные офицеры обещали мне довезти до Одессы. Это, если ее привезут, удивительная лошадь. Не забудьте написать в Одессу, в книжный магазин, чтобы там поручили кому-нибудь побывать на пароходе в день его прихода, взять лошадь и спровадить ее в Феодосию, в теплый климат.

Голубчик, нет ли у Вас в библиотеке «Уголовного права» Таганцева?* Если есть, то нельзя ли мне прислать его? Я бы купил, но я теперь «бедный родственник»*, нищ и убог, как сидорова коза. Скажите также Вашему магазину (в телефон), чтобы он выслал мне в счет будущих благ две книги: «Устав о ссыльных» и «Устав о находящихся под стражей»*. Вы не подумайте, что я хочу стать прокурором; эти книги нужны мне для моей сахалинской книги. Буду воевать главным образом против пожизненности наказаний*, в которой вижу причину всех зол, и против законов о ссыльных, которые страшно устарели и противуречивы.

Первый раз читал я Потапенку в «Русских ведомостях»*. Хорошо.

В каких смыслах Бибиков обобрал пожилую даму?* Ведь бабы-то иногда врут.

Вы спрашиваете: не затеять ли поездку по помещикам?* Отчего же, это хорошо. Но погодите, дайте мне пописать.

У Вас набран рассказ Шавровой «У гадалки»*. Рассказ недурной. Отчего Вы его не печатаете? Авторша беспокоится.

Поклон всем Вашим. Бегу в овраг.

Ваш А. Чехов.

Долженко А. А., 14 мая 1891*

965. А. А. ДОЛЖЕНКО

14 мая 1891 г. Алексин.

14 май.

Драгоценный Алексис!

Я просил Лидию Стахиевну передать тебе десять рублей на случай каких-либо поручений. Из этих денег дай потребное количество Ивану для покупки свежих огурцов и капусты, если она уже есть в продаже. Также попроси Ивана привезти мне из моей библиотеки следующие книги*:

1) Максимов. «Сибирь и каторга».

2) Никольский. «Тамбовский уезд. Диссертация».

Обе книги переплетены и стоят на полке.

3) Никольский. «О. Сахалин и его фауна».

4) Андриевский. «Речи».

5) Грязнов. «Череповский уезд. Диссертация».

Сии книги не переплетены и лежат в сундуке, что в спальне моей около стола. Найди их, если будет свободное время, и выдай Ивану.

Также не забудь объяснить Ивану, что билет в Алексин он должен брать на Курской дороге непременно к двенадцатичасовому ночному поезду, в Туле пересадка на поезд, идущий в Калугу. Коли хочет, пусть привезет килек.

Поклон богатой тетке*. Если бы я был теперь в Москве, то непременно бы залез к ней в сундук.

Будь здрав и богом храним.

Твой А. Чехов.

Чехову Ал. П., между 4 и 15 мая 1891*

966. Ал. П. ЧЕХОВУ

Между 4 и 15 мая 1891 г. Алексин.

Ст. Алексин Сызрано-Вяземской дороги.

Двулично-вольнодумствующий брат наш! Сим извещаю твое благоутробие, что я уже вернулся из гнилого запада и живу на даче (зри выше адрес). Со мною имеет пребывание и отец, который у Гаврилова, слава богу, уже не служит*. Когда он уходил от Гаврилова, то последний сказал ему: «Ваши дети подлецы». Скушай!

Со мною же и мангус, вынимающий из бутылок пробки и бьющий посуду. Если тебе не случится видеть сего зверя, то это будет такое лишение, что и представить трудно. Ради зверя следовало бы приехать к нам.

Кланяйся супруге и петербургским мещанам*.

Упрекающий в нерадении

А. Чехов.

Пиши!

Чехову И. П., 15 мая 1891*

967. И. П. ЧЕХОВУ

15 мая 1891 г. Алексин.

15 май.

По поручению фатера отвечаю на твое письмо*. В доме Фирганга живут теперь тетя и Алексей*. Последний имеет передать тебе мое письмо*, в котором изложен подробный маршрут. Если произойдут перемены, то о них уведомим своевременно, через того же Алексея.

Когда же ты приедешь? Тебя ждет лодка. Не забудь купить для себя удилище.

Если хочешь узнать подробности о даче, то побывай у Лидии Стахиевны, которая гостила у нас.

В Серпухове на пароход не садись, а то будешь ехать лишние сутки.

Нового ничего нет. Все здоровы.

Дождей нет, засуха.

Твой А. Чехов.

Мизиновой Л. С., 17 мая 1891.*

968. Л. С. МИЗИНОВОЙ

17 мая 1891 г. Алексин.

17 мая.

Золотая, перламутровая и фильдекосовая Лика! Мангус третьего дня убежал и больше уж никогда не вернется. Издох. Это раз.

Во-вторых, мы оставляем эту дачу и переносим нашу резиденцию в верхний этаж дома Былим-Колосовского*, того самого, который напоил Вас молоком и при этом забыл угостить Вас ягодами. О дне переезда нашего уведомим своевременно. Приезжайте нюхать цветы, ловить рыбку, гулять и реветь.

Ах, прекрасная Лика! Когда Вы с ревом орошали мое правое плечо слезами (пятна я вывел бензином) и когда ломоть за ломтем ели наш хлеб и говядину, мы жадно пожирали глазами Ваши лицо и затылок. Ах, Лика, Лика, адская красавица! Когда Вы будете гулять с кем-нибудь или будете сидеть в Обществе* и с Вами случится то, о чем мы говорили, то не предавайтесь отчаянию, а приезжайте к нам, и мы со всего размаха бросимся Вам в объятия.

Когда будете с Трофимом в Альгамбре, то желаю Вам нечаянно выколоть ему вилкой глаза.

Вам известный друг

Гунияди-Янос*.

Кланяется Вам сторожиха. Маша просит, чтобы Вы написали насчет квартиры*. Адрес не станция Алексин, а город Алексин.

Суворину А. С., 18 мая 1891*

969. А. С. СУВОРИНУ

18 мая 1891 г. Алексин.

18 май.

Ликуй ныне и веселися Сионе*. Жил я в деревянной даче в четырех минутах ходьбы от Оки, кругом были дачи и дачники, березы и больше ничего. Надоело. Я познакомился с некиим помещиком Колосовским и нанял в его заброшенной поэтической усадьбе* верхний этаж большого каменного дома. Что за прелесть, если бы Вы знали! Комнаты громадные, как в Благородном собрании, парк дивный с такими аллеями, каких я никогда не видел, река, пруд, церковь для моих стариков и все, все удобства. Цветет сирень, яблони, одним словом – табак! Сегодня перебираюсь туда, а дачу бросаю. Дача нанята за 90 руб., а усадьба за 160 р. Дорого обойдется это лето.

Ну отчего бы Вам не приехать ловить рыбу? Здесь карасей и раков видимо-невидимо.

У Рошфор два этажа, но для Вас не хватило бы ни комнат, ни мебели. К тому же сообщение утомительное: со станции приходится ехать туда в объезд чуть ли не 15 верст. Других дач тоже нет, а имение Колосовского будет годиться для Вас только в будущем году, когда отделают оба этажа. Право, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому и семейному найти себе дачу. Для меня дач сколько угодно, а для Вас ни одной.

Мой мангус ушел в лес и не возвращался. Должно быть, погиб.

Я дал себе слово не печатать свои сахалинские писания в газетах и журналах*, но теперь, если бы Вы знали, какое берет искушение! Сегодня же я мог бы послать Вам на 100 луидоров.

Вчера я целый день возился с сахалинским климатом*. Трудно писать о таких штуках, но всё-таки в конце концов поймал чёрта за хвост. Я дал такую картину климата, что при чтении становится холодно. И как противно писать цифрами!

Я ежедневно встаю в 5 часов утра; очевидно, в старости буду вставать в 4. Мои предки все вставали очень рано, раньше петухов. А я заметил, что люди, встающие очень рано, ужасные хлопотуны. Стало быть, я буду хлопотливым, беспокойным стариком.

«Мамаево нашествие» – водевиль в крыловском вкусе*; ни единого характера. Пахнет дачным мужем*, а мораль такая: сибирякам дядям не следует приезжать в гости к племянникам. И склеена пьеса угловато. Читатель или зритель ждет, что гость приволокнется за хозяйкой, но и этого даже в пьесе нет и все три акта однообразны. И еще скажу: писать часто такие пьесы всё равно, что каждый день в бордель ходить – скоро истаскаешься.

M-elle Гуревич и M-r Филоксера* ничего не сделают из «Сев<ерного> вестника»; они внесут в него дух еврея-философа, ими переведенного, но не внесут его мудрости и таланта*; чесночным духом и ограничится дело.

Гимназистку надо в сумасшедший дом,* а офицерика, который отделал ее, в крепость на четыре года без лишения чинов. <…> она стала приставать к первому встречному <…> потом едва волокла ноги и написала циническое письмо – всё это болезнь и, к несчастью, неизлечимая. <…> потом, когда отец ее прогонит, поступит в бордель или, в лучшем случае, в оперетку, а в старости, если не умрет от чахотки, она будет писать нравоучительные фельетоны, пьесы и письма из Берлина или Вены – слог у нее выразительный и вполне литературный.

Будьте здоровы. Если вздумаете приехать ко мне, то телеграфируйте так: «Алексин, доктору Бездетному, передать Чехову». Письма свои адресуйте так: г. Алексин Тульской губ.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 20 мая 1891*

970. А. С. СУВОРИНУ

20 мая 1891 г. Богимово.

20 май.

Я перебрался на другую дачу. Какое раздолье! В моем распоряжении верхний этаж большого барского дома. Комнаты громадные; из них две величиною с Ваш зал, даже больше; одна с колоннами; есть хоры для музыкантов. Когда мы устанавливали мебель, то утомились от непривычного хождения по громадным комнатам. Прекрасный парк; пруд, речка с мельницей, лодка – всё это состоит из множества подробностей, просто очаровательных. Если Вы вздумаете приехать ко мне, то вот Вам маршрут: Москва, из Москвы с двенадцатичасовым ночным поездом в Тулу (брать билет до Алексина), в Туле пересадка на поезд, идущий в Калугу; прибыв утром в Алексин, Вы спрашиваете, где ямщик Гущин; сей человек довезет Вас к нам на паре с колокольчиками; рессорных экипажей нет, но Гущин не трясок. От Алексина до Богимовки, где мы живем, 8-10 верст; если же с Вами будет только ручной багаж, то путь можно устроить покороче, ибо в 4-х верстах от нас есть полустаночек.

Караси отлично идут на удочку. Я вчера забыл о всех печалях: то у пруда сижу и таскаю карасей, то в уголке около заброшенной мельницы и ловлю окуней. Интересны и бытовые подробности.

Последние два манифеста* – насчет сибирской дороги и ссыльных – мне очень понравились. Сибирская дорога названа народным делом, и тон манифеста гарантирует ее скорое окончание; а каторжным, кои отбудут такие-то и такие-то поселенческие и ссыльно-крестьянские сроки, разрешается вернуться в Россию, без права жить в столичных губерниях. Это пропустили газеты без внимания, а между тем это нечто такое, чего никогда не было в России, – это серьезный шаг к упразднению той пожизненности наказаний, которая так долго угнетала общественную совесть, как несправедливая и в высшей степени жестокая.

Как здоровье Алексея Алексеевича?

Я буду ждать Вас*. Хорошо бы Вам поспешить, а то скоро перестанут петь соловьи и отцветет сирень. Если Алексей Алексеевич захочет, то пригласите и его с собой. У меня найдется места и постелей для целой дивизии.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Мизиновой Л. С., 23 мая 1891*

971. Л. С. МИЗИНОВОЙ

23 мая 1891 г. Богимово.

23 май.

Многоуважаемая Лидия Стахиевна! Маша поручила мне написать Вам, что она ждет от Вас письма. Адрес: г. Алексин Тульской губ. Мы перебрались в Богимово, где Вы были и стояли под навесом, когда шел дождь.

С почтением

А. Чехов.

Суворину А. С., 27 мая 1891*

972. А. С. СУВОРИНУ

27 мая 1891 г. Богимово.

27 май. 4 часа утра.

Мангус убежал в лес и не возвратился; кобылка-сосунчик, которую мы купили за 75 коп., удавилась. Холодно. Денег нет. Но тем не менее все-таки я Вам не завидую. Нельзя теперь жить в городе – это и скучно и нездорово. Мне бы хотелось, чтобы Вы от утра до обеда сидели где-нибудь на террасе, пили чай и писали что-нибудь художественное, пьесу, что ли, а после обеда до вечера ловили бы рыбу и думали спокойную думу. Вы давно уже заслужили право, в котором Вам теперь отказывают всякие случайности, и мне стыдно и кажется несправедливым, что мне живется покойнее, чем Вам. Неужели в самом деле Вы весь июнь будете жить в городе? Это даже жутко.

С корректурой всё устроилось*, и Неупокоев, вероятно, уже успокоился. Книги, о которых я писал Вам*, уже получены. Со Щегловым о его пьесе я никогда ничего не говорил.* Откуда он взял, что я хвалил ее?

Вы пишете, что я кирпичный человек, покрытый известкой, и ничего не даю в газету. Но войдите в мое положение. В моей литературной деятельности такой кавардак и беспорядок, что сам чёрт ногу сломает. Стал было повесть писать* – заграница помешала; продолжать теперь повесть некогда – Сахалин на шее. Сел бы писать мелочи и пробовал уже*, но мысль, что к осени я должен отделаться от Сах<алина>, парализует всякую способность. Погодите, голубчик, скоро свалю со спины каторгу* и весь буду Ваш, от головы до пяток. Я даю Вам честное слово, что сахалинская книга будет осенью печататься, ибо я ее, честное слово, уже пишу и пишу, а если Вы не верите, то я могу прислать Вам вещественные доказательства. Благодаря тому, что я встаю с курами, мне никто не мешает работать, и дело у меня кипит, хотя оно и тягучее, кропотливое дело, не стоящее, как овчинка, выделки: из-за какой-нибудь одной паршивой строки приходится целый час рыться в бумагах и перечитывать всякую скуку. Писать о климате или по обрывкам составлять историко-критический очерк каторги – какая это скука, боже мой!

Вы пишете, что в последнее время «девочки стали столь откровенно развратны». Ах, не будьте Жителем! Если они и развратны, то время тут положительно ни при чем. Прежде развратнее даже были, ибо сей разврат как бы узаконивался. Вспомните Екатерину*, которая хотела женить Мамонова на 13-летней девочке. Пушкин в своем «Станционном смотрителе»* целуется взасос с 14-летней девочкой, а героини Шекспира все в возрасте от 14 до 16 лет. И не столько уж у Вас случаев, чтобы делать обобщения.

Кстати, о девочках[15].

Новость: мы устроили себе рулетку. Ставка не больше копейки. Доход рулетки идет на общее дело – устройство пикников. Я крупье.

Будьте здравы. Не предавайтесь мрачным мыслям, всё устроится хорошо. Поклон Анне Ивановне, Насте и Боре.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 27 мая 1891*

973. А. С. СУВОРИНУ

27 мая 1891 г. Богимово.

27 май.

«Анна Ивановна сказала, вот ведь не догадался предложить эту дачу»… Анна Ивановна должна за меня вечно бога молить. Когда я нанимал большой дом, то думал о Вас больше, чем о себе. Домина громадный, парк великолепный, река, пруд, и для Вас как раз бы подошло, но телеграфировать Вам остановили меня отсутствие мебели (есть она, но обшарпанная, старинная), отдаленность от станции – 10 верст, неимение рессорных экипажей и многое другое, что длинно было бы перечислять. Помещения так много, что поместились бы и Вы, и мы: Вы в большом доме, а мы в едином из флигелей; но где бы Вы взяли мебели и экипаж? Анна Ивановна, приехав и увидев обстановку, обругала бы меня мужиком и больше ничего. Если хотите, то дачу эту можно будет приготовить Вам к будущему году. Из нее можно сделать рай. Фортепьяно есть, можете себе представить. И биллиард есть.

Кстати, прочтите врагу моему Анне Ивановне письмо Григоровича*: пусть у нее душа порадуется. «Чехов принадлежит к по<ко>лению, которое заметно стало отклоняться от запада и ближе присматриваться к своему…

…Венеция и Флоренция ничего больше, как скучные города для человека даже умного…» Merci, но я не понимаю таких умных людей. Надо быть быком, чтобы, приехав первый раз в Венецию или во Флоренцию, стать «отклоняться от запада». В этом отклонении мало ума. Но желательно было бы знать, кто это старается, кто оповестил всю вселенную о том, что будто заграница мне не понравилась? Господи ты боже мой, никому я ни одним словом не заикнулся об этом. Мне даже Болонья понравилась. Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами? Идей я не вывез, что ли? Но и идеи, кажется, вывез. Ваша статья об ипподроме больше моя, чем Ваша, ибо я Вам уши прожужжал про эту новую форму театра*.

Статья отличная, но в Москве ее не поймут. Что Вы, помилуйте, может ли М. Н. Ермолова играть в ипподроме вместе с лошадями? А думать и говорить, что Мольер может показаться скучным*, – это идея, за которую московский Иван Иванович Иванов, автор московского проекта, задаст Вам такого треску, что Вы не рады будете*. А ипподром в самом деле прелесть, и Колизей отличная штука. Но мы с Вами не доживем до них, ибо уже пережили.

Буренин находит в Шастунове «ровно ничего»?* Скажите ему, чтобы он полечился от печёнки.

Нам бы надо с Вами повидаться, т. е., вернее, мне надо. Я уже соскучился, хотя сегодня поймал 252 карася и одного рака.

Да хранит Вас бог. Поклон всем.

Ваш А. Чехов.

Шавровой Е. М., 28 мая 1891*

974. Е. М. ШАВРОВОЙ

28 мая 1891 г. Алексин.

28 май, г. Алексин Тульск. г.

Сударыня, Ваша «Ошибка» воистину есть ошибка*. Рассказ только кое-где хорош, но в остальном это непроходимая чаща скуки. Соня, покойничек, папа, мама, опять Соня и покойничек, потом Ромул, Нума Помпилий, Соня, покойничек, папа, потом опять Соня и покойничек… в глазах рябит! Вам прекрасно удаются «благородная бедность» и девицы, ну и взяли бы одну только Милочку с ее папой, тяжелой кухаркой и соблазнами катка; вышел бы тогда рассказ отменный.

Ваша «Гадалка» напечатана*. Видели? Насчет гонорара, простите, я не говорил Суворину. Хотя Вы стоите и больше 10 коп. за строку, но мне не хотелось нарушать порядка, давно уж заведенного в «Новом времени». Тут начинают с пятачка, потом постепенно повышают, как чиновников на службе, будь то хоть сам Шекспир. Вы будете получать 8, потом 10, потом 12, затем 15 и так до червонца включительно. Когда мне будет 80 лет, а Вам 90, мы будем получать по червонцу за строку.

Когда я был в Париже, мне прислали из Италии Ваше письмо. Я прочел и руками развел. Что я мог отвечать Вам? В ответ на идею эксплоатировать процесс Бартенева* я мог бы только, пожалуй, прислать Вам рецепт: Kalii bromati… по ложке на ночь. Это идея почти сумасшедшая, даже бешеная. Во-первых, Вы с Бартеневым знакомы не были и знать его не могли, во-вторых, в таком сложном абсурде, как жизнь бедняжки Висновской, мог бы разобраться разве один только Достоевский. Да и к чему Вам ехать воображением в Варшаву, если под боком Москва, полная Милочек и всяких двуногих тварей?

Нам бы следовало повидаться. Вы бы спели, а я бы послушал. Поговорили бы о литературе, о Крыме…

Будьте здоровы и небом хранимы.

Ваш слуга А. Чехов.

Что Филиппыч*?

Вы не сердитесь на критику. Если я пишу и сужу несколько резко, то это только потому, что вижу в Вас коллегу и литераторшу, а не дилетантку, иначе бы, быть может, я наговорил Вашей «Ошибке» тьму комплиментов.

На конверте:

Ст. Ставроково по К<урско-> Х<ерсонско->А<зовской> жел. дороге

Ее высокоблагородию Елене Михайловне Шавровой.

Суворину А. С., 4 июня 1891*

975. А. С. СУВОРИНУ

4 июня 1891 г. Богимово.

4 июнь.

Раковский за всё имение, заключающееся в трех участках = 400 десятин, просит 35 тысяч*. Ту часть имения в 150 десятин, где находятся усадьба, мельница и прочее, что мы видели, он может уступить за 23 тыс. и, конечно, отдаст за 20.

Зачем Вы так скоро уехали?* Мне было очень скучно, и нескоро я потом пришел в свою обычную мещанскую колею. Как нарочно, после Вашего отъезда погода наступила великолепная, теплая, и рыба стала ловиться.

Сестра всё еще больна.

Мангус нашелся. Охотник с собаками нашел его по сю сторону Оки, против дачи Снигирева, в каменоломне; если бы не щель в каменоломне, то собаки растерзали бы мангуса. Блуждал он по лесам 18 дней. Несмотря на ужасные для него климатические условия, он стал жирным – таково действие свободы. Да, сударь, свобода великая штука.

Были Вы в Ельце? Что там видели? Я опять Вам советую поехать в Феодосию по Волге. И Вам, и Анне Ивановне будет весело, а для детей ново и любопытно. Будь я свободен, поехал бы с Вами. На волжских пароходах теперь уютно, кормят хорошо и публика интересная.

Желаю Вам всех благ. Простите, что Вам у меня жилось так скверно. Когда я вырасту большой и выпишу из Венеции мебели, а это я непременно сделаю, то Вам у меня будет не так жестко и холодно.

Кланяюсь Анне Ивановне и детям.

Ваш А. Чехов.

Мизиновой Л. С., 12 июня 1891*

976. Л. С. МИЗИНОВОЙ

12 июня 1891 г. Богимово.

12 июнь.

Очаровательная, изумительная Лика!

Увлекшись черкесом Левитаном, Вы совершенно забыли о том, что дали брату Ивану обещание приехать к нам 1-го июня, и совсем не отвечаете на письма сестры. Я тоже писал Вам в Москву*, приглашая Вас, но и мое письмо осталось гласом вопиющего в пустыне*. Хотя Вы и приняты в высшем свете (у головастенькой Малкиель), но все-таки Вы дурно воспитаны, и я не жалею, что однажды наказал Вас хлыстом. Поймите Вы, что ежедневное ожидание Вашего приезда не только томит, но и вводит нас в расходы: обыкновенно за обедом мы едим один только вчерашний суп, когда же ожидаем гостей, то готовим еще жаркое из вареной говядины, которую покупаем у соседских кухарок.

У нас великолепный сад, темные аллеи, укромные уголки, речка, мельница, лодка, лунные ночи, соловьи, индюки… В реке и в пруде очень умные лягушки. Мы часто ходим гулять, причем я обыкновенно закрываю глаза и делаю правую руку кренделем, воображая, что Вы идете со мной под руку.

Если приедете, то спросите на станции ямщика Гущина, который и довезет Вас к нам. Можно и на полустанке высадиться, но тогда нужно раньше дать знать, дабы мы могли послать за Вами пегаса. От полустанка до нас только четыре версты.

Кланяйтесь Левитану. Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас*. Во-первых, это с его стороны не великодушно, а во-вторых, мне нет никакого дела до его счастья.

Будьте здоровы и щисливы и не забывайте нас. Сторожиха Вам кланяется.

Это моя подпись.

Мангус нашелся. Маша здорова.

Сейчас получил от Вас письмо. Оно сверху донизу полно такими милыми выражениями, как «чёрт вас задави», «чёрт подери», «анафема», «подзатыльник», «сволочь», «обожралась» и т. п. Нечего сказать, прекрасное влияние имеют на Вас такие ломовые извозчики, как Trophim.

Вам можно и купаться и по вечерам гулять*. Всё это баловство. У меня все мои внутренности полны и мокрых и сухих хрипов, я купаюсь и гуляю и всё-таки жив.

Во́ды Вам нужно пить. Это одобряю. Приезжайте же, а то плохо будет. Все низко кланяются, я тоже. Почерк у Вас по-прежнему великолепный.

Суворину А. С., 16 июня 1891*

977. А. С. СУВОРИНУ

16 июня 1891 г. Богимово.

16 июнь.

Посылаю Вам от щедрот своих летний, т. е. жиденький, рассказ*. Оторвали меня от сахалинской работы не муза мести и печали и не жажда звуков сладких*, а жажда поскорее содрать с кого-нибудь хоть пять целковых, ибо я сижу буквально без гроша. Если рассказ сгодится, то скажите конторе, чтобы она половину гонорара удержала в счет долга по газете, а половину прислала мне поскорее. И чтобы она держалась этой манеры в продолжение всего лета, ибо до осени я постараюсь прислать побольше и поквитаться. Что касается долга Вам, то он будет пополнен из книжной выручки, о чем я уже писал Зандроку*. В каком положении находится эта выручка, я не знаю; если печатается уже пятое издание*, то деньги должны быть.

Заглавие у рассказа неподходящее. Не придумаете ли Вы какого-нибудь другого?

Я Мише говорил об имении в Каширском уезде, о котором Вы слышали от Никольского. Такого имения у Миши на карте нет; есть фамилия похожая.

У нас ясная, жаркая погода. Купаемся вовсю и сделали себе душ. Затеваем пикники, и ничего у нас не выходит. Был один пикник, на котором знакомились все дачники. После этого пикника, часа в три ночи, я и хозяин поехали кататься; лошади понесли, опрокинули нас, и тарантас разбился вдребезги, и я трахнулся о землю носом.

У нас гостит Наташа Линтварева и хохочет от утра до вечера. Приезжал сегодня становой за моим паспортом.

Я не читал рассказа Сергеенко*. Был он напечатан или еще нет? Интересно было бы прочесть, ибо Сергеенко меня интересует. У этого человека, талантливого немножко и неглупого, есть в голове какой-то хохлацкий гвоздик, который мешает ему заниматься делом как следует и доводить дело до конца.

Когда будете ехать в Феодосию, я приеду в Тулу повидаться, только о дне Вашего прибытия в Тулу не телеграфируйте, а пишите или же телеграфируйте «до востребования», а то с нас за телеграммы дерут по полтора целковых.

Будьте здоровы. Мудрено Вам не скучать теперь в Петербурге, и я удивляюсь Вашему долготерпению. Мои Вам кланяются.

Ваш А. Чехов.

Скучно писать из мужицкой жизни. Надо будет за генералов приняться*.

Мизиновой Л. С., 20 июня 1891*

978. Л. С. МИЗИНОВОЙ

20 июня 1891 г. Богимово.

20 июнь.

Бедная, больная Ликиша! Сестра поручила мне написать Вам следующее. Она с Наташей Линтваревой, которая теперь гостит у нас, в субботу уезжает в Сумы; из страха, что Вы можете не застать ее и что без нее мы Вас обидим, она просит Вас не приезжать ранее 3–4 июля – срок, к которому она непременно вернется.

Если Вы серьезно больны, то должны серьезно и лечиться*. Бросили ли Вы курить? Вам нельзя ни курить, ни пить. Ни табаку, ни вина, ни пива, ни даже квасу – ни-ни! Остерегаться холодного и сырого воздуха; всегда держать грудь в тепле, хотя бы в кофте толщиною с одеяло. Есть возможно больше; самое лучшее – побольше сливок. Утром, в обед, в вечерний чай и в ужин – сливки и сливки. Пить не залпом, а глоточками – это и здорово, и грациозно. Жареное мясо предпочитать вареному, сухой хлеб мягкому. Овсянка, манная каша и кисели – всё это хорошо. Перед едой принимать какую-нибудь горечь: гофманский эликсир (Elixir visceralis Hofmani) или хинную тинктуру по 15 кап<ель>. Если желудок хорош и если купаться нельзя, то принимайте для укрепления своих дамских нервов бромистый калий и мышьяк. Кровать поставьте посреди комнаты. Во время прогулок возвышенные места предпочитайте низменным. Поменьше разговаривайте и, когда беседуете с бабушкой или Левитаном, не кричите. В письмах добрых знакомых не называйте идиотами.

Я кашляю, в глазах у меня мелькает, в голове пусто, но я тем не менее всё-таки здоров. Кланяйтесь Софье Петровне и Левитану. Софье Петровне я писал* и благодарил ее за приглашение.

Иду ужинать. Будьте здоровы. Блондинку Колосовского зовут так: Аменаиса Эрастовна*. Для краткости зовем ее Семирамидой или Мюр-и-Мерилизой. Была бы симпатична, если бы не была тупа и зла.

А Колосовский милый парень. Он оказался не таким серьезным и «вумным», каким представлялся в первое время.

Больше я писать Вам не буду.

Ваш А. Чехов.

Кланяйтесь бабушке*.

Шавровой Е. М., 20 июня 1891*

979. Е. М. ШАВРОВОЙ

20 июня 1891 г. Богимово.

20 июнь. г. Алексин.

Я, уважаемая Елена Михайловна, всегда неизменно рад служить Вам, и потому напрасно Вы спрашиваете, буду ли я читать Ваши рассказы или нет. Присылайте, сделайте милость. Только прошу не сердиться, если мое чтение, да и вообще мое вмешательство в Вашу литературу не принесет Вам никакой пользы.

Представьте, я не читал «Мимочку на водах».* Авторша «Мимочки» – это некая Веселитская, замужняя. Так, по крайней мере, своим неразборчивым почерком написал мне Суворин. Кстати, судя по критике Суворина и по выдержкам из «Мимочки», сие произведение представляется мне не столько блестящим, сколько вычурным и манерным. Это я из зависти.

У меня на даче так хорошо, и так я занят своей работой, что этим летом едва ли поеду куда-нибудь на воды к Мимочкам. Впрочем, если улыбнется фортуна и даст мне лишних рублей пятьсот, то я надумаю и, быть может, в начале августа поеду в Крым. Вы у Синани или у кого-нибудь из крымских старожилов оставьте свой адрес, я непременно повидаюсь с Вами*.

Вы находите, что если Ваш рассказ скучен, то это ужасно*. А я Вам скажу, что если из пяти наших рассказов только один будет нескучен, то и слава богу. Не скучные рассказы ужасны, а ужасно, когда скучно писать. Кстати: читали ли Вы «Нескучные рассказы» Грузинского? Если нет, то постарайтесь выписать наложенным платежом от Суворина или из редакции «Осколков», где сия книга издана. Грузинский, он же Лазарев, подавал большие надежды, но мне кажется, он не из таких писателей, которым следовало бы подражать, – очень уж рассудителен. Он, надо заметить, прошел мою цензуру, так же как и Вы*, но Вы лучше его. Прочтите. Вообще, читайте всё, что выходит. Это для эрудиции нужно.

Вы спрашиваете, что Вам прочесть этим летом, чтобы стать «страх – умной». Не знаю. Читайте путешествия.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Ст. Ставроково К<урско->Х<ерсонско->А<зовской> ж. д.

Елене Михайловне Шавровой. Еленовка.

Суворину А. С., 25 июня 1891*

980. А. С. СУВОРИНУ

25 июня 1891 г. Богимово.

Получив Ваше письмо, я немедля телеграфировал Вам*, чтобы Вы привезли «Собирателя грибов» Кайгородова* и 5 ф<унтов> кофе Мокко. Алексин весь сгорел*, и нам негде купить ни кофе, ни всего прочего. Коли милость Ваша, то привезите 2 куска глицеринового мыла и возьмите у Феррейна рядом со «Слав<янским> базаром» 2 ф<унта> соды (для больных). Вот и всё. В Вязьму я поеду с Вами*, но в Одессу – боюсь. Для Одессы понадобится много времени и, пожалуй, захочется поехать в Батум. Нет, не соблазняйте.

Нетерпеливо жду. Погода великолепная.

Ваш А. Чехов.

Червинскому Ф. А., 2 июля 1891*

981. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

2 июля 1891 г. Богимово.

2 июль.

Я теряюсь в догадках. Почему Вы послали Ваше письмо в Таганрог?* Откуда весь мир взял, что я живу в Таганроге?* Не только Вы, но даже сахалинская канцелярия шлет мне свои казенные пакеты в Таганрог… Не понимаю. Я в этом городе не был уже 6 лет и в последнее время даже не думал о нем. Живу я по той же Сызрано-Вяземской дороге, близ г. Алексина, и адрес мой такой: г. Алексин Тульской губ. Мы с Вами соседи.

Я Скабичевского никогда не читаю*. Мне попалась недавно в руки его «История новейшей литературы»; я прочел кусочек и бросил* – не понравилось. Не понимаю, для чего всё это пишется. Скабичевский и Кo – это мученики, взявшие на себя добровольно подвиг ходить по улицам и кричать: «Сапожник Иванов шьет сапоги дурно!» и «Столяр Семенов делает столы хорошо!» Кому это нужно?* Сапоги и столы от этого не станут лучше… Вообще труд этих господ, живущих паразитарно около чужого труда и в зависимости от него, представляется мне сплошным недоразумением. Что же касается того, что Вас обругали, то это ничего. Чем раньше Вас обстреляют, тем лучше.

Где Ваша пьеса была напечатана?* Я всё время путешествовал и ничего не читал. Пришлите мне оттиск.

Еще одно: не знаете ли, кто редактирует «Юридический вестник» и «Юридическую летопись»?* Если знаете, то напишите. Я буду Вам очень благодарен.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Чеховой М. П., 5 июля 1891*

982. М. П. ЧЕХОВОЙ

5 июля 1891 г. Богимово.

Ст. Козлятин Ряжско-Бряжской жел. дор.

Машя! Торопись ехать домой, так как без тебя наше интензивное хозяйство пришло в совершенный упадок. Есть нечего, мухи одолели, из ватера идут удушающие миазмы, мангус разбил банку с вареньем и проч. и проч.

Все дачники вздыхают и оплакивают ваш отъезд. Нового ничего нет. Геге по-прежнему не встречает ни в ком сочувствия и без толку мечется по двору*, его косая Усириса* так же, как и при тебе, в глаза улыбается, а за глаза кладет в сметану иголки. Паучок* от утра до вечера возится со своими пауками. Пять паучьих лапок уже описал, остались теперь только три. Когда он покончит с пауками, то примется за блох, которых будет ловить на своей тетушке. Киселевы каждый вечер сидят в клубе, и никакие мои намеки не трогают их с места.

Ссоры за столом у нас бывают по-прежнему очень редко: только за обедом и за ужином*. Погода жаркая, грибов нет. Суворин еще не приехал. Елена возвратилась* и уже бегает по лестницам. Новостей, повторяю, никаких.

Кланяйся баронессе Икскуль*, всем Линтваревым, Сахаровым и Марковым. Купи кусочек мыла и подари его Лиле*: пусть вымоет харю.

Не забудь же напомнить Сушкину, что я забыл у него наливку.

Скорей приезжай, ибо скучно чертовски. Сейчас поймали лягушку и дали мангусу. Съел.

Всего хорошего. Социалисты не показываются*: должно быть, замышляют сепаратизм. Украйна их нэ забудэ. Будь здрава; привози с собой баронессу Икскуль. Убеди ее, что нам без нее адски скучно.

Твой Antonio.

Линтваревой Н. М., 5 июля 1891*

983. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

5 июля 1891 г. Богимово.

5 июль. Козлятин.

Многоуважаемая баронесса Икскуль! Возьмите длинную хворостину и погоните Машу домой. Богимово Вас нэ забудэ, ибо Маша нужна, и отъезд ее произвел такой же беспорядок, как если бы с неба вдруг исчезли все звезды. А вместе с Машей непременно приезжайте и Вы. Заберите в чемодан все Ваши 73 цветных кофточки и приезжайте. Право, у нас не так скучно, как Вам это показалось. Вспомните приятную прогулку в Воронцово*, милую собачку Фингала, вспомните рыженькую, косоокую Аменаису и ее развинченного рыцаря Геге. А каков паучок, какова его тетушка! Вспомните наш клуб с Киселихой, Киселятами и с Верочкой*, которая смотрит Вам прямо в лицо, улыбается и кивает головой. А пикник забыли? А яичница, которую изжарила в кастрюле Аменаиса? А вечерняя прохлада?

На Луке в обществе Марковых и баронов* Вы привыкли к блеску; разговоры о Лорисе*, о блестящих академиках и лихачах и всякие благоухания, идущие от Ваших новых жильцов, кружат Вам голову. Но вернитесь к простоте! Идите к нам, людям труда, людям без блеска и запаха.

Социалисты продолжают безвыходно сидеть в своем флигеле и всё думают, думают… Паучок работает. Я видел его работу: очень длинно и интересно*. Он превосходный зоолог и большой философ.

15-го июля у нас спектакль*. Будут живые картины и факельное шествие, и масса наслаждений во вкусе моей нравственной невесты-тетушки. Все с нетерпением ждем Вас. Даже Аменаиса спрашивает: приедет ли Наталья Михайловна?

Передайте Маше, что я уже писал ей насчет Елены. Она бежала на завод к своему Парису, но опять вернулась и уже бегает по лестницам. Старик, содержатель нашего «Эрмитажа»*, где Вы предавались излишествам, опасно заболел. Вероятно, умрет.

Поклон всем Вашим. Мать Вам кланяется и убедительно просит приехать. Будьте здоровы и благополучны.

Гвоздика*.

Если Маша не приедет к 10-му, то я уеду из Богимова. Так и скажите ей.

В огороде у нас нет ничего: ни огурцов, ни капусты… «Всё померзло», оправдывается Аменаиса. А телята прыгают, прыгают и скоро съедят самое Аменаису.

У нас невыносимая жара и бездождие. Геге уже убрал клевер.

Суворину А. С., 13 июля 1891*

984. А. С. СУВОРИНУ

13 июля 1891 г. Богимово.

13 июль.

Салазки старухе починил. За лошадей заплатил 5 рублей – столько запросил хозяин; остальные 5 р. распределил так: 3 рубля в фонд, который я учреждаю в Богимове под названием «больничного» (в пользу больницы, которую будут строить); оставшиеся 2 рубля лежат у меня в столе и ничего не делают.

Напишите, пожалуйста, как Вы доехали до Одессы и что там видели. Пришел ли «Петербург» со Щербаком?* Привезли ли яванскую лошадь?* Напишите также про Вашу любимицу Феодосию, про патриарха-католикоса Айвазианца и его одалиску Никитишну*, про Папарубу, Булгакова и прочих армяшек.

Я, быть может, приеду в августе или же совсем не приеду, так как я занят по горло и спешу нажить капиталы.

В случае, ежели будет на Ваше имя корреспонденция для передачи мне, то пришлите. Если будет денежный пакет, то вскройте его и содержимое переложите в другой конверт.

К зоологу Вагнеру приехали еще две тетушки. Все тетушки сдобные и миндальные; необыкновенное благородство чувств. Они обожают своего ученого племянника до такой степени, что ходят за его женой, как жандармы, боясь, чтобы кто-нибудь не посягнул на честь Володиного ложа. Она в лес, они за нею; она купаться – они в воду.

Приехал художник Киселев.

Будьте здоровы. Нижайший поклон Анне Ивановне, Насте, Боре и всем Вашим.

Погода у нас продолжает быть жаркой.

Миша в Кашире, Маша еще не приехала.

Ваш А. Чехов.

В ожидании табака из Одессы курю трактирные папиросы. Трактирщик поправляется.

Горбунову-Посадову И. И., 18 июля 1891*

985. И. И. ГОРБУНОВУ-ПОСАДОВУ

18 июля 1891 г. Богимово.

г. Алексин Тульск. губ. 18 июль.

Многоуважаемый Иван Иванович!

Печатать моих «Баб» можете*. Что касается Вашего желания*, чтобы я присылал Вам оттиски своих рассказов, которые буду находить для Вас подходящими, то я принял его к сведению. О рассказах и статьях других русских и иностранных авторов*, которые годились бы для Вас, я подумаю и поговорю со сведущими людьми. Авось и придумаем что-нибудь.

Из присланного Вами каталога я выбрал №№ 96, 40, 106, 23, 53, 99, 107, 64, 56, 25, 79, 508, 509, 503 и 507*. За присылку этих книжек я буду Вам очень благодарен. Пришлите также и моего «Ваньку»*, если он уже напечатан. Если найдете полезным и удобным, то пришлите и корректуру «Баб». Я прочту и не задержу.

Желаю Вам всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Киселевой М. В., 20 июля 1891*

986. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

20 июля 1891 г. Богимово.

20 июль. г. Алексин Тульск. губ.

Здравствуйте, многоуважаемая Мария Владимировна! Ради создателя, напишите, что и как у Вас, все ли здоровы и как в отношении грибов и в рассуждении пескарей. Я в долгу у бабкинцев. Вернувшись из-за границы, я нашел у себя на столе прочувствованное стихотворение насчет пьянства и письмо от Алексея Сергеевича, написанное по-французски*. Стихи, принадлежащие перу высокоталантливой Василисы Пантелевны, я не замедлил послать отзывчивому Герасиму, а на письмо собирался ответить каждый день и собрался только сегодня, когда над нашим парком нависли дождевые облака, и я вспомнил, как в такую погоду мы ходили в Максимовку к Левитану* и как Левитан грозил застрелить нас из револьвера*.

Живем мы в Тарусском уезде Калужской губ<ернии>, в селе Богимове, в усадьбе некоего молодого барина, щеголяющего в рубахе навыпуск и в больших сапогах, очень рассеянного, либерального и держащего у себя в экономках рыжую, беззубую девицу, которую зовут Аменаисой Эрастовной. Громадный дом, отличный парк, неизбежные виды, при взгляде на которые я обязан почему-то говорить: «Ах!», речка, пруд с голодными, любящими попадаться на удочку карасями, масса больных, запах йодоформа и прогулки по вечерам. Занимаюсь я своим Сахалином и в промежутках, чтобы не уморить свое семейство голодом, ласкаю музу и пишу рассказы. Всё по-старому, ничего нового. Встаю я ежедневно в 5 часов утра и собственноручно варю себе кофе – признак, что я уже вошел в колею старого холостяка, à la Э. И. Тышко, и помирился с этим. Маша пишет красками, Миша с честью носит свою кокарду, отец говорит об архиереях, мать хлопочет, Иван рыбу ловит. В одной усадьбе с нами живут: зоолог Вагнер с семьей и Киселевы, но не те Киселевы, а другие, ненастоящие. Вагнер ловит козявок и пауков, а Киселев-отец пишет этюды, так как он художник. Бывают у нас спектакли, живые картины и пикники. Очень смешно и весело, но стоит мне только поймать ерша или найти гриб, как я поникаю головой, уношусь мыслью в прошлое, и мои мозг и душа начинают гробовым голосом петь дуэт: «Расстались мы…» Кумир поверженный и храм оставленный* вырастают в моем воображении, и я с благоговением мыслю: «Всех зоологов и великих художников я променял бы на одного маленького Идиотика*».

Погода у нас всё время стояла жаркая, сухая и только сегодня в день Илии трахнул гром, и разверзлись хляби небесные*. Хочется удрать куда-нибудь, хотя бы в Америку или Норвегию.

Нижайший поклон Земскому Начальнику* и его секущей машине; Василису Пантелевну благодарю за стихи; хотел было ответить ей стихами, целый месяц напрягал мозги, но голова треснула от натуги и все-таки стихов не вышло. Поневоле позавидуешь талантам! Елизавете Александровне* и Сереже нижайшее почтение.

Мой адрес: г. Алексин, Тульск<ой> губ.

Будьте здоровы и благополучны. Да хранят Вас добрые духи, которых так много в Бабкине.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 24 июля 1891*

987. А. С. СУВОРИНУ

24 июля 1891 г. Богимово.

24 июль.

Спасибо за приглашение. Должно быть приеду, но не скоро, хоть страстно жажду моря, песку, ночных разговоров и прочих крымско-феодосийских прелестей. Я очень занят; работаю много, но страниц выходит мало. Скоро Вы получите эстетическое наслаждение: пришлю Вам рассказ*, который уже готов больше чем наполовину и будет содержать в себе 4–5 фельетонов.

Спасибо за пятачковую прибавку. Увы, ей не поправить моих дел! Чтобы нажить капиталы, как Вы пишете, и вынырнуть из пучины грошовых забот и мелких страхов, для меня остался только один способ – безнравственный. Жениться на богатой или выдать «Анну Каренину» за свое произведение. А так как это невозможно, то я махнул на свои дела рукой и предоставил им течь, как им угодно.

Как-то Вы хвалили мне Rod’а, французского писателя*, и говорили, что он Толстому нравится. На днях мне случилось прочесть один его роман*, и я руками развел. Это наш Мачтет, но только немножко поумнее. Ужасно много претензий, скука, потуги на оригинальность, а художественность чувствуется так мало, как соль в той каше, которую мы с Вами варили вечером в Богимове. В предисловии этот Rod кается*, что он был раньше натуралистом, и радуется, что спиритуализм последних новобранцев литературы успел сменить материализм. Мальчишеское хвастовство и притом грубое, аляповатое. «Если, г. Зола, мы и не так талантливы, как Вы, зато мы в бога веруем*».

Погода у нас чудеснейшая. Сейчас утро, а освещение такое, как в мае, и я рад. Тихо, тихо.

«Собирателя грибов» получили*, а грибов нет. Кофе оказался… жженым. Дожди были вчера и третьего дня, но грибы проклятые не растут, и мы в отчаянии.

Получил от Лессинга письмо.* Он сочиняет. Благоговейте.

Что же Плещеев-фис будет делать в департаменте Скальковского?* Не понимаю, хоть зарежьте. И неужели поэт Мережковский и его муза еще за границею? Ах, ах!

Анне Ивановне, Насте и Боре нижайший поклон. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 24 или 25 июля 1891*

988. Ал. П. ЧЕХОВУ

24 или 25 июля 1891 г. Богимово.

г. Алексин Тульск. губ.

Фотографический и плодовытый брат мой! Я давно уже получил от тебя письмо с фотографиями Семашко*, но не отвечал до сих пор, потому что всё время придумывал великие мысли, необходимые для ответа. Все наши живы и здравы, часто о тебе вспоминаем и жалеем, что плодовытость мешает тебе приехать к нам на дачу, где ты был бы весьма нелишним. Отец, как я уже писал тебе, бросил Иваныгорча* и живет с нами. Суворин был два раза, говорил про тебя, ловил рыбу. Я занят по горло Сахалином и другими работами, не менее каторжными и скучными. Мечтаю о выигрыше 40 тыс., чтобы отрезать от себя ножницами надоевшее писательство, купить немножко земли и зажить байбаком по соседству с тобою и Иваном – я мечтаю вам обоим, как бедным родственникам, подарить по 5 десятин. В общем живется мне скучновато; надоело работать из-за строчек и пятачков, да и старость подходит всё ближе и ближе…

Последний рассказ Седого*, по моему мнению, разделяемому Сувориным, хорош, но не следует популяризировать Чижа. Надо говорить просто «доктор». Отчего мало пишешь?

Был ли ты в компании Комарова при встрече французской эскадры?* Если был, то опиши.

С нами в одном дворе живет зоолог В. А. Вагнер, который кончил вместе с тобой. Пишет весьма солидную диссертацию*. С нами же в одном дворе живет известный художник Киселев. По вечерам совершаем вместе прогулки и философствуем.

Мать скучает по внучатам; убедить ее, что оба они жирны и сыты, как полицейместеры, и что живется им хорошо, – трудно; ей всё кажется, что их некому покормить. Ты бы показал ей их. Кстати: когда займешься усыновлением?* Справку о дне рождения Антона* постараюсь прислать осенью.

Что Коломнин? Пр<отоиерей> Покровский просит, чтобы он прислал ему свою фотографию.

Напиши подлиннее. Будь здрав. Кланяйся своему почтенному семейству.

Твой А. Чехов.

Могила Николая в исправности*.

Мой адрес: г. Алексин Тульской губ.

Долженко А. А., 29 июля 1891*

989. А. А. ДОЛЖЕНКО

29 июля 1891 г. Богимово.

29 июля.

Здорово, Алеха! Обращаюсь к тебе с нижайшей просьбой. Во-первых, найми для своей мамы хотя кривую и слепую старуху*, чтобы было кому ставить самовар и отпирать двери. Это непременно, иначе мы поссоримся. Во-вторых, купи оной Федосье Яковлевне маслин и изредка покупай у Генералова жареную рыбу. В-третьих, по рецепту возьми порошки от кашля и давай их по порошку на ночь. В-четвертых, неужели за всё лето нельзя было ни разу позвать доктора?

Денег я тебе дам взаймы, а ты отдашь, когда у тебя будут.

Возьми у Ивана или Семашко, сколько нужно, а я отдам им, когда они приедут.

Скажи Ивану и Семашке, чтобы привезли редьки и капусты.

Все тебе кланяются и жалеют, что ты не приехал.

Поклон тете.

Зачем ты возвратил мне 6 рублей, которые остались после покупок? Ах вы скупердяи, Плюшкины, жиды!! Можно ли считаться копейками? Это не по-родственному.

Твой А. Чехов.

На конверте:

Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг, кв. Чехова

Его высокоблагор<одию> Алексею Алексеевичу Долженко.

Суворину А. С., 29 июля 1891*

990. А. С. СУВОРИНУ

29 июля 1891 г. Богимово.

29 июль.

Ну, слава богу! Сегодня получил из книжного магазина уведомление, что мне приходится получить 690 руб. 6 коп. Написал в ответ, чтобы Вам в Феодосию выслали 500, а мне остальные 190. Итак, значит, я остаюсь Вам должен только 170. Это утешительно. Всё-таки прогресс. Против долга по газете я вооружаюсь громадным рассказом*, который на днях кончу и пришлю. Должно быть, из долга выкину рублей 300 и сам получу столько же. Уф!

Табак получил. Спасибо.

К Вам – увы! – едва ли приеду, а если приеду, то не так скоро, как хочу. Надо дела домашние устраивать. Из всех домашних дел я люблю только ловлю карасей и кашу на чистом воздухе, остальное же презираю, но что делать! Необходимость – закон. Даже римляне говорили – lex necessitatis, т. е. закон необходимости.

Недавно за обедом у отца был легкий апоплексический приступ.

Ах, Виноградов!* Таких великих педагогов сечь нужно, а их директорами делают. Если приеду в Феодосию, то расскажу Вам кое-что про его проницательность, о которой Вы пишете.

После Илии повеяло холодом. Пахнет осенью. А я люблю российскую осень. Что-то необыкновенно грустное, приветливое и красивое. Взял бы и улетел куда-нибудь вместе с журавлями. Когда-то в детстве я осенью лавливал певчих птиц и продавал их на базаре. Что это за наслаждение! Это лучше, чем книги продавать.

Ваш книжный магазин осиротел. Оказывается, что в нем нет ни одной моей книжки. Чехов, одним словом, выродился, о чем и свидетельствует предлагаемая при сем метрическая выпись*.

Привезли на повозке больную. Иду. Будьте здоровы. Поклон Анне Ивановне, Настюше и Барбарису*.

Ваш А. Чехов.

Мизиновой Л. С., конец июля 1891*

991. Л. С. МИЗИНОВОЙ

Конец июля 1891 г. Богимово.

Милая Лика!

Если ты решила расторгнуть на несколько дней ваш трогательный тройственный союз*, то я уговорю брата отложить свой отъезд. Он хотел ехать 5-го августа. Приезжай 1 или 2-го. С нетерпением ждем.

Ах, если б ты знала, как у меня живот болит!

Любящая М. Чехова.

Мизиновой Л. С., июнь-июль 1891*

992. Л. С. МИЗИНОВОЙ

Июнь-июль 1891 г. Богимово.

Дорогая Лида!

К чему упреки?

Посылаю тебе свою рожу*. Завтра увидимся. Не забывай своего Петьку. Целую 1000 раз!!!

Купил рассказы Чехова: что за прелесть! Купи и ты.

Кланяйся Маше Чеховой.

Какая ты душка!

Мизиновой Л. С., июнь-июль 1891*

993. Л. С. МИЗИНОВОЙ

Июнь-июль 1891 г. Богимово.

Дорогая Лидия Стахиевна!

Я люблю Вас страстно, как тигр, и предлагаю Вам руку.

Предводитель дворняжек

Головин-Ртищев*.

Р. S. Ответ сообщите мимикой. Вы косая.

Суворину А. С., 6 августа 1891*

994. А. С. СУВОРИНУ

6 августа 1891 г. Богимово.

6 август.

Ваш доктор не так виноват, как Вы думаете. Если он бросался от печени к бронхиту и от бронхита к брюшине, то воображаю его положение. Бывают часто заболевания, в которых не теряет головы только тот, кто не лечит. Ошибка доктора только в том, что он часто бывал у Вас. Это просто жадность.

Когда Вы заболеете, то, пожалуйста, телеграфируйте мне. Я приеду, застану Вас здоровым и возьму за визит сто рублей. С Вашим братом нельзя церемониться. В Симферополь же, как Вы пишете, отправлять Вас не буду.

Странное впечатление производит в доме смерть прислуги*. Не правда ли? Человек, будучи живым, обращал на себя внимание только постольку, поскольку он «человек»; но когда умер, вдруг захватил всеобщее внимание, лег гнетом на весь дом и обратился в хозяина-деспота, о котором только и говорят.

У Николая был заворот кишок. Ву компрене?[16]

Рассказ свой кончу завтра или послезавтра*, но не сегодня, ибо к концу он утомил меня чертовски. Благодаря спешной работе я потратил на него 1 ф<унт> нервов. Композиция его немножко сложна, я путался и часто рвал то, что писал, целыми днями был недоволен своей работой – оттого до сих пор и не кончил. Какой ужас! Мне нужно переписывать его! А не переписывать нельзя, ибо чёрт знает что напутано. Боже мой, если мои произведения нравятся публике так же мало, как мне чужие, которые я читаю теперь, то какой я осел! В нашем писательстве есть что-то ослиное.

К великому моему удовольствию, приехала к нам изумительная астрономка. Она на Вас сердита и называет Вас почему-то «красноречивым» сплетником. Во-первых, она свободна и самостоятельна, во-вторых, она не признает мужчин, в-третьих, все печенеги и инсипиды[17], а Вы осмелились написать ей мой адрес с таким обращением: «Обожаемое Вами существо живет…» и т. д. Помилуйте, разве можно заподозривать земные чувства у астрономок, летающих под небесами? Она целый день говорит и хохочет, превосходно собирает грибы и мечтает о Кавказе, куда уезжает сегодня.

Брат Александр берется за ум. По-видимому. Его фельетон о ночлежном доме ничего себе, даже весьма*.

Поправить мои обстоятельства, т. е. сделать их иными, или лучшими, невозможно. Есть больные, которые излечиваются только единственным простым и крутым средством, а именно: «Встань, возьми одр свой и иди»*. Я же не в силах взять своего одра и уйти, а стало быть, и говорить нечего.

Неужели у Вас не жарко? Это досадно. Когда я мечтаю о поездке в Ваши Палестины, мне улыбается жара. О поездке к Вам, буде она состоится, я начну говорить не раньше 16-го августа. Надо рассказ кончить и своих устроить. Надо за московскую квартиру 200 рублей заплатить, за летние месяцы. Надо искать новую квартиру и тоже платить и т. д. всё в таком же идиотском роде.

Насчет имения… Ах, я Вам скажу! Впрочем, скажу после, когда увидимся. Чувствую, быть нам соседями! За потраву я буду драть с Вас по 5 целковых за каждую пойманную скотину.

Грибов много. Поклон всем Вашим.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 6 августа 1891*

995. Ал. П. ЧЕХОВУ

6 августа 1891 г. Богимово.

6 авг.

Плодовытая смоковница! Когда пишут о родах, то пишут и о результатах, ты же не сообщаешь, кого ты подарил свету, и мать гадает на картах, кто у тебя родился*: мальчик ли, девочка или гермафродит. Ждем особого манифеста.

Что касается ста рублей, то вышли их в г. Алексин* Тульск<ой> губ<ернии> А. П. Чехову. Это мой единственный ресурс, ибо, пока я не кончил кое-каких работишек, мне неоткуда получать. Сижу без пнензов. Заграничная поездка шибко нагрела меня. Я задолжал. По последнему счету из магазина я должен был получить 690 р. Из них 500 посланы в Феодосию Суворину, на мою же долю приходится только 190, а между тем за одну только московскую квартиру (летние месяцы) мне нужно заплатить 200 руб. Одновременно с твоим письмом я получил повестку на 90 руб. и долго ломал голову, откуда мне сие, пока не прочел твое письмо.

У нас дожди и изобилие грибов; сии последние мешают мне сидеть на одном месте и работать.

Я с удовольствием занял бы у кого-нибудь тысяч пять без отдачи. Пора бы Вышнеградскому учредить такие банки, откуда дают деньги порядочным людям без надежды получить их когда-либо обратно.

Суворин пишет мне, что у него в Феодосии умер человек Николай, который поехал вместо Василия.

Сейчас 6-й час утра. Батька пошел в церковь приобщаться, мать спит, сестра поехала за грибами; тепло, тихо, небо пасмурно.

Будь здрав. Поклон супружнице и будущим гениям Николаю и Антону.

Пиши. Если почему-либо нельзя будет тебе в скором времени выслать мне деньги, то немедленно уведомь: тогда я буду изыскивать другие ресурсы.

Фотографию обещанную жду.

Твой А. Чехов.

Я не понимаю, зачем ты пишешь об «умных советах»,* которые я и Суворин, занятые якобы кабинетной работой и смотрящие на мир сквозь «разноцветное стекло», даем тебе? Никаких я советов тебе не давал, ибо слова мои насчет Чижа были не советом, а только сожалением по поводу излишней возни с именем человека, которого товарищи же загрызут за популяризацию. В том, что ты побывал в сумасшедшем доме или в ночлежном доме, я подвига не вижу и по крайней мере не понимаю, при чем тут я или Суворин, к<ото>рые не были в сумасшедшем доме. Ведь тебя сумасшедшие или ночлежники не загрызли? Получать пятаки – да, это мало, согласен; я бы тебе платил вдвое, но не за сумасшедших и не за ночлежников, а за исполнение. Я был на Сахалине и не получил еще за это ни копейки, а потерял 4–5 тысяч, и из этого ровно ничего не следует.

Ты мало-помалу обращаешься в дядьку М<итрофана> Е<горовича>, любящего выражаться и сильно, и значительно, и цветисто. То, что ты взял в магазине деньги, ты называешь серьезно преступлением. На кой это шут? Подлог ты сделал, что ли?

Наклевывается отличное именьице* в 40 десятин с домиком и сараями, садом, лесом и речушкой, стоящее только 2½-3 тысячи. Ах! Вот бы!

Альбову М. Н., 14 августа 1891*

996. М. Н. АЛЬБОВУ

14 августа 1891 г. Богимово.

14 августа, г. Алексин Тульск. г.

Многоуважаемый Михаил Нилович!

Я непременно пришлю Вам рассказ* или небольшую повесть, но не раньше осени, когда вернусь в Москву.

Благодарю за приглашение и память.

Будьте добры, передайте мой поклон и сердечный привет Казимиру Станиславовичу*.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Августину Врзалу, 14 августа 1891*

997. АВГУСТИНУ ВРЗАЛУ

14 августа 1891 г. Богимово.

Г. Алексин Тульской губернии. 14 августа.

Милостивый государь!

Согласно Вашему желанию*, переданному мне через книжный магазин «Нового времени», сообщаю Вам свои биографические данные.

Родился я в 1860 году, в городе Таганроге (на берегу Азовского моря). Дед мой был малоросс, крепостной; до освобождения крестьян он выкупил на волю всю свою семью, в том числе и моего отца. Отец занимался торговлей.

Образование я получил в Таганрогской гимназии, потом в Московском университете по медицинскому факультету, откуда был выпущен со степенью врача. Литературою стал я заниматься в 1879 году*. Работал я в очень многих повременных изданиях, печатая по преимуществу небольшие рассказы, которые с течением времени и послужили материалом для сборников: «Пестрые рассказы», «В сумерках», «Рассказы», «Хмурые люди». Писал я и пьесы, которые ставил на казенных и частных сценах.

В 1888 г. императорская Академия наук присудила мне Пушкинскую премию.

В 1890 г. я совершил путешествие через Сибирь на остров Сахалин для знакомства с каторжными работами и ссыльной колонией. Когда выйдет в свет моя книга о Сахалине, я пришлю ее Вам, а Вы мне за это пришлите Ваш перевод моих рассказов.

Зовут меня Антоном Павловичем (Anton Pavlovitsch).

С истинным почтением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою

А. Чехов.

Суворину А. С., 18 августа 1891 («Наконец кончил свой длинный утомительный рассказ…»)*

998. А. С. СУВОРИНУ

18 августа 1891 г. Богимово.

18 авг.

Наконец кончил свой длинный утомительный рассказ и посылаю Вам его заказною бандеролью в Феодосию. Прочтите, пожалуйста. Для газеты он слишком длинен, а по содержанию не годится на то, чтобы его можно было делить на части*. Впрочем, как знаете.

Если отложите печатание его до осени, то я в Москве прочту корректуру – от этого рассказ не потеряет, а касса «Нового времени» только выиграет, так как моя корректура всегда убавляет число строк.

Так как сей рассказ пока составляет мой единственный текущий ресурс, то для успокоения телеграфируйте мне, что Вы его получили.

В рассказе больше 4 печатных листов. Это ужасно. Я утомился, и конец тащил я точно обоз в осеннюю грязную ночь: шагом, с остановками – оттого и опоздал. Половина гонорара, если не забракуете рассказа, пойдет на уплату долга по газете, а другая половина в мою утробу. Если отложите печатание рассказа до осени, то телеграфируйте почтенной конторе, чтобы она поскорее выслала мне в счет сего рассказа 300 рублев, а то у меня свистит в карманах и не с чем выехать. Высылка денег, конечно, должна состояться только при условии, если рассказ удобен и проч.

Увы! К Вам я не приеду. Говорю это гробовым голосом. Мне не с чем выехать, а новых долгов делать не хочу.

Очень много грибов. Погода жаркая.

Напишите: до какого числа Вы будете жить в Феодосии? Я, быть может, вырвусь как-нибудь.

Кланяйтесь Анне Ивановне, Насте и Боре.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 18 августа 1891 («Сегодня вместе с рассказом…»)*

999. А. С. СУВОРИНУ

18 августа 1891 г. Богимово.

18 авг.

Сегодня вместе с рассказом я послал Вам одно письмо*, а вот Вам другое в ответ на Ваше, только что полученное. Говоря о Николае и лечившем его докторе*, Вы упираете на то, что «всё это делается без любви, без самопожертвования даже относительно своих маленьких удобств». Вы правы, говоря это вообще о людях, но что прикажете делать врачам? Что, если в самом деле, как говорит ваша няня, «кишка лопнула», то что тут поделаешь, даже если захочешь жизнь свою отдать больному? Обыкновенно, когда домашние, родные и прислуга принимают «все меры» и из кожи лезут вон, доктор сидит и глядит дураком, опустив руки, уныло стыдясь за себя и за свою науку и стараясь сохранить наружное спокойствие… У врачей бывают отвратительные дни и часы, не дай бог никому этого. Среди врачей, правда, не редкость невежды и хамы, как и среди писателей, инженеров, вообще людей, но те отвратительные часы и дни, о которых я говорю, бывают только у врачей, и за сие, говоря по совести, многое простить должно.

А что «человека мало колотят по голове – он заслуживает плетей», я, пожалуй, готов согласиться с Вами, если Вы докажете, что человек до сих пор наслаждался блаженством и что он не забит и не заколочен до отупения судьбой.

Алексей Алексеевич* в Феодосии? Ах, хорошо бы на песочке сыграть в пикет!

Мой брат-учитель получил за усердие медаль и место в Москве*. Это упрямый человек в хорошем смысле и добьется своего. Ему нет еще и 30 лет, а он в Москве считается уже образцовым педагогом.

Я сегодня ночью просыпался и думал о своей повести*, которую послал Вам. Пока я писал ее и спешил чертовски, у меня в голове всё перепуталось и работал не мозг, а заржавленная проволока. Не следует торопиться, иначе выходит не творчество, а дерьмо. Если не забракуете рассказа, то отложите печатание до осени, когда можно будет прочесть корректуру.

Рассказ Ежова «Пытка»* груб и сплошная необразованщина, но читается с интересом. Малый заметно прогрессирует.

Нам пишут: ген<ерал> Кононович вызван в Петербург* для объяснений по поводу недочета в 400 тысяч.

Астрономка теперь в Батуме. Так как я сказал ей, что тоже приеду в Батум, то она пришлет в Феодосию свой адрес. В последнее время она еще умнее стала. Однажды я слушал ученый спор ее с зоологом Вагнером, которого Вы знаете. Мне показалось, что в сравнении с нею ученый магистр просто мальчишка. У нее логика хорошая и большой здравый смысл, но нет руля около задницы, так что она плывет, плывет и сама не знает куда.

Ну, пошли Вам господи всего хорошего. Будьте здоровы. Поклонитесь Анне Ивановне, Насте, Боре и Алексею Алексеевичу, если он еще не уехал.

Везла баба рожь и свалилась с воза вниз головой. Страшно разбилась: сотрясение мозга, вытяжение шейных позвонков, рвота, сильные боли и проч. Привезли ее ко мне. Она стонет, охает, просит у бога смерти, а сама глядит на мужика, который ее привез, и бормочет: «Ты, Кирила, брось чечевицу, после отмолотишь, а теперь овес молоти». Я ей говорю, что после об овсе, а теперь, мол, есть поговорить о чем посерьезнее, а она мне: «Овес-то у него очень хороший!» Хлопотливая, завидющая баба. Таким легко помирать.

Я уеду в Москву 5-го сентября. Надо новую квартиру искать.

Всего хорошего!

Ваш А. Чехов.

Червинскому Ф. А., 18 августа 1891*

1000. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

18 августа 1891 г. Богимово.

18 авг., г. Алексин Тульск. губ.

«Спешу» ответить на Ваше письмо. Раньше я рассчитывал в начале августа поехать в гости к Суворину в Феодосию и там поговорить с ним о Вашей книжке*. Теперь же я по домашним обстоятельствам решил не ехать, а сидеть дома, посему советую Вам сделать следующее. Сходите в типографию Суворина, Эртелев пер., и повидайтесь там с управляющим Аркадием Ильичом Неупокоевым. Он высчитает Вам, сколько будет стоить Ваша книга и проч. После этого Вы, буде найдете нужным, напишите мне, а я напишу Суворину. Этак будет яснее. Если будете мне писать, то желательно подробности: сколько и как и что. При случае узнайте, почем платят в «Ниве»*. У меня есть подходящий рассказик. Если же случая не будет, то не узнавайте. Желаю вам получить Станислава и жениться на тех таинственных голубых глазах*, о которых Вы писали мне. Хорошо тому, кто служит в Сенате.* За него всякая невеста пойдет.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 28 августа 1891*

1001. А. С. СУВОРИНУ

28 августа 1891 г. Богимово.

28 авг. Алексин.

Посылаю Вам фельетон Михайловского о Толстом*. Читайте и совершенствуйтесь. Фельетон хорош, но странно, напиши таких фельетонов хоть тысячу и все-таки дело не подвинется ни на шаг и все-таки непонятным остается, для чего все эти фельетоны пишутся.

За сим посылаю Вам злобу дня, брошюрку нашего московского профессора Тимирязева*, наделавшую много шуму. Дело в том, что у нас в Москве и в России вообще есть проф. Богданов, зоолог, очень важная превосходительная особа, забравшая в свои руки всё и вся, начиная с зоологии и кончая российской прессой. Сия особа проделывает безнаказанно всё, что ей угодно. И вот Тимирязев выступил в поход. Напечатал он свою статью в брошюрке, а не в газете, потому что, повторяю, все газеты в руках Богданова. Если иногда жиды или министры забирают в свои руки прессу, то почему не дозволить этого Моск<овскому> университету? И Университет в лице Богданова забрал и довольно ловко… Но об этом после, при свидании, ибо в письмо всё не влезет.

Как добавление к брошюре, посылаю заметку*. Тимирязев воюет с шарлатанской ботаникой, а я хочу сказать, что и зоология стоит ботаники. Вы прочтите заметку до конца; не надо быть ботаником или зоологом, чтобы понять, как низко стоит у нас то, что мы по неведению считаем высоким.

Если заметка годится, то напечатайте ее; если она неудобна, то, разумеется, к чёрту. Заметка покажется Вам резкою, но я в ней ничего не преувеличил и не солгал ни на йоту, ибо пользовался документальными данными*.

Подписываюсь я буквой Ц, а не собственной фамилией на том основании, что, во-первых, заметка писана не мною одним, во-вторых, автор должен быть неизвестен, ибо Богданову известно, что Вагнер живет с Чеховым, а Вагнеру надо защищать докторскую диссертацию и т. д. – и ради грехов моих Вагнеру могут без всяких объяснений вернуть назад его диссертацию. Да и к чему моя подпись?

Гонорара не надо, ибо половина заметки состоит из выписок из Тимирязева и документов.

Итак, два условия: сохранение имени автора в самой строгой тайне и вместо гонорара фунт табаку. В случае несогласия хотя бы на одно из сих условий заметку прошу не печатать.

Заметка, в случае надобности, подлежит сокращениям и стилистическим изменениям.

Пишу свой Сахалин и скучаю, скучаю… Мне надоело жить в сильнейшей степени.

Судя по Вашей телеграмме, я не угодил Вам рассказом*. Напрасно Вы постеснились вернуть мне его обратно. Я бы послал его в «Сев<ерный> вестник». Кстати, оттуда я уже получил два письма*. Печатать в газете длинное да еще чёрт знает что весьма неприятно.

Выеду я в Москву 2 или 3 сентября.

Ваша телеграмма пролежала на станции 4 дня. Напрасно Вы послали на станцию. Надо так: Алексин Чехову.

Я смотрел несколько имений. Маленькие есть, а больших, которые годились бы для Вас, нет. Маленькие есть в 1½, 3 и 5 тысяч. За полторы тысячи 40 десятин, громадный пруд и домик с парком.

Ах, как мне надоели больные! Соседнего помещика трахнул нервный удар, и меня таскают к нему на паршивой бричке-трясучке. Больше всего надоели бабы с младенцами и порошки, которые скучно развешивать.

У Александра родился сын*.

Наступает голодный год. Вероятно, будут всякие болезни и мелкие бунты.

Анне Ивановне, Насте и Боре нижайший поклон и пожелание всяких благ.

Я купаюсь. Вода холодная. Обжигает.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

После 2-го сентября пишите в Москву, Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Как здоровье Алексея Алекс<еевича>? Что насморк?

Суворину А. С., 30 августа 1891*

1002. А. С. СУВОРИНУ

30 августа 1891 г. Богимово.

30 авг.

Вам рассказ нравится, ну, слава богу*. В последнее время я стал чертовски мнителен. Мне всё кажется, что на мне штаны скверные, и что я пишу не так, как надо, и что даю больным не те порошки. Это психоз, должно быть.

Если фамилия у Ладзиевского в самом деле скверная*, то можно его назвать иначе. Пусть будет Лагиевским. Фон Корен пусть остается фон Кореном. Изобилие Вагнеров, Брандты, Фаусеки и проч. отрицают русское имя в зоологии, хотя все они русские. Впрочем, есть Ковалевский. Кстати сказать, русская жизнь теперь так перепуталась, что всякие фамилии годятся.

Сахалин подвигается. Временами бывает, что мне хочется сидеть над ним 3–5 лет и работать над ним неистово, временами же в часы мнительности взял бы и плюнул на него. А хорошо бы, ей-богу, отдать ему годика три! Много я напишу чепухи, ибо я не специалист, но, право, напишу кое-что и дельное. А Сахалин тем хорош, что он жил бы после меня сто лет, так как был бы литературным источником и пособием для всех, занимающихся и интересующихся тюрьмоведением.

Вы правы, Ваше превосходительство, в это лето я много сделал. Если б еще одно такое лето, то я бы, пожалуй, роман написал и именье купил. Шутка ли, я не только питался, но даже тысячу рублей долгу выплатил. Приеду в Москву, возьму за «Медведя» из Общества* рублей 150–200, так вот и питает бог нашего брата свистуна.

У меня вышла интересною и поучительною глава о беглых и бродягах.* Когда в крайности буду печатать Сахалин по частям, то пришлю ее Вам.

Теперь просьба. А. В. Щербак писал мне, что ему желательно издать у Вас книжку с рисунками* (которые у него, кстати сказать, очень интересны); хочет собрать все свои фельетоны и статьи и сочетать во едину плоть. Просил меня походатайствовать у Вас. Если Вы согласитесь, то я буду телеграфировать ему во Владивосток. Ответьте поскорее, ибо «Петербург» скоро будет во Владивостоке.

То, что я не побывал у Вас в Феодосии, великая потеря для моего здравия. Я теряю в весе.

Объясните мне, в чем заключается Ваш паралич, о котором Вы мне не раз говорили и недавно писали? Прогрессивный, что ли? Нет, сударь мой, это у Вас не паралич, а скука, жупел.

А что же «Каштанка»?* За три года, пока она у Вас лежит, я бы три тысячи заработал.

Алексею Алексеевичу передайте, что я ему завидую. И Вам я завидую. И не потому, что от Вас жены уехали, а что Вы купаетесь в море и живете в теплом доме. У меня в сарае холодно. Я бы хотел теперь ковров, камина, бронзы и ученых разговоров. Увы, никогда я не буду толстовцем! В женщинах я прежде всего люблю красоту, а в истории человечества – культуру, выражающуюся в коврах, рессорных экипажах и остроте мысли. Ах, поскорее бы сделаться старичком и сидеть бы за большим столом!

Анне Ивановне и Евгении Константиновне* низко кланяюсь и желаю всех благ. Если, как Вы пишете, у Анны Ивановны блуждающая почка, то ведь это не опасно.

Да хранит Вас бог!

Ваш А. Чехов.

Р. S. Когда будете возвращаться домой, привезите мне стручкового перцу, который так хорош в Феодосии. Привезите зеленого и красного.

Получили ли критику на зоологию?*

Что Ладзиевский переписывает? В провинции всю письменную работу несут мелкие канцеляристы за особую плату, а титуляры и асессоры водку пьют.

Если из «Дуэли» выбросить зоологические разговоры, то не станет ли она оттого живее?

Пишите теперь в Москву: Малая Дмитровка, дом Фирганг.

Шавровой Е. М., 2 сентября 1891*

1003. Е. М. ШАВРОВОЙ

2 сентября 1891 г. Богимово.

2 сентябрь, г. Алексин.

Простите, многоуважаемая Елена Михайловна, что я так долго держал Вас в неизвестности, относительно «деловых бумаг»*. Для Вас, деловых людей, время – деньги, а я не отвечал целых 3 месяца! Ну да что делать!

Рассказы Ваши мне понравились по обыкновению, особенно «Маленькая барышня»*, но я решил не посылать их Суворину, не повидавшись предварительно с Вами. Нужно поговорить. Вы остановились в «Лоскутной» – Миша вывел из этого заключение, что Вы переезжаете в Петербург. Значит, в Петербурге увидимся?

В Москве я буду около 5 сент<ября>. Адрес: Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Желаю Вам всего хорошего.

Уважающий А. Чехов.

Горбунову-Посадову И. И., 4 сентября 1891*

1004. И. И. ГОРБУНОВУ-ПОСАДОВУ

4 сентября 1891 г. Москва.

4 авг. 1891 г. Москва, Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Многоуважаемый Иван Иванович!

Я получил Вашу посылку*, а сегодня мне прислали еще из Алексина заказную бандероль: Плещеева* и «Чернокрыла»*, которых я получил ранее, в посылке. Очень Вам благодарен. Громадное большинство книжек читается с интересом. Особенно хороши толстовские и лесковские вещи*. Хорошо изложен Эпиктет. Хороши виньетки, особенно на «Даниле совестливом» и на пушкинской сказке*. Вообще и по внешности, и по внутреннему содержанию, и по духу посылка произвела на меня самое отрадное впечатление. «Ваньку» и корректуру «Баб» благоволите прислать* по вышеписанному адресу.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

На обороте:

г. Россоша Воронежск<ой губ.>

Владимиру Григорьевичу Черткову

для передачи И. И. Горбунову.

Чехову Ал. П., 7 сентября 1891*

1005. Ал. П. ЧЕХОВУ

7 сентября 1891 г. Москва.

7 сент.

Подательница сего К. А. Каратыгина просит взаймы 150 руб. Так как у меня денег нет, то дай ты(?). А если и у тебя нет, то, будь добр, сходи в книжный магазин и справься там, не приходится ли мне получить за книги хотя что-нибудь. Быть может, скопилось немножко. Если да, то возьми и вручи*.

Твой А. Чехов.

Леонид Третьяков умирает от чахотки.

На обороте:

Александру Павловичу Чехову.

Невский, 132, кв. 46.

Адрес, кажется, верен.

Суворину А. С., 8 сентября 1891*

1006. А. С. СУВОРИНУ

8 сентября 1891 г. Москва.

8 сент. Москва, Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Я уже переехал в Москву и сижу безвыходно дома. Семья хлопочет о перемене квартиры*, а я молчу, ибо лень повернуться. Чтобы дешевле было, хотят переехать к Девичьему полю.

Для моей повести рекомендуемое Вами название «Ложь» не годится*. Оно уместно только там, где идет речь о сознательной лжи. Бессознательная ложь есть не ложь, а ошибка. То, что мы имеем деньги и едим мясо, Толстой называет ложью – это слишком.

Вчера меня известили, что Курепин болен безнадежно.* У него рак на шее. Прежде чем умрет, рак съест ему половину головы и замучает невралгиями. Говорят, что жена Курепина писала Вам*.

Смерть подбирает людей понемножку. Знает свое дело. Напишите пьесу: старый химик изобрел эликсир бессмертия – 15 капель на прием и будешь жить вечно; но химик разбил стклянку с эликсиром из страха, что будут вечно жить такие стервецы, как он сам и его жена. Толстой отказывает человечеству в бессмертии, но, боже мой, сколько тут личного! Я третьего дня читал его «Послесловие»*. Убейте меня, но это глупее и душнее, чем «Письма к губернаторше»*, которые я презираю. Чёрт бы побрал философию великих мира сего! Все великие мудрецы деспотичны, как генералы, и невежливы и неделикатны, как генералы, потому что уверены в безнаказанности. Диоген плевал в бороды, зная, что ему за это ничего не будет; Толстой ругает докторов мерзавцами* и невежничает с великими вопросами, потому что он тот же Диоген, которого в участок не поведешь и в газетах не выругаешь. Итак, к чёрту философию великих мира сего! Она вся, со всеми юродивыми послесловиями и письмами к губернаторше, не стоит одной кобылки из «Холстомера».

Поклонитесь товарищу по гимназии Алексею Петровичу* и пожелайте ему хорошего здоровья, игривого настроения и обольстительных снов. Желаю, чтобы ему приснилась голая испанка с гитарой.

Анне Ивановне и Алексею Алексеевичу со чады нижайшее почтение.

Будьте здоровы и не забывайте меня грешного. Я очень скучаю.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 14 сентября 1891 г.*

1007. В. А. ТИХОНОВУ

14 сентября 1891 г. Москва.

14 сент.

Рассказ я пришлю*, добрейший Владимир Алексеевич, но сказать, как он будет называться, я не могу. Назвать его теперь так же трудно, как определить цвет курицы, которая вылупится из яйца, которое еще не снесено. Благодарю за приглашение.

У Вас уже двое детей? Это хорошо. Если есть дети, то, значит, Вы здоровы и Вам не скучно жить. Редакторство Ваше меня нисколько не удивило и не вызвало ни одного вопроса, ни даже того, на который Вы поторопились ответить. Кому же быть редакторами, как не литераторам? Только, с Вашего позволения, вот Вам мой завет: читайте всё присылаемое и не относитесь недоверчиво к новичкам*. Заведите статейки по естественным наукам и не давайте места шарадам и критическим статьям*.

Работы по горло. Пишу про Сахалин. Окончание этой работы представляется мне таким же отдаленным, как время, когда все будут целомудренны по рецепту толстовского Позднышева*. Работал я всё лето и теперь работаю, а денег нет и нет. Заграничная поездка сожрала меня с руками и ногами.

Как Ваши драматические дела?* В каком положении слава?

Будьте здоровы и счастливы. Желаю Вам и Вашим деткам всего хорошего. В Питер приеду не раньше декабря.

Коли не забудете, пришлите мне номерок «Севера» для знакомства.

Ваш А. Чехов.

Червинскому Ф. А., 14 сентября 1891*

1008. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

14 сентября 1891 г. Москва.

14 сент.

Ответ получите Вы от меня не так скоро. Нужно писать в Феодосию*. На письмо туда и ответ оттуда потребно 10 дней.

Вашу пьесу получил и прочел*, и на днях отдам в переплет. Жду второй пьесы, хотя предпочел бы поэму.

Будьте здоровы. Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Давал Вашу пьесу знакомым. Читали и одобряли.

На обороте:

Петербург, Б. Московская, 6

Федору Алексеевичу Червинскому.

Кондратьеву И. М., 15 сентября 1891*

1009. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

15 сентября 1891 г. Москва.

15 сентября. Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Будьте добры, не откажите приготовить и прислать мне мой счет по почте. Я бы сам явился к Вам, да не совсем здоров и безвыходно сижу дома.

Желаю Вам всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Шавровой Е. М., 16 сентября 1891*

1010. Е. М. ШАВРОВОЙ

16 сентября 1891 г. Москва.

16 сент.

Мы, старые холостяки, пахнем, как собаки?* Пусть так. Но насчет того, что врачи по женским болезням в душе селадоны и циники, позвольте поспорить. Гинекологи имеют дело с неистовой прозой, которая Вам даже не снилась и которой Вы, быть может, если б знали ее, со свирепостью, свойственною Вашему воображению, придали бы запах хуже, чем собачий. Кто постоянно плавает в море, тот любит сушу; кто вечно погружен в прозу, тот страстно тоскует по поэзии. Все гинекологи идеалисты. Ваш доктор читает стихи – чутье подсказало Вам правду; я бы прибавил, что он большой либерал, немножко мистик и мечтает о жене во вкусе некрасовской русской женщины. Известный Снегирев говорит о «русской женщине» не иначе, как с дрожью в голосе. Другой гинеколог, которого я знаю, влюблен в какую-то таинственную незнакомку под вуалью, которую он видел издали. Третий ходит в театр на все первые представления и потом громко бранится около вешалок, уверяя, что авторы обязаны изображать одних только идеальных женщин и т. д. Вы упустили также из виду, что хорошим гинекологом не может быть глупый человек или посредственность. Ум, хотя бы семинарский, блестит ярче, чем лысина, а Вы лысину заметили и подчеркнули, а ум бросили за борт. Вы заметили также и подчеркнули, что толстый человек – бррр! – выделяет из себя какой-то жир, но совершенно упустили из виду, что он профессор, т. е. что он несколько лет думал и делал что-то такое, что поставило его выше миллионов людей, выше всех верочек и таганрогских гречанок, выше всяких обедов и вин. У Ноя было три сына*: Сим, Хам и, кажется, Афет. Хам заметил только, что отец его пьяница, и совершенно упустил из виду, что Ной гениален, что он построил ковчег и спас мир. Пишущие не должны подражать Хаму. Намотайте это себе на ус. Я не смею просить Вас, чтобы Вы любили гинеколога и профессора, но смею напомнить о справедливости, которая для объективного писателя нужнее воздуха.

Девочка из купеческого звания сделана превосходно. Хорошо в речи доктора место, где он говорит о неверии своем в медицину, но не надо, чтобы он пил после каждой фразы. Любовь к трупу – это раздраженье Вашей пленной мысли. Вы не видели трупов.

Затем от частностей к общему. Тут позвольте крикнуть караул. Это не рассказ и не повесть, не художественное произведение, а длинный ряд тяжелых, угрюмых казарм. Где Ваша архитектура, которою Вы вначале так очаровали Вашего покорного слугу? Где легкость, свежесть и грация? Прочтите Ваш рассказ: описание обеда, потом описание проходящих девиц и дам, потом описание компании, потом описание обеда… и так без конца. Описания, описания, а действия совсем нет. Надо начинать прямо с купеческой дочки, на ней остановиться, а Верочку – вон, гречанок – вон, всех вон, кроме доктора и купеческого отродья.

Нам надо поговорить. Значит, Вы не переезжаете в Петербург? Я рассчитывал увидеть Вас в Петербурге, куда, по уверению Миши, Вы будто бы хотели переехать. Ну, будьте здоровы. Да хранят Вас ангелы небесные. Ваше воображение становится интересным. Извините за длинное письмо.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Здесь, Кисловка, д. Базилевского

Елене Михайловне Шавровой.

Горбунову-Посадову И. И., 17 сентября 1891*

1011. И. И. ГОРБУНОВУ-ПОСАДОВУ

17 сентября 1891 г. Москва.

17 сент.

Многоуважаемый Иван Иванович! Мой рассказ «Припадок»* уже помещен в двух сборниках: в Гаршинском и в моем «Хмурые люди». Если это не может послужить для Вас помехою, то возьмите его, я буду очень рад.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

На обороте:

Россоша Воронежск<ой> губ.

Владимиру Григорьевичу Черткову

для И. И. Горбунова.

Киселеву А. А., 17 сентября 1891*

1012. А. А. КИСЕЛЕВУ

17 сентября 1891 г. Москва.

Поздравляем* Чеховы

На бланке:

<В> Москву Большая Никитская д. Мещеринова

Альбову М. Н., 30 сентября 1891*

1013. М. Н. АЛЬБОВУ

30 сентября 1891 г. Москва.

30 сентябрь.

Уважаемый Михаил Нилович, у меня почти готова для Вас маленькая повесть: набросана, но не отделана и не переписана начисто. Работы осталось на 1–2 недели, не больше. Называется она так: «Рассказ моего пациента»*. Но меня обуревают сомнения весьма серьезного свойства: пропустит ли ее цензура? Ведь «Северн<ый> вестн<ик>» подцензурное издание, а рассказ мой, хотя, правда, и не проповедует вредных учений, но по составу своих персонажей может не понравиться цензорам. Ведется он от лица бывшего социалиста, а фигурирует в нем в качестве героя № 1 сын товарища министра вн<утренних> дел. Как социалист, так и сын товарища министра у меня парни тихие и политикой в рассказе не занимаются, но все-таки я боюсь, или, по крайней мере, считаю преждевременным, объявлять об этом рассказе публике. Я пришлю рассказ, Вы прочтете его и решите, как быть. Если он, по Вашему мнению, будет пропущен цензурою, то посылайте его в набор и объявляйте о нем, если же Вы, прочитав, найдете мое сомнение основательным, то благоволите мне возвратить его обратно, не отдавая в набор и на прочтение цензору, потому что если цензор не разрешит его, то мне неудобно будет посылать его в бесцензурное издание: узнав, что рассказ уже не пропущен, здесь побоятся печатать его.

Поклонитесь Казимиру Станиславовичу и передайте ему мое пожелание всего хорошего.

Будьте здоровы.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Егорову Е. П., 5 октября 1891*

1014. Е. П. ЕГОРОВУ

5 октября 1891 г. Москва.

5 октябрь.

Уважаемый Евграф Петрович!

Мне очень нужно Вас видеть. Если это письмо, которое я посылаю наудачу, Вы получите раньше 12 октября и если Вы продолжаете еще быть земским начальником, то не откажите телеграфировать мне возможно скорее, в какой день и в каком месте Нижегородской губ<ернии> я могу застать Вас*.

Мой адрес: Москва, Малая Дмитровка, дом Фирганг, Чехову.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

12-го октября я буду в Нижнем и в тот же день, если найду Ваш адрес, выеду к Вам.

Соболевскому В. М., 7 октября 1891*

1015. В. М. СОБОЛЕВСКОМУ

7 октября 1891 г. Москва.

Сначала прочтите это письмо, а потом мое.

Чехов.

Антон Павлович, не можете ли Вы предложить редакции «Русских ведомостей», желающей издавать «Сборник» в пользу голодающих, такую комбинацию, которую объясню примером. Вы, например, пишете рассказ для этого «Сборника», но предварительно печатаете его в «Новом времени», где будет сказано в примечании, что рассказ этот предназначается для такого-то «Сборника»; Вы получаете за него двойную построчную плату, т. е. 50 коп. за строку, а корректуру рассказа вместе с гонораром за него редакция «Нового времени» отсылает в редакцию «Русских ведомостей». Мне кажется, эта комбинация сделала бы «Сборник» общелитературным делом и, конечно, увеличила бы сбор тысячи на две, на три. Предварительное напечатание рассказа – сужу по долговременному опыту – не помешало бы его интересу, когда он появился бы вместе с другими вещами в «Сборнике». Естественно, что эта предлагаемая мною комбинация тогда только имела бы смысл, если б и другие редакции согласились бы на нее.

Ваш А. Суворин.

7 октября 91 г.

Москва.

7 октябрь. Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Многоуважаемый Василий Михайлович!

Я получил письмо от А. С. Суворина, которое прилагаю. Когда я по прочтении письма отправился к нему, то свое предложение он формулировал словесно так: «Желательно, чтобы в „Сборнике в пользу голодающих“ приняли участие не одни только сотрудники газет и журналов, но также и редакции, которые располагают гораздо большими средствами, чем их сотрудники. В этом отношении почин редакции „Русских ведомостей“, принимающей на себя все хлопоты и весь риск по изданию, служит хорошим примером, которому так или иначе, при существующем настроении общества и печати, не могут не последовать другие редакции. Участие же редакций в „Сборнике“ должно выразиться только материально и в более серьезной форме, чем печатание объявлений, рецензий о „Сборнике“ и т. п. Если мы, следуя доброму примеру „Русских ведомостей“, затеяли бы другой „Сборник“, то это не принесло бы никакой пользы, так как два сборника, изданных для одной и той же цели, обыкновенно в продаже только мешают друг другу. Поэтому, как мне кажется, наше участие может выразиться только в той форме, которую я предлагаю. Если, не считая „Русских ведомостей“, которые уже приняли на себя львиную долю участия в „Сборнике“, „Новое время“, „Русская мысль“, „Новости“, „Вестник Европы“ и проч. напечатают у себя до выхода „Сборника“ весь его литературный материал с примечанием, о котором я говорил в письме, и заплатят двойной гонорар, то сбор увеличится minimum на 3 тысячи. Я говорю minimum, потому что, если примерно за каждый лист „Сборника“ редакции заплатят 400–500 р., то это может дать около 10 тысяч. Что же касается того соображения, что рассказы, напечатанные предварительно в газетах и журналах, не будут уже представлять интереса для читателей „Сборника“, то мой опыт расходится с этим соображением вполне. Понятно, что на своем предложении я не настаиваю. Если „Русские ведомости“ выработают и укажут мне иную форму участия всех нас в „Сборнике“, то я подчинюсь ей вполне и откажусь от своей охотно».

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Герье В. И., 8 октября 1891*

1016. В. И. ГЕРЬЕ

8 октября 1891 г. Москва.

8 октябрь.

Милостивый государь Владимир Иванович!

Года 3–4 тому назад я получил от одной почтенной дамы, жены известного московского врача, письмо*, в котором она, аттестуя г. Кирина с самой лучшей стороны, просила меня помочь ему. Так как г. Кирин назвал себя газетным сотрудником, то между прочим я рекомендовал ему обратиться за помощью в Литературный фонд, написал о нем письмо г. Муромцеву*, и пособие, кажется, было выдано. С тех пор изредка, не чаще 2–3 раз в год, г. Кирин приходил ко мне или же присылал мне письма*, в которых жаловался на безвыходную нужду. Вот и всё, что я могу сообщить о нем. Я слишком мало знаю его, чтобы дать сведения, какие Вам угодно от меня получить. Если судить о нем по впечатлению, которое он производил на меня всякий раз, то это человек трезвый*, вежливый, откровенный и застенчивый. Обращался он ко мне за помощью очень редко, только в случае крайней нужды, и то со множеством оговорок и извинений, боясь надоесть, обеспокоить и т. п. Если теперь, обращаясь к Вам, он сослался на меня, человека ему мало известного, то это значит, что в Москве у него совсем нет знакомых и что, кроме Вас и меня, ему некому помочь. Быть может, также он рассчитывал, что я припомню аттестацию жены врача, которой я верю.

С истинным почтением имею честь быть Вашим покорнейшим слуго<ю>

А. Чехов.

Вагнеру В. А., 10 октября 1891*

1017. В. А. ВАГНЕРУ

10 октября 1891 г. Москва.

10 октября.

Во вчерашнем (среда) номере «Нового времени» напечатан наш фельетон «Фокусники». Я телеграфировал, чтоб не печатали*, и третьего дня Суворин говорил, что телеграмма им была получена и в Питер отправлена, но тем не менее судьбы неисповедимы: свершилось! Фельетон вышел не очень сердитый*.

До 15-го октября я поеду в Нижегородскую губ<ернию>. По возвращении побываю у Вас, ибо мне ужасно хочется к Вам.

Почтение Марии Аполлоновне и Полине Николаевне*.

Не забывайте нас грешных.

Ваш А. Чехов.

Познакомился с пр<офессором> Анучиным*, который был у меня. Подробности при свидании.

Я занят и потому вечерами сижу дома. Если бы не добрые знакомые, которые иногда навещают, то околел бы со скуки.

Мои Вам кланяются.

Суворину А. С., 10 октября 1891*

1018. А. С. СУВОРИНУ

10 октября 1891 г. Москва.

10 окт.

Прибегаю к Вашему милосердию. Срок полугодового заграничного паспорта истек, и дворник пристает каждый день, не давая ни отдыха ни срока*. Пожалуйста, отдайте прилагаемый паспорт в иностранную экспедицию и возьмите мой настоящий и поскорее пришлите его, иначе меня оштрафуют. Быть может, завтра Вы поедете кататься на Б. Морскую. Завтра получите и завтра же пришлите. Простите, что я беспокою Вас пустяками. Я бы обратился к брату, но у него пожар или что-нибудь вроде, и мне пришлось бы ждать неделю.

Сегодня завтракаю у Соболевского. Подробности завтра*.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 11 октября 1891*

1019. В. А. ТИХОНОВУ

11 октября 1891 г. Москва.

11 октябрь.

Вы официально признаны редактором*. Поздравляем и желаем Вам получить орден Такова*.

Что же касается названия рассказа*, то простите, голубчик, я ничего еще не придумал. Если уж так нужно, то назовите просто «Рассказ» или же «Обыватели». Оба названия подойдут.

Журнал получаю, читаю и благодарю*. Получил и премию*, которая тронула меня, так как на одной из картин есть аисты – птицы, любезные моему хохлацкому сердцу.

Недавно я видел юного беллетриста А. Грузинского (Лазарева)*, моего приятеля, и рекомендовал ему послать Вам рассказ. Он обещал. Вроде Грузинского у меня в Москве есть еще один такой писатель маленьких рассказов. Это Н. Ежов*. Если увижу, то и ему скажу. Оба они хорошие ребята.

Изобразили же Вас в «Осколках»!*

Так как мой рассказ нужен Вам для единого из первых номеров, то пришлю я его не раньше конца ноября. Теперь занят по горло.

Будьте здоровы. В ноябре увидимся и потолкуем о том, о сем, а пока желаю всех благ.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 12 октября 1891*

1020. Н. А. ЛЕЙКИНУ

12 октября 1891 г. Москва.

12 октябрь.

Сердечно благодарю Вас, добрейший Николай Александрович, за Ваше письмо и за честь, которую Вы оказываете мне желанием иметь в сборнике мой автограф*. Благодарю также и за то, что не сердитесь. Каждый день собирался я писать Вам и всё откладывал в надежде, что напишу завтра. В лености житие мое иждих*, а главное – совсем отвык от писем благодаря своим частым поездкам.

Лето я прожил в Калужской губ<ернии>, вставал ежедневно в 5 часов утра и писал. Написал я пропасть и теперь работы по горло. До лета я ездил за границу и оттуда писал Вам*. Автограф посылаю*. Если не годится, то могу другой прислать. Что касается московских актеров, то рад служить, но, спрашивается, каких актеров? В Москве знаменитостей больше, чем просвирень. Федотовой? Ермоловой? Ленского? Кн. Сумбатова? Сии четыре считаются у нас самыми яркими звездами. Если Вы хотите иметь их автографы, то напишите мне по коротенькому письму с упоминанием в каждом письме имени, отчества и фамилии актера, автограф коего Вы поручаете мне достать. Ваши письма я отошлю по назначению. И для меня удобно, и для актеров лестно. Ермолову зовут Марией Николаевной, Федотову – Гликерией Николаевной, Ленского – Александром Павловичем, кн. Сумбатова – Александром Ивановичем. Я думаю, что будет совершенно достаточно, если каждый актер или актриса напишет только: «Поступил я на Императорскую Московскую сцену такого-то года и числа».

В Москве живет теперь П. Д. Боборыкин, Воздвиженка, номера «Америка», а также и философ Вл. Соловьев, к которому можно адресоваться через «Русские ведомости». Владимир Галактионович Короленко живет в Нижнем Новгороде. Федор Никифорович Плевако на Новинском бульв<аре>, собств<енный> дом. Петр Ильич Чайковский теперь в Москве, адрес: Большой театр или, еще лучше, нотный магазин Юргенсона. Художник-пейзажист Александр Александрович Киселев – Б. Никитская, д. Мещеринова.

Все сии адресы сообщаю между прочим*, потому что они вспомнились.

«Пестрые рассказы» вышли вторым изданием*. Выпуская это издание, я справлялся у Романа Романовича, разошлось ли первое, но ответа не получил – очевидно, он забыл. Я не знаю, кто кому должен*: я ли «Осколкам» (кажется, 30–40 рублев), или же «Осколки» мне. Перед отъездом на Сахалин я взял за «Пестрые рассказы» малую толику, но эта толика была кругла и оканчивалась двумя нулями, так что можно предположить, что счета тогда подведено не было.

Перебои сердца нехорошая и неприятная штука, но я придаю им серьезное значение только в тех случаях, когда они указывают на упадок сердечной деятельности, наприм<ер>, при тифе, воспалении легких и т. п. А те перебои, которые излечиваются холодной водой и приписываются «центрам», – пустяковое дело. У Вас они бывают от вялости кишечника, которая выражается у людей, по преимуществу имеющих большие животы, запорами и метеоризмом; последний, подпирая ободочную кишку к диафрагме, и производит перебои. Летом, при режиме, близком к норме, вялость кишок пропадает, с нею проходят и перебои.

Ну, дай Вам боже всего хорошего. Прасковье Никифоровне и Феде сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

Виделся на днях с Сувориным*.

Суворину А. С., 13 октября 1891*

1021. А. С. СУВОРИНУ

13 октября 1891 г. Москва.

13 октябрь.

Ну-с, был в «Русских ведомостях» и «Русские ведомости» у меня были. Все расходы по «Сборнику» (около 4 тысяч) они берут на себя*. Ваше предложение* было принято с увлечением и с доброжелательством, которое мне очень понравилось. Соболевского тронуло не столько выгодное предложение, сколько Ваше желание участвовать, и он минут пять ходил из угла в угол. Памятуя о партийности, направлениях и т. п., я, признаться, ожидал некоторой натянутости, но вышло совсем не то. Разговаривая со мной и между собой, они называли Вас не Сувориным, а Алексеем Сергеевичем, говорили о Вашей всегдашней искренности, доброте, отзывчивости и проч., и такое чистое, без всяких примесей литературное отношение к Вам и к Вашему делегату произвело на меня такое впечатление, что я три дня подряд виделся с ними, говорил, завтракал и проч.

Предложение увеличить сбор тысяч на 10 показалось соблазнительным. Было собрано экстренное заседание Соболевского, Чупрова и Кo. Решили так:

1) «Сборник» должен выйти не позже 15 декабря.

2) Между тем литературный материал пока еще только обещан авторами и не получен.

3) Если допустить, что большие редакции согласятся на предложение А. С. Суворина, то трудно допустить, чтобы они успели напечатать все рассказы и статьи сборника. Газеты успеют, а журналы нет. Декабрьская книжка всякого журнала начнет печататься в начале ноября, когда еще не будет получен от авторов весь материал, а январская – в начале декабря, т. е. в то время, когда сборник должен уже выходить в свет.

Итого: Ваше предложение задержит печатание «Сборника» почти до весны.

Это официально. А вот и неофициально: «Русская мысль» не согласится, потому что бредит о собственном «Сборнике», а «Новости» не в ладу с «Русскими ведомостями», и к «Новостям» обращаться неприятно.

О дальнейшем ходе событий буду сообщать.

А «Фокусники» напечатаны! Ладно, только Вы никому не говорите, кто автор*. Храни Вас создатель.

Частная инициатива по сбору пожертвований запрещена. Министр отказал Морозовой*, заявив ей категорически, что собирать и распоряжаться пожертвованиями могут только епархиальные начальства и Красный Крест.

Не уезжаю, ибо жду из Питера паспорта.

Тетка умирает*.

Подумайте об еженедельном «Новом времени»*. Я рад служить.

Мне так скучно, что в Питер приеду я, вероятно, раньше ноября. Погода убийственная, туманная, денег нет, работать мешают, мангус прыгает и проч. и проч.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 16 октября 1891*

1022. А. С. СУВОРИНУ

16 октября 1891 г. Москва.

16 октябрь.

Поздравляю Вас с новым поваром и желаю отличного аппетита. Пожелайте и мне того же, потому что я приеду к Вам скоро, скорее, чем предполагал, и буду есть за троих. Мне необходимо удрать из дому хотя на полмесяца. От утра до ночи я неприятно раздражен, чувствую, как будто кто по душе водит тупым ножом, а внешним образом это раздражение выражается тем, что я спешу пораньше ложиться спать и избегаю разговоров. Всё у меня не удается, глупо валится из рук. Начал я рассказ для «Сборника», написал половину и бросил, потом другой начал*; бьюсь с этим рассказом уже больше недели, и время, когда я кончу его и когда напишу и кончу тот рассказ, за который получу деньги, представляется мне отдаленным. В Нижегородскую губ<ернию> я еще не поехал по причинам, не зависящим от моей воли, и когда поеду, неизвестно. Одним словом, чёрт знает что. Какая-то чепуха, а не жизнь. И ничего я теперь так не желаю, как выиграть 200 тысяч, потому что ничего так не люблю, как личную свободу.

А на нашу лебеду откликнулись.* Но я не удовлетворен. Почти все наши травы, в том числе и ядовитые, содержат крахмал, однако же ведь их не едят. Почему народ именно на лебеде остановился? Как она действует на питание? и проч.

Когда приеду в Петербург, мы выдумаем вместе целый ряд вопрос<ов>. Это не мешает. И откликаются на вопросы с удовольствием, и не ради одного тщеславия.

Паспорт получил*. Благодарю.

Ах, какой у меня сюжет для повести!* Если б сносное настроение, то начал бы ее 1-го ноября и кончил бы к 1-му декабря. Листов на пять. А мне ужасно хочется писать, как в Богимове, т. е. от утра до вечера и во сне.

Вы никому не говорите, что я приеду в Петербург. Буду жить incognito. В письмах своих к Лессингу и проч. я пишу неопределенно, что приеду в ноябре*.

Осталось до дачи еще 6½ мес. Значит, на пропитание надо заработать около 2 тысяч. Когда же я буду Сахалин писать? Он ждет. Нельзя ли попросить Грессера, чтобы в сутках было не 24, а 44 часа?

Сейчас принимал больного. Прописал ему валенки, рукавицы, рыбий жир и соленые ванны для рук.

Пусть пока присылают корректуру «Дуэли» для книжки. Значит, «Дуэль» будет печататься три недели*. Так как конец будет печататься, когда я буду в Питере*, то, быть может, я что-нибудь переделаю в нем.

Напоминать ли Вам о «Каштанке»* или забыть о ней? Потеряет ли что-нибудь отрочество и юношество, если мы не напечатаем ее? Впрочем, как знаете.

Прилагаемую заметку благоволите передать Лялину*. Быть может, пригодится. Прислал мне ее один газетчик.

Будьте здоровы. Отчего голова болит? От дурной погоды, что ли?

Анне Ивановне и всем домочадцам привет.

Чехов.

Если увидите брата, то сообщите ему, что тетка умирает от чахотки. Дни сочтены. Славная была женщина. Святая.

Если хотите ехать в голодные губернии, то давайте поедем вместе в январе. Тогда видней будет.

Чайковскому П. И., 18 октября 1891*

1023. П. И. ЧАЙКОВСКОМУ

18 октября 1891 г. Москва.

18 октябрь. Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Многоуважаемый Петр Ильич!

У меня есть приятель, виолончелист, бывший ученик Московской консерватории, Мариан Семашко, великолепный человек.* Зная, что я знаком с Вами, он не раз просил меня походатайствовать перед Вами: нет ли где-нибудь в столицах, или в провинции, в Харькове, например, или где-нибудь за границей подходящего для него места, и если есть, то не будете ли Вы добры – оказать ему протекцию? Зная по опыту, как утомительны подобные просьбы, я долго не решался беспокоить Вас, но сегодня решаюсь и прошу Вас великодушно простить меня. Мне жаль и досадно, что такой хороший работник, как Семашко, болтается без серьезного дела, да и просит он меня так жалобно, что нет сил устоять. Его хорошо знает Николай Дмитриевич Кашкин.

Я жив и здоров, пишу много, но печатаю мало. Скоро в «Новом времени» будет печататься моя длинная повесть «Дуэль», но Вы не читайте ее в газете. Я пришлю книжку, которая выйдет в начале декабря*. «Сахалин» еще не готов.

Еще раз извиняюсь за беспокойство.

Искренно Вас уважающий и безгранично преданный

А. Чехов.

Суворину А. С., 20 октября 1891*

1024. А. С. СУВОРИНУ

20 октября 1891 г. Москва.

19 окт.

Какое великолепное вышло у Вас «маленькое письмо»*. Горячо и красиво написано, и мысли все до одной верны. Говорить теперь о лености, пьянстве и т. п. так же странно и нетактично, как учить человека уму-разуму в то время, когда его рвет или когда он в тифе. Сытость, как и всякая сила, всегда содержит в себе некоторую долю наглости, и эта доля выражается прежде всего в том, что сытый учит голодного. Если во время серьезного горя бывает противно утешение, то как должна действовать мораль и какою глупою, оскорбительною должна казаться эта мораль. По-ихнему, на ком 15 рублей недоимки, тот уж и пустельга, тому и пить нельзя, а сосчитали бы они, сколько недоимки на государствах, на первых министрах, сколько должны все предводители дворянства и архиереи, взятые вместе. Что должна гвардия! Про это только портные знают.

Ну-с, маршрут мой таков. Прежде всего свалю с шеи рассказ для «Сборника»*. Рассказ большой, листа в два, из породы скучных и трудных в исполнении, без начала и без конца, свалю его – и шут с ним. Затем поеду в губернию генерала Баранова; придется плыть по Волге и ехать на конях. Затем приеду к Вам. А в Зарайск не хочется. Я не умею зимой смотреть именья. Что под снегом или окружено голыми деревьями, того я упрямо и предубежденно не понимаю.

Вы приказали выслать мне 400? Vivat dominus Suvorin![18] Значит, в счет «Дуэли» я получил уже от Вашей фирмы 400+100+400. Всего за «Дуэль» приходится, как я считал, около 1400. Значит, 500 пойдет в уплату долга. Ну и то слава богу. К весне мне необходимо уплатить весь долг, иначе я зачахну, ибо весной я опять хочу аванс взять во всех редакциях. Возьму и бегу в Яву.

В ответе Висковатова, напечатанном в «Новостях»*, есть что-то ёрническое (величание Вас фельетонистом и пр.), человек он, по-видимому, такой же не ахтительный, как и его знание русского языка, но неужели он подделал? А тон Вашего фельетона делает музыку, очень понятную для всякого. Ну, пришла беда и на профессоров.

Ах, подруженьки, как скучно!* Если я врач, то мне нужны больные и больница; если я литератор, то мне нужно жить среди народа, а не на Малой Дмитровке с мангусом. Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни, хоть маленький кусочек, а эта жизнь в четырех стенах без природы, без людей, без отечества, без здоровья и аппетита – это не жизнь, а какой-то <…> и больше ничего.

Ради всех ершей и щук, к<ото>рых Вы поймаете в своем зарайском имении, прошу Вас, издайте английского юмориста Бернарда*. Отдайте в набор.

Кланяюсь Вашим низко. Будьте здоровы тысячу лет.

Ваш А. Чехов.

Н. М. Ежов послал Вам рассказ «Мелкие натуры»*. Спрашивает: годится ли?

Альбову М. Н., 22 октября 1891*

1025. М. Н. АЛЬБОВУ

22 октября 1891 г. Москва.

22 окт. 91

Многоуважаемый Михаил Нилович!

Я немножко потерял голову*. Повесть, о которой я извещал Вас* в последнем письме, я отложил пока в сторону. Нецензурность ее не подлежит теперь никакому сомнению, и посылать ее Вам значило бы только тратить попусту время и оставить Вас без рассказа, который Вы хотите получить от меня непременно для январской книжки. В Москве недавно был Суворин и, когда я прочел ему первые 20 строк повести и рассказал сюжет, то он сказал: «Я бы не решился это напечатать». Ну, я немножко потерял голову и решил так: эту повесть оставить до поры до времени и написать для Вас что-нибудь другое.

Я и пишу*, хотя, признаться, писанье мое туго подвигается. В первых числах ноября я буду в Петербурге и повидаюсь с Вами. Постараюсь, чтобы к тому времени рассказ был готов; если же он и не будет готов, то я кончу его в Петербурге.

Простите ради создателя.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 24 октября 1891*

1026. Ал. П. ЧЕХОВУ

24 октября 1891 г. Москва.

24 окт.

Печатают меня по средам и вторникам или вовсе не печатают – для меня решительно всё равно*. Отдал я повесть, потому что был должен «Нов<ому> времени», и если бы не последнее обстоятельство, то повесть моя печаталась бы в толстом журнале, где она вошла бы целиком, где я больше бы получил и где не было бы жужжанья моих уважаемых товарищей*. Они видят монополию… Ну, стань на их точку зрения и скажи им, что я был великодушен и не печатался около двух лет, предоставляя 104 понедельника и 104 среды и Петерсену, и Маслову, и каторжному Жителю… Попроси Суворина, чтобы он отдал среды – разве они мне нужны? Они мне так же не нужны, как и мое сотрудничество в «Нов<ом> вр<емени>», к<ото>рое не принесло мне как литератору ничего, кроме зла. Те отличные отношения, какие у меня существуют с Сувориным, могли бы существовать и помимо моего сотрудничества в его газете.

Денег в конторе больше не бери, ибо я просил, чтобы они поступали в уплату моего долга по газете.

Ах, как я завертелся! Денег совсем нет, а брать их неоткуда, и, к несчастью, свадьба моя на богатой – одна только сплетня*.

Все наши здравствуют.

Поклонись своим наследникам и супруге.

Твой А. Чехов.

Линтваревой Н. М., 25 октября 1891*

1027. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

25 октября 1891 г. Москва.

25 октябрь.

Уважаемая Наталья Михайловна, я не уехал в Нижний, как хотел, и сижу дома, пишу и чихаю. Морозова была у министра*, он категорически запретил частную инициативу и даже замахал на нее руками. Это как-то сразу повергло меня в апатию. А тут еще сплошное безденежье, чиханье, масса работы, болезнь тетки, которая сегодня умерла, неопределенность, неизвестность – одним словом, всё собралось в кучу, чтобы удержать такого ленивого человека, как я. Отъезд свой я отложил до 1-го декабря. В декабре совсем переберусь куда-нибудь в провинцию и буду жить по-дачному. Поеду в Нижний, а оттуда – куда глаза глядят.

Без Вас долго было скучно, а когда уехал персидский шах*, стало еще скучнее. Я приказал никого на принимать и сижу в своей комнате, как бугай в камышах – никого не вижу и меня никто не видит. Этак лучше, а то публика и звонки оборвет и кабинет мой превратит в курильню и говорильню. Скучно так жить, но что делать? Подожду лета, тогда дам себе волю.

Продаю мангуса с аукциона*. Охотно бы продал и Гиляровского с его стихами, да никто не купит. По-прежнему он влетает ко мне почти каждый вечер и одолевает меня своими сомнениями, борьбой, вулканами, рваными ноздрями, атаманами, вольной волюшкой и прочей чепухой, которую да простит ему бог.

Печатается в «Русских ведомостях» «Сборник» в пользу голодающих. С Вашего позволения, я велю выслать Вам один экземпляр наложенным платежом.

Ну, будьте здоровы и счастливы. Привет и поклон всем Вашим.

Географ А. Чехов.

Вся моя фамилия кланяется.

Все наши здоровы, но грустны. Тетка была общей любимицей, считалась у нас олицетворением доброты, ласковости и справедливости, если только всё сие олицетворить можно. Конечно, все помрем, но все-таки грустно.

В апреле я буду в Ваших краях. Надеюсь, что весной у меня денег будет целая куча. Сужу по примете: нет денег – перед деньгами.

Поклон великомученику Иваненко. Да помянет он меня в своих святых молитвах!* Есть надежда, что на Рождестве он будет в Москве.

Суворину А. С., 25 октября 1891*

1028. А. С. СУВОРИНУ

25 октября 1891 г. Москва.

25 окт.

В редакцию «Нового времени» от учениц пансиона Ржевской в пользу голодающих поступило 5 р. 85 к. Это велите напечатать, а деньги я отдал Алексею Алексеевичу.

Я отсоветовал Ал<ексею> Ал<ексеевичу> ехать в Зарайск. Во-первых, ехать человеку с насморком по кочковатой дороге, 25 верст, по дорогам, где теперь не проедешь ни на санях, ни на колесах – это не совсем ладно; во-вторых, зимою осматривают именья только тогда, когда хотят в них разочароваться; в-третьих, он может и в апреле съездить, именье не уйдет, а планы могут измениться, и, в-четвертых, мне хочется с ним завтра пообедать у Тестова – это важнее всего.

Печатайте «Дуэль» не 2 раза в неделю, а только один раз*. Печатание два раза нарушает давно заведенный порядок в газете и похоже на то, как будто я отнимаю у других один день в неделе, а между тем для меня и для моей повести всё равно печататься, что один, что два раза в неделю.

Среди петербургской литературной братии только и разговоров, что о нечистоте моих побуждений. Сейчас получил приятное известие, что я женюсь на богатой Сибиряковой*. Вообше много хороших известий я получаю.

Каждую ночь просыпаюсь и читаю «Войну и мир». Читаешь с таким любопытством и с таким наивным удивлением, как будто раньше не читал. Замечательно хорошо. Только не люблю тех мест, где Наполеон. Как Наполеон, так сейчас и натяжки, и всякие фокусы, чтобы доказать, что он глупее, чем был на самом деле. Всё, что делают и говорят Пьер, князь Андрей или совершенно ничтожный Николай Ростов, – всё это хорошо, умно, естественно и трогательно; всё же, что думает и делает Наполеон, – это не естественно, не умно, надуто и ничтожно по значению. Когда я буду жить в провинции (о чем я мечтаю теперь день и ночь), то буду медициной заниматься и романы читать.

В Петербург я не приеду.

Если б я был около князя Андрея, то я бы его вылечил. Странно читать, что рана князя*, богатого человека, проводившего дни и ночи с доктором, пользовавшегося уходом Наташи и Сони, издавала трупный запах. Какая паршивая была тогда медицина! Толстой, пока писал свой толстый роман, невольно должен был пропитаться насквозь ненавистью к медицине.

Будьте здоровы. Тетка* умерла.

Ваш А. Чехов.

Червинскому Ф. А., 25 октября 1891*

1029. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

25 октября 1891 г. Москва.

25 октябрь.

Я говорил Суворину, когда виделся с ним в Москве*, и сегодня говорил с его сыном, который теперь в Москве, но они мне ничего не сказали определенного, оттого, вероятно, что сам я говорил очень неопределенно. Вы не сообщили мне цифр; сколько будет стоить издание, каков будет первый взнос, на какое время рассрочка и проч.? Поневоле я говорил одни только общие места, и поневоле мне отвечали «гм». И когда я говорил, для меня ясно было, что в таких коммерческих делах, как рассрочка, печатание и проч., мой голос перед Сувориным не имеет никакого авторитета. Вы спрашиваете: зависит ли от Неупокоева дать или не дать рассрочку? Честное слово, не знаю. Если бы я жил в Петербурге, то охотно бы занялся разъяснением этих вопросов, но на расстоянии, уверяю Вас, я так же силен и бессилен, как и Вы. Будьте бойким, развязным* и игривым молодым человеком, не тратьте времени на выжидания, на вопросы и обратитесь в типографию самолично. Это вернейший и кратчайший путь. Я же наверное могу пообещать Вам только одно: с удовольствием прочту Вашу книгу. Я рассчитывал быть в Петербурге в ноябре – тогда бы я мог сделать что-нибудь, но планы мои изменились, и я решил сидеть в Москве до декабря.

«Сборник» издают «Русские ведомости». Издание обещает быть солидным и симпатичным, и редакция оной газеты не щадит средств, чтобы сделать его таковым. Материал для «Сборника» принимает Дмитрий Николаевич Анучин*: Девичье поле, д. Морозовой.

Где те голубоглазые нимфы, о которых Вы писали мне летом? Женились бы, право. А то доживете до моих лет, поздно будет.

В Москве скучно. Нервы и нервы…

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 28 октября 1891*

1030. А. С. СУВОРИНУ

28 октября 1891 г. Москва.

Сейчас Иван принес мне план школы, о котором Вы говорили ему. Так как в этом плане цифра погоняет цифрой, и Вам будет скучно и грустно читать его, то я, посоветовавшись с Иваном, решил: привезти план в Петербург и показать Вам его с подробными комментариями. Сейчас послал большое письмо.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Петербург, Алексею Сергеевичу Суворину.

Мл. Итальянская, в «Новом времени».

Суворину А. С., 30 октября 1891*

1031. А. С. СУВОРИНУ

30 октября 1891 г. Москва.

30 окт.

Я не сплю, а бодрствую;* и если издание «Дуэли» не поспеет, то виноват буду не я, а судьба. Корректуру первого листа, исправленную и подписанную*, я отдал Алексею Алексеевичу для скорейшей передачи Неупокоеву. Ему же была передана просьба поспешить высылкою корректуры. Кто же спит? Чего Вы ругаетесь?

Жду Вас в Москву*. Повесть для «Сев<ерного> вестн<ика>» готова*.

Вчера хоронили Пальмина. Скучно хоронить.

Будьте здоровы.

А. Чехов.

Смагину А. И., 7 ноября 1891*

1032. А. И. СМАГИНУ

7 ноября 1891 г. Москва.

7 ноябрь.

Я Вам ужасно завидую, милый Александр Иванович. У Вас тепло*, а у нас чёрт знает что: пронизывает насквозь холодный сухой ветер и летают в воздухе облака мелкого снега. У меня кашель, насморк, голова болит, ломит спину; принял касторки и сижу теперь в «Слав<янском> базаре» у Суворина, у которого тоже инфлуэнца*. Я заразился от него.

Десять рублей получил*.

Отъезд в Нижний я отложил до 1-го декабря*, когда будет санный путь и когда я буду здоров.

Когда же наконец Вы купите мне именье? Я чахну в Москве.

Пишите мне на Мл. Дмитровку.

Чёрт возьми, жар.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Урусову А. И., 9 ноября 1891*

1033. А. И. УРУСОВУ

9 ноября 1891 г. Москва.

9 ноябрь, 5½ часов веч.

Уважаемый Александр Иванович, я не забыл об обещании, а я очень болен. У меня жар, зноб, слабость, всего разломало – и в тот четверг, когда мне следовало быть у Вас, я лежал у себя в спальне… Как я жалею, что Вы меня не застали! Это такая для меня обида адская! Я только что вернулся от Суворина, к которому ездил затем, чтобы лечить его… Я забыл мудрое правило: «врачу исцелися сам»*. И меня назад привезли в карете, и начинает голова болеть. Я всё боюсь, как бы инфлуэнствующий Суворин не заболел воспалением легких.

Будьте благодетелем, напишите мне, в какой день и час (после 12 ноября) я могу побывать у Вас так, чтобы не помешать Вашим <за>нятиям. Для меня удо<бн>ее всего после 6-ти вечера.

Искренно преданный

А. Чехов.

Вологдину И. С., 13 ноября 1891*

1034. И. С. ВОЛОГДИНУ

13 ноября 1891 г. Москва.

Книги отправлены весной пароходе Петербург.

Чехов.

Смагину А. И., 13 ноября 1891*

1035. А. И. СМАГИНУ

13 ноября 1891 г. Москва.

Присылайте мне. Жду длинного письма насчет хутора. Поклон Елене Ивановне.

Чехов.

Фофанову К. М., 14 ноября 1891*

1036. К. М. ФОФАНОВУ

14 ноября 1891 г. Москва.

14 ноябрь. Москва. Мл. Дмитровка, д. Фирганг.

Многоуважаемый Константин Михайлович!

Посылаю Вам письмо проф. Анучина*, заведующего изданием «Сборника» («Русские ведомости») в пользу голодающих. Узнав, что я знаком с Вами, он убедительно просил меня написать Вам, что Вашего стихотворения ожидают с нетерпением* и что Вы сильно огорчите издателей и участников «Сборника», если откажете. Я исполняю эту просьбу тем более охотно, что «Сборник» обещает быть в высшей степени симпатичным. К печатанию «Сборника» уже приступлено, и потому будьте добры поспешить присылкой стихотворения или написать, когда редакция «Сборника» может рассчитывать получить от Вас стихи. Времени осталось немного.

Ваш искренний почитатель

А. Чехов.

Суворину А. С., 15 ноября 1891*

1037. А. С. СУВОРИНУ

15 ноября 1891 г. Москва.

15 ноябрь.

Иифлуэнца продолжается: я сильно кашляю и совершенно отупел, так что не умею писать даже писем.

«Русские ведомости» хотят объявить подписку на «Сборник». Материал уже весь в сборе, и оглавление сверкает именами. Не возьметесь ли Вы напечатать объявление насчет подписки бесплатно*, и также распорядиться, чтобы подписку на «Сборник» принимали у Вас в конторе без всяких вычетов? Этот вопрос задают Вам «Русские ведомости». Ждут ответа. В случае согласия Вашего редакция «Сборника» пришлет Вам через меня объявление.

Прилагаемое письмо пошлите, пожалуйста, скорее Фофанову. Это из «Сборника».

Еще одна просьба: не известны ли Вам адреса поэтов Апухтина и Величко?* Нельзя ли узнать как-нибудь?

Напомните Алексею Алексеевичу о двух корректурах рассказов, которые он хотел прислать мне*.

Новостей нет никаких. Всё обстоит по-прежнему скверно.

«Дуэли» осталось уже немного. Остаток может поместиться в два фельетона*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 18 ноября 1891*

1038. А. С. СУВОРИНУ

18 ноября 1891 г. Москва.

18 ноябрь.

Вашего рассказа жду*, и Вы должны прислать мне его, так как обещали. Я люблю Ваши рассказы, потому что в них есть что-то такое, чего ни у кого нет. Что-то умилительное.

Ваше письмо насчет инфлуэнцы и Соловьева читал*. От него неожиданно пахну́ло на меня жестокостью. Вам совсем не к лицу слово «ненавижу»*, а публичное покаяние «грешен, грешен, грешен» – это такая гордыня*, что мне даже жутко стало. Когда папа принял титул святейшего, то глава восточной церкви в пику ему назвал себя рабом рабов божиих. Так и Вы публично расписались в своей греховности, в пику Соловьеву, который дерзнул признать себя православным. Да разве такие слова, как православный, иудей, католик, служат выражением каких-нибудь исключительных личных достоинств, заслуг? По-моему, величать себя православным волей и неволей должен всякий, у кого это слово прописано в паспорте. Веруете Вы или нет, князь мира Вы или ссыльнокаторжный, Вы в обиходе всё равно православный. И Соловьев вовсе не брал на себя никаких претензий, когда отвечал, что он не иудей и не халдей, а православный…

Я продолжаю тупеть, дуреть, равнодушеть, чахнуть и кашлять и уже начинаю подумывать, что мое здоровье не вернется к прежнему своему состоянию. Впрочем, всё от бога. Лечение и заботы о своем физическом существовании внушают мне что-то близкое к отвращению. Лечиться я не буду. Воды и хину принимать буду, но выслушивать себя не позволю.

Ответ «Русским ведомостям» послан*. Будут очень благодарны. В отношении денег и услуг Вы такой джентльмен, каким я никогда не буду, потому что не умею.

Будьте здоровы. Пишите, пожалуйста, а то мне жестоко скучно.

Ваш А. Чехов.

Продолжение:

Только что написал Вам письмо, как получил от Вас. Вы говорите, что, заехав к чёрту на рога, я совсем удалюсь от Вас. Я же переезжаю на хутор* для того, чтобы поближе быть к Петербургу. Ведь если у меня в Москве не будет квартиры, то, поймите, сударь, я ноябрь, декабрь и январь буду жить в Петербурге. Тогда это можно будет. Можно будет и всё лето бездельничать. Усадьбу я присмотрю для Вас, но напрасно Вы не любите хохлов. В Полтавской губ<ернии> они не дети, не актеры, а настоящий народ, да еще вдобавок сытый и веселый.

Знаете, что помогло мне от кашля? Я из пульверизатора, когда занимаюсь, распыляю скипидар по краю стола и дышу его парами. Когда ложусь спать, пульверизую около столик и ближайшие предметы. Пыль скорее испаряется, чем сама жидкость. А запах скипидара приятен. Пью также Obersalzbrunnen, не ем ничего горячего, мало говорю и браню себя за то, что много курю. Повторяю, одевайтесь возможно теплее даже в комнате. Театральных сквозняков избегайте. Ведите себя, как парниковое растение, иначе кашель нескоро отвяжется. Если хотите попробовать скипидар, то покупайте французский. Принимайте раз в день хину и блюдите, чтобы запоров не было. Influenza совершенно отбила у меня всякое желание пить спиртные напитки. Противно на вкус. Не пью на ночь своих двух рюмок и поэтому долго не сплю. Хочу эфир принимать.

Жду рассказ. Летом давайте по драме напишем. Ей-богу! Какого чёрта мы зеваем?

Ваш А. Чехов.

Шавровой Е. М., 19 ноября 1891*

1039. Е. М. ШАВРОВОЙ

19 ноября 1891 г. Москва.

19 ноябрь.

Уважаемая Елена Михайловна, я принимаю всех начинающих, продолжающих и кончающих авторов* – это мое правило, а Ваш визит, помимо моего и Вашего авторства, я почитал за великую честь для себя. Даже если бы не так, если бы я почему-либо не желал Вашего посещения, то и тогда бы я все-таки принял Вас, так как пользовался у Вашей семьи самым широким гостеприимством. Я Вас не принял и тотчас же попросил брата поехать к Вам объяснить причины. В ту минуту, когда подали мне Вашу карточку, я, больной и раздетый (простите бытовые подробности), сидел у себя в спальне, а у меня в кабинете находились люди, присутствие которых стеснило бы Вас. Итак, принять Вас было физически невозможно, и это должен был объяснить Вам брат, и Вы обязаны были, как порядочный и доброжелательный человек, понять это, но Вы обиделись… Ну, и бог с Вами.

Из Ваших рассказов я сохраняю следующие: 1) «Мертвые люди». 2) «В цирке». 3) «In vino». 4) «Каштанка». 5) «Михаил Иванович». 6) «Нервы». 7) «Маленькая барышня». 8) «Без маски». 9) «Ошибка». Из них № 5 и 7, несомненно, годны для печати, «В цирке» забраковано почему-то даже «Артистом», а остальное, простите, до такой степени выветрилось в моей памяти, что я помню только остовы рассказов, но совсем не помню подробностей и той сути, которая решает судьбу всякого рассказа.

Но неужели до сих пор Вы написали только 15 рассказов*? Этак Вы и к 50 годам не научитесь писать.

Здоровье мое плохо. Уже месяц прошел, как сижу безвыходно дома. Influenza и кашель.

Желаю Вам всего хорошего. Напишите еще 20 рассказов и пришлите. Я всё прочту с удовольствием, а для Вас экзерциции необходимы.

Преданный

А. Чехов.

На конверте:

Здесь, Арбат, Б. Афанасьевский пер., д.

Лачиновой Елене Михайловне Шавровой.

Альбову М. Н., 20 ноября 1891*

1040. М. Н. АЛЬБОВУ

20 ноября 1891 г. Москва.

20 ноября 91 г.

Уважаемый Михаил Нилович!

Посылаю Вам свой рассказ. Назвал я его не так, как писал раньше, а «В деревне»*. Этак лучше, обще́е, хотя и скучнее.

Вы окажете мне большую услугу, если сделаете распоряжение, чтобы типография выслала скорее мне корректуру. Я прочту ее в день получения и не задержу. Вероятно, у меня в рассказе очень много всяких промахов, так как моя инфлуэнца всё еще держит меня в тисках, и голова моя совсем отказывается работать. Вялость и полное равнодушие. Промахи придется поправить в корректуре. Я теперь плохо ночи сплю и всё читаю. Пришлите мне Вашу «Рясу»*, которой я еще не читал. Пожертвуйте больному человеку.

Еще один вопрос. У меня теперь денег совсем нет, залез в долги, не большие, но все-таки долги, и работаю для печати и гонорара вообще мало. Будьте добры, походатайствуйте в конторе, чтобы гонорар выслан мне был теперь же, до печатания моего рассказа. Демаков сочтет, сколько в нем листов. Так как пишу я мало, то отдаю свои вещи не дешевле 250 р. за лист.

Еще одна просьба. Ежов, рассказ которого Вы приняли, просит меня написать, чтобы Вы приказали выслать ему корректуру. Он хочет пошлифовать его*.

Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 21 ноября 1891*

1041. А. И. СМАГИНУ

21 ноября 1891 г. Москва.

21 ноябрь.

Милый и прекрасный Александр Иванович!

Пакет и письмо насчет имений получены*. Ответ на телеграмму* послан Вам без промедления; если Вы не получили его, то это странно.

Ну-с, остановимся на № 3!* Ура! Я прочел Ваше письмо семейному совету, и было решено оным советом следующее:

1) Остановиться на № 3.

2) Командировать Марью Павловну в М. Сорочинцы для осмотра имения, так как Марья Павловна у нас главная, и без нее каша не варится. Я полагаюсь во всем на нее; как она захочет, так пускай и будет. Приедет она к Вам на Рождество, но не раньше, так как раньше не пустят из пансиона.

3) Благодарить Вас за хлопоты и послать Вам в благодарность ½ ф. чаю.

Ах, если б удалось! Душа моя так рвется из Москвы, что даже «страшно делается»*. Весна улыбается мне во сне каждую ночь.

Цена подходящая. 3 тысячи можно отдать теперь, а 2 по частям. А нельзя ли именье заложить в банк, чтобы быть должным не бывшему владельцу, а банку? Напишите поподробнее.

Ах, как бы Вы обязали меня, если бы прислали нам хотя какое-нибудь подобие плана усадьбы. Берег, луг, сад, отношение сада к берегу и берега к дому и проч. Наш ли берег? Если наш, то это было бы удивительно.

На днях я отправил Вам две своих книжки*. В декабре пришлю «Дуэль», которая уже печатается отдельной книгой.

Почерк у Вас трагический. Последнее письмо еще ничего, но в предыдущем письме все слова похожи на «орурк», и я не разобрал многих фраз.

Все наши здравствуют, кланяются Вам и благодарят. Очень, очень благодарят. Вы можете вообразить, с каким удовольствием читалось Ваше письмо.

Насчет Людмилы Ивановны надо подумать*.

Мы привезем с собой целую библиотеку, музыкальный инструмент, мангуса, кашель, волчий аппетит к хохлацкой колбасе, черных слонов, револьвер, любовь к девицам и аптеку. Будьте, голубчик, здоровы, толсты, веселы и покойны. Влюбляйтесь, судите жидов, молитесь и кушайте побольше.

Вашим сердечный привет. Пишите. Буду с нетерпением ждать письма.

Ваш А. Чехов.

Пиготы* по целым дням сидят у окон. Но Семашко после Вашего отъезда еще ни разу не видел их голыми.

Тихонову В. А., 21 ноября 1891*

1042. В. А. ТИХОНОВУ

21 ноября 1891 г. Москва.

21 ноябрь.

Я не ленюсь, сударь, а я болен*. У меня инфлуэнца, род недуга*, с общею слабостью, тяжелой головой и кашлем. Тем не менее сегодня засяду писать для «Севера». И почему я Вам так нужен для первого №? Не всё ли равно? Впрочем, Вы редактор, глава, так сказать, – Вам и книги в руки.

Ну, как? Интересно быть редактором? Не наскучило?

Объявление хорошо составлено*.

Болен я уже около месяца и безвыходно сижу дома. Подробности можете узнать у Суворина, который был в Москве и видел меня.

Не нужно ли Вам для «Севера» «экзотических» фотографий, которые я привез из кругосветного плавания?* Есть Цейлон, есть Порт-Саид, есть Суэзский Канал, есть Владивосток, кусочек Гонг-Конга, слоны, крокодилы и прочая штука. Если нужно, то привезу.

Будьте здоровы, дядя.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 1891*

1043. А. С. СУВОРИНУ

22 ноября 1891 г. Москва.

22 ноябрь.

Здоровье мое пошло на поправку. Кашель стал меньше, сил больше, настроение живее и в голове восход солнца. Утром просыпаюсь с веселым духом, ложусь спать без мрачных мыслей, а за обедом не капризничаю и не говорю матери дерзостей.

Когда к Вам приеду, не знаю. Работы pour manger[19] много. Надо до весны работать, т. е. переливать из пустого в порожнее. На моем горизонте блеснул луч свободы. Запахло волей. Вчера получил из Полтавской губ<ернии> письмо. Пишут, что нашли мне подходящую усадьбу*. Каменный дом о семи комнатах с железной крышей, недавно построенный и не требующий никаких поправок, конюшня, погреб, ледник, 6 десятин земли, прекрасный сенокос, старый тенистый сад и берег Псла. Берег Псла – мой. По ту сторону чудный вид на простор. Рядом с Сорочинцами. Цена милостивая. Три тысячи теперь заплатить, а две тысячи на несколько лет в рассрочку. Всего пять. Если небо сжалится надо мной и покупка удастся, то в марте же я перееду совсем, чтобы 9 месяцев жить в тиши на лоне природы, а остальное время года в Петербурге. Посылаю сестру посмотреть усадьбу. Земский начальник, от которого я получил письмо*, в восторге от моего будущего герцогства.

Ах, свободы, свободы! Если я буду проживать не больше двух тысяч в год, что возможно только в усадьбе, то я буду абсолютно свободен от всяких денежно-приходо-расходных соображений. Буду тогда работать и читать, читать… Одним словом, мармелад, а не жизнь.

Почему Вы думаете, что я от «Каштанки» не получу барышей?* Хоть 25 р., а получу. Она может, при условии продолжительной продажи и при хорошем распространении, дать много.

Я, может быть, после 10 декабря приеду.

Жду рассказа, чтобы позлорадствовать*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 24 ноября 1891*

1044. А. И. СМАГИНУ

24 ноября 1891 г. Москва.

24 ноябрь.

Распоряжение о высылке «Сборника» 15 душам сделано*. 16-й экземпляр посылается Вашему Высокоблагородию. Читайте и наслаждайтесь. «Сборник» выйдет в декабре.

За приглашение в Бакумовку, выраженное в телеграмме*, сердечно благодарим. Рад бы в рай, да грехи не пускают. Ведь у меня работы по самое горло, не говоря уж о треклятой инфлуэнце, которая причепилась ко мне, как стерва, и держит меня в четырех стенах.

Ну, как господин хутор? Мы о нем усердно говорим. Я писал Вам, что нам хочется иметь хотя подобие плана*. Набросайте карандашом приблизительно и кстати черкните, как велики комнаты и как высоки. Есть ли в саду фонтаны? Есть ли аллея вздохов и остров поцелуев? А главное, высоко ли стоит дом и не будет ли сыро весною и осенью? Если низко, то не нужно.

Маша выедет из Москвы 20 декабря, 2-го января я, буде она прикажет, вышлю Вам доверенность, деньги и комиссионные, в марте приеду.

Гиляровский прошел недавно в один день 80 верст пешком, убил медведя, лисицу и множество зайцев и опять собирается в лес, так как из Владимирской губ<ернии> дали ему знать, что три медвежьи берлоги уже ждут его. Нет времени, а надо ехать!

Будьте здоровеньки. Поклон Елене Ивановне.

Ваш А. Чехов.

Дом каменный или деревянный?

Суворину А. С., 26 ноября 1891*

1045. А. С. СУВОРИНУ

26 ноября 1891 г. Москва.

26 ноябрь.

От жены Курепина я получил письмо*, в котором она просила меня приехать к ней. Я поехал. Она сказала мне, что хочет просить у Вас взаймы 500 р. и, ссылаясь на мои хорошие отношения с Курепиным и с Вами, попросила меня помочь ей, т. е. подкрепить ее письмо ходатайством*. Я обещал. Но я не знаю, что написать Вам. Во-первых, Курепин уже в бессознательном состоянии, на днях умрет* и в деньгах не нуждается; во-вторых, г-жа Курепина получает жалованье; она служит у Левинского в «Будильнике». В-третьих, а это главное, те 500 рублей, которые в последний раз Вы приказали выслать Курепину, не потрачены, а положены в банк, откуда не могут быть взяты раньше 1-го марта без некоторой потери. Вот Вам! Г-жа Курепина будет просить в долг. Отдать она может. Больше я ничего не могу сказать. О том, что деньги в банке, мне говорила сама г-жа Курепина, вероятно, по секрету.

Сегодня немец-переводчик прислал мне мои «В сумерках» на немецком языке*. Еще одна литературная новость: московский фельетон в прошлую субботу написан Вами*. Вы напрасно думаете, что он не остроумен*. Что Ермолова и Федотова любят друг друга*, – это очень остроумно. Желаю, чтоб Вас цензура так любила!

Здоровье мое поправляется с каждым днем. «Дуэль», пожалуйста, кончайте в эту неделю*, а книжку издайте, пожалуйста, в декабре*, до Рождества.

Последний фельетон Атавы очень хорош*.

Была у меня издательница «Сев<ерного> вестника» Гуревич. Девица добрая и образованная, но не журнальная. В литературных делах она так же мало смыслит, как испанец в русских мужиках. Бранила Михайловского, а я, видя в этом влияние Филоксеры, хвалил*.

Будьте здоровы. Низко кланяюсь Анне Ивановне и всем Вашим.

Ваш А. Чехов.

Как Ваш кашель? Вот Вам мой докторский совет: одевайтесь потеплее, а после захода солнца старайтесь сидеть дома.

Смагину А. И., после 26 ноября 1891*

1046. А. И. СМАГИНУ

Ноябрь, после 26, 1891 г. Москва.

Милостивейший государь мой!

Посылаю Вам письмо, которое я получил из «Русских ведомостей». Пишут, что у них вышло постановление не посылать наложенным платежом по причинам, в письме изложенным*. Я ответил*, что ответственность принимаю на себя и что могу даже представить залог, ибо все Вы люди благонамеренные и цивилизованные, хотя устриц и не едите. Таким образом, «Сборник» будет Вам выслан. Если же синклит «Русских ведомостей» со свойственною ему педантичностью не пожелает сделать для меня исключения, то я взнесу деньги из «хуторских», а при свидании сочтемся. Я уже писал Вам*, что сестра выезжает из Москвы 20-го. Деньги могу выслать хоть сейчас, потому что нраву моему не препятствуй*, могу всё купить и выкупить. Три тыщи! Ждем от Вас писем.

Если покупка хутора состоится, то я приеду первого марта.

Со мной произошла перемена: те две классические рюмки водки, которые я выпивал за ужином, чтобы крепче спать, теперь уж я не пью. После инфлуэнцы у меня испортился вкус, и все спиртные напитки кажутся мне микстурой. О, несчастье особого рода!

Лешковская кланяется Вам*. Будьте здоровы тысячу раз.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 27 ноября 1891*

1047. А. С. СУВОРИНУ

27 ноября 1891 г. Москва.

27 ноябрь.

Вызвал Ежова телеграммой и сообщил ему что нужно*. Он готов служить отечеству, и я весь вечер поучал его. Говорил ему, чтобы напирал на предметы и вопросы общего характера, имеющие притом практический интерес. Он хочет писать вместе со своим приятелем Лазаревым (Грузинским); вдвоем веселее, да и Лазарев немножко умнее его.

Я написал рассказ на злобу дня – о голодающих и послал в «Сев<ерный> вестник»*. Попросил 250 р. за лист. Условия мои приняты.

Завтра посылаю рассказ в «Север»*.

Если Вы будете покупать выигрышные пятирублевые билеты для себя и для своих подписчиков, то купите и мне два билета или 10 купонов. Я привезу Вам десять руб. Простите, что беспокою таким пустяком, но в Москве билеты расхватают в один час, и я останусь без надежды выиграть 100 тысяч.

Я еще не получил конца корректуры «Дуэли» и думаю, что чтение корректуры по обстоятельствам, от меня не зависящим, продлится до начала декабря; значит, книга может не выйти в декабре*.

Ежов порядочный и толковый парень, но надо его на вожжах держать и постоянно направлять его то вправо, то влево. При таком условии из него выработается хороший работник.

Будьте здоровы и богом хранимы.

Мечтаем все о переезде на хутор.

Ваш А. Чехов.

Две рукописи получил*. Сегодня ночью прочту.

Ленскому А. П., 29 ноября 1891*

1048. А. П. ЛЕНСКОМУ

29 ноября 1891 г. Москва.

29 ноябрь.

Дорогой Александр Павлович, зять покойного В. П. Бегичева г. Голубев прислал мне счет*, который просил передать А. М. Кондратьеву. Но так как адрес Алексея Михайловича мне неизвестен, то счет посылаю Вам для передачи по адресу.

Я давно уже болен, давно уже не выхожу из дому и забыл, что значит свежий воздух и холод. Дела мои пошли на поправку, и скоро я стану выходить, и первым делом – к Вам. Говорят, Вы на меня сердитесь за что-то*, ну, а я по-прежнему всей душой расположен к Вам, и для меня было бы большим удовольствием повидаться с Вами. У меня была инфлуэнца, а после нее отчаянный кашель и скрипенье в правом легком.

Поклон Лидии Николаевне*.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 30 ноября 1891*

1049. А. С. СУВОРИНУ

30 ноября 1891 г. Москва.

30 ноябрь.

Возвращаю Вам две присланные Вами чрез контрагентство рукописи. Один рассказ – индийская легенда*. Цветок лотоса, лавровые венки, летняя ночь, колибри* – это в Индии-то! Начинает с Фауста, жаждущего младости, и кончает «благом истинной жизни»* во вкусе Толстого. Я выкинул кое-что, выгладил и получилась сказка, хотя и неважная, но легкая и которая прочтется с интересом. Другой рассказ* безграмотен, сделан по-бабьи и аляповато, но есть фабула и некоторый перец. Я, как увидите, сократил его вдвое. Оба рассказа печатать можно. И мне кажется, что если набрать таких рассказов побольше и потом прочесть их в корректуре, то может выйти интересный и разнообразный рождественский номер. Во втором рассказе участвует елка, кстати сказать.

Ежов мало видит и мало знает, но погодите произносить над ним приговор. Авось у него с Лазаревым и выйдет что-нибудь. Лазарев умен и не стал бы писать про московские газеты*. Вы ничего не будете иметь против, если к будущей субботе я напишу московский фельетон?* Хочется тряхнуть стариной.

А я всё мечтаю и мечтаю. Мечтаю о том, как в марте переберусь из Москвы на хутор, а в октябре-ноябре приеду в Питер жить до марта. Хочется прожить в Питере хоть одну зиму, а это возможно только при одном условии – если я в Москве не буду иметь берлоги. И мечтаю, как все пять месяцев я буду говорить с Вами о литературе и делать в «Новом времени» то, что я умею. А на хуторе медицина во всю ивановскую.

Был у меня Боборыкин*. Он тоже мечтает. Говорил мне, что хочет он написать нечто вроде физиологии русского романа, его происхождение у нас и естественный ход развития. Пока он говорил, я никак не мог отрешиться от мысли, что вижу перед собой маньяка, но маньяка литературного, ставящего литературу паче всего в жизни. Я в Москве у себя так редко вижу настоящих литераторов, что разговор с Боборыкиным показался мне манной небесной, хотя в физиологию романа и в естественный ход развития я не верю, т. е., может быть, и есть эта физиология в природе, но я не верю, чтобы при существующих методах можно было уловить ее. Боборыкин отмахивается обеими руками от Гоголя и не хочет считать его родоначальником Тургенева, Гончарова, Толстого… Он ставит его особняком, вне русла, по которому тек русский роман. Ну, а я этого не понимаю. Коли уж становиться на точку зрения естественного развития, то не только Гоголя, но даже собачий лай нельзя ставить вне русла, ибо всё в природе влияет одно на другое и даже то, что я сейчас чихнул, не останется без влияния на окружающую природу.

Вы говорили*, что мы будем писать рассказ вместе. Если так, то Вы не оканчивайте, а мне оставьте кусочек. Если же раздумали писать вместе, то оканчивайте скорее и начинайте новый. Летом давайте напишем два-три рассказа для летних читателей: Вы начало, а я конец*.

Сегодня хоронили Курепина. Был венок от «Нового времени». Из шести венков это был самый большой, но не самый красивый. Как-то странно подумать, что пойдешь на новую пьесу и не встретишь в театре завсегдатая Курепина.

Вы боитесь инфлуэнцы? Но ведь она у Вас прошла. У Вас, несмотря на плохие нервы, которые утомлены у Вас и потому раздражены, здоровье крепкое, и в этом я всё более и более убеждаюсь. Вы будете жить еще 26 лет и 7 месяцев*.

Будьте здоровы. Читаю «Дневник провинциала» Щедрина. Как длинно и скучно! И в то же время как похоже на настоящее.

Анне Ивановне поклон нижайший.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 30 ноября 1891*

1050. В. А. ТИХОНОВУ

30 ноября 1891 г. Москва.

30 ноябрь.

Ну-с, добрейший Владимир Алексеевич, посылаю Вам маленький, чювствительный роман для семейного чтения*. Это и есть «Обыватели», но, написавши рассказ, я дал ему, как видите, другое название, более подходящее. Если напечатаете с этим названием, то в марте я пришлю Вам другой рассказ*, который будет называться «Обыватели». Впрочем, как хотите.

Если покажется длинно и скучно, то пришлите назад, а я напишу для Вас что-нибудь другое. Так как до января остался еще целый месяц, то Вы успеете прислать мне корректуру рассказа, а я успею прочесть ее.

Что еще сказать Вам? Пригласите в «Север»* для всякого рода фельетонных писаний осколочного Игрэка. Это Виктор Викторович Билибин, Колокольная 9, кв. 12. Из всех питерских обозревателей это самый даровитый.

Я яко наг, яко благ* и зубы положил на полку. Если Вы в самом скором времени пришлете мне деньжонок, то уподобитесь водоносу, встречающемуся путнику в пустыне.

При сем прилагаю подписной бланок. Сделайте распоряжение, чтобы по этому адресу высылался «Север» в счет моего гонорара.

Ну, будьте здоровы. Пишите. От души желаю Вам успеха.

Ваш А. Чехов.

Неделю тому назад мой приятель Н. М. Ежов, беллетрист, послал Вам рассказ*. Получили?

Чехов.

Гуревич Л. Я., 2 декабря 1891*

1051. Л. Я. ГУРЕВИЧ

2 декабря 1891 г. Москва.

2 декабрь.

Простите, многоуважаемая Любовь Яковлевна, что я своею просьбой об авансе задал Вам такую задачу. Я никогда не пишу о деньгах и считаю это ужасно щекотливой штукой, но заикнулся об авансе в письме к Михаилу Ниловичу*, потому что у меня в карманах буквально ни гроша. Я прошу Вас убедительно не стесняться* и выслать мне гонорар за мои рассказы, когда Вам угодно и удобно. Это относится и к настоящему и к будущему. Можете выслать по частям, в рассрочку, дробя гонорар мой хоть на десять частей, – как угодно, одним словом. Если Вы теперь пришлете мне рублей 200*, то остальную часть гонорара можете прислать хоть в марте или в несколько месяцев по частям. Одним словом, делайте так, чтобы я не стеснял Вас.

Еще раз прошу извинить.

Наши пикантные телеграммы* «позвольте оставить жену» и «оставьте жену, согласен», должно быть, поставили телеграфное ведомство в тупик. Но заглавие «В деревне» лучше.

Желаю Вам всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 2 декабря 1891*

1052. Н. А. ЛЕЙКИНУ

2 декабря 1891 г. Москва.

2 декабрь.

Обращаюсь к Вам с большой просьбой, добрейший Николай Александрович. Дело вот в чем. До прошлого года я жил по своему университетскому диплому, который и на суше и на море служил мне паспортом, но всякий раз при прописке его полиция предупреждала меня, что по диплому жить нельзя и что я должен взять вид из «надлежащего учреждения». Я спрашивал у всех, что значит это «надлежащее учреждение», и никто не давал мне ответа. Год тому назад Моск<овский> обер-полиц<мейстер> дал мне вид, но с условием, что через год я буду иметь вид из «надлежащего учреждения». Ничего не понимаю! На днях я узнал, что так как я нигде не служу, а по образованию я лекарь, то мне нужно записаться в почетное гражданство, и что какой-то департамент, кажется, герольдии выдаст мне диплом, каковой и будет служить во все дни живота моего паспортом. Я вспомнил, что недавно Вы получили почетное гражданство, а вместе с ним и диплом и что, стало быть, Вы обращались куда-то и к кому-то и что Вы в некотором роде уже человек испытанный в боях. Посоветуйте мне ради создателя, в какой департамент я должен обратиться?* Какое прошение я должен написать и сколько марок к оному прилепить? Какие документы к прошению приложить? и т. д. и т. д. В городской управе есть «паспортный стол». Не может ли этот стол раскрыть тайну, если она Вам недостаточно известна?

Простите, что я Вас беспокою, но, право, положительно не к кому обратиться, а сам я законовед очень плохой.

Наша московская публика подбирается помаленьку. Не успели похоронить Пальмина, как умер Курепин. Вообще в эту осень у меня умерло много знакомых. Умер, между прочим, сахарозаводчик Харитоненко, с которым я был знаком*. Очень интересный человек.

А вскоре после Вашего отъезда я заболел инфлуэнцей, которая осложнилась катаром правого легкого, и только теперь я стал помалости поправляться.

В театре Корша часто идет Ваша «Медаль», которая имеет успех. Она идет вместе с «Зайцем» Мясницкого. Я не видел, но знакомые говорят, что в обеих пьесах чувствуется сильная разница между литератором и не литератором, что «Медаль» в сравнении с «Зайцем» представляет из себя нечто чистенькое, художественное и имеющее образ и подобие. То-то вот оно и есть! Из театра литераторов метлой гонят, и пьесы пишутся молодыми и старыми людьми без определенных занятий, а журналы и газеты редактируются купцами, чиновниками и девицами*. Впрочем, чёррт с ними.

Будьте здоровы. Низкий поклон Прасковье Никифоровне и Феде.

Ваш А. Чехов.

Киселеву А. С., 3 декабря 1891*

1053. А. С. КИСЕЛЕВУ

3 декабря 1891 г. Москва.

3 дек.

Ваше Высокородие!

Пьесу получил и внимательно прочел*. Вот мое мнение: 1) По нынешним временам, она очень длинна, и сократить ее трудно; монологи, пожалуй, сократить можно, но 18 явлений, сударь мой!! Это в одноактной-то безделушке! 2) По нынешним временам, она безусловно не цензурна и цензурою дозволена не будет. Ее придется посылать в цензуру, а в ней, не говоря уж об адюльтере, добро в конце концов не побеждает зла, фигурирует безнравственное превосходительство и часто упоминается слово «министр». Да за это, батенька, в Сибирь!

Что цензура не пропустит, я в этом убежден. Если Вы не боитесь загубить даром две гербовые марки (1 р. 60 к.), то напишите мне, и я пошлю в цензуру, т. е. Вы, гг. наследники, пришлете мне прошение, а я вместе с ним пошлю. В случае если бы цензура разрешила (во что я глубоко не верю), то пьесу можно отдать: 1) Коршу и 2) Немировичу-Данченко, моему приятелю, состоящему членом в Театрально-литературном комитете, от которого зависит судьба пьесы, жаждущей появиться на казенной сцене.

С Шиловским говорить совсем не нужно. Следует, и это обязательно, переменить название пьесы, так как в цензуре имеются списки всех пьес, когда-либо запрещенных цензурою. Тут давности не полагается. Уж коли лишен прав, так шабаш. Вот подумайте хорошенько и напишите мне. Воля Ваша для меня священна!!!

После 10-го я, вероятно, уеду в Питер, а потому постарайтесь прислать ответ до 10-го. Пришлите кстати и денег, этак тысячи две-три.

Марии Владимировне от всей души желаю скорейшего выздоровления и душевного покоя. Хотел было написать ей письмо насчет Владимира Петровича, которого я любил, но меня остановило соображение, что все мы умрем, так же как Владимир Петрович, и что никакие соболезнования и сожаления не помогут там, где дело непоправимо. Не воскресишь ведь.

Мне бы ужасно хотелось побывать в Бабкине. Хоть на один час. Но едва ли я вырвусь. Работы по горло, да и в Питер нужно. Маша, вероятно, приедет к вам. Она каждый день об этом толкует.

Одначе будьте здоровы. Низкий поклон Марии Владимировне, Василисе Пантелевне, Елизавете Александровне и о. Федору. Я записал на себя три билета. Если выиграю сто тысяч, то пожертвую в Никулинскую церковь тысячу, о. Федору на утешение и прихожанам на пользу, а Вам дам взаймы десять тысяч. Вот доброта! Редкое сердце!

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 3 декабря 1891*

1054. А. С. СУВОРИНУ

3 декабря 1891 г. Москва.

3 декабрь.

Получив корректуру «Каштанки»*, я тотчас же сделал поправки и написал новую главу. Я разделил сказку на большее количество глав. Теперь уже не 4 главы, а 7. Новая глава даст несколько лишних страниц, и авось получится что-нибудь. Друга дома и неверную жену, конечно, я выбросил вон. Корректуру посылаю Вам, а Вы пошлите ее Неупокоеву с объяснением, для чего написана новая глава. Если эта глава Вам покажется резонансом, то бросьте ее.

Получили ли две рукописи?*

Был у меня вчера кн. Урусов, сидел от 7 ч. до 12½ ночи и рассказывал про французских литераторов. Это упитанный, богатый, умеющий увлекаться Флобером и <…>, и, по-видимому, очень довольный собою человек. Но и у него есть заноза в мозгу. Как у Вас прогрессивный паралич, так и он думает, что у него спинная сухотка. Это его мучительная и ровно ни на чем не основанная idée fixe[20], поддерживаемая в нем подагрическими болями и частыми беседами с докторами.

Из Петербурга, из Вильны и из разных российских городов я получаю письма насчет «Дуэли»*. Пишут какие-то незнакомцы. Письма в высшей степени задушевные и доброжелательные. В провинциальных газетах стали критиковать «Дуэль» уже после третьего фельетона*. Значит, можно рассчитывать, что книжка окупит себя.

Когда выйдет в свет «Каштанка», прикажите послать 100 экз. в правление Общества покровительства животным.

Вчера какой-то, по-видимому, очень молодой человек прислал мне из Воронежа* рукопись листов в 40, мелко исписанную. Роман. Название очень новое: «Нищие духом». Умоляет юный автор прочесть и написать ему свое мнение. Можете себе представить мой ужас! Стал я ночью перелистывать роман, а там всё честное прошлое, служение народу, общность интересов, заходящее солнце… Другой, но уже не юный, а отставной полковник*, принес мне две рукописи: «Непрошенные цивилизаторы, или Плоды невежества» и «Знаменитый извозчик». Во второй рукописи изображен идейный молодой человек, который из нужды пошел в извозчики (укор равнодушному обществу, доводящему своих лучших представителей до такого ужасного положения); ну, извозчик сидит на козлах и разговаривает со своими седоками о Марксе, Бокле и логике Милля.

Гуревич не дала аванса*. Какова? Я не огорчился, конечно, но ее-то положение! Нет денег у бедняжки, а в типографию надо, за бумагу надо, авторам надо, Филоксере* надо… Мне за мой рассказ приходится рублей 600. Написал ей, чтоб не стеснялась и высылала мне гонорар, когда ей угодно и удобно. Кстати сказать, я «выскочил». Я столько написал, что если мне будут присылать гонорар аккуратно, то я проживу безбедно до самого отъезда на дачу.

Да хранит Вас аллах! Акакий Московский весьма достоин того, чтобы стать штатным сотрудником «Нового времени»*.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 4 декабря 1891*

1055. А. С. СУВОРИНУ

4 декабря 1891 г. Москва.

4 дек.

Посылаю Вам моск<овский> фельетон*. Хотел изобразить кратко московского интеллигента. Сел вчера писать, но мешали посетители, так что писал сегодня и спешил. Не знаю, что вышло. Должно быть, неважно. Если бросите, в претензии не буду. Но никому не говорите, что я автор*.

Хотел было переписать, да некогда, пора на почту. Простите.

Получили корректуру «Каштанки»?*

Ваш молитвенник

А. Чехов.

Тихонову В. А., 8 декабря 1891*

1056. В. А. ТИХОНОВУ

8 декабря 1891 г. Москва.

8 декабрь.

30-го ноября, дорогой Владимир Алексеевич, я послал Вам рассказ*, прошло уже десять дней, а от Вас – ни гласа, ни воздыхания*…Получили ли Вы рассказ? Не затонул ли он где-нибудь в житейских волнах? Годится ли он? И проч. и проч. Если рассказ годится, то пришлете ли Вы мне корректурку, как я просил? В письме, приложенном к рассказу, я также вопиял к Вам насчет авансика. Вы как-то в одном из своих писем проговорились, что можно получить «и вперед». Посылая рассказ свой, я вспомнил об этом «и вперед» с особенным удовольствием, так как у меня денег буквально ни гроша. Надо в Питер ехать, а у меня даже на билет нет, и я сижу у моря и жду погоды. Просто хоть караул кричи! Вот что значит путешествовать.

Как Вы живете? Какова у Вас подписка? Рекламируется «Север» хорошо, и успеха ждать можно.

У нас в Москве новостей никаких. Может быть, они и есть, но я об них ничего не знаю, так как по целым дням сижу дома и выздоравливаю от инфлуэнцы. Говорят, что в театрах скучно. О хороших новых пьесах что-то не слышно. Мороз в 23 градуса.

Отвечайте и вообще пишите поподробнее*. Еще одно: если будете высылать мне деньги, то нельзя ли устроить эту церемонию через контору бр. Волковых (Невский), переводом по телеграфу. Расходы по переводу мои. Страсть, как приспичило!

Всего хорошего! Когда буду в Питере, увидимся. Остановлюсь я у Суворина, а Вашего домашнего адреса я не знаю.

Поклон общим знакомым.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 10 декабря 1891*

1057. А. И. СМАГИНУ

10 декабря 1891 г. Москва.

10 дек.

Что Вы с нами делаете?!?!

Прошло уже – шутка сказать! – 20 дней, как Вы держите нас в томительном ожидании. Когда, когда же, наконец, придет ответ на наши письма? Мы не только согласны покупать хутор, но даже уже мебель уложили и продали всё, что показалось нам не нужным для хутора.

Нет, согласитесь, это безбожно. Если мы до 15-го декабря не получим ответа, то решим, что дела наши – табак!

Все наши здравствуют и Вам кланяются.

Пишите же! Мы просили подобие плана*, но это не значит, что нам нужен архитекторский чертеж. Набросайте карандашиком, приблизительно, вот и всё. И вообще не особенно усердствуйте, ибо мне уже снилось, как Вы из своего прекрасного далека* грозились мне кулаком за то, что я причиняю Вам столько беспокойства и хлопот.

Иван обнадеживает, что 5-го апреля Вы будете в Москве. Вот кабы! Из Москвы бы и поехали вместе.

Будьте здоровы. Пишите!!!

Ваш А. Чехов.

Географ.

Егорову Е. П., 11 декабря 1891*

1058. Е. П. ЕГОРОВУ

11 декабря 1891 г. Москва.

11 дек.

Уважаемый Евграф Петрович, вот Вам история моего неудавшегося путешествия к Вам. Я собирался ехать к Вам не с корреспондентскими целями, а по поручению, или, вернее, по соглашению с небольшим кружком людей, желавших сделать что-нибудь для голодающих. Дело в том, что публика не верит администрации и потому воздерживается от пожертвований. Ходит тысяча фантастических сказок и басен о растратах, наглых воровствах и т. п. Епархиального ведомства сторонятся, а на Красный Крест негодуют. Владелец незабвенного Бабкина*, земский начальник, отрезал мне прямо и категорически: «В Москве, в Красном Кресте, воруют»! При таком настроении администрация едва ли дождется серьезной помощи от общества. А между тем публике благотворить хочется, совесть ее потревожена. В сентябре моск<овская> интеллигенция и плутократия собирались в кружки, думали, говорили, копошились, приглашали для совета сведущих людей; все толковали о том, как бы обойти администрацию и заняться организацией помощи самостоятельно. Решили послать в голодные губернии своих агентов, которые знакомились бы на месте с положением дела, устраивали бы столовые и проч. Некоторые главари кружков, люди с весом, ездили к Дурново просить разрешения, и Дурново отказал*, объявив, что организация помощи может принадлежать только епарх<иальному> ведомству и Красному Кресту. Одним словом, частная инициатива была подрезана в самом начале. Все повесили носы, пали духом; кто озлился, а кто просто омыл руки*. Надо иметь смелость и авторитет Толстого*, чтобы идти наперекор всяким запрещениям и настроениям и делать то, что велит долг.

Ну-с, теперь о себе. Я с полным сочувствием относился к частной инициативе, ибо каждый волен делать добро так, как ему хочется; но все рассуждения об администрации, Красном Кресте и проч. казались мне несвоевременными и непрактическими. Я полагал, что при некотором хладнокровии и добродушии можно обойти всё страшное и щекотливое и что для этого нет надобности ездить к министру. Я поехал на Сахалин, не имея с собой ни одного рекомендательного письма, и однако же сделал там всё, что мне нужно; отчего же я не могу поехать в голодающие губернии? Вспоминал я также про таких администраторов, как Вы, как Киселев, и все мои знакомые земские начальники* и податные инспектора – люди в высшей степени порядочные и заслуживающие самого широкого доверия. И я решил, хотя на небольшом районе, если можно, сочетать два начала: администрацию и частную инициативу. Мне хотелось поскорее съездить к Вам и посоветоваться. Мне публика верит, поверила бы она и Вам, и я мог рассчитывать на успех. Помните, я послал* Вам письмо. Тогда в Москву приехал Суворин; я пожаловался ему, что не знаю Вашего адреса. Он телеграфировал Баранову, а Баранов был так любезен, что прислал Ваш адрес. Суворин был болен инфлуэнцей; обыкновенно, когда он приезжает в Москву, мы целые дни проводим неразлучно и толкуем о литературе, которую он знает превосходно. И на сей раз толковали, и кончилось тем, что я заразился от него инфлуэнцей, слег в постель и стал неистово кашлять. Был в Москве Короленко и застал меня страждущим*. Осложнение со стороны легких сделало то, что я маялся целый месяц, безвыходно сидел дома и ровно ничего не делал. Теперь дела мои пошли на поправку, но всё еще я кашляю и худею. Вот Вам и вся история. Если бы не инфлуэнца, то, быть может, нам вместе удалось бы сорвать с публики тысячи две-три или больше, смотря по обстоятельствам.

Ваше раздражение против печати мне понятно*. Рассуждения газетчиков Вас, знакомого с истинным положением вещей, так же раздражают, как меня, медика, рассуждения профана о дифтерите. Но что прикажете делать? Что? Россия не Англия и не Франция. Газеты у нас не богаты и в своем распоряжении имеют очень немного людей. Послать на Волгу профессора Петровской академии или Энгельгардта – это дорого; послать дельного и даровитого сотрудника тоже нельзя – дома нужен. «Times» на свой счет устроил бы в голодающих губерниях перепись, посадил бы в каждой волости Кеннана*, платя ему по 40 руб. суточных, – и вышел бы толк, а что могут сделать «Русские ведомости» или «Новое время», которые доход в сто тысяч считают уже крезовским богатством? Что же касается самих корреспондентов, то ведь это горожане, знающие деревню только по Глебу Успенскому. Положение их фальшиво в высшей степени. Прилети в волость, понюхай, пиши и валяй дальше. У него ни материальных средств, ни свободы, ни авторитета. За 200 целковых в месяц он скачет, скачет и молит бога только о том, чтобы на него не сердились за его невольное и неизбежное вранье. Он чувствует себя виноватым. Но виноват ведь не он, а русские потемки. К услугам западного корреспондента – превосходные карты, энциклопедич<еские> словари, статистические исследования; на западе корреспонденции можно писать, сидя дома. А у нас? У нас корреспондент может почерпать сведения только из бесед и слухов. Ведь у нас во всей России до сих пор исследованы только три уезда*: Череповский, Тамбовский и еще какой-то. Это на всю-то Россию! Газеты врут, корреспонденты – саврасы, но что же делать? А не писать нельзя. Если бы печать наша молчала, то положение было бы еще ужаснее, согласитесь с этим.

Ваше письмо и Ваша затея насчет покупки скота* у крестьян сдвинули меня с места. Я всей душой и всеми моими силами готов слушаться Вас и делать всё, что Вы хотите. Я долго думал, и вот Вам мое мнение. На богатых людей рассчитывать нельзя. Поздно. Каждый богач уже отвалил те тысячи, которые ему суждено было отвалить. Вся сила теперь в среднем человеке, жертвующем полтинники и рубли. Те, которые в сентябре толковали о частной инициативе, нашли себе приют при разного рода комиссиях и комитетах и уже работают. Значит, остается средний человек. Давайте объявим подписку. Вы напишите письмо в редакцию, и я напечатаю его в «Русских ведомостях» и в «Новом времени»*. Чтобы сочетать два вышеписанных начала, мы можем оба подписаться под письмом. Если это для Вас неудобно в служебном отношении, то можно написать от третьего лица корреспонденцию, что в Нижегор<одском> уезде в 5 участке организовано то-то и то-то, что дела идут, слава богу, успешно и что пожертвования просят высылать земск<ому> начальнику Е. П. Егорову, живущему там-то, или же А. П. Чехову, или в редакцию таких-то газет. Надо только подлиннее написать. Напишите подробнее, а я прибавлю свое что-нибудь – и дело в шляпе. Нужно писать о пожертвованиях, но не о займе. На заем никто не пойдет: жутко. Дать трудно, но взять назад еще труднее.

В Москве у меня есть один только знакомый богач – это В. А. Морозова, известная благотворительница. Вчера я был у нее с Вашим письмом. Говорил, обедал… Она увлечена теперь Комитетом грамотности, который устраивает столовые для школьников, и всё отдает туда. Так как грамотность и лошади – величины несоизмеримые, то В. А. пообещала мне содействие Комитета в случае, если Вы пожелаете устроить столовые для школьников и пришлете подробные сведения. Мне неловко было просить у нее денег сейчас же, так как у нее берут и берут без конца и треплют ее, как лисицу. Я только попросил ее, что в случае если у нее будут какие-либо комиссии и комитеты, то чтобы она не забывала и нас, и она дала мне обещание не забывать. Ваше письмо и Ваша идея сообщены также редактору «Русских вед<омостей>» Соболевскому – это на всякий случай. Всюду я трезвоню, что дело уже организовано*.

Если будут рубли и полтинники, то я буду высылать их Вам без всякой задержки. А Вы распоряжайтесь мной и верьте, что для меня было бы истинным счастьем хотя что-нибудь сделать, так как до сих пор для голодающих и для тех, кто помогает им, я ровно ничего не сделал.

Все наши здравствуют, кроме Николая, который в 1889 г. умер от чахотки, и Федосьи Яковлевны (помните, она приезжала к Ивану в школу), которая умерла в октябре тоже от чахотки. Иван учительствует в Москве, Миша – податным инспектором.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 11 декабря 1891*

1059. А. И. СМАГИНУ

11 декабря 1891 г. Москва.

11 дек.

Еще раз здравствуйте, Ваше высокоблагородие!

Спасибо за телеграмму*. Ждем ответа с нетерпением, ибо 20-е число близко*. В тот же день, когда я получу от Маши телеграмму, я стану хлопотать о доверенности и высылке Вам денег.

Ну-с, теперь вот о чем, сударь мой. Я сижу безвыездно в Москве, но между тем дело мое в Нижегородской губ<ернии> кипит уже, кипит! Я вместе со своим приятелем, земским начальником, прекраснейшим человеком, в самом глухом участке Нижегор<одской> губ<ернии>, где нет ни помещиков, ни докторов, ни даже интеллигентных девиц, которых теперь даже в аду много, затеяли маленькое дельце, на котором думаем нажить этак тысяч по сто. Помимо всяких голодных дел, мы главным образом стараемся спасти урожай будущего года. Оттого, что мужики за бесценок, за гроши продают своих лошадей, грозит серьезная опасность, что яровые поля будут не вспаханы и что таким образом опять повторится голодная история. Так вот мы скупаем лошадей и кормим, а весною возвратим их хозяевам. Дело наше уже стоит крепко на ногах, и в январе я поеду туда созерцать плоды. Пишу Вам сие вот для чего. В случае если во время шумного пира Вам или кому-либо случится собрать хотя полтинник в пользу голодающих, или если какая-нибудь Коробочка* завещает с тою же целью рубль, и если Вы сами выиграете в стуколку 100 рублей, то помяните нас грешных в своих святых молитвах* и уделите нам частицу от щедрот! Это не сейчас, а когда угодно, но не позже весны. Весною лошади будут уже не наши. О каждой потраченной копейке жертвователь получит самый подробный отчет, буде пожелает он, в стихах, которые напишет по моему заказу Гиляровский*. В январе будем печатать в газетах. Щедроты направляйте или ко мне, или же прямо на место сражения: Станция Богоявленное, Нижегородской губ., Евграфу Петровичу Егорову, земскому начальнику.

Откуда Вы взяли, что мы охладели к Сумбатову? Напротив, мы по-прежнему в восторге от его талантов.

Неужели я буду жить в Сорочинцах или около? Не верится что-то. А хорошо бы это было. Летом и осенью пескарей ловить, а зимою улепетнул бы в Питер и в Москву…

Пишите.

Ваш душой

А. Чехов.

Суворину А. С., 11 декабря 1891*

1060. А. С. СУВОРИНУ

11 декабря 1891 г. Москва.

11 дек.

15 к. совершенно достаточно за фельетон*. Этакие вещи ведь очень легко писать. Скажите конторе в телефон, чтобы она сочла и сделала вычитание из долга. Знаете, сударь? Ведь я Вам еще должен 170 р.! Вам лично, помимо газеты. К весне расплачусь.

Если бы я намерен был жить в Москве, то взял бы москов<ский> фельетон непременно. Я бы устроил у себя нечто вроде нововременского моск<овского> отделения, завел бы себе сотрудников и писал бы всё: фельетон, театр, телеграммы, корреспонденции… Из фельетона исключил бы театр и гласных, а валял бы об общих вопросах. Взял бы я с Вас жалованье, платил бы сотрудникам по 5–6 коп., а остальное клал бы себе в карман. Но, Вы знаете, в Москве я не буду жить.

Был я вчера у московской благотворительницы Морозовой*. Вы в качестве Акакия Московского прошлись на ее счет, а между тем она делает очень много. Ей ужасно обидно, что «Новое время», которое так великодушно трактует вопрос о голодающих, укололо ее. Впрочем, это пустяки.

Я приеду. Вру же я невольно. У меня совсем нет денег. Приеду, когда получу со всех концов гонорары. Вчера получил 150 р., скоро еще получу, тогда и прилечу на крыльях.

В январе еду в Нижегор<одскую> губ<ернию>. Там у меня уже кипит дело. Я очень, очень, очень рад. Собираюсь написать Анне Ивановне.

Ах, если б Вы знали, как мучительно болит у меня сегодня голова!

Дело с хутором подвигается.

Был ли у Вас с предложением своих фельетонных услуг московский сотрудник Гурлянд?

Мне хочется приехать в Петербург, хотя бы для того, чтобы два дня лежать в комнате неподвижно и выходить только к обеду. Отчего-то я чувствую утомление. Это всё инфлуэнца проклятая.

На сколько бы человек Вы хотели бы и могли устроить столовую? Напишите, а я Вам сосчитаю и выскажу кое-какие соображения, буде сумею и найду нужным высказывать их.

Толстой-то, Толстой!* Это, по нынешним временам, не человек, а человечище, Юпитер. В «Сборник» он дал статью насчет столовых, и вся эта статья состоит из советов и практических указаний, до такой степени дельных, простых и разумных, что, по выражению редактора «Рус<ских> вед<омостей>» Соболевского, статья эта должна быть напечатана не в «Сборнике», а в «Правительственном вестнике».

Получил от Вас корректуру и телеграмму*.

Скоро выйдет «Дуэль». Будьте добры, сделайте так, чтобы я получил 20 экз. не по почте, а через московский магазин. В почтамт далеко ехать!

Будьте здоровы. И я плохо сплю.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 13 декабря 1891*

1061. А. С. СУВОРИНУ

13 декабря 1891 г. Москва.

13 дек.

Теперь я понимаю, почему Вы плохо спите по ночам. Если бы я написал такой рассказ, то не спал бы десять ночей подряд. Самое страшное место то, где Варя душит героя, как домовой, и знакомит его с тайнами загробной жизни. И страшно, и со спиритизмом согласно. Из речей Вари, и особенно там, где оба едут верхом, нельзя выбросить ни одного слова. Не трогайте. Идея рассказа хороша, содержание фантастично и интересно.

Исправить я мог только корректурные ошибки; «уж» заменил своим «уже», «во весь опор» заменил «во весь дух», мандолину – цитрой. Больше ничего не нашел. Вот разве один только совет: откиньте конец у эпиграфа*. Эпиграф придуман очень кстати, но то, что я зачеркнул, излишне удлиняет его. Ведь Ваш рассказ отчасти имеет целью устрашить читателя и испортить ему дюжину нервов, зачем же Вы говорите о «нашем нервном веке»? Ей-богу, никакого нет нервного века. Как жили люди, так и живут, и ничем теперешние нервы не хуже нервов Авраама, Исаака и Иакова. Откиньте конец, но эпиграф оставьте.

Так как Вы уже написали конец, то я не помешаю, если пошлю Вам свой*. Вдохновился и не утерпел, чтобы не написать. Прочтите, буде пожелаете.

Рассказы вообще тем хороши, что над ними можно сидеть с пером целые дни и не замечать, как идет время, и в то же время чувствовать нечто вроде жизни. Это с гигиенической точки зрения. А с точки зрения полезности и проч., написать недурной рассказ с содержанием и дать читателю 10–12 интересных минут – это, как говорит Гиляровский, не баран начихал. Отчего Вы редко пишете рассказы? Отчего Вы не пишете их летом? Ведь фантазии у Вас – слава тебе господи!

У меня сегодня опять прескверно болит голова. Не знаю, что делать. Нет уж, должно быть, к старости пошло, а если не к старости, то к чему-нибудь похуже.

Сегодня один старичок принес мне 100 рублей на голодающих.

Приеду к Вам или 17-го, или же на второй день праздника*. Деньги есть. 20-го уезжает сестра смотреть хутор, и хочется ее проводить, да и стариков жалко оставить одних на праздниках. Во всяком случае Новый год буду у Вас встречать. Это непременно.

Дал Ваш рассказ Маше. Пусть почитает на сон грядущий.

Будьте здоровы. Всего хорошего!

Ваш А. Чехов.

Корректуру посылаю одновременно с сим*.

Альбову М. Н., 14 декабря 1891*

1062. М. Н. АЛЬБОВУ

14 декабря 1891 г. Москва.

14 дек.

Уважаемый Михаил Нилович!

Некий Ив. Греков, молодой человек, прислал мне из Воронежа свою повесть «Нищие духом»* с просьбою переслать ее в «Северный вестник» и протежировать ему.

Сегодня я послал Вам повесть. Адрес автора Вы найдете на обертке.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Егорову Е. П., 14 декабря 1891*

1063. Е. П. ЕГОРОВУ

14 декабря 1891 г. Москва.

14 дек.

Уважаемый Евграф Петрович! Посылаю Вам собранные мною 116 р. Продолжение будет. Список жертвователей я пришлю в следующий раз.

Собираю я втихомолку, без какого-либо шума, и думаю теперь, что письмо в редакцию или корреспонденцию, о которой я писал*, следует поместить в газете не раньше января. Я полагаю, что в январе у Вас уже прочно будет стоять лошадиное дело, картина будет ясна, а следовательно, и для жертвователей всё будет ясно; в январе я приеду к Вам непременно и вместе сочиним что-нибудь*. Во всяком случае сочинить что-нибудь нужно.

Напишите же насчет школьников и их кормления*. Я тотчас же помчусь в Комитет грамотности, который поможет Вам. Вообще пишите. Без Ваших распоряжений я не ступлю самостоятельно ни одного шага. Я Ваш агент, так Вы и смотрите на меня и почаще пишите руководства ради.

Мои Вам кланяются.

Ваш А. Чехов.

Линтваревой Н. М., 14 декабря 1891*

1064. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

14 декабря 1891 г. Москва.

14 дек.

Уважаемая Наталья Михайловна, смотрите же, я распорядился, чтобы «Русские ведомости» выслали Вам наложенным платежом свой «Сборник». Не подпишитесь в другой раз.

Ну-с, Маша 22-го выезжает к Вам, сопровождаемая моим благословением, которое навеки нерушимо. От Вас она поедет дальше… У меня ужасно широкие планы!!!

Целый месяц мотала меня лютая инфлуэнца. Ударила она сначала в голову и в ноги, так что я слег в постель, а потом ударила в легкие, так что я кашлял неистово и стал худ, как копченая стерлядь. Просто беда! Целый месяц безвыходно сидел дома, то есть, вернее, не сидел, а лежал и ходил, а работы по горло. Теперь дела пошли на поправку, но все-таки чихаю и кашляю, и временами голова у меня болит прескверно. Решено: вон из Москвы!* Даю Маше полномочия. Пусть купит какую-нибудь конуру на лоне природы. А. И. Смагин уже сватает какой-то хутор.

Сижу я дома безвыходно, но все-таки Савич выскочил*. В Нижегородской губ<ернии> делается уже по мере сил то, что нужно. Еду туда в январе, а теперь изображаю из себя благотворительную даму, которая всем уже надоела. Сегодня на поле битвы послал 116 рублей. Вообще дела идут неплохо. Работает на месте очень хороший человек*, и ничто ему не мешает, так как он земский начальник. Работает он в одном из самых глухих участков, где нет ни помещиков, ни докторов. Теперь занимаемся покупкою лошадей, которых крестьяне продают за гроши. Лошадей кормим, а весною возвратим их хозяевам. Одним словом, Савич выскочил. Когда понадобится хлеб, то буду телеграфировать, буде Вы его еще не продали. Но, быть может, и не понадобится; стало быть, таким покупателем, как я, можете и пренебречь. Адрес поля сражения такой: Станция Богоявленное, Нижегородской губ., земскому начальнику Евграфу Петровичу Егорову. Это на случай, если у Вас Иваненко даст с благотворительною целью концерт.

А Харитоненко умер!

В эту осень мне многих пришлось похоронить, и я даже как-то оравнодушел к чужой смерти, но Ваше семейное горе* произвело на меня тяжелое впечатление. Зинаида Михайловна хорошо сделала, что умерла, – это правда, но все-таки ужасно жаль ее. У меня недавно была жена Гаршина*, вдова. Она знала Вашу сестру, когда еще та была здорова. Впрочем, не надо тянуть заупокой, ибо и сами помрем.

А если Маше удастся что-нибудь сделать, то Савич совсем выскочит.

Привет всем Вашим. Желаю здравия.

Маньяк-хуторянин и Географ

А. Чехов.

Тихонову В. А., 14 декабря 1891*

1065. В. А. ТИХОНОВУ

14 декабря 1891 г. Москва.

14.

Милый Владимир Алексеевич, письма Вашего, о котором Вы пишете, я не получил.

Право, не знаю, как быть с заглавием моего рассказа! «Великий человек» мне совсем не нравится. Надо назвать как-нибудь иначе – это непременно. Назовите так – «Попрыгунья».

Итак, значит «Попрыгунья». Не забудьте переменить.

150 р. получил. Merci-с.

Всего хорошего!

Ваш А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 14 декабря 1891*

1066. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

14 декабря 1891 г. Москва.

14 декабрь.

Здравствуйте, дорогой Франц Осипович! Сколько зим, сколько лет!

И я о том же… От утра до вечера, куда бы вы ни пошли, везде говорят вам только о голодающих и дерут с вас, вероятно, как (извините за литературное выражение) с сидоровой козы. И я тоже о голодающих… Дело вот в чем. В одном из самых глухих уголков Нижегородской губ<ернии>, где нет ни помещиков, ни даже докторов, один мой хороший приятель, в высшей степени порядочный и живой человек, организовал голодное дело. А я ему помогаю. Он несет на месте всю черную работу, а я сижу в Москве и изображаю из себя благотворительную даму; в январе и я поеду на поле битвы, поехал бы и теперь, но держит инфлуэнца. Замыслы у нас широкие.

Но я с Вас ни копейки не возьму, хотя я и благотворительная дама. Вы дайте мне только слово, что если во время шумного пира, или где-нибудь на юбилее, или на свадьбе в Вашем присутствии будет собран хотя один рубль в пользу голодающих, то Вы возьмете его и отдадите нам. Также дайте слово, что Вы будете помнить о нас до самой весны. Если будет подходящий случай и попадется какой-нибудь рубль, то направляйте его ко мне (Мл. Дмитровка, д. Фирганг) или же прямо на место: Станция Богоявленное, Нижегородской губернии, земскому начальнику Евграфу Петровичу Егорову. О каждой потраченной копейке жертвователь получит самый подробный отчет, украшенный цветами моего беллетристического таланта и казенной печатью. Последнее, полагаю, важнее.

Ну-с, живу я так же, как и прежде жил. Не женат. Не богат. Инфлуэнца совсем изломала меня, я кашляю и худею и, как говорят, стал походить физиономией на утопленника. Решил покориться необходимости: купить в Полтавской губ<ернии> хутор и перебраться туда совсем на жительство. Вон из Москвы!* 9 месяцев в году буду проживать на хуторе и за границей, а остальные 3 – в Москве и в Питере, в отелях.

Известно ли Вам, что я был недавно за границей? Везде был. В рулетку проиграл 900 франков! На Везувий взбирался и нюхал кратер. Вот какие мы!

Надо бы нам повидаться и старину вспомнить*. Ах, как надо бы! Не хотите ли у Тестова поужинать? Если да, то назначьте день и час. Непременно приду. Выбирайте трактир, какой хотите, мне всё равно.

Ваш А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 15 декабря 1891*

1067. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

15 декабря 1891 г. Москва.

15 дек.

Милый Жан, я буду у Вас на именинах*, хотя и запретил себе какое-либо участие в шумных пиршествах. Инфлуэнца с кашлем произвели в моем организме пертурбацию: я теперь ничего не пью. А если, случается, пью перед праздником, то чувствую, что это для меня вредно – раньше никогда не чувствовал ничего подобного. Старость, значит!

Буду очень рад повидать и Вас, и Баранцевича, и всех знаемых.

Вы величаете меня «неизменно коварным»*. Можно подумать, что я фельдшер, а Вы – старая девица.

Вы пишете, что у Вас есть о чем серьезно потолковать со мной; у меня вообще серьезного мало, но потолковать мне очень хочется. О дне своего приезда я извещу Вас. Остановлюсь у Суворина. Первые два-три дня буду безвыходно сидеть дома.

Был я за границей, остался очень доволен своим путешествием и, конечно, влез в долги. Летом жил в Калужской губ<ернии> в усадьбе. Теперь живу в Москве и жду – не дождусь, когда можно будет уехать. Хочется тепла.

Ну, желаю Вам выиграть сто тысяч. Будьте здоровы. Вашей жене низкий поклон.

Ваш А. Чехов.

Мои кланяются.

Суворину А. С., 15 декабря 1891*

1068. А. С. СУВОРИНУ

15 декабря 1891 г. Москва.

15 дек.

Вы пишете, чтобы я телеграфировал о дне своего приезда к Вам. Телеграфировать не нужно, ибо наверное мне известно, что выеду я 26-го вечером, а приеду к Вам я 27-го утром. Новый год буду встречать у Вас. Раньше выехать нельзя, так как около 20–22 отправляю сестру на хутор, 24-го мать именинница, а 25-го праздник. Если 26-го не выеду, то буду телеграфировать. Но я говорю – наверное. Если под рассказом подпишете настоящую фамилию, т. е. А. Суворин, то это еще лучше, чем Лаврецкий*. Прочтут. Вы напишите десяток таких страшных рассказов, выйдет книжка, которая не залежится.

Ваш новый сотрудник В. Васильев, очевидно, домовладелец, так как у митрополита он бывал по приходским делам*. Человек, по всей вероятности, дельный и знающий.

Если Вам не удастся найти хорошего фельетониста, то заведите «Московские письма». Пусть пишет, кто хочет, а Вы из той массы, которую будут присылать Вам волонтеры, выбирайте самое интересное. Много охотников найдется писать.

Начинаю получать из разных концов гонорары. Ожил духом.

Что же? Купили мне 2 билета или десять купонов, как я просил? Я везу Вам десять рублей. Хочется мне 5 тысяч выиграть.

А «Каштанка» еще не вышла! Значит, не поспеет она к празднику. И «Дуэль» не поспеет*

Если будут «Московские письма», то и я буду в них участвовать*. Об этом поговорим при свидании.

Будьте здоровы. С наступающими святками!

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 16 декабря 1891*

1069. А. И. СМАГИНУ

16 декабря 1891 г. Москва.

16 дек.

Всё забываю покончить с одним вопросом. Недавно у меня был Григорович*. Я сказал ему, что хомутецких гончарных изделий в его музей будет выслано наложенным платежом на 25 р. Он поблагодарил и продолжал говорить о женщинах. Если будете высылать, то высылайте в Петербург на предъявителя*.

Вопрос о банке для меня не имеет серьезного значения. Я тронул его только потому, что быть должным банку гораздо приятнее, чем частному лицу. Если банк дает 1 или 1 ½ тысячи, то уж этого совершенно было бы достаточно, чтобы разделаться с оным частным лицом. Недостающие 500 или 1000 я мог бы добавить из своих сумм. Быть должным банку тем хорошо, что ему можно быть должным вечно без опасения быть изгнанным из хутора. Процент-то ведь плевый! Впрочем, повторяю, это пустяки.

Сергей Иванович не верит? Я бы охотно присоединился к нему и тоже махнул бы рукой, ибо мое цыганское семейство вполне сего заслуживает. Но увы! Если я в этом году не переберусь в провинцию и если покупка хутора почему-либо не удастся, то я по отношению к своему здоровью разыграю большого злодея. Мне кажется, что я рассохся, как старый шкаф, и что если в будущий сезон я буду жить в Москве и предаваться бумагомарательным излишествам, то Гиляровский прочтет прекрасное стихотворение, приветствуя вхождение мое в тот хутор, где тебе ни посидеть, ни встать, ни чихнуть*, а только лежи и больше ничего. Уехать из Москвы мне необходимо.

Знаете, отчего Вы не имеете успеха у женщин? (чья б сковча-а-а-ала!) Оттого, что у Вас безобразнейший, поганейший, отчаяннейший, трагический почерк!

Извольте-ка разобрать что-нибудь! Мы это прочли так: «Позвольте Марье Павловне заблаговременно предложить десять овец». После того, как уж я купил у Маши этих овец и заплатил ей два рубля, мы разобрали, что речь идет не об овцах, а о выезде. Пропали деньги!

Сестра выезжает на Луку 22, у Вас, вероятно, будет около 26–27. Я 26-го еду в Питер, куда и адресуйтесь. (Петербург, Мл. Итальянская, редакция «Нового времени», А. П. Ч-ву.) Для телеграмм: Петербург Суворину для Чехова. Когда получу от сестры телеграмму, тотчас же вышлю Вам 3 тысячи и доверенность. Не забудьте написать, сколько я должен выслать на расходы.

Знаете, чтобы только подняться с места и тр<онуться в> путь, нам надо больше тысячи! А чтобы прожить в Москве до весны, нужно тоже больше тысячи! А? Чья б сковчала! Конечно, моя!

Из Ваших писем трудно узнать что-нибудь. Есть ли на хуторе хоть сад, по крайней мере? Впрочем, скоро всё узнаем.

Елене Ивановне и Сергею Ивановичу* нижайший поклон. Экстравагантной особе* можете не кланяться.

Ваш А. Чехов.

Рассохину С. Ф., 17 декабря 1891*

1070. С. Ф. РАССОХИНУ

17 декабря 1891 г. Москва.

17 декабрь.

Уважаемый Сергей Федорович!

Будьте добры, прикажите переписать прилагаемый водевиль* в двух экземплярах и отправьте его в цензуру*.

Уважающий А. Чехов.

Мал<ая> Дмитровка, д. Фирганг.

Суворину А. С., 17 декабря 1891*

1071. А. С. СУВОРИНУ

17 декабря 1891 г. Москва.

17 дек.

Горничную вон, вон!* Появление ее нереально, потому что случайно и тоже требует пояснений; оно осложняет и без того сложную фабулу, а главное – оно расхолаживает. Бросьте ее! И для чего объяснять публике? Ее нужно напугать и больше ничего, она заинтересуется и лишний раз задумается… Благодаря Вашему уменью и кое-каким разговорцам, которые есть в рассказе, никто не станет искать причин; читателю ясно, что всё дело в тайнах нашей нервной системы и в тех явлениях, которые еще не объяснены. Виталин видит умершую Варю, потому что она оставила после себя резкое, исключительное воспоминание; она натура была сильная, властная, таковым же должно быть и воспоминание о ней. У Вас не ясна Наташа, но это оттого, что Вы к концу рассказа утомились и кое-чего не сообразили. Сделайте так, чтобы Наташа страстно любила Виталина и ревновала бы его к прошлому*, сделайте, чтобы она знала о романе Виталина с Варей и знала бы, что это была необыкновенная женщина, тогда читателю будет ясно, почему к ней по ночам является Варя. Впрочем, как хотите, но горничную вон! Сделайте, чтобы Виталин употребил Наташу и чтобы он нечаянно в потемках вместо нее обнял скелет и чтобы Наташа, проснувшись утром, увидела рядом с собой на постели скелет, а на полу – мертвого Виталина.

Насчет моск<овского> фельетона подумаю. Но мне хочется святочный рассказ написать*.

Вчера я послал Вам рассказ Поводова*. Посмотрите. Если годится, то пришлите корректуру. А я водевиль написал*. В этом году я 100 пудов бумаги исписал.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Жан Щеглов кончит тем, что соделается игуменом.

Суворину А. С., 19 декабря 1891*

1072. А. С. СУВОРИНУ

10 декабря 1891 г. Москва.

19 дек.

Я советовал любить добродетель не Вам, а Алексею Алексеевичу: Вы распечатали письмо, посланное ему*, а не Вам. К письму приложены были две корректуры*, посланные под бандеролью.

Письма вскрывают? Представьте, в последнее время я это сильно подозреваю. Хуже всего то, что многие письма, посланные мною и посланные мне – не дошли по адресу*.

Морозовых много*. Московскую, с которой я знаком, зовут Варварой Алексеевной. Насколько мне известно, она не хлопочет о том, чтобы от нее приняли пожертвования. Есть еще другая Морозова*, о которой я слышал из достоверных источников, но о ней расскажу при свидании.

Астрономка* в Петербурге.

Будьте здоровы. Скажите Алексею Алексеевичу, что я послал ему ответ на его письмо*, но Вы перехватили. В своем письме он подписался так: К. Победоносцев; а я, чтобы не отставать и показать свою скромность, расписался в ответе только Саблером.

Пишите.

Ваш А. Чехов.

Егорову Е. П., 20 декабря 1891*

1073. Е. П. ЕГОРОВУ

20 декабря 1891 г. Москва.

20 дек.

Уважаемый Евграф Петрович, посылаю Вам пока еще 17 рублей*. Продолжение будет.

По получении от Вас письма я обратился конфиденциально к председателю нашего литературного фонда*, имеющего 200 тысяч основного капитала, с вопросом: нельзя ли мне получить в ссуду 500 руб.? Эти деньги хотел я послать в ссуду Вам. Но председатель отказал, ссылаясь на недостаток средств.

На беду я никак не могу узнать адреса А. Н. Плещеева* – поэта, который теперь за границей. Он, как Вам известно, получил миллионное наследство и мне бы не отказал. Когда весною мы с ним встретились в Париже, он просил меня взять у него взаймы.

26-го декабря уезжаю в Петербург, где буду жить до 10 января. В случае надобности адресуйтесь так: Петербург, Малая Итальянская, 18, кв. Суворина, Чехову. В Петербурге я попытаюсь достать денег.

14-го дек<абря> я послал Вам 116 р., а ранее послал длинное письмо* и ответа не получил.

Всё, что мною до сих пор было собрано, жертвователи просят употребить на кормежку скота.

Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Андреевскому С. А., 25 декабря 1891*

1074. С. А. АНДРЕЕВСКОМУ

25 декабря 1891 г. Москва.

25 декабрь.

Начнем с психологии. Судя по Вашему последнему письму, в Вас есть та самая раздражительность*, которая свойственна только богам, поэтам и очень красивым, избалованным женщинам. Трем богиням понадобилось мнение простого пастуха*, красивой женщине после музыки, цветов и мужских ласок вдруг захочется кислой капусты или гречневой крупы, – так и Вам захотелось моей критики. Доказательство, что Вы поэт.

Ваши книжки прочел я очень внимательно* и с большим удовольствием. Помню, дело Лютостанского* читал я вслух в деревне, при поэтической обстановке, и потом был длинный разговор о Вас. Стихи Ваши целое лето лежали у меня на круглом столе, и их читали целое лето я и все, кому случалось подходить к оному столу. Теперь Ваши книжки переплетены и в числе прочих моих bijoux[21] лежат в сундуке, ожидая отправки в Сорочинцы, где родился Гоголь и куда уезжаю я* на постоянное жительство.

Но что я мог написать Вам? Я уважаю Ваши книжки и Ваше авторское чувство, значит, я должен писать серьезно, без ёрничества. Никакая брань не оскорбляет и не опошляет так, как мелкость суждений. А я, должен сознаться, к стыду своему, в своих письмах отличаюсь именно этою мелкостью. Я умею рассуждать только тогда, когда меня наводят или ставят передо мной отдельный вопрос. Я, быть может, умен так же, как Спасович, у меня в голове есть мысли, но они не умеют широкой струей выливаться на бумагу. Я пробовал писать Вам, но выходило что-то газетное, à la Скабичевский.

О Ваших речах нужно писать много или ничего. А много я не умею. Для меня речи таких юристов, как Вы, Кони и др<угие>, представляют двоякий интерес. В них я ищу, во-первых, художественных достоинств*, искусства, и, во-вторых, – того, что имеет научное или судебно-практическое значение. Ваша речь по поводу юнкера, убившего своего товарища*, – это вещь удивительная по грациозности, простоте и картинности; люди живые, и я даже дно оврага вижу*. Речь по делу Назарова – самая умная и полезная в деловом отношении речь*. Но ведь это серьезно и об этом писать надо серьезно и длинно.

Свои книжки непременно пришлю Вам* или сам привезу. Не присылал их раньше, потому что не знал, хотите Вы их иметь или нет, и отчасти потому, что думал или мне казалось, что я их уже послал Вам.

Отчего Вы пьесы не напишете?

В Петербурге я буду после 27-го.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 25 декабря 1891*

1075. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

25 декабря 1891 г. Москва.

Москва, Мл. Дмитровка, дом Фирганг.

25 дек.

Дорогой Алексей Николаевич, вчера я случайно узнал Ваш адрес и – пишу Вам. Если у Вас найдется свободная минутка, то, пожалуйста, напишите мне, как Ваше здоровье и вообще как Вы живете. Напишите хотя три строчки.

У меня полтора месяца была инфлуэнца, было осложнение со стороны легких и я жестоко кашлял. В марте уезжаю на юг в Полтавскую губернию, и буду жить там до тех пор, пока не прекратится мой кашель. Сестра поехала туда покупать хутор.

Литературные дела идут вообще тихо, но жизнь проходит шумно. Очень много разговоров насчет голода, и много работы, вытекающей из сих разговоров. В театрах пусто*. Погода плохая: совсем нет морозов. Щеглов Жан увлечен толстовцами*, Мережковский по-прежнему сидит в доме Мурузи* и путается в превыспренних исканиях и по-прежнему он симпатичен; Фаусек получил магистра*; про Чехова говорят, что он женился на Сибиряковой* и взял 5 миллионов приданого. Об этом говорит весь Петербург. Кому и для чего нужна эта сплетня, положительно не могу понять. Даже противно читать петербургские письма.

Островского не видел в этом году. Суворин здоров.

Завтра еду в Петербург хлопотать насчет своего хутора: 1) возьму денег в книжном магазине Суворина и 2) у симпатичного нотариуса Иванова сочиню доверенность на имя А. И. Смагина, которого Вы знаете.

Сердечный привет Вашим. Осенью ходили слухи, что Вы были больны, теперь же, по слухам, Вы совершенно здоровы. И дай бог, чтобы это было так. Болезнь – это кандалы.

Увидимся мы, вероятно, очень не скоро, так как в марте я уезжаю, а возвращусь на север не раньше ноября. В Москве я уже не буду иметь квартиры, так как это удовольствие мне не по карману. Буду жить в Петербурге.

Крепко обнимаю Вас. Кстати же маленькое объяснение, по секрету: как-то в Париже за обедом Вы, уговаривая меня остаться в Париже, предложили мне взаймы денег, я отказался, и мне показалось, что этот мой отказ огорчил и рассердил Вас*, и мне показалось, что когда мы расставались, от Вас веяло холодом. Быть может, я и ошибаюсь. Но если я прав, то уверяю Вас, голубчик, честным словом, что отказался я не потому, что мне не хотелось одолжаться у Вас, а просто из чувства самосохранения: в Париже я вел себя дурно, и лишняя тысяча франков испортила бы мне только здоровье. Верьте мне, что если бы я нуждался тогда, то попросил бы у Вас взаймы так же свободно, как и у Суворина. Храни Вас бог.

Ваш А. Чехов.

Егорову Е. П., 26 декабря 1891*

1076. Е. П. ЕГОРОВУ

26 декабря 1891 г. Москва.

26 дек.

Посылаю еще 11 рублей. А ответа от Вас нет и нет, так что я начинаю думать, что мои письма не доходят по адресу. Сегодня я уезжаю в Петербург. Благоволите адресоваться туда.

Вышел «Сборник» в пользу голодающих, который дал чистых 18 тысяч. Если бы Вы поскорее ответили мне, в каком положении у Вас дела, и уполномочили бы меня, то я мог бы обратиться в редакцию «Русских ведомостей», чтобы они выслали хотя бы 100–200 р.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

У меня еще осталось Ваших 20 коп.

Гаршиной Н. М., 27 декабря 1891*

1077. Н. М. ГАРШИНОЙ

27 декабря 1891 г. Петербург.

27 дек.

Уважаемая Надежда Михайловна, я приехал в Петербург.

О капитале Медынцевой я наводил справки в Москве*. Оказывается, что капитал этот завещан только на церкви. Раз это так, то письмо А. С. Суворина к Плевако я нахожу излишним.

Желаю Вам всякого успеха и пребываю искренно уважающим и готовым к услугам

А. Чехов.

Чеховым, 31 декабря 1891*

1078. ЧЕХОВЫМ

31 декабря 1891 г. Петербург.

31 дек.

Поздравляю всех с Новым годом* и посылаю в подарок четыре купона*: один Папаше, другой Мамаше, третий Ивану, четвертый прошу спрятать для Маши.

Получил из Миргородского уезда две телеграммы*, довольно неопределенные и неутешительные. Сорочинский хутор оказался таковым: местоположение красивое, сад хороший, но дом стар и тесен и требует ремонта 1500 р.; от станции сорок (!) верст. Маша, по-видимому, отказалась от этого хутора и, как можно это судить по второй телеграмме, покупает хутор Яценко*, где 56 десятин, чудный сад, река и проч., но придется весною строиться, так как там имеется только изба и сараи. За этот хутор придется приплатить, вероятно, не больше 2 тыс., и поэтому деньги на постройку будут. Хутор удивительный по красоте и уютности (я его видел), но он стоит одиноко, в 1½ верстах от села. К тому же придется хозяйством заниматься, так как земли очень много.

Александр здоров, дети его тоже. Мое здоровье лучше, чем было в Москве.

С Нового года будем получать «Петербургскую газету». Был у меня издатель Худеков и предложил 40 коп. за строчку*.

Желаю счастья и благополучия. Марьюшку и Пелагею тоже поздравляю.

Ваш А. Чехов.

Денег пришлю.

«Каштанка» в цензуре*.

1892 (январь-февраль)

Ежову Н. М., 2 января 1892*

1079. Н. М. ЕЖОВУ

2 января 1892 г. Петербург.

2 янв.

С новым счастьем, с Новым годом!

Посылаю Вам сто рублей; из них 41 р. принадлежит Вам, а остальные 59 благоволите, идучи мимоходом, занести в д. Фирганг и вручить моей матери. В конторе Волкова (Кузнецкий, рядом с Глазуновым) выдают деньги без удостоверения личности.

9 рублей будут посланы Градовскому* через Билибина, с которым, кстати сказать, я буду завтра обедать в трактире*.

Вчера я гулял на юбилее «Петерб<ургской> газеты»*. Худеков вручил мне два именных жетона (к сожалению, серебряных)* для передачи Вам и А. Грузинскому. Сии знаки отличия вручу Вам в день своего приезда. Оный же Худеков назначил мне 40 к. за строчку и дал 200 р. в счет будущего, хотя я не просил его об этом.

Ваша «Женщина» великолепный рассказ*. Прочел я с большим удовольствием. И все прочие хвалят.

Лейкин говорит, что тот Ваш рассказ, который имеется у него, тоже хорош*.

А. С. Лазареву передайте, что Тихонову и Щеглову уже не скучно, ибо они оба получили «Нескучные рассказы»*.

В «Петерб<ургской> газете» имеются портреты А. С. Лазарева и Ваш. Под Вами подписано – Лазарев, а под Лазаревым – Ежов*. Это нехорошо.

Ну, строгий человек*, будьте здоровы и снисходительны к нашим слабостям. Александру Семеновичу нижайший поклон.

Всего хорошего!

Напишите, что деньги Вами получены.

Ваш А. Чехов.

Вообще говоря, в Питере Вашею литературною деятельностью весьма довольны. Выражают, между прочим, сожаление, что в Ваших рассказах недостает отделки и что часто Вы бываете небрежны.

Альбов Ваш рассказ очень хвалит*; напечатает его в марте.

Насчет высылки Вам «Севера» и «Северного вестника»* заявление сделаю своевременно.

Егорову Е. П., 3 января 1892*

1080. Е. П. ЕГОРОВУ

3 января 1892 г. Петербург.

3 янв. Петербург, Мл. Итальянская, 18, кв. Суворина.

Уважаемый Евграф Петрович, уже давно в ответ Вам я послал заказное письмо и несколько денежных пакетов. Долго не получая от Вас ответа и теряясь по этому поводу в догадках, я остановился на том, что Вы не получили моих писем*. И эта последняя моя догадка оказалась весьма основательной. Дело в том, что я посылал Вам свою корреспонденцию по такому адресу: «Станция Богоявленное, Нижегор<одского> уезда». Между тем, оказывается по справкам, что ст. Богоявленное в Нижег<ородской> губ<ернии> нет, а есть ст. Богоявленье. Пожалуйста, наведите справки, получите мои письма и напишите мне. Ваше продолжительное молчание совсем парализовало мою волю и мои чувства.

Поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем. Желаю счастья и успеха в делах.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 4 января 1892*

1081. А. И. СМАГИНУ

4 января 1892 г. Петербург.

4 январь. Петербург.

Я заказал нотариусу Иванову доверенность и, вернувшись домой, нашел от сестры письмо такого содержания: хутор Яценко не продается*…А я мечтал уже послать Вам во вторник доверенность и 5 тысяч. Как это печально! Ах, если б Вы знали, как неприятно это разочарование! Ну, куда я денусь летом? Что делать? Где искать? Не везет мне, да и шабаш.

Если хутор в Сорочинцах не годится, то нет ли чего-нибудь другого? Впрочем, деньги так малы, что за них не купишь ничего путного. Мне предлагают устроиться в Рязанской губернии, но ведь это север – холодно и скучно. А если до февраля или марта ничего не найдется на юге, то придется ехать в Рязанскую губ<ернию>. Одним словом, хоть караул кричи.

Здравие мое в Питере поправилось.

Вчера до четырех часов утра я ездил по всяким Аркадиям и наливал себя шампанским; со мною ездила хохлацкая королева Заньковецкая, которую Украйна нэ забудэ. Она очень симпатична.

Пил шампанское, а между тем чувствую себя весьма сносно и не чихаю.

Ах вы, злодеи, злодеи! Когда продавались хутора, у меня денег не было, а когда явилась возможность достать денег, хутора не продаются. Сначала такая большая сумма, как 5 тыс., меня ошеломила, но потом я успокоился, ибо, по наведенным справкам, книги мои перед праздниками шли очень хорошо*.

Однако будьте здоровы. Довольно!! С Новым годом.

Ваш А. Чехов.

Поклон Вашим.

Пишите в Москву.

Ежову Н. М., 7 января 1892*

1082. Н. М. ЕЖОВУ

7 января 1892 г. Петербург.

7 янв.

В своем молниеносном письме Вы разнесли не Худекова, а самого себя…

Рукой А. И. Сувориной:

Стыдитесь, господа, помните шекспировское знаменитое выражение: «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь». Берите пример с меня – я прицепил этот серебряный жетон на ключ, а если бы я получил золотой, я повесил бы на цепочку с часами. И за мою деликатность мне, кроме этого, привез Сам Лейкин 35 рублей; если мне не верите, спросите у Ан<ны> Ив<ановны>. Успокойтесь, молю Вас, обуздайте Ваши страсти, не противьтесь злу, не забывайте нашего учителя Л. Н. Толстого. Кланяйтесь нашим. Скоро увидимся.

Глубоко Вас уважающий

Антон Чехов.

Гаршиной Н. М., 10 января 1892*

1083. Н. М. ГАРШИНОЙ

10 января 1892 г. Москва.

10 янв.

Многоуважаемая Надежда Михайловна, я торопился в Москву, куда звали меня мои домашние дела, и потому не успел побывать у Вас. Простите ради создателя. Если в феврале я приеду в Петербург, то непременно побываю у Вас, хотя бы Вы жили за тысячу верст от Малой Итальянской. Ваша заметка была помещена в «Новом времени» тотчас же*. Пришлось сделать маленькие изменения, но не важные. Поместил Суворин заметку в виде корреспонденции из Москвы.

Когда будете в Москве, пожалуйте ко мне. 14-го я уеду в Нижний, 20-го буду в Москве, 23-го уеду в Воронеж, к 30 буду дома*. Весь февраль, если не поеду в Петербург, проведу в Москве. Видите, как хорошо*, что я не пообещал Вам участвовать в литературном вечере! Вечер этот будет 12-го янв<аря>, а между тем в этот день я во что бы то ни стало должен быть в Москве.

Желаю Вам всего хорошего. Пусть Ваша счастливая звезда сияет всё ярче и ярче. Вы ведь ужасно счастливы.

Уважающий

А. Чехов.

Суворину А. С., 10 января 1892*

1084. А. С. СУВОРИНУ

10 января 1892 г. Москва.

10 янв.

Мороз в 25 градусов. В комнатах холодно.

Еду я в Нижегородскую губ<ернию> 14-го янв<аря> – это непременно, хотя бы было 40 градусов. О дне выезда все-таки буду телеграфировать. Придется из Нижнего ехать по Казанскому тракту на почтовых.

Мои хуторские дела – швах. Не идем дальше разговоров и мечтаний. Досадно.

Дела в Нижегород<ской> губ<ернии> тоже швах. Можете себе представить, лошадей осенью перерезали, и теперь лошади вздорожали адски. Так, в последнюю покупку 6 лошадей нам стоили 130 рублей. В апреле, значит, они будут еще дороже, значит, мужики останутся без лошадей, с чем и поздравляю публику.

14-го я еду. Возвращусь, как обещал, к 22-му. Стало быть, до 22-го мне ничего не пишите, а после 22-го приезжайте, дабы ехать в Воронежскую губ<ернию>. Не хочется сидеть на одном месте. Когда вертишься, то как-то на душе покойнее.

Итак, adieu до 22–23 янв<аря>!

Поклон Вашим.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 10 января 1892*

1085. В. А. ТИХОНОВУ

10 января 1892 г. Москва.

10 янв.

А я «Севера» не получаю.

А я 50 р., отданных мною Ежову, но получил*.

Да-с.

Покорно Вас благодарим.

Именинник Вашего сердца

А. Чехов.

Заньковецкой М. К., 12 января 1892*

1086. М. К. ЗАНЬКОВЕЦКОЙ

12 января 1892 г. Москва.

12 январь.

Вчера вечером, уважаемая Мария Константиновна, я был у Вас и не застал.

Посылаю свою «Дуэль» и письмо Коробки*, которое я получил вчера. Проект костюма бродячей цыганки* будет прислан Вам художником в самом скором времени.

14-го я уезжаю к голодающим, а 23-го буду у Вас с Сувориным*.

Искренно уважающий и преданный

А. Чехов.

Малая Дмитровка, д. Фирганг.

Гарину-Виндингу Д. В., 13 января 1892*

1087. Д. В. ГАРИНУ-ВИНДИНГУ

13 января 1892 г. Москва.

13 янв.

Уважаемый Дмитрий Викторович, меня теперь трудно застать дома. Завтра я уезжаю из Москвы и вернусь домой не раньше 23-го. После 23-го Вы напишите мне*, в какой день и час Вы пожалуете ко мне, и я буду ждать Вас. Лучше всего вечером, часу в шестом.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь, Бронная, Б. Козихинский пер., д. Тепцова, кв. 4

Его высокоблагородию Дмитрию Викторовичу Гарину-Виндингу.

В Правление Московского Зоологического сада, 14 января 1892*

1088. В ПРАВЛЕНИЕ МОСКОВСКОГО ЗООЛОГИЧЕСКОГО САДА

14 января 1892 г. Москва.

14 январь.

В Правление Зоологического сада

В прошлом году я привез с о. Цейлона самца-мангуса (по Брэму – mungo). Животное совершенно здорово и бодро. Уезжая на́долго из Москвы* и не имея возможности взять его с собой, я покорнейше прошу Правление принять от меня этого зверька и прислать за ним сегодня или завтра. Самый лучший способ доставки – небольшая корзинка с крышкой и одеяло. Животное ручное. Кормил я его мясом, рыбой и яйцами. Имею честь быть с почтением

А. Чехов.

Смагину А. И., 14 января 1892*

1089. А. И. СМАГИНУ

14 января 1892 г. Москва.

14 янв.

Белый – это сахалинский окружной начальник, который, когда я был на Сахалине, спрашивал меня, где можно купить хутор; я вспомнил про Яценко – единственный хутор, который я знал тогда, и посоветовал ему купить именно его. Вот оно когда всплыла наружу эта штука!*

У нас уныние. Вы советуете купить хутор близ Сум (Кублицкого)*, а Иваненко от имени Линтваревых просит*, пожалуйста, не покупать этого хутора, так как он сыр, неудобен и проч. и проч. На днях мы прицелились в одно именьице и уже хотели выстрелить по нем, как получили известие, что оно только что продано. Не везет, одним словом. Так и должно быть, ибо в 24 часа и за гроши ничего путного купить нельзя. У меня предчувствие, что мы насмешим и обеспокоим публику, а в Москве все-таки останемся и будем тянуть старую канитель.

Сегодня я уезжаю в Нижний, 22 градуса мороза. Придется ехать на почтовых по Казанскому тракту. Везу с собой немножко денег*. Возвращусь в Москву скоро, так что, если Вы напишете мне до 20-го, то Ваше письмо недолго будет ожидать меня в Москве.

Думаете ли Вы, бессердечный, о Лешковской?* Приезжайте в Москву. Если бы Вы приехали в марте, то это было бы весьма хорошо.

Ваш А. Чехов.

Мангуса я жертвую в Зоологический сад*. Кусается, сволочь.

Линтваревой Н. М., 18 января 1892*

1090. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

18 января 1892 г. Деревня Белая.

Деревня Белая Нижегородск. губ., 19 янв.

Уважаемая Наталья Михайловна, я получил от Иваненко два письма*: в одном он усердно убеждает и даже умоляет меня купить дачу Кублицкого, в другом же подробно описывает все бедствия и лютые напасти, которые не минуют меня, если я сделаю глупость и куплю эту дачу. Одним словом, с хутором мне не везет. Помнится, в Сумах я заказал нотариусу Иванову доверенность, чтобы вместе с Вами купить хутор Яценки, и доверенность эта осталась у бедного Иванова в виде сувенира, приятного воспоминания о нас. В Петербурге 5-го января я заказал нотариусу (тоже!) Иванову доверенность, чтобы купить всё тот же хутор Яценки, и вечером 5-го января получил известие, что Яценко раздумал продавать. Очевидно, я создан в наказание нотариусам Ивановым, вероятно, за то, что написал пьесу «Иванов». Очевидно также, что хутора я не куплю, хотя имею уже не 3 тысячи, а целых 5. А удрать из Москвы необходимо.

Мороз лютый, ревет метель. Вчера поздно вечером меня едва не занесло в поле, сбились с дороги. Напугался – страсть!

Привет всем Вашим. Вам тысяча поклонов и две тысячи пожеланий. Можэтэ себэ представить, я познакомился с хохлацкой королевой Заньковецкой, которую Украйна нэ забудэ. Она тоже хлопочет насчет хутора – хочет, чтоб я купил около нее, в Черниговской губ<ернии>. Барыня веселая.

Искренно преданный

А. Чехов.

Суворину А. С., 22 января 1892*

1091. А. С. СУВОРИНУ

22 января 1892 г. Москва.

22 янв.

Ну-с, я вернулся из Нижегородск<ой> губ<ернии>. Так как, надеюсь, мы скоро увидимся и так как я о голоде писать буду завтра или послезавтра*, то теперь скажу только кратко: голод газетами не преувеличен. Дела плохи. Правительство ведет себя недурно, помогает, как может, земство или не умеет или фальшивит, частная же благотворительность равна почти нулю. При мне на 20 тысяч человек было прислано из Петербурга 54 пуда сухарей. Благотворители хотят пятью хлебами пять тысяч насытить – по-евангельски*.

Проехался я хорошо. Была лютая метель, и во един из вечеров я сбился с дороги и меня едва не занесло. Ощущение гнусное. Был у Баранова. Завтракал у него и обедал, и на его губернаторских лошадях доехал до вокзала.

Вообще говоря, частная инициатива, по крайней мере в Нижегородской губ<ернии>, со стороны администрации препятствий не встречает, а наоборот. Делай что хочешь.

Дома у себя нашел я корректуру «Каштанки». Аллах, что за рисунки!* Голубчик, я от себя готов дать художнику еще 50 р., чтобы только этих рисунков не было. Что такое! Табуреты, гусыня, несущая яйцо, бульдог вместо такса…

Если бы в Петербурге и в Москве говорили и хлопотали насчет голода так же много, как в Нижнем, то голода не было бы.

А какой прекрасный народ в Нижегородской губ<ернии>! Мужики ядреные, коренники, молодец в молодца – с каждого можно купца Калашникова* писать. И умный народ.

У московского богача Шелапутина сибирская язва – сейчас мне говорили об этом.

Ну, жду Вас, чтобы ехать в Бобров*. Отвечайте, когда будете в Москве?

Всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Попросите Алексея Алексеевича выслать мне поскорее статью горного инженера Бацевича о нефти*. Забыл я в Петербурге прочесть.

Гиляровскому В. А., 24 января 1892*

1092. В. А. ГИЛЯРОВСКОМУ

24 января 1892 г. Москва.

24 янв.

Я вернулся.

А. Чехов.

Просижу в Москве 5 дней.

На обороте:

Здесь, Столешников пер., д. Карзинкиной

Владимиру Алексеевичу Гиляровскому.

Тихонову В. А., 24 января 1892*

1093. В. А. ТИХОНОВУ

24 января 1892 г. Москва.

24 янв.

И журнал получаю, и деньги получил*. Благодарю. Вчера, вернувшись из Нижегородской губ<ернии>, я нашел у себя 3-й № «Севера»*. Послушайте, мне кажется, что для семирублевого журнала слишком жирно давать столько дорогостоящего (в литературном и бумажном смысле) материала. Ведь это не иллюстрированный журнал, а блин с зернистой икрой и сметаной. Что же Вам с семи рублей останется? Впрочем, это Ваше дело. Простите, что вмешиваюсь в Ваши семейные дела.

Посылаю Вам расписку. Деньги сии сорвал я с Вас* в «М<алом> Ярославце», когда обедали с Билибиным. Помните? Вы думали, что этот двугривенный я на извозчика потратил, ан вышло так, что я его к голодающим свез. Вот Вы благодаря мне в царство небесное попадете, и Вам простится то, что Вы по 17 раз в день ходите в кабачок, что около редакции.

Ваши книги переплетены.

Смутно припоминается мне Ваш силуэт, взгромоздившийся на козлах. Финал именин у Ивана Леонтьевича вышел блестящий.

Будьте здоровы.

Именинник Вашего сердца*

А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 24 января 1892*

1094. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

24 января 1892 г. Москва.

24 янв.

Я вернулся восвояси* и просижу в Москве, вероятно, дней пять. Не будет ли со стороны Вашего Высокоблагородия* каких-либо распоряжений насчет медицины или «Эрмитажа»? У меня болит правая лопатка и то пространство, которое у архиереев называется междукрылием, т. е. место между лопатками*. Больно повернуть шею, а надеть чулки и сапоги так же трудно, как поцеловать себя в пятку.

Всё еще кушаете горчицу?*

Жду ответа, а пока будьте благополучны и кланяйтесь Вашим.

Ваш А. Чехов.

Егорову Е. П., 26 января 1892*

1095. Е. П. ЕГОРОВУ

26 января 1892 г. Москва.

26 янв. Москва.

По подписному листу № 28 Вы, добрейший Евграф Петрович, получили уже с меня 25 руб. в Белой. Теперь по тому же листу посылаю еще 60 р. Остальные 22 рубля собраны одним моим приятелем*; список жертвователей прилагаю: так как они не вошли ни в один из подписных листов, то благоволите прислать расписочки. 41 к. осталась у меня до следующего транспорта.

Можете себе представить, я приехал домой совсем больным*. Жестокая боль в обеих лопатках, между лопатками и мышцах груди. Должно быть, простудился в Нижнем, после того как поспал ночь под тропически-горячим дыханием отдушины. Не могу ни сидеть согнувшись, ни писать, ни надевать сапоги. Просто беда.

Библиотека для Наташи* уже приобретается. Выходит весьма разнообразная и симпатичная библиотека. Вышлю ее, как Вы велели, почтой. Длинную ложку для Бори сам привезу весной.

Почтение всем Вашим; Наталии Николаевне*, кроме поклона, большая благодарность за гостеприимство и радушие.

В Почтовой гостинице забыл сорочку. Это в пользу горничной.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Брошюры я не получил*.

Увы! Пьеса моя поставлена не будет*.

Куманину Ф. А., 26 января 1892*

1096. Ф. А. КУМАНИНУ

26 января 1892 г. Москва.

26 янв.

Милый Федор Александрович, запаздываю ответом на Ваше письмо, потому что вернулся из Нижегородской губ<ернии> только очень недавно и потому, что писать мне трудно, так как мои лопатки простужены, болят и мешают мне согнуться.

Что нужно от меня Праге?* Напишите ей, что родился я в г. Таганроге в 1860 г., учился в Таганрогской гимназии, потом в Моск<овском> университете по медицинскому факультету, откуда выпущен был со степенью лекаря в 1884 г. В 1888 г. получил Пушкинскую премию. В 1890 г. совершил каторжную поездку на Сахалин. Холост и орденов не имею. Вот и всё.

Болен и сижу дома. Скучаю, потому что не могу ни писать, ни мечтать о скорейшем выздоровлении. Насчет блинов надо подумать. Не поесть ли их у Тестова? Там прекрасные блины.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Смагину А. И., 26 января 1892*

1097. А. И. СМАГИНУ

26 января 1892 г. Москва.

26 янв.

Получил Вашу поздравительную телеграмму* и польщен и тронут. Только не понял в ней одного вопроса: «Получил ли помощь?» О какой помощи идет речь? Запаздываю ответом на Ваши письмо и телеграмму, потому что только на днях вернулся из Нижегородской губ<ернии>. Был сильный мороз, захватила в поле метель, и я, должно быть, сильно простудился, так как вот уже третий день сижу, как палка, и хожу, вытянувшись во фронт: лопатки и пространство между лопатками болят жестоко, и больно мне двигать шеей и руками, а надевать чулки и сапоги почти невозможно. Что касается голода, то он нисколько не преувеличен.

Хохлам лучше всего переселяться в Семипалатинскую и в Уссур<ийский> край*. Тут не так холодно, как в Томской и Тобольск<ой> губ. К тому же в Уссур<ийском> крае имеются уже целые деревни, всплошную состоящие из полтавских хохлов. Сочинений, которые удовлетворили бы Вас, нет; кроме географии и общих указаний – ровнехонько ничего. Вы можете официально обратиться за нужными сведениями в Общество изучения Амурского края, в г. Владивостоке. Таковые же сведения, полагаю, могут дать Вам губернаторы и, быть может, переселенческие комитеты.

Дела насчет хутора идут вяло. Теряемся в неизвестности и падаем духом. У Заньковецкой я давно уже не был и потому, милостисдарь, Ваши намеки являются гнусною клеветою, за которую Вы мне ответите. Ведь я ни одним словом не намекал на Ваши отношения к Лешковской? Вы влюблены в Лешковскую, я же между тем бываю у Заньковецкой только как простой знакомый и почитатель таланта. Завтра поеду к ней справиться насчет хутора; она кое с кем переписывается и рекомендует мне Черниговскую губ<ернию>, где, по ее словам, много продажных хуторов и где, кстати сказать, нет рек, а одни только пруды.

Когда Вы будете в Москве?

Будьте здоровы и небом хранимы. Желаю Вам всего, всего хорошего.

Сейчас принесли мне для голодающих около ста рублей. Как приятно добрым быть!

Ваш А. Чехов.

Без Вас скучно. Столь мы привыкли к Вам!

Получили «Сборник»? Пишите.

Егорову Е. П., 29 января 1892*

1098. Е. П. ЕГОРОВУ

29 января 1892 г. Москва.

29 янв.

По подписному листу № 28 име<ете> получить 25 р., пожертвованные «Русс<кою> мыслью». Расписки не нужно.

От Е. И. Коновицер – 1 р. Расписка нужна.

Итого 26 руб.

Библиотека посылается завтра*.

Всем Вашим привет.

Ваш А. Чехов.

Устройте столовые!

Смагину А. И., 30 января 1892*

1099. А. И. СМАГИНУ

30 января 1892 г. Москва.

30 янв.

Задатка Яценке не давайте*, потому что может случиться, что, пока будет продолжаться состояние вещей, определяемое Вами словом «кажется», мы можем купить где-нибудь хутор. Ах, как я зол на Яценку! Если бы моя власть, то отнял бы у него хутор, а самого бы женил на трех ведьмах.

Если найду требуемые Вами бумажки*, то приложу к сему письму. Весьма рад служить.

Вашему обещанию приехать в Москву весною я порадовался*. Серьезно, отчего бы Вам не приехать? Пошатались бы и побалакали.

Вчера я, выйдя из терпения, поставил себе на правую лопатку мушку, и сегодня мне значительно легче. Могу и сгибаться, и писать, и главою потрясать.

Послезавтра ненадолго уезжаю в Воронежскую губ<ернию> по голодным делам. Нужно будет проехать на лошадях верст сто. Благословите.

Сейчас Миша уезжает на вокзал. Сдаю ему сие письмо.

Будьте, драгоценный Александр Иванович, здоровы, и да хранят Вас украинские феи.

Ваш А. Чехов.

Урусову А. И., 31 января 1892*

1100. А. И. УРУСОВУ

31 января 1892 г. Москва.

Дорогой Александр Иванович, если сегодня вечером можете быть у меня, то ответьте на сем же. В воскресенье я уезжаю. Жду у Вас.

Ваш А. Чехов.

Шавровой Е. М., 1 февраля 1892*

1101. Е. М. ШАВРОВОЙ

1 февраля 1892 г. Москва.

1 февр.

Уважаемая Елена Михайловна, рукопись получил* и прочел тотчас же с превеликим удовольствием.

В Москве теперь Суворин. Он хочет с Вами познакомиться. К Вам приехать ему нельзя, так как весь день он занят и не принадлежит себе, вечером же, после 8 час<ов>, ехать неловко… и т. д. К тому же он издатель, а Вы сотрудница, и будет явным нарушением чинопочитания, если он поедет к Вам первый. Не найдете ли Вы возможным сегодня около 9 час<ов> вечера пожаловать к нему в «Славянский базар» № 35?* Мы поговорили бы, поужинали… На сегодняшний вечер забудьте, что Вы барышня и что у Вас есть строгая maman; и будьте только писательницей. Право… Я болен, и потому буду скучен, Суворин же в отличнейшем настроении духа и расскажет Вам много интересного.

Скорее отвечайте телеграммой или через рассыльного. Не держите нас в неизвестности и не заставьте нас в ожидании Вас просидеть до полуночи. Суворину я сказал, что Вы добрая и непременно приедете. Завтра я и он уезжаем в Воронежскую губ<ернию>.

В ожидании ответа

А. Чехов.

Сегодня интересное симфоническое*, но забудьте о нем.

На конверте:

Ее высокоблагородию Елене Михайловне Шавровой.

Афанасьевский пер., д. Лачиновой.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 2 февраля 1892*

1102. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

2 февраля 1892 г. Москва.

2 февр.

Милый Александр Семенович, я уезжаю в Воронежскую губ<ернию>. Сегодня купил имение, т. е. начал покупать, так как пока совершил одно только домашнее условие. Проезд от Москвы в именье стоит в III классе 1 р. 1 к. Если Вы не шутили, когда говорили мне о Михайлове, то скажите ему, что понадобятся мне не больше 1½ тысячи. О результатах Ваших с ним переговоров напишите мно возможно скорее*, дабы я, вернувшись домой, застал Ваше письмо у себя на столе.

Будьте здоровы. Приглашаю Вас в гости.

Ваш А. Чехов.

Вернусь я через 7-10 дней.

Шехтелю Ф. О., 2 февраля 1892*

1103. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

2 февраля 1892 г. Москва.

2 фев.

Милый Франц Осипович, я не выиграл!* С отчаяния уезжаю сегодня в Воронежскую губ<ернию>, где пробуду полторы недели. Стало быть, наш обед раньше как через полторы недели состояться не может.

Не потеряйте подписной лист.

Ваш А. Чехов.

Лепневу Г. Г., 3 февраля 1892*

1104. Г. Г. ЛЕПНЕВУ

3 февраля 1892 г. Воронеж.

3 февр.

Милостивый государь Григорий Григорьевич!

Если можно, не откажите сообщить г. Ив. Грекову, что я приехал в Воронеж и остановился в Центральной гостинице, № 5. Уеду я завтра вечером*. Если ему угодно повидаться со мной, то я к его услугам*.

С почтением

А. Чехов.

Чеховой М. П., 3 февраля 1892*

1105. М. П. ЧЕХОВОЙ

3 февраля 1892 г. Воронеж.

3 фев.

Пожалуйста, возьми у меня в кабинете с круглого стола, что в углу, рукопись Шавровой «Маленькая барышня», положи в конверт, прилепи 5-копеечную марку и пошли по адресу: «Афанасьевский пер., д. Лачиновой. Елене Михайл<овне> Шавровой». На рукописи сверху напиши сии слова: «Посылается по распоряжению А. П. Чехова». Вот и всё.

Берегите газеты.

Написала Мише?* Поклон всем.

Твой А. Чехов.

Сейчас иду в театр. Идет «Медведь»*.

Город хороший.

Егорову Е. П., 6 февраля 1892*

1106. Е. П. ЕГОРОВУ

6 февраля 1892 г. Воронеж.

Воронеж. 6 февраля.

Добрейший Евграф Петрович, пишу Вам это из Воронежской губ<ернии>. Произошло то же самое, что и в Нижнем, т. е. губернатор пригласил меня обедать, и мне пришлось много говорить и слышать о голоде. Лошадиное дело поставлено здесь так*. Губерн<атор> Куровский скупает лошадей, где только возможно, по Вашему способу, и скупил их уже около 400 голов. Цена нижегородская. Если выписать из Донской обл<асти>, то каждая лошадь без кормежки обойдется в 50–60 рублей. Куровский лошадей при себе не держит, а раздает их мужикам тотчас же после покупки. Он выписывает из голодных уездов безлошадников и говорит им: «Вот тебе лошадь. Ты будешь возить хлеб». Безлошадник возит и таким образом зарабатывает на себя и на лошадь. Весною ему скажут: «Заработал ты столько-то. Лошадь стоила в покупке столько-то. Значит, за тобою осталось еще столько-то (или же имеешь дополучить столько-то)». Одним словом, лошадь дается в ссуду, и ссуда выплачивается мало-помалу теперь.

Воронеж кипит. Голодное дело поставлено здесь гораздо основательнее, чем в Нижегородск<ой> губ<ернии>. Выдают не только хлеб, но даже переносные печи и каменный уголь. Устроены мастерские, много столовых. Вчера в театре был спектакль в пользу голодающих* – сбор полный. Куровский интеллигентный и искренний человек; работает так же много, как Баранов. Он штатский, а для губернатора это большое удобство: он чувствует себя свободнее. Впрочем, об этом поговорим при свидании.

Видел я Софью Александровну Давыдову и дал ей Ваш адрес. Дама деловая, добрая и скромная. Она многое может сделать.

Мое письмо о Нижегородской и Воронежской губерниях будет напечатано в «Русских ведомостях»*.

Поклон Вашим. Будьте здоровы. Пишите. В Москве я буду около 10–12.

Ваш А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 8 февраля 1892*

1107. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

8 февраля 1892 г. Село Хреновое.

8 февраль.

Милый Франц Осипович, будьте столь любезны, скажите Феррейну или кому пожелаете, чтобы он выслал 2 ф<унта> целебного горчичного семени, которое Вы принимаете, по следующему адресу: Воронежской губ<ернии>, село Хреновое, Его прев<осходительству> Степану Павловичу Иловайскому. Пусть вышлет наложенным платежом. Желательно получить семя с наставлением. Оно, кажется, прилагается к каждому фунту. Простите за беспокойство. После 12-го увидимся.

Ваш А. Чехов.

Чеховой М. П., 9 февраля 1892*

1108. М. П. ЧЕХОВОЙ

9 февраля 1892 г. Бобров.

Воскресенье. Бобров.

Выеду я из Боброва во вторник, значит, в Москве буду в среду. Заложил ли шалый Сорохтин свое имение? Напиши ему, чтобы он поторопился, иначе мы два месяца провозимся. Не заложивши, нельзя совершать купчей крепости.

Дела наши с голодающими идут прекрасно: в Воронеже мы у губернатора обедали и каждый вечер в театре сидели, а вчера весь день провели в казенном Хреновском конском заводе у управляющего Иловайского; у Иловайского в зале застали мы плотников, делающих эстраду и кулисы, и любителей, репетирующих «Женитьбу» в пользу голодающих. Затем блины, разговоры, очаровательные улыбки и m-elle Иловайская, 18-летняя девица, очаровывающая нас своею оригинальностью и сценическим талантом. Затем чаи, варенья, опять разговоры и, наконец, тройка с колоколами. Одним словом, с голодающими дела идут недурно. Что же касается столовых и проч<его>, то тут мы несем чепуху и наивны, как младенцы, – сие последнее относится, конечно, не ко мне, а к той бронзовой статуе, которая стоит у меня в кабинете на столе*. Чепуху мы несем ужасную и приходим в детское раздражение, если нам замечают, что мы несем чепуху и ничего не понимаем. Утром мы бываем в духе, а вечером говорим: за каким чёртом мы поехали*, ничего я тут не сделаю и т. д.

Мне снилось, что 200 р., данные в задаток Сорохтину, пропали. Почему-то мне кажется, что иначе и быть не может. Стриженая голова нашего художника не обещает ничего хорошего.

Кто выиграл 50 р.? Я ничего не выиграл.

Всем кланяюсь. Скоро увидимся. Болит зуб.

Твой А. Чехов.

Хорошо, если бы Миша был в Москве около 14–15 февр<аля>, когда мы будем совершать покупку*.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 18 февраля 1892*

1109. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

18 февраля 1892 г. Москва.

18 февр.

Вы, сударь мой*, виноваты только в том, что не верили мне, когда я, убеленный сединою опытности, уверял Вас, что нашему брату литератору очень трудно и почти невозможно достать взаймы 500-1000 руб. Остальное же не суть важно. Обойдусь как-нибудь. Во всяком случае благодарю за хлопоты и за беспокойство. Когда Вам понадобятся деньги, обратитесь ко мне, и я тоже буду хлопотать – зуб за зуб*.

Будьте здоровы. Зайдите потолковать.

Ваш А. Чехов.

Авиловой Л. А., 21 февраля 1892*

1110. Л. А. АВИЛОВОЙ

21 февраля 1892 г. Москва.

21 февраль.

Уважаемая Лидия Алексеевна, я получил и уже прочел Ваш рассказ. По-настоящему, за то, что Вы не пожелали повидаться со мной, мне следовало бы разругать Ваш рассказ, но… да простит Вас аллах!

Рассказ хорош*, даже очень, но будь я автором его или редактором, я обязательно посидел бы над ним день-другой. Во-первых, архитектура… Начинать надо прямо со слов: «Он подошел к окну»… и проч. Затем герой и Соня должны беседовать не в коридоре, а на Невском, и разговор их надо передавать с середины, дабы читатель думал, что они уже давно разговаривают. И т. д. Во-вторых, то, что есть Дуня, должно быть мужчиною. В-третьих, о Соне нужно побольше сказать… В-четвертых, нет надобности, чтобы герои были студентами и репетиторами, – это старо. Сделайте героя чиновником из департамента окладных сборов, а Дуню офицером, что ли… Барышкина – фамилия некрасивая. «Вернулся» – название изысканное… Однако я вижу, не удержался и отмстил Вам за то, что Вы обошлись со мной, как фрейлина екатерининских времен, т. е. не захотели, чтобы я не письменно, а словесно навел критику на Ваш рассказ.

Если хотите, то Ваш рассказ я вручу Гольцеву, который будет у меня до первого марта*. Но лучше произвести кое-какие перестройки – спешить ведь некуда. Перепишите рассказ еще раз, и Вы увидите, какая будет перемена: станет сочнее, круглее и фигуры яснее.

Что касается языка, манеры – то Вы мастер. Если бы я был редактором, то платил бы Вам не менее 200 за лист.

Напишите мне сегодня, что Вы намерены делать*. В ожидании распоряжений пребываю уважающим и готовым служить

А. Чехов.

Ваши герои как-то ужасно спешат. Выкиньте слова «идеал» и «порыв». Ну их!

Когда критикуешь чужое, то чувствуешь себя генералом.

Гарину-Виндингу Д. В., 21 февраля 1892*

1111. Д. В. ГАРИНУ-ВИНДИНГУ

21 февраля 1892 г. Москва.

Уважаемый Дмитрий Викторович, я прочел и пьесу и рассказ*. К Вашим услугам*.

А. Чехов.

Билибину В. В., 22 февраля 1892*

1112. В. В. БИЛИБИНУ

22 февраля 1892 г. Москва.

22 февраль.

Милый Виктор Викторович, простите, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Только недавно вернулся из Воронежск<ой> губ<ернии> и по самое горло занят покупкой имения. Купчая уже написана и пошла к старшему нотариусу на утверждение. Через неделю буду уже знать, помещик я или нет.

Но увы! Я изменил хохлам и их песням. Волею судеб покупаю себе угол не в Малороссии, а в холодном Серпуховском уезде, в 70 верстах от Москвы. И покупаю, сударь, не 10–20 десятин, как хотел и мечтал, а 213. Хочу быть герцогом. За это удовольствие я буду платить процентов в год 490 р. Утешаюсь расчетом, что за квартиру и за дачу я платил гораздо дороже. Лесу 160 десятин. Дров-то, дров! Не хотите ли в подарочек сажень дров?

Вашу новую жизнь с Анной Аркадьевной апробую* и приветствую с легким сердцем; это мне симпатично и я рад за Вас. Ваше мнение, что будто многие осудят Вас, имеет своим источником мнительность.

Сейчас у меня был некий Черский*, таинственный незнакомец, и просил денег на билет до Петербурга. Я дал ему 9 рублей. Он сказал между прочим, что работает он в «Осколках» под псевдонимом «Чих» и что ему приходится от Вас кое-что получить. В обеспечение своего долга дал он мне прилагаемое письмо. Если он не врет, то удержите из его гонорара 9 рублей и пришлите их мне через Лазарева или Ежова, при ихнем гонораре.

В свое монрепо переезжаю 1 марта. В деревне засяду за работу и буду писать с ожесточением, ибо денег у меня – увы и ах! Даже штанов нет.

Напишите мне что-нибудь интересное. Будьте здоровы. Анне Аркадьевне поклон и пожелания всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Кондратьеву И. М., 22 февраля 1892*

1113. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

22 февраля 1892 г. Москва.

22 февраль.

Многоуважаемый Иван Максимович, будьте добры, приготовьте мне счет. Кстати сообщаю Вам, что мною написана и цензурою разрешена пьеса «Юбилей», шутка в I действии, оригин<альная>.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Тихонову В. А., 22 февраля 1892*

1114. В. А. ТИХОНОВУ

22 февраля 1892 г. Москва.

22 февраль.

Простите, драгоценный Владимир Алексеевич, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Во-первых, недавно только вернулся из Воронежск<ой> губ<ернии>, и, во-вторых, покупаю имение (не к ночи будь сказано) и целые дни провожу во всякого рода нотариальных, банковых, страховых и иных паразитных учреждениях. Покупка моя довела меня до остервенения. Похож я на человека, который зашел в трактир только затем, чтобы съесть биток с луком, но, встретив благоприятелей, нализался, натрескался, как свинья, и уплатил по счету 142 р. 75 к. Рассчитывал я купить за пять тысяч и отделаться этою суммою, но увы! – удавы в виде всяких купчих, закладных, залоговых и проч. с первого абцуга сковали меня, и я слышу, как трещат мои кости, и, закрывши глаза, ясно вижу, как мое имение продается с аукциона. Увы!

Вы напрасно думаете, что Вы пересолили на именинах Щеглова*. Вы были выпивши, вот и всё. Вы плясали, когда все плясали, а Ваша джигитовка на извозчичьих козлах не вызвала ничего, кроме всеобщего удовольствия. Что же касается критики Вашей, то, вероятно, она была очень не строга, так как я ее не помню. Помню только, что я и Введенский чему-то, слушая Вас, много и долго хохотали.

Вам нужна моя биография?* Вот она. Родился я в Таганроге в 1860 г. В 1879 г. кончил курс в Таганрогской гимназии. В 1884 г. кончил курс в Московском университете по медицинскому факультету. В 1888 г. получил Пушкинскую премию. В 1890 г. совершил путешествие на Сахалин через Сибирь и обратно морем. В 1891 г. совершил турне по Европе, где пил прекрасное вино и ел устриц. В 1892 г. гулял на именинах с В. А. Тихоновым. Писать начал в 1879 г. в «Стрекозе»*. Сборники мои суть*: «Пестрые рассказы», «В сумерках», «Рассказы», «Хмурые люди» и повесть «Дуэль». Грешил и по драматической части*, хотя и умеренно. Переведен на все языки, за исключением иностранных*. Впрочем, давно уже переведен немцами. Чехи и сербы также одобряют. И французы не чужды взаимности. Тайны любви постиг я, будучи 13 лет. С товарищами, как врачами, так равно и литераторами, пребываю в отличнейших отношениях. Холост. Желал бы получать пенсию. Медициной занимаюсь и даже настолько, что, случается, летом произвожу судебно-медицинские вскрытия, коих не совершал уже года 2–3. Из писателей предпочитаю Толстого, а из врачей – Захарьина.

Однако всё это вздор. Пишите, что угодно. Если нет фактов, то замените их лирикою.

Будьте здоровы и благополучны. Кланяйтесь Вашим дочкам.

Ваш А. Чехов.

Шавровой Е. М., 22 февраля 1892*

1115. Е. М. ШАВРОВОЙ

22 февраля 1892 г. Москва.

22 февр.

Уважаемая Елена Михайловна, вчера у меня был кн. А. И. Урусов, который состоит кем-то, кажется председателем в Музыкально-драматическом обществе*. (Точного названия этого общества не знаю.) Мы разговорились о том, как в наше время трудно найти хороших исполнительниц хороших ролей. Надо ставить спектакль, а актрис нет, и проч. Я, глубоко убежденный в том, что Вы очень талантливая актриса, указал ему на Вас, и он, конечно, ухватился за это указание обеими руками и даже зубами. В самом деле, почему бы Вам не поступить в члены Общества? Оно, по слухам, очень интеллигентно и преследует интеллигентные цели. Условие для поступления: 15 рублей – членский взнос. Другие условия мне неизвестны. Если Вы не прочь поступить в члены Общества, то ответьте мне или же кн. Александру Ивановичу Урусову. Арбат, Никольский пер., собст. д.

Урусов – это известный присяжный поверенный, очень интересный человек. Говорил он, что репетиции начнутся в посту.

Делу о «Маленькой барышне» дан законный ход. Посылаю Вам Зильбергроша*. Помню, у его барыни я ел прекрасный рассольник с потрохами.

Желаю Вам всего хорошего. Не забывайте нас грешных.

Преданный А. Чехов.

Если членский взнос Вам не по вкусу, то его можно будет обойти.

Чехову Ал. П., 23 февраля 1892*

1116. Ал. П. ЧЕХОВУ

23 февраля 1892 г. Москва.

23 февр.

Пожарный брат мой! Теперь я верю в предчувствия и пророчества: когда в детстве ты орошал по ночам свою постель и потом в отрочестве, кроме орошения, занимался еще тем, что бегал на пожары и любил рассказывать о пожарной команде, бегущей по каменной лестнице, – тогда еще следовало предвидеть, что ты будешь пожарным редактором*. Итак, поздравляю. Туши, Саша, пожары своим талантливым пером на шереметьевский счет, а мы будем радоваться.

Теперь внимай. Я изменил Хохландии, ее песням и ракам. Именье куплено в Серпуховском уезде, в 9 верстах от станции Лопасни. Чувствуй: 213 десятин, из них 160 лесу, два пруда, паршивая речка, новый дом, фруктовый сад, рояль, три лошади, корова, тарантас, беговые дрожки, телеги, сани, парники, две собаки, скворечники и протчее, чего не обнять твоему пожарному уму, – всё это куплено за 13 тыс. с переводом долга. Буду платить 490 р. процентов в год, т. е. вдвое меньше, чем в общей сложности платил до сих пор за квартиру и за дачу. Имение, акромя дров и прочих деталей, при среднем старании может дать 1000 р. дохода, а при усердии больше 2 тыс. Луга в аренде дают 250 р.

Уже посеяно 14 десятин ржи. В марте буду сеять клевер, овес, чечевицу, горох и всякую огородную снедь. Если подохну, то проценты предоставлю платить моим родственникам.

Приезжай, Саша! Я помещу тебя в курятнике и устрою для твоего развлечения пожарную тревогу. В пруде караси, в лесах грыбы, в воздухе благорастворение, в доме сближение. 1-го марта перебираемся, простясь с Москвою. Итак, за квартиру мне уже не платить. За дачу тоже не платить. Масло свое, алва тоже своя. Погасить долги постараюсь в 4 года.

«Пожарного» высылай по следующему адресу: Ст. Лопасня, Моск. – Курской дороги, А. П. Чехову.

Вчера актер Гарин-Виндинг говорил мне*, что хочет послать тебе статью «Пожары театров».

Кланяйся своим и будь здрав. Если выиграл, то пришли денег.

Помешчик А. Чехов.

В программе журнала Вы пропустили отдел*: судебные процессы, относящиеся к поджогам и страховым операциям.

Шавровой Е. М., 24 или 25 февраля 1892*

1117. Е. М. ШАВРОВОЙ

24 или 25 февраля 1892 г. Москва.

23 февр.

В моем письме шла речь не об Обществе искусств и литературы*, а о каком-то другом Обществе, о котором мне говорил кн. Урусов и устав которого мне неизвестен. Вероятно, подробности Вы узнаете от самого Урусова.

Что же касается Шуры*, то с этой девицей будьте безжалостны. Вон ее! Совершенно вон!

Будьте здоровы.

Преданный

А. Чехов.

На конверте:

Здесь, Б. Афанасьевский пер., д. Лачиновой

Елене Михайловне Шавровой.

Егорову Е. П., 25 февраля 1892*

1118. Е. П. ЕГОРОВУ

25 февраля 1892 г. Москва.

25 февр.

Посылаю Вам, Евграф Петрович, 12 рублей. На днях буду писать Вам подробно, а пока извините. Укладываюсь.

Вашим сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

Посылаю не 12, а 14. Вот список жертвователей, которым благоволите прислать расписки:

Н. И. Федоров 2 р.

Редакция «Спорта» 1 р.*

П. В. Петров 1 р.

Б. А. Суворин 10 р. – Итого 14 р.

Воронежский губернатор Куровский сказал мне, что в случае падежа какой-либо лошади нужно составлять акт. Этою формальностью Вы интересовались, и потому сообщаю Вам ее.

Суворину А. С., 28 февраля 1892*

1119. А. С. СУВОРИНУ

28 февраля 1892 г. Москва.

28 февр.

Третьего дня я был в имении, которое покупаю. Впечатление ничего себе. Дорога от станции до имения всё время идет лесом. Расстояние такое, как от Боброва до Коршева*. Само имение симпатично. Дом новый, крепкий, с затеями. Мой кабинет прекрасно освещен сплошными итальянскими окнами и просторнее московского. Но в общем будет тесно. Амбары и проч<ие> постройки новы. Сад и парк хороши. Инвентарь, если не считать рояля, никуда не годен. Парники хороши. Оранжереи нет.

Покупать имение скучно. Это раздражающая пошлость. Всё время, после того как мы расстались, я делал глупости и среди пошляков чувствовал себя непрактическим дураком, который берется не за свое дело. Я рыскал по всякого рода паразитным учреждениям и платил вдвое больше, чем рассчитывал… Формальности по покупке обошлись мне дороже тысячи рублей. Художник, продающий мне имение, шалый человек, из страха, что я могу отлынуть, всё время лгал мне и в крупном и в мелочах, так что каждый день я делал открытия. Имение его оказалось всё в долгах, и я должен был платить эти долги, причем брал ничего не стоящие расписки; если старший нотариус не утвердит купчей, то деньги мои пропадут.

Утверждение должно последовать в понедельник. Во вторник я еду в имение и буду жить там до июня. Потом удеру в Феодосию* и на Кавказ, потом в Петербург. Слава богу, за квартиру и за дрова уже не платить. Лесу у меня 160 десятин, и дров хватит.

Вещи уже уложены. Вчера отправил 60 пудов багажа, что обошлось дешевле 6 рублей. Миша был в Танканове. Говорит, что там только 10 комнат. Комнаты велики, но все-таки для вас тесно. Когда мы поедем? Можно поехать на лошадях, прямо из Лопасни.

За деньги благодарю Вас, голубчик, от всей души. Вы дали мне крылья. Если бы не нововременский банк, то мне от натуги пришлось бы лопнуть. Половина ссуды будет погашена, вероятно, в августе, ибо денег я не брал за несколько изданий. В общем, долг уплачен будет года в три, не больше, или в два, не меньше. За книги я денег брать не буду до тех пор, пока долг мой не обратится в нуль.

Купил я 20 линей и впустил их в пруд. На развод. Заказал рыбникам карпий.

Я просил у Вас 50 экз. «Каштанки» для Комитета грамотности и до сих пор не получил. Прикажите прислать через Москов<ское> отделение. Представьте, рисунки публике нравятся; мне же они совсем не нравятся. Формат хорош.

Насчет земских начальников Вы написали очень интересно*. Письма Ваши вообще хороши, но меня они не удовлетворяют, ибо кажутся короткими. Я бы длиннее писал. Уж очень сюжет занимательный, да и публика читает с большой охотой. Как жаль, что нельзя описать молебен по случаю бунта и окропление розог святой водой. Или можно?

От Бори и Мити я получил 10 р., вырученные ими от лотереи. Деньги посланы по назначению. Расписку в получении и подробности Боря и Митя получат через 1½–2 недели. Так им и скажите. Я тронут.

Виделся недавно с Ермоловой*. Говорили много о Вас. Муж ее, Шубинский, собирается к Вам*, чтобы поговорить насчет моск<овского> фельетониста Васильева. Он рассказывает про него такие криминалы, что боже упаси.

Храни Вас бог. После поездки Вы чувствуете себя здоровее и бодрее. Не правда ли?

Ваш А. Чехов.

Урусов написал обо мне в «La Plume» критическую заметку*.

Чехову Ал. П., 28 февраля 1892*

1120. Ал. П. ЧЕХОВУ

28 февраля 1892 г. Москва.

28 февр.

Литературный брандмайор!* Возьми раскаленное железо и выжги им на своей груди мои адреса. Простые письма и «Пожарного» адресуй в Ст. Лопасня, Моск. – Курск. дор. Страховые и заказные письма, равно как и посылки, в г. Серпухов, село Мелихово. Пожалуйста, не потеряй сих адресов и не смешай их. На станции мы будем бывать ежедневно, а в Серпухове только раз в неделю.

Ты желаешь адрес Глебова? Вот он: Москва, Б. Палашовский пер., собст<венное> портняжное заведение.

Я купил 20 линей и впустил их в пруд, который находится в саду, в 20 шагах от окна. Из окна можно рыбу ловить. Пруд ключевой, а когда я сделаю его еще проточным, то можно будет разводить и стерлядей.

Пожарная кишка в имении есть.

Будь здрав. Поклон.

Твой А. Чехов.

Оболонскому Н. Н., 29 февраля 1892*

1121. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 февраля 1892 г. Москва.

29 февр.

Милый, драгоценный Николай Николаевич, не предавайте меня огню и мечу!* Сегодня мне нельзя у Вас обедать, хотя кулебяка с семгой снилась мне всю ночь. Мне необходимо быть в пяти местах по чужим делам. Простите великодушно без вины виноватого.

А. Чехов.

Поклон Софье Виталиевне и Необыкновенному Уму*. Свободин еще не приехал.

На обороте:

Тверская, д. Гинцбурга

Доктору Николаю Николаевичу Оболонскому.

Комментарии

Условные сокращения

Архивохранилища

ГБЛ – Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина (Москва).

ГДМЧ – Государственный дом-музей П. И. Чайковского (Клин).

ГИМ – Государственный исторический музей (Москва).

ГЛМ – Государственный литературный музей (Москва).

ГМТ – Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ГПБ – Государственная публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР. Рукописный отдел (Ленинград).

Музей МХАТ – Музей Московского художественного академического театра СССР им. М. Горького (Москва).

ТМЧ – Литературный музей А. П. Чехова (Таганрог).

ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

ЦГА РСФСР ДВ – Центральный государственный архив РСФСР Дальнего Востока (Томск).

Печатные источники

В ссылках на настоящее издание указываются серия (Сочинения или Письма) и том (арабскими цифрами).

Вокруг Чехова – М. П. Чехов. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. Изд. 4-е. М., «Московский рабочий», 1964.

Записки ГБЛ – Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

Из архива Чехова – Из архива А. П. Чехова. Публикации. М., 1960 (Гос. б-ка СССР им. В. И. Ленина. Отдел рукописей).

Лейкин – Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке. СПб., 1907.

Летопись – Н. И. Гитович. Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. М., Гослитиздат, 1955.

ЛН, т. 68 – Литературное наследство, т. 68. Чехов. М., Изд-во АН СССР, 1960.

Неизд. письма – А. П. Чехов. Неизданные письма. Ред. Е. Э. Лейтнеккера. Коммент. К. М. Виноградовой, Н. И. Гитович, Е. Э. Лейтнеккера. Вып. 1. М. – Л., Госиздат, 1930. (Публ. б-ка СССР им. В. И. Ленина. Музей им. А. П. Чехова).

Несобр. письма – А. П. Чехов. Несобранные письма. Ред. Н. К. Пиксанова. Коммент. Л. М. Фридкеса. М. – Л., Госиздат, 1927.

Новое слово – Новое слово, кн. 2. М., 1907.

Письма – Письма А. П. Чехова. Под ред. М. П. Чеховой. Т. I–VI. М., 1912–1916.

Письма, изд. 2-е – Письма А. П. Чехова. Под ред. М. П. Чеховой. Т. I–III. Изд. 2-е. Кн-во писателей в Москве, 1913–1915.

Письма Ал. Чехова – Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова. Подготовка текста писем к печати, вступ. статья и коммент. И. С. Ежова. М., Соцэкгиз, 1939 (Всес. б-ка им. В. И. Ленина)

Письма, собр. Бочкаревым – Письма А. П. Чехова. Собраны Б. Н. Бочкаревым. М., 1909.

ПССП – А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 20-ти т. Т. XV, 1949; т. XX, 1951. М., Гослитиздат.

Слово, сб. 2 – Слово. Сборник второй. К десятилетию смерти А. П. Чехова. Под ред. М. П. Чеховой. Кн-во писателей в Москве, 1914.

Собр. писем под ред. Брендера – Собрание писем А. П. Чехова. Под ред. и с коммент. Вл. Брендера. Т. I. М., «Современное творчество», 1910.

Чехов в воспоминаниях – А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат, 1960.

Чехов и его среда – Чехов и его среда. Сб. под ред. Н. Ф. Бельчикова. Л., Academia, 1930.

Чехов, Лит. архив – А. П. Чехов. Сборник документов и материалов. (Литературный архив, т. 1). Подготовили к печати П. С. Попов и И. В. Федоров. Под общей ред. А. Б. Дермана. М., Гослитиздат, 1947.

Чеховский сб. – Чеховский сборник. Новонайденные статьи и письма. Воспоминания. Критика. Библиография. М., изд-во Об-ва А. П. Чехова и его эпохи, 1929.

В четвертом томе печатаются письма Чехова с января 1890 по февраль 1892 года.

Важнейшим событием этого времени явилась поездка Чехова на остров Сахалин. Подготовкой к путешествию были заполнены первые месяцы 1890 г. Хотя никому из своих корреспондентов Чехов не сообщил всех мотивов, побудивших его предпринять эту поездку, по письмам можно установить, что мотивы были разнообразны и сложны. Ехал он на Сахалин с корреспондентским билетом газеты «Новое время»; цель поездки была не только «научная и литературная» (как об этом сказано в официальном письме к начальнику Главного тюремного управления), а гораздо более широкая – узнать жизнь России и ее народа. Позднее, в октябре 1891 г., Чехов писал А. С. Суворину: «Если я врач, то мне нужны больные и больница; если я литератор, то мне нужно жить среди народа, а не на Малой Дмитровке с мангусом. Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни, хоть маленький кусочек, а эта жизнь в четырех стенах без природы, без людей, без отечества, без здоровья и аппетита – это не жизнь». Увиденное по пути на Сахалин и на самом острове запечатлено в письмах, в путевых очерках «Из Сибири» и в книге «Остров Сахалин», сказалось оно и на всем последующем творчестве Чехова.

Многие из писем 1890 г., в особенности подробные отчеты родным, содержат материал, включенный затем в сибирские очерки и в книгу о Сахалине. Находясь три с лишним месяца на Сахалине, Чехов был так напряженно занят переписью населения, знакомством с условиями каторги и ссылки, что не имел времени для литературного труда. Лишь на обратном пути в Россию, на Цейлоне, он начал рассказ «Гусев», напечатанный 15 декабря 1890 г. с пометкой: «Коломбо».

Зато письма 1891 – начала 1892 года рассказывают о напряженной литературной работе, не прекращавшейся даже в заграничном путешествии (март – апрель 1891 г.). В многочисленных письмах к А. С. Суворину, в письмах к другим литераторам: М. Н. Альбову, К. С. Баранцевичу, Л. Я. Гуревич, В. М. Лаврову, А. Н. Плещееву – содержатся ценные свидетельства о работе над книгой «Остров Сахалин», повестью «Дуэль» и рассказами.

В 1891 году началось сотрудничество Чехова в издательстве «Посредник», которое выпускало книжки для народа. В этом томе печатаются первые письма к руководителям издательства – В. Г. Черткову и И. И. Горбунову-Посадову. Переписка с ними продолжалась много лет.

Во второй половине 80-х – начале 90-х годов появились первые переводы рассказов Чехова на иностранные языки. В 1891 г. вышла книга «В сумерках» на немецком языке, к этому времени относится письмо к чешскому переводчику А. Врзалу.

Поездка на Сахалин, участие зимой 1891-92 года в помощи голодающим крестьянам Воронежской губернии обострили интерес Чехова к проблемам общественной жизни. В письмах этих лет можно найти отклики на злободневные социально-политические события.

В условиях острой литературной борьбы начала 90-х годов, когда складывались направления и группировки, враждебные реализму, Чехов в письмах к А. С. Суворину, В. М. Лаврову, Н. М. Ежову, К. С. Баранцевичу, И. Л. Леонтьеву (Щеглову) формулирует, ясно и определенно, свою позицию. Отстаивая реализм, «объективность» искусства (например, в письме к А. С. Суворину от 1 апреля 1890 г.), он вместе с тем гневно отводит упреки в беспринципности, адресованные ему анонимным критиком в журнале «Русская мысль» (письмо к В. М. Лаврову от 10 апреля 1890 г.). Эта позиция Чехова выявляется и в частных отзывах: о Л. Н. Толстом (о «Войне и мире», о «Крейцеровой сонате» и «Послесловии» к ней, о первой постановке «Власти тьмы»), о «Дневнике провинциала» М. Е. Салтыкова-Щедрина, о Н. В. Гоголе, И. С. Тургеневе, И. А. Гончарове, П. Д. Боборыкине, Э. Роде, Э. Золя.

В эти годы, как и раньше, Чехов редактировал рассказы начинающих писателей и содействовал появлению их в печати (см. письма к Е. М. Шавровой, Л. А. Авиловой, А. С. Лазареву-Грузинскому, В. А. Гиляровскому). В 1891 году к нему обратился И. А. Бунин, прося разрешения прислать «самому любимому из современных писателей» свои уже напечатанные стихи и рассказы.

В письмах освещается множество фактов общественной и личной жизни Чехова (например, отношения с редакторами, издателями и цензурой, посылка книг в таганрогскую городскую библиотеку, покупка имения и др.), рисуется круг тогдашних его знакомств: литераторы, актеры, режиссеры, художники, земские и судебные деятели, ученые, врачи, военные и гражданские чины, люди самых разных званий и состояний.

Впервые в собрание писем Чехова включены 17 писем: М. Н. Альбову от 14 декабря 1891 г., К. С. Баранцевичу от 28 января 1890 г. (публикуется впервые), В. В. Билибину от 22 февраля 1892 г., И. С. Вологдину от 8 марта и 13 ноября 1891 г., М. К. Заньковецкой от 12 января 1892 г., Н. М. Кожину от 17 января 1890 г., И. М. Кондратьеву от 28 января 1890 и 14 февраля 1891 г., В. О. Кононовичу от 5 января, 19 и 27 февраля 1891 г., в Правление Московского зоологического сада от 14 января 1892 г. (публикуется впервые), С. Ф. Рассохину от 17 декабря 1891 г., И. Н. Сахарову от 16 февраля 1891 г., С. Н. Филиппову от 7 февраля 1890 г., Ф. А. Червинскому от 12 апреля 1890 г.

В отличие от предыдущих изданий, письма-дневники с дороги на Сахалин, которые предназначались для всей семьи (хотя на конверте или на оборотной стороне открытки были надписаны одному из членов семьи), помечаются в настоящем томе как адресованные Чеховым, это относится и к письмам от 18 января и 31 декабря 1891 г. из Петербурга.

Тексты восемнадцати писем, печатавшихся по копиям и другим источникам, даются по обнаруженным ныне автографам (№№ 756, 765, 774, 791, 796, 814, 831, 862, 872, 874, 882, 890, 997, 1020, 1025, 1040, 1052, 1092). Автографы 20 писем остаются неизвестными; тексты этих писем проверены дополнительно по копиям из архива М. П. Чеховой (ГБЛ).

Тексты писем и примечания к ним подготовили: Е. Н. Коншина и И. Е. Гитович (январь-сентябрь 1890 г.), Л. Д. Опульская (октябрь 1890 – февраль 1891 г.), Н. А. Роскина (март 1891 – февраль 1892 г.). Три письма (№№ 758, 761, 905) подготовил и прокомментировал В. П. Нечаев.

Раздел «Несохранившиеся и ненайденные письма» подготовлен Н. И. Гитович.

Указатель имен составила Н. А. Роскина.

1890

751. А. А. КИСЕЛЕВОЙ

8 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. I, стр. 242–243, на стр. 244–246 факсимиле, с датой – 8 января 1887 г.

Год устанавливается по ответным письмам А. А. Киселевой от 14 и 16 января 1890 г. (ГБЛ): второе написано также по пунктам, измененным почерком.

…поздравить Вас с днем Ангела… – 8 января – именины Василисы, как в шутку Чехов называл Сашу Киселеву. Саша называла его «Васей», и он подписывался в письмах к ней «Василий Макарыч».

…знаменитой Детской писательницы. – М. В. Киселевой.

…Ящик почтовой бумаги с фиалками… – На этой почтовой бумаге написаны ответные письма А. А. Киселевой к Чехову от 14 и 16 января 1890 г.

16 января А. А. Киселева писала:

«Милостивый Государь Василий Макарыч! В первых строках Честь имею известить Вас, что я девушка благородная и получив Ваши сувенирчики, немедля, мерсикнула Вам.

1) Почтовая бумажка очень интересненькая; обещаюсь, при ее посредстве, радовать Вас моими письмами.

2) Sachet – положили в белье; очинно оно воняет у нас мылом.

3) Ножницы отняли мой папаша, чтоб лишать себя ногтей на ногах. <…>»

752. Ф. А. КУМАНИНУ

8 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок, неточно – «Исторический вестник», 1909, август, стр. 511 (в статье Н. М. Ежова); полностью – Письма, т. III, стр. 162, 164, с датой – 8 января 1891 г. Дата исправлена в ПССП, т. XV, стр. 7–8.

Год устанавливается по письму Ф. А. Куманина от 5 января 1890 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

…получил Ваше письмо ~ Уезжая, я просил брата взять ~ «Лешего». – Чехов уехал из Москвы 28 декабря 1889 г. в Бабкино, затем в Петербург. Цензурованный экземпляр «Лешего» должен был по его просьбе взять у Н. Н. Соловцова и передать Ф. А. Куманину М. П. Чехов. Предполагалось, что пьеса будет напечатана в январской книжке «Артиста» за 1890 год. В письме к Чехову от 5 января 1890 г. Куманин предложил напечатать пьесу в февральской книжке: «Сегодня Ваш брат Михаил Павлович ужасно удивил меня письмом, что Вы желаете как можно скорее получить в Петербурге корректуру Вашей пьесы. Каким же образом я могу это сделать, если до сих пор не имею оригинала? Ваш брат передал мне оригинал только 3 и 4 действия, 1 и 2 так и не получал. Сегодня Ваш брат обещался доставить мне цензуров<анную> пьесу завтра, но ведь завтра и в воскресенье праздники <…> так что я просто в отчаянье, когда мы успеем послать Вам корректуру, получить ее, да кроме того еще Ваши хлопоты в цензуре, а между тем № надо выпустить непременно к 15 <…> Не отложить ли нам печатание „Лешего“ до февральской книги, которую я думаю выпустить в начале февраля, до масленицы или на масленице?».

…я приеду 12–13 янв<аря>. – Чехов вернулся в Москву 7 февраля (см. письмо 766).

…просьба: не печатайте «Лешего»!! ~ Отдайте мне его… – Куманин вернул Чехову «Лешего», а в февральской книжке «Артиста», в которой должна была быть напечатана пьеса, поместил отрицательный отзыв о ней И. Иванова.

…публике московской он не понравился… – См. примечания к письму 748 в т. 3 Писем.

…газетчики обругали… – Анонимный рецензент в газете «Театр и жизнь» (1889, № 439, 31 декабря, раздел «Хроника») писал: «Пьеса более чем слаба и невыдержана и вторично лишь доказала автору, что писать очерки и повести совсем не то, что писать „для сцены“. Элементарное правило, что для последнего нужно особое умение, г. Чеховым не признается, и в силу того, что ему удаются повествовательные писания – он мнит себя писателем тоже для сцены». Другой рецензент, С. Васильев, в газете «Московские ведомости» (1890, № 1, 1 января) отметил – как главный недостаток пьесы – ее объективность: «Он <Чехов> написал протокол, а не комедию <…> Он рассказывает нам повесть, только со сцены». Почти так же оценил пьесу Н. Кичеев (псевдоним – Никс), по мнению которого «Леший» – роман, «втиснутый в драматическую форму», хотя бесспорно «свежо и талантливо» написанный. Сравнивая «Лешего» с «Ивановым», он находил, что «как пьеса „Леший“ значительно слабее „Иванова“…» («Новости дня», 1890, № 1, 1 января). 7 января отрицательный отзыв о «Лешем», подписанный инициалом К., появился в газете «Новости» (№ 7): «Это – комедия: пьеса, претендующая на известную идею, фабулу, характеры, законченность… Представьте же себе, что никакой, решительно-таки никакой фабулы в пьесе г. Чехова нет, а в силу этого нет и никакой законченности, самой пьесы нет, как нет в ней характеров <…> Зрителя не в силах заинтересовать эти „обыкновенные“ люди, эта серенькая жизнь, эта цепь плохо связанных между собою обыденных сценок, рассчитанных на повторение старой истины, что не следует жить только для себя, что во „взаимопомощи“ единственное спасение для современного разложенного общества. Пьеса „сухо“ написана. Она растянута. Успеха не имела».

…напишу Вам столько рассказов, сколько Вы пожелаете… – Очевидно, перед отъездом на Сахалин Чехов обещал Куманину прислать рассказ (возможно, тот, который вначале предназначался для «Северного вестника» – см. письмо 789). Об этом свидетельствует телеграмма Куманина, посланная Чехову 29 сентября 1890 г. на Сахалин: «Пожалуйста, готовьте рассказ „Артисту“. Гонорар по-вашему» (ГБЛ). Позднее Чехов напечатал в журнале «Артист» только один рассказ – «Черный монах» (1894, январь).

…лишит меня возможности поработать еще над «Лешим». – После того, как Чехов получил от Куманина свою пьесу, он внес в нее некоторые изменения (в феврале – марте 1890 г.), предполагая напечатать «Лешего» в «Северном вестнике». Но пьеса, если не считать литографированных изданий, напечатана так и не была. Позже на основе «Лешего» Чехов написал новую пьесу – «Дядя Ваня» (см. примечания к пьесе в т. 12 Сочинений).

753. М. П. ЧЕХОВОЙ

14 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 164–165, с датой – 14 января 1891 г. Дата исправлена в ПССП, т. XV, стр. 8.

Год устанавливается по упоминанию о постановке пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы».

Непредвиденные обстоятельства задержали меня… – По-видимому, связанные с поездкой на Сахалин.

…на днях я видел на сцене «Власть тьмы» Толстого. – Пьеса Л. Н. Толстого «Власть тьмы», напечатанная еще в 1887 г., была запрещена к постановке на сцене (вплоть до 1895 г.). Чехов смотрел ее в исполнении любительской труппы А. В. и В. Н. Приселковых. Режиссером спектакля был В. Н. Давыдов. Открытая генеральная репетиция состоялась 11 января 1890 г., премьера – 12 января. См. также примечание к письму 762*.

Был у Репина в мастерской. – Это первое упоминание о встрече с И. Е. Репиным. Позднее Репин вспоминал о своих встречах с Чеховым: «Живее всего он рисуется мне при первой встрече. Он посетил меня в моей студии у Калинкина моста (вероятно, в 1887 году). Положительный, трезвый, здоровый, он мне напоминал тургеневского Базарова <…> Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренных увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества. Мне он казался несокрушимым силачом по складу тела и души» (И. Е. Репин. О встречах с А. П. Чеховым. – Чехов в воспоминаниях, стр. 149–150).

Ходил сегодня на собачью выставку… – Это была третья очередная выставка собак, открывшаяся в Петербурге 13 января 1890 г. в помещении Михайловского манежа.

Александр и его дети… – Ал. П. Чехов и его сыновья Николай и Антон.

Жду от Миши письма… – М. П. Чехов написал брату 17 января 1890 г. о прошедших в театре Абрамовой пяти спектаклях «Лешего» («всё снижая и снижая сборы») и о том, что взятую у Н. Н. Соловцова пьесу он передал редакции журнала «Артист» (ГЛМ).

754. Н. М. КОЖИНУ

17 января 1890 г.

Печатается по автографу (Музей МХАТ). Впервые опубликовано: «Театр», 1960, № 5, стр. 158; одновременно – ЛН, т. 68, стр. 880.

Год устанавливается по письму Н. М. Кожина от 14 января 1890 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

…пьеса моя «Предложение» ~ отдана г-же Горевой… – См. письмо 761.

755. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

17 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГДМЧ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 168.

Год устанавливается по упоминанию о «Крейцеровой сонате» Л. Н. Толстого как о литературной новости.

М. И. Чайковский ответил 23 февраля 1890 г. (Записки ГБЛ, вып. 8, стр. 73).

…посылаю Вам «Крейц<ерову> сонату». – Законченная осенью 1889 г. повесть Толстого не была допущена к печати. (С. А. Толстая в 1891 г. добилась разрешения напечатать ее в собрании сочинений.) Издательство «Посредник» оттиснуло 300 литографированных экземпляров, которые ходили по рукам. Повесть возбуждала оживленные толки в обществе. В «Новом времени» появился фельетон В. П. Буренина «Критические очерки», целиком посвященный «Крейцеровой сонате» («Новое время», 1890, № 5045, 16 марта). Вероятно, один из литографированных экземпляров Чехов посылал М. И. Чайковскому.

756. М. Н. ГАЛКИНУ-ВРАСКОМУ

20 января 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Правда Саратовского края», 1934, № 147, 15 июля, стр. 6.

Письмо было подано Чеховым в канцелярию Главного тюремного управления. Встретившись с М. Н. Галкиным-Враским лично (см. об этом в письме 763), Чехов просил его содействия в работе по изучению сахалинской каторги, но никакой помощи Чехову Галкин-Враской не оказал. Более того, возможно, именно по его указанию 30 июля 1890 г. приамурский генерал-губернатор Корф дал секретное предписание начальникам Александровского и Тымовского округов на Сахалине не допускать Чехова к общению с политическими ссыльными (Летопись, стр. 272). Чехов уехал на Сахалин, имея только корреспондентский билет редакции «Нового времени», датированный 15 апреля 1890 г. (ЦГАЛИ).

757. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

26 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано. Письма, т. III, стр. 1.

…я не уехал – из Петербурга, где в то время находилась и М. В. Киселева с дочерью Сашей.

Мне принесли «Указатель» статей «Морского сборника» ~ выписываю статьи, касающиеся Сахалина и Кo – «Систематический и алфавитный указатель Морского сборника, 1848–1872». СПб., 1875 и за годы 1873–1882 – СПб., 1883. В составленном Чеховым библиографическом списке литературы о Сахалине (ЦГАЛИ), включающем 65 названий, семь взято из «Морского сборника». См. т. 15 Сочинений.

Мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле. – По видимому, о возможности получить от сенатора В. Я. Голубева (зятя Киселевой) рекомендательное письмо к М. М. Зензинову, богатому сибирскому предпринимателю, состоявшему представителем Добровольного флота, на одном из судов которого Чехов предполагал возвратиться с Сахалина. Ср. письмо 760.

758. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

28 января 1890 г.

Печатается впервые, по рукописной копии Ф. Ф. Фидлера (ЦГАЛИ, ф. 518, оп. 3, ед. хр. 22). На копии помета Фидлера: «Без даты и карандашом». Местонахождение автографа неизвестно.

Датируется по ответному письму К. С. Баранцевича от 29 января 1890 г. (ГБЛ).

759. Н. М. ЕЖОВУ

28 января 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Литературная газета», 1940, № 1, 5 января; полностью – «Литература и искусство», 1944, № 29, 15 июля.

Год устанавливается по упоминанию о рассказе Н. М. Ежова «Русалка», напечатанном в 1890 г.

Ответ на письма Н. М. Ежова от 5, 10 и 25 января 1890 г.; Ежов ответил 30 января (ГБЛ).

«Русалка» будет напечатана в «Новом времени». – 5 января Н. М. Ежов послал Чехову в Петербург свой рассказ «Русалка» с просьбой передать его в «Новое время». В письмах от 10 и 25 января он спрашивал Чехова о судьбе «Русалки» и просил отдать рассказ, если он не пойдет в «Новом времени», в «Северный вестник». Рассказ был напечатан в «Новом времени», 1890, № 5004, 2 февраля.

«Русалка» мне очень понравилась ~ впадаете в тон Короленко ~ запасетесь и знаниями, которые не лишни для писателя. – В ответном письме Ежов писал: «Не столько за извещение о судьбе „Русалки“, сколько за Ваши добрые слова и советы благодарю Вас от души. Да, мне необходимо себя за работой подтягивать, это я сам чувствую. Короленко, как писателя, я уважаю и люблю, но подражание в речи отца русалки рассказу „Лес шумит“ у меня вышло случайное. Я смутно помню разговоры и подробности этой легенды. Только „лесной шум, похожий на отголосок вечернего звона“, врезался мне в память». «Очерки и рассказы» Короленко Чехов читал в 1887 г. и тогда же внес поправки, довольно многочисленные, в первые две главы рассказа «Лес шумит» (см. Чехов и его среда, стр. 243–245 и т. 18 Сочинений).

Бываете ли у наших? – Ежов ответил: «У Вас в доме я был раза три…»

760. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

28 января 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 2–3.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин.

Наконец я уехал ~ ездил прощаться. – Из Петербурга Чехов уехал 7 февраля (см. письмо 768).

Передайте Валентину Яковлевичу ~ визит к Зензинову. – Письмо Чехова к В. Я. Голубеву, зятю М. В. Киселевой, неизвестно; нет также никаких данных и о встрече его с М. М. Зензиновым.

Барина и Идиотика я увижу, вероятно, раньше Вас… – Алексея Сергеевича и Сережу Киселевых, которые в это время были в Москве.

…графиня – Ал. Н. Киселева.

…моя будущая супруга… – Саша Киселева.

Владимиру Петровичу – Бегичеву, отцу М. В. Киселевой.

Владиславлеву передайте, что в Томске я буду весною или в начале лета. – М. П. Владиславлев просил Чехова повидаться с его сыном, архитектором С. М. Владиславлевым, который жил в Томске.

761. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

28 января 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано В. П. Нечаевым: «Вопросы театра». М., 1966, стр. 302–303.

Я ответил отказом… – См. письмо 754.

Общество вчера повторило свою просьбу, прислав мне телеграмму, которую при сем посылаю. – К письму приложена телеграмма, посланная Чехову из Москвы в Петербург на адрес редакции «Нового времени»: «Горева на постановку „Предложения“ Общества искусства и литературы согласна. Просим Вас дать согласие. Комиссаржевский» (ЦГАЛИ).

…пришлось ответить Обществу согласием.... – Письмо (или телеграмма) Чехова неизвестны. Постановка пьесы «Предложение» на товарищеском вечере членов Общества, намеченная на 2 февраля 1890 г., не состоялась. О причинах ее отмены упоминается в дневнике К. С. Станиславского: «Должно было идти „Предложение“ Чехова. Саша Федотов выразил желание играть эту пьесу. Но он же сам и отказался чуть не накануне спектакля» (К. С. Станиславский. Собр. соч., т. 5. М., 1958, стр. 138).

762. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

28 января 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чеховский сб., стр. 57, с датой – 28 января 1891 г. Дата исправлена в ПССП, т. XV, стр. 12.

Год устанавливается по упоминанию о спектакле «Власть тьмы» у Приселковых (см. примечания к письму 753*).

…в какой день ~ на масленой неделе пойдет «Гернани». – «Эрнани» («Hernani»), трагедия В. Гюго, поставленная московским Малым театром в русском переводе С. С. Татищева, шла на масленице в 1890 г. (с 5 по 11 февраля) 10 февраля, в субботу, утром.

…Ермолова и Вы получили академические пальмы от президента Французской республики. – Знак отличия, дававшийся деятелям искусств по усмотрению президента Франции.

…княгине – М. Н. Сумбатовой.

…Владимиру Ивановичу – Немировичу-Данченко.

Видел я «Бедную невесту» и «Холостяка». – «Бедная невеста» А. Н. Островского шла в Александринском театре в бенефис М. Г. Савиной 13 января 1890 г.; «Холостяк» И. С. Тургенева – в бенефис П. М. Свободина 19 января 1890 г.

Видел и «Власть тьмы»… – А. С. Суворин писал в «Маленьких письмах» («Новое время», 1890, № 4983, 12 января) об этом спектакле: «Если я скажу, что это почти не любительский спектакль, то еще не много скажу. Были сцены, разыгранные решительно превосходно, так, как дай бог сыграть их на хорошем заправском театре. Ансамбль очень хорош…»

763. М. П. ЧЕХОВУ

28 января 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 1–2.

Год устанавливается по упоминанию о переговорах с М. Н. Галкиным-Враским относительно поездки на Сахалин.

Маршрут: река Кама ~ Одесса. – В Японии и Китае Чехов не был из-за эпидемии холеры.

764. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

Январь, после 28, 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 233, с датой – после 15 ноября 1889 г. Дата исправлена в ПССП, т. XV, стр. 13.

Датируется по содержанию (ср. с письмом 762).

Не моя в том вина… – Из популярной песенки 80-х – 90-х годов XIX в. об интендантах:

Не моя в том вина,

Наша жизнь вся сполна

Свыше нам суждена…

765. С. Н. ФИЛИППОВУ

2 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ, собрание Ю. Г. Оксмана). Впервые опубликовано: отрывок, без указания адресата и без даты – А. Измайлов. Чехов. М., 1916, стр. 439; полностью – Чехов и его среда, стр. 182–183.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин, а также по письму С. Н. Филиппова от 30 января 1890 г., на которое Чехов отвечает, и ответному письму от 4 февраля 1890 г. (ГБЛ).

…о Вашем днепровском очерке… – Филиппов писал: «Вместе с этим письмом я посылаю в редакцию „Нов<ого> вр<емени>“ на имя Алексея Сергеевича очерки „На Днепре“, результат летней поездки, о которых говорил уже Вам и которые Вы советовали мне написать для „Н<ового> времени“ <…> Посодействуйте, дорогой мой, в их устройстве».

С М. А. Сувориным я еще не виделся. – Филиппов писал Чехову: «Удивляет меня Мих. Алекс. Суворин, не отвечая ни слова на мое письмо относительно известного Вам дела с книгами. А как я был обнадежен, что еще в начале января получу удовлетворительный ответ!» М. А. Суворин заведовал книжными киосками на железных дорогах. Филиппов, вероятно, хотел, чтобы его книги продавались в железнодорожных киосках.

В конце Вашего письма к Суворину Вы спрашиваете, можно ли Вам написать ответ «Новостям»… – В «Новом времени», 1890, № 4988, 17 января, была напечатана без подписи статья С. Н. Филиппова «Юдофильствующие Цицероны». 30 января 1890 г. он писал А. С. Суворину: «В „Новостях“ появилось возражение на мою статью („Юдофилы Цицероны“) <…> Если Вы найдете нужным, я могу отвечать» (ЦГАЛИ). Ответ «Новостям» под заглавием «Юдофобствующая и юдофильствующая клевета» был напечатан без подписи в «Новом времени», 1890, № 5010, 8 февраля.

Я в самом деле еду на о. Сахалин… – Филиппов писал: «Совсем смутил меня слух, пущенный „Нов<остями> дня“, что Вы якобы едете в Сибирь для изучения быта каторжников. Много об этом говорили. Правда ли это?».

Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора. – На эти слова Чехова Филиппов возражал: «…путешествие <…> это – год, помноженный на 10. Сколько впечатлений, встреч, нервной жизни, счастливых моментов, скуки и неприятностей!»

…Ваша соседка Пупопупырушкина, издательница стихов? – В. А. Попырникова, издавшая сборник стихотворений русских поэтов под заглавием: «Мысли и чувству» (М., 1886), жила в одном доме с Филипповым.

766. С. Н. ФИЛИППОВУ

7 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 181.

В авторской дате, очевидно, описка: 8 вместо 7 февраля; утренний спектакль «Федры» Расина в московском Малом театре был 8 февраля (премьера – 30 января в бенефис М. Н. Ермоловой).

…на балу у Общества искусств и литературы… – Бал состоялся 9 февраля в залах Благородного собрания. Он был назван так: «Европа в костюмах и песнях».

767. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

9 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок, без даты – А. Измайлов. Чехов. М., 1916, стр. 450–451; полностью – ПССП, т. XV, стр. 14.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин. Число изменено на основании сообщения о бале «сегодня» в Благородном собрании; ср. в письме к С. Н. Филиппову: «в пятницу вечером зеваю на балу у Общества искусств и литературы» (пятница была 9 февраля).

Ответ на письмо К. С. Баранцевича от 29 января 1890 г.; Баранцевич ответил 8 марта (ГБЛ).

…письмо пролежало ~ чуть ли не неделю. Баранцевич писал Чехову 29 января в Москву, уверенный, что его уже нет в Петербурге (см. письмо 758).

Куманин сказал, что пьеса Ваша напечатана будет. – Баранцевич просил Чехова выяснить у Куманина, когда будет напечатана в «Артисте» его пьеса «Плагиат». Пьеса была напечатана в феврале 1890 г. (№ 6).

С Соболевским я незнаком ~ действовать через единого из пайщиков Саблина… – Баранцевич писал: «Повидайтесь Вы, Христа для, с Василием Мих<айловичем> Соболевским и спросите его, пойдет ли мой „Юбиляр“. Буде не пойдет, то нельзя ли через Вас хоть назад получить».

Саблина я увижу сегодня на балу в Благородном собрании… – См. примечания к письму 766*.

…зачем Вы позволяете серым туманам садиться на Вашу душу? – Баранцевич отвечал: «… о чем же Вам еще писать! Знаете, когда доживешь до 40 лет, да еще „отшельником от мира незаметным“, ей-богу, становится не о чем писать добрым знакомым, кроме как о своих немощах, ну а это даже своим домашним не интересно. Что толку вечно скулить и скулить? Скучно! Я думаю, если бы Вас – всемирного путешественника – посадить в мое однообразие, – право, Вы бы с ума сошли!»

768. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 29, 18 июля, стр. 1; 1905, № 10, 6 марта, стр. 2; полностью – Письма, т. III, стр. 4–5.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке поездки на Сахалин.

А. Н. Плещеев ответил 13 февраля 1890 г. (ГБЛ; ЛН, т. 68, стр. 356–357).

Пришлю я пьесу около 20-го февраля… – Плещеев в ответ написал: «Присылки „Лешего“ будем ожидать и будем Вам за него много благодарны. Давно бы Вам это сделать <…> Я ее и читать не стану, а прямо пошлю в типографию. Надо, чтоб она попала в апрельскую книжку». Плещеев получил пьесу только 17 марта, когда он, поссорившись с редактором журнала А. М. Евреиновой, уже вышел из состава редакции. См. примечания к письму 793*.

Видел я «Федру». – См. примечания к письму 766*.

769. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

15 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2; 1905, № 10, 6 марта, стр. 2; «Слово», 1905, № 196, 3 июля, стр. 5; полностью – Письма, т. III, стр. 5–7.

Год устанавливается по упоминанию о «Крейцеровой сонате» как литературной новинке и о намерении поехать на Сахалин.

Ответ на письмо А. Н. Плещеева от 13 февраля 1890 г. (ГБЛ; ЛН, т. 68, стр. 356–357).

Вы были именинником? – 12 февраля.

Неужели Вам не понравилась «Крейцерова соната»? ~ повесть не избегла участи всех человеческих дел… – Ответ на слова Плещеева: «Читал я „Крейцерову сонату“ и не скажу, чтоб она сделала на меня сильное впечатление. Толстой ее, говорят (т. е. говорит Чертков, близкий ему человек), переделал совсем; живого места не оставил, и очень сердится, что она разошлась, а может быть, появится в переводе – в черновом виде. В этом виде он находит ее нехудожественной. В публике мнения очень разделены. Я даже больше встречал людей, которым она не нравится, чем наоборот. В первой половине, в особенности, ужасно много парадоксального, одностороннего, исключительного, даже, может быть, и фальшивого».

На меня сердятся мои петерб<ургские> друзья и знакомые? ~ Впрочем, пусть сердятся! – Плещеев писал: «Вы ко всем заходили на краткий миг, всё торопились уйти, словно приходили по обязанности – и, наконец, – простились, сказав одним, что сегодня, другим, что завтра уезжаете, а потом две недели с лишком оставались в Петербурге. Ведь это, собственно, значит в переводе на человеческий язык: оставьте вы меня в покое».

О том, что я уехал со Щегловым в Москву на лошадях… – Плещеев писал: «Жорж Линтварев мне рассказывал, что брат Ваш Михаил писал его семейству, что Вы уехали из Петербурга в Москву с Щегловым не по железной дороге, а на лошадях, и что Вы в Сахалин отправляетесь от министерства внутренних дел для осмотра чего-то. Для чего это он их мистифицирует?»

…телеграфировал нашим молодой Суворин… – Телеграмма А. А. Суворина неизвестна.

…35000 курьеров… – См. монолог Хлестакова в действии третьем комедии Н. В. Гоголя «Ревизор».

Если увидите Галкина-Враского ~ не очень заботился о рецензии для своих отчетов. – Плещеев писал: «Ко мне заезжал еще в то воскресенье (4-го) Галкин-Враской <…> не застал меня и оставил карточку. Верно, я ему на что-нибудь был нужен <…> Я ему скажу, что Тюремный отчет Вы увезли из редакции, а то он ждет, верно, рецензии». «Отчеты» – это «Обзор десятилетней деятельности Главного тюремного управления. 1879–1889». П., 1890.

Недавно я обедал у Ермоловой. – Об этом обеде, состоявшемся после 10 февраля 1890 г., артист Н. Ф. Арбенин вспоминал: «Воспользовавшись приездом А. С. Суворина, М. Н. Ермолова пригласила к себе отобедать кое-кого из писателей и артистов. Был и А. П. Чехов. Говорили, конечно, о театре, вспоминали прежних актеров, восхищались прекрасным прошлым. И тут обычно несловоохотливый Чехов, коснувшись современного положения театра, стал указывать на те невероятные условия, в которых приходится работать нашему актеру. Приблизительно это были мысли, которые Чехов вложил потом в уста своего Светловидова, а затем и в уста подстреленной Чайки» («Театр и искусство», 1904, № 29, стр. 536). В мемуарах Арбенина неточность: Светловидов – персонаж «Лебединой песни», написанной не «потом», а раньше, в 1887 г.

Цветочек дикий ~ стал душистее от хорошего соседства. – Чехов перефразирует четверостишие И. И. Дмитриева (1805 г.):

Простой цветочек, дикой,

Нечаянно попал в один пучок с гвоздикой;

И что же? От нее душистым стал и сам –

Хорошее всегда знакомство в прибыль нам.

Читал я «Симфонию» М. Чайковского. – Пьеса М. И. Чайковского в пяти действиях (см. письмо 770).

770. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГДМЧ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 168–169.

Год устанавливается по почтовым штемпелям: Москва 17 февраля. 1890; С. Петербург 18 февр. 1890.

М. И. Чайковский ответил 23 февраля 1890 г. (Записки ГБЛ, вып. 8. М., 1941, стр. 73).

…Ваша «Симфония» мне очень понравилась. – Чехов прочитал пьесу М. И. Чайковского в рукописи. М. И. Чайковский писал в ответ: «Ваши замечания в общем сводятся к недоделанности моей вещи. Я сам это чувствую и благодаря тому, что раньше будущего сезона не увижу ее на сцене, хочу летом поработать над ней и многое дорисовать». В следующем сезоне (1890/91 г.) «Симфония» была поставлена в Александринском театре и напечатана в журнале «Артист», 1890, вып. 9, октябрь.

…на суворинского Адашева. – Персонажа пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина» (см. о ней в т. 3 Писем).

771. А. С. СУВОРИНУ

17 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 7–8.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин.

Курепин получил тюремную книгу ~ займется ею не без удовольствия. – Написал ли А. Д. Курепин рецензию на «Обзор десятилетней деятельности Главного тюремного управления» (см. письмо 769 и примечания к нему*) – неизвестно.

…Филиппов ~ просил ~ назад его днепровскую повесть… – См. примечания к письму 765*.

…книги, полученные от Южина… – А. И. Южин брал у Суворина книги о Шекспире в связи с постановкой «Макбета» в московском Малом театре.

«Африканку» – вероятно, либретто О. Скриба к опере Ж. Мейербера с параллельным текстом на итальянском языке и в русском переводе, вышедшее в 1890 г.

«Исторический вестник» 82 г. – В этом журнале были напечатаны в № 6, в разделе «Критика и библиография»: короткое сообщение В. П. (криптоним раскрыть не удалось) «Through Siberia, by Lansdell. Two volumes. 1882»; в №№ 7–9: Е. В. Ларионов. По поводу одного острова (Гадания о будущем), с картою Уссурийского края (об острове Цусима, или Чу-си-ма, – немецких претензиях на крайнем востоке Азии); №№ 10–12: Я. Н. Бутковский. Остров Сахалин.

«Отечественные записки» 63 г. V, VI и VII. – Для Чехова здесь могли быть интересными статьи Ив. Мевеса «Три года в Сибири и Амурской стороне» (в кн. VI и VII – «стране»).

Воротник… – Лечебный прибор.

Прилагаю списочек книг… – Список не сохранился.

Плещеев писал мне ~ Я ответил ему… – См. письмо 769 и примечания* к нему.

Свободин ~ очень доволен результатами германских выборов… – В феврале 1890 г. происходили выборы в рейхстаг, и блок правых буржуазных партий потерпел поражение.

О Лессинге ни полслова. – См. примечания к письму 653 в т. 3 Писем.

…имел честь обедать у Ермоловой. – См. письмо 769.

Анне Ивановне буду писать особо. – Письмо к А. И. Сувориной неизвестно.

772. А. С. СУВОРИНУ

Около 20 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 9-11.

Датируется по связи с письмом к А. С. Суворину от 23 февраля 1890 г., где также идет речь об атласе Крузенштерна.

Атлас Крузенштерна… – Атлас, состоявший более чем из ста карт и рисунков, был приложением к трехтомному труду И. Ф. Крузенштерна «Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах…» (СПб., 1809–1812). Как видно из письма к Суворину от 28 февраля, Чехов интересовался не только атласом, но и книгой Крузенштерна (указана в составленном им библиографическом списке литературы о Сахалине, ЦГАЛИ).

…купил у Ильина… – Эта карта, приобретенная в книжном и картографическом магазине географа А. А. Ильина на Петровских линиях в Москве, хранится в Доме-музее А. П. Чехова в Ялте.

Писал я ему ~ больше бездельник, чем я. – См. письма 768 и 769.

…«Очерки пером и карандашом» Вышеславцева… – Как видно из каталога суворинской библиотеки, Чехов читал «Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859 и 1860 годах» А. Вышеславцева, изд. 2-е (СПб., 1867).

Был у меня Островский и спрашивал о судьбе книги своей сестры. – П. Н. Островский интересовался судьбой рассказов своей сестры, посланных А. С. Суворину в октябре 1889 г. Книга, с иллюстрациями художника Соломко, вышла в начале 1891 г.: Н. Островская. Рассказы для детей. СПб., 1891.

…его брат-министр… – М. Н. Островский.

Отчего не шлете рассказов? – Чехов предлагал Суворину присылать ему рассказы молодых авторов для редакторской отделки. См. письма 705, 723, 726 и 729 и примечания к ним в т. 3 Писем.

Я сегодня или завтра пошлю Вам рассказ Лазарева (Грузинского). – Рассказ «Побег» (см. письмо 784).

В наш практический век… – Этой фразой Чехов озаглавил один из своих рассказов 1883 года: «В наш практический век, когда, и т. д.» Позднее рассказ был назван «Жених» (см. т. 2 Сочинений).

Скажите Алексею Алексеевичу ~ Мургабский берег. – На берегу реки Мургаб в Мервском округе было «государево имение», которое складывалось из земель, отбираемых у местного населения.

Читал я, что румынская королева написала пьесу… – Елизавета. Где читал Чехов о постановке ее пьесы, неизвестно.

…«кажется, хотят ставить» пьесу Маслова. – «Севильский обольститель». Премьера состоялась в московском Малом театре 9 апреля 1890 г.

773. А. С. СУВОРИНУ

23 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 11–13.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин.

…«Свадьбу» верните назад… – Рукопись своего водевиля Чехов дал А. И. Сумбатову (Южину), а тот случайно вложил в книгу, возвращенную А. С. Суворину (см. письмо 777).

Что касается книг ~ прилагаю новый список. – Список до нас не дошел. У К. А. Скальковского была обширная библиотека по геологии, минералогии, гидрографии и т. п.

…«Вестник Европы» 79 г., V и VI… – В V книге был напечатан очерк Тальберга «Ссылка на Сахалин»; в VI – очерк «Первый сибирский университет» за подписью «-ский».

…книгу Зандрока… – О какой книге идет речь, неизвестно.

Мой брат Александр ~ в восторге от миссионерской речи прот<оиерея> Орнатского ~ гусь лапчатый. – Ал. П. Чехов поместил в «Новом времени» две заметки о выступлениях протоиерея Ф. Н. Орнатского: «Чрезвычайное общее собрание членов Миссионерского общества» («Новое время», 1890, № 5020, 19 февраля) и «Нужды Миссионерского общества (из речи Ф. Н. Орнатского в Казанском соборе)» («Новое время», 1890, № 5022, 21 февраля). Вторая заметка кончалась патетическими фразами: «Более 80 000 человек обращено в православие. Но всё содеянное до сих пор служит, надо надеяться, только началом той могучей деятельности, которая в недалеком обоймет весь восток и Сибирь „без огня и меча“. Дай бог успеха доброму делу».

…огнем и мечом… – название романа Генрика Сенкевича, вышедшего во второй половине 1880-х гг.

Спасибо за Крузенштерна. Хорошо пишет. – См. примечания к письму 772*.

…я усмотрел одно только желание Ваше идти на войну ~ Поедемте в Абиссинию. – Абиссиния вела освободительную борьбу против итальянских завоевателей.

…статья Цебриковой… – Вероятно, имеется в виду брошюра М. К. Цебриковой «Каторга и ссылка» (Женева, 1889).

Запретите Лялину бранить адвокатов. – 22 февраля 1890 г. в «Новом времени», № 5023, в отделе «Маленькая хроника», была напечатана антисемитская заметка Петербуржца (псевдоним В. С. Лялина) по поводу предстоявшего 23 февраля общего собрания помощников присяжных поверенных. Такой же антисемитский характер носили его заметки об адвокатах («Новое время», 1890, № 5006 и 5008, 4 и 6 февраля), задевающие также А. И. Урусова и Н. К. Карабчевского.

…в процессе мужеотравительницы Максименко… – Дело А. Максименко разбиралось Таганрогским городским судом в Ростове-на-Дону. Максименко обвинялась в отравлении своего мужа мышьяком. Защитниками подсудимой были Ф. Н. Плевако и Н. И. Холева. 20 февраля суд вынес Максименко оправдательный приговор, но по кассации прокурора дело было перенесено в Правительствующий сенат и затем в Харьковский окружной суд. Отчеты из зала суда печатались в «Новом времени» (1890, №№ 5017, 5018, 5029, 5030, 5032–5034 между 16 февраля и 5 марта) без подписи, в тоне, неблагоприятном для подсудимой. В следующих инстанциях Максименко также была оправдана.

774. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Солнце России», 1912, № 121(22), стр. 2.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке поездки на Сахалин.

…и капитал нажили, и невинность соблюли. – Выражение М. Е. Салтыкова-Щедрина («Письма к тётеньке», «Мелочи жизни» и др.).

Обломовский Захар ~ нельзя обойтись… – Персонаж романа А. И. Гончарова «Обломов» (см. ч. 1, гл. 1).

Кука и крестник – сыновья Ал. П. Чехова Николай и Антон. Первый был крестником Н. П. Чехова, второй А. П. Чехова.

775. А. С. СУВОРИНУ

28 февраля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 14–15.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке Чехова к поездке на Сахалин.

Указатель «Русской старины» – «Систематическая роспись содержания „Русской старины“, изд. 1870–1884 гг.». СПб., 1885.

Вышеславцев – «Очерки пером и карандашом…». См. примечания к письму 772*.

…«Вестник Европы» 1872, VIII… – Здесь был напечатан очерк Н. В. Рудановского «По поводу воспоминаний Н. В. Буссе об острове Сахалине и экспедиции 1853 г. – при письме к редактору от Г. И. Невельского». Воспоминания Н. В. Буссе печатались в «Вестнике Европы», 1871, №№ X–XII.

…3 тома «Морского сборника» (1858 XII, 1859 II и 1859 X)… – В указанных книгах опубликованы статьи лейтенанта Н. К. Бошняка «Экспедиции в Приамурском крае» и «Занятие части острова Сахалина и зимовка в Императорской гавани».

…уважаемому Василию – лакею в доме А. С. Суворина.

Константину Федоровичу – Виноградову, библиотекой которого Чехов пользовался во время подготовки к поездке на Сахалин.

…прилагаю список журналов, мне нужных. – Этот список до нас не дошел.

…пьеса Маслова пойдет. – См. примечания к письму 772*.

776. В. А. ТИХОНОВУ

3 марта 1890 е.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 15–16.

В. А. Тихонов ответил 8 марта 1890 г. (Записки ГБЛ, вып. 8. М., 1941, стр. 66–67).

…Вы должны быть в Комиссии, в которой оба мы участвуем… – 20 января 1890 г. В. А. Тихонов был избран членом комиссии по пересмотру некоторых пунктов устава Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. Чехов участвовал в этой комиссии как член комитета Общества. Об отказе Тихонова см. в письме 783.

В начале апреля я уезжаю из России… – Тихонов ответил: «Искренно радуюсь и благословляю судьбу, дающую Вам возможность сделать этот далекий и занимательный вояж <…> Вы когда-то мне писали, что, вопреки мнению Н. П. Вагнера, Вы себя ни слоном, ни каким-либо иным зверем в русской литературе не считаете, и сопричисляли себя к артели писателей под названием „80-тые годы“ или „Конец XIX-го столетия“, включая в эту артель и Короленку, и Баранцевича, и Ясинского, и Щеглова, и даже меня грешного. Я и тогда с Вами согласен не был, а теперь в особенности протестую против этого. Нет, Антон Павлович, Вы в эту артель не годитесь: „В одну телегу впрячь не можно коня и сонных черепах!“ Не только в качестве равноспособного члена, но даже и вожаком или старостой этой артели зачислить Вас нельзя, потому что на основании артельных начал староста избирается непременно из среды этой же самой артели. Так вот, и в каторжных артелях (которые Вы на пути Вашем узрите) староста избирается из каторжников же и свободного вольного человека никто на подобный пост назначить не имеет права, даже и сам-то себя он назначить не может. А между нами Вы единственно вольный и свободный человек и душой, и умом, и телом вольный казак. А мы же все „В рутине скованы, не вырвемся из ига!..“ Да и не в одной рутине, а во многом другом, еще более ничтожном. Это Вы и сами хорошо подметили, когда писали, что Николай Степаныч Такой-то <„Скучная история“> читает желтенькие французские книжонки, а не современную русскую беллетристику. Вас-то бы он уж, наверное, читал не без полного удовлетворения. В другом своем письме Вы, по поводу позорища моего под названием „Качучи и чучи“ <пъеса „Лучи и тучи“>, писали, что молодым писателям следует платить деньги, но остерегаться награждать их лаврами. Вполне согласен с Вами; но если я позволяю себе писать Вам мои искренние и глубокие (во мне по крайней мере) убеждения, то это потому, что молодым писателем я Вас не считаю. Вы, может быть, молоды еще годами и сердцем, но ум Ваш – зрелый ум и его уже никакими лаврами не испортишь. Человек, постигнувший красоты „Святой ночи“, может быть еще только поэтом, полным вдохновения, чутким, нежным, но поэтом. Глубокий и тонкий наблюдатель поймет „Врагов“ и „Ведьму“ и мн<огое> другое. Созерцатель небесследно проедет по „Степи“. Психолог и „На пути“ и „Дома“ проследит за каждым извивом души человеческой. Психопатолог перестрадает и „Тиф“ и „Припадок“. Прозорливец отметит „Иванова“ как продукт нашего времени; но заглянуть в душу „Николая Степановича Такого-то“ может только мыслитель-философ. И для поэта, и для наблюдателя, и для психолога, и для прозорливца, и для созерцателя, и для психопатолога ранние лавры могут принести вред, но для философски созревшей мысли нет на свете опасностей. Вот поэтому-то смело присоединяюсь к Н. П. Вагнеру и вместе с ним заявляю Вам, что Вы слон между нами, т. е. между русскими писателями. А говорю я это всё потому, чтоб Вы поняли, почему я искренно радуюсь и благословляю судьбу, дающую Вам возможность прокатиться по белу свету и обогатить нас своими впечатлениями».

777. А. С. СУВОРИНУ

4 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 16–17.

…послал я Вам два рассказа: Филиппова ~ и Ежова. – Судя по письму С. Н. Филиппова к А. С. Суворину от 18 марта 1890 г. (ЦГАЛИ), это был рассказ «Беспокойные люди» (см. «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 425*). Этот рассказ, так же как и рассказ Н. М. Ежова «Фокусы графа Коржинского», в «Новом времени» напечатан не был.

…«Asie». – Вероятно, том, посвященный Азии, из «Univers pittoresque. Histoire et description de tous les peuples, de leur religions, moeurs, coutumes etc.» <«Живописная вселенная. История и описание всех народов, их религий, нравов, обычаев и т. д.»>. Paris, 1838–1863.

…пришлю Голицинского… – А. П. Голицынский. Повести и рассказы в 4-х т. М., 1868–1871.

Я начал уже писать про Сахалин ~ Начал и географию… – См. две первые главы книги «Остров Сахалин» (т. 14 Сочинений), где использованы эти страницы.

…сказал секретарю Общества драм<атических> писателей ~ выслали гонорар. – Секретарем Общества был И. М. Кондратьев. Гонорар А. С. Суворину причитался за пьесу «Татьяна Репина», поставленную в московском Малом театре.

…мы ~ спрячем в архив… – Чехов был членом комитета Общества драматических писателей и оперных композиторов до апреля 1890 г.

Ежов своими слезами ~ Напомнил мне кое-что… – Смерть брата Николая Павловича летом 1889 г.

778. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

5 марта 1890 г.

Печатается по тексту: Письма, т. III, стр; 18–19, где опубликовано впервые, по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин.

Троша – имя одного из персонажей пьесы Л. Яковлева «Оболтусы-ветрогоны», которую Чехов и Н. М. Линтварева смотрели вместе осенью 1889 г., когда Наталья Михайловна гостила у Чеховых в Москве. Именем другого персонажа – Проша – Линтварева называла Чехова (см. письмо Н. М. Линтваревой к М. П. Чеховой от 8 октября 1940 г. – ГБЛ).

Александра Васильевна – Линтварева.

Графиня Лида… – Л. Ф. Михайлова. Чехов шутя называл ее графиней Лидой – по имени известной корреспондентки С. Я. Надсона (см. т. 3 Писем).

…доктор… – Е. М. Линтварева.

Миша, кажется, писал Вам… – Письмо М. П. Чехова Линтваревым неизвестно. См. также письмо 769 и примечания к нему*.

779. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

7 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 122.

…приготовить мне счет… – Речь идет о подсчете авторского гонорара за пьесы Чехова, поставленные в различных театрах.

…списки Рассохина. – Общество русских драматических писателей и оперных композиторов предприняло в это время издание ежемесячных списков пьес членов Общества, шедших на всех сценах России. Издание было поручено С. Ф. Рассохину. Первый выпуск, куда вошел перечень пьес, шедших в январе 1889 г., появился в конце февраля 1890 г. и был разослан членам Общества.

…я издавал много литографированного… – Литографированными изданиями вышли пьесы «Иванов» (1887 и 1889), «Предложение» (1888), «Лебединая песня (Калхас)» (1888), «Медведь» (1888 и 1890), «О вреде табака» (1889), «Трагик поневоле» (1889), «Леший» (1890).

Немирович-Данченко и Сумбатов приехали. – Они ездили в Петербург смотреть гастрольные спектакли мейнингенского театра и итальянского трагика Эрнеста Росси.

780. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

8 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 234.

Год устанавливается по упоминанию о встрече в Комитете и по связи с письмом 783.

…княгине – М. Н. Сумбатовой.

781. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

9 марта 1890 г.

Печатается по тексту: Письма, т. III, стр. 19, где опубликовано впервые, по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.

Год устанавливается предположительно, по указанию М. П. Чеховой (ПССП, т. XV, стр. 473).

…Софье Виталиевне – невесте Оболонского С. В. Череповой.

782. А. С. СУВОРИНУ

9 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 19–23.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей поездке на Сахалин.

Нет у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских. – Немецкий ученый Александр Гумбольдт в 1829 г. по приглашению русского правительства обследовал Сибирь с точки зрения ее геологических и географических данных. В своей книге «Путешествие барона Александра Гумбольдта, Эренберга и Розе в 1829 году по Сибири и к Каспийскому морю» (русск. пер. – СПб., 1837) он дал описание природных богатств Сибири. Американский журналист и публицист Джордж Кеннан ставил своей целью изучение Сибири как места ссылки политических заключенных. Он дважды посетил Сибирь; во второй раз в 1885–1886 гг. по поручению американского журнала «The Century Illustrated Monthly Magazine», в котором и была впервые опубликована работа Кеннана. Позднее он выпустил ее отдельной книгой. Она была переведена на многие языки и сделалась всемирно известной, но в России долгое время была запрещена; Чехов читал издание: Ж. Кеннан. Сибирь и ссылка. Лондон, 1890.

…25–30 лет назад наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги… – Чехов имеет в виду экспедиции Г. И. Невельского, Н. В. Буссе, Н. К. Бошняка и др. описанные в книге Г. И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849–1855» (СПб., 1878) (книга упомянута в одном из примечаний к «Острову Сахалину» – ПССП, т. X, стр. 14).

…письма насчет Плещеева… – Письма 771 и 772.

У нас грандиозные студенческие беспорядки ~ но и политику. – В начале 1890 г. в Петровской земледельческой и лесной академии был введен новый устав. В связи с этим в первых числах марта среди студентов начались волнения. Студенты выпустили гектографированные воззвания: «Несколько слов о событиях в Петровской академии», «Студентам Московского университета», «К товарищам» и «К русскому обществу» – с изложением тех требований, которые приводит в своем письме Чехов (подробнее см. в кн.: В. Н. Орлов. Студенческое движение Московского университета в XIX столетии. М., 1934).

Я послал Вам: Крашенинникова… – С. П. Крашенинников. Описание земли Камчатки. СПб., 1885. Как и следующие книги, указана в составленном Чеховым библиографическом списке литературы о Сахалине.

…Хвостова и Давыдова… – «Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним». СПб., часть I – 1810, часть II – 1812.

…«Русский архив» (79 г., III) ~ мне нужен не III том, а V 1879 г. – В пятой книге «Русского архива» были напечатаны статьи П. Шумахера «Первые русские поселения на Сибирском востоке» и «Наши сношения с Китаем (1567–1805)».

…«Чтение в Обществе археологии» (75 г. 1 и 2). – Журнала с таким названием не существовало. Чехов, вероятно, имел в виду «Чтения в императорском Обществе истории и древностей российских». Здесь в кн. 1-й и 2-й за 1875 г. напечатаны сообщения В. Н. Баснина: «Копии с бумаг об иеромонахе Арсении, бывшем митрополите Ростовском, находившемся в заключении в Нерчинском Успенском монастыре…» (кн. 1-я); «Историческая записка о Китайской границе, составленная советником Троице-Савского пограничного правления Сычевским, 1846 года» и «Восточная Сибирь. Записка о командировке на остров Сахалин капитан-лейтенанта Подушкина» (кн. 2-я).

783. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

10 или 11 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 234–235.

Датируется по фразе: «Вчера я получил письмо от Тихонова». Это письмо от 8 марта 1890 г. (см. примечания к письму 776*) Чехов должен был получить 9 или 10 марта.

…бумагу с ласточками. – В левом углу первого листа почтовой бумаги изображена стайка летящих ласточек.

…письмо их утеряло всякое значение. – Постановление общего собрания Общества русских драматических писателей и оперных композиторов об изменении устава вызвало протест со стороны А. Д. Курепина, Н. А. Борисова, Д. Н. Корнатовского, В. А. Тихонова, И. И. Ивкова и П. И. Кичеева, которые нашли неправильным самую постановку вопроса об изменении устава (см. «Обзор деятельности Общества драматических писателей и оперных композиторов за XXV-летие его существования». СПб., 1899).

784. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

13 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Биржевые ведомости», 1909, № 153, 2 июля, стр. 1; полностью – «Литературная газета», 1929, № 13, 15 июля, стр. 2.

Год устанавливается по письму А. С. Лазарева от 12 марта 1890 г., на которое Чехов отвечает; Лазарев ответил 15 марта (ГБЛ).

Письмо Ваше к Суворину ~ адресоваться не к Суворину, а в контору… – Лазарев писал: «Прилагаю счет Суворину. Если Вы думаете, что Суворин заплатит 7–8 коп. за строчку, то, вложив счет в конверт, бросьте его при случае в ящик».

Ваш «Побег» неплох, но сделан больше чем небрежно. – Рассказ был напечатан в «Новом времени», 1890, № 5032, 3 марта. Лазарев в ответном письме благодарил Чехова: «На днях я с удовольствием узрел и прочел свой „Побег“. Спасибо Вам, уважаемый Антон Павлович, за исправление, хлопоты и всё, что Вы для меня делаете. Не заношусь – „Побег“ плоховат, но постараюсь исправиться на будущее время».

Пишите же поскорей субботник… – Лазарев сообщал: «…кончаю третий субботник „Задача“».

Худекову напишу… – Письмо неизвестно; речь, вероятно, шла о сотрудничестве Лазарева в «Петербургской газете».

785. А. С. СУВОРИНУ

15 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 24–25.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

…написал я рассказ… – «Черти». Напечатан: «Новое время», 1890, № 5061, 1 апреля. В собрание сочинений вошел под названием «Воры».

…посылаю рассказ Филиппова… – Очевидно, рассказ «Простое дело». В письме к Чехову от 14 марта 1890 г. С. Н. Филиппов спрашивал о нем: «Как Вы его нашли? Очень скверно? Куда Вы его послали: Суворину..? <…> Разругайте меня поподробнее и пообстоятельнее. Скучный рассказ и конец вялый? да?» (ГБЛ).

Быть может, будет приложен рассказ и Ежова. – Вероятно, рассказ «Звезды», напечатанный в «Новом времени», 1890, № 5050, 21 марта.

Отчего Вы не присылаете мне рассказов? – Для литературной правки.

…кроме Фишера… – Книга Иоганна Эбергарда Фишера «Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием». СПб., изд. Академии наук, 1774 г.

Ежов спрашивает: пригодился ли его рассказ «Фокусы графа Коржинского»? – Рассказ с таким названием неизвестен.

786. А. П. ЛЕНСКОМУ

16 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 201.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

…фельетон Ив. Ф. Горбунова. – «Белая зала» («Новое время», 1890, № 5043, 14 марта). В нем описывается, как в Москве, в «Белой зале» гостиницы купца Барсова (на площади около Большого театра), актеры заключали ангажементы на будущий сезон.

…собираюсь повидаться с Вами – есть дело… – О каком деле идет речь, неизвестно.

Получил я письмо от Левитана из Парижа. – Письмо от 10 марта 1890 г. В нем Левитан писал: «Впечатлений чёртова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например. Здесь есть художник Пивис де Жовань, которому поклоняются и которого боготворят, – а это такая мерзость, что трудно даже себе представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа! Сам Париж крайне красивый, но чёрт его знает, к нему надо привыкнуть, а то как-то дико всё. Женщины здесь сплошное недоумение…» (ГБЛ; «И. И. Левитан. Письма, документы, воспоминания». М., 1956, стр. 32).

787. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Солнце России», 1912, № 1, стр. 4.

Год устанавливается по ответному письму И. Л. Леонтьева от 20 марта 1890 г. (ГБЛ).

…звуки сладкие… – Слова из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»:

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

…я так долго не писал Вам… – С 21 октября 1889 г. Последнее письмо И. Л. Леонтьева – от 16 января 1890 г. (ГБЛ).

…бабушка – баронесса Клодт фон Юргенсбург.

…Питер, Церковная ул<ица>. – Адрес И. Л. Леонтьева.

Не хотите ли поехать вместе? – Леонтьев ответил: «Если Вы спрашиваете меня всерьез, дорогой Антуан, зачем я не еду на Сахалин, то я должен буду Вам ответить на это словами Софьи Павловны Фамусовой:

Ах, если любит кто кого –

Зачем ума искать и ездить так далеко!

А я люблю мою жену, и ума, т. е. литературных материалов, у меня столько, что, пожалуй, хватит до седых волос».

788. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГДМЧ). Впервые опубликовано: отрывки – «Литературная газета», 1929, № 13, 15 июля, стр. 2; полностью – Неизд. письма, стр. 169–170.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

Ответ на письмо М. И. Чайковского от 23 февраля 1890 г. (Записки ГБЛ, вып. 8, стр. 73); Чайковский ответил 20 марта (ГБЛ).

…зачеркнуть тринадцатую ласточку… – На почтовой бумаге изображены ласточки.

…редактор журнала «Артист»… – Ф. А. Куманин.

…я рекомендую ответить ~ Достаточно с них. – М. И. Чайковский ответил: «Я ничего не имею ни за, ни против напечатания моей пьесы в „Артисте“, милый мой Антон Павлович. Впрочем, за то, что никто другой ее у меня не просит, то скорее за. Во всяком случае не теперь, потому что очень легко может случиться, что я найду нужным сделать некоторые изменения в ней. В Москве она пойдет в ноябре, в Петербурге – в октябре. Плата, конечно, желательна наибольшая, но я торговаться не стану».

…послал вчера в «Новое время» рассказ… – «Черти». См. примечания к письму 785*.

…скоро пошлю «Лешего» в «Северный вестник»… – См. письмо 789.

…выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу. – Сборник рассказов «Хмурые люди», изд. А. С. Суворина, СПб., 1890, вышел с посвящением П. И. Чайковскому. Отвечая Чехову, М. И. Чайковский писал: «Мой брат будет очень обрадован и польщен Вашими строками о нем. Я выписал их и послал ему. Он совершенно разделяет мое отношение к Вашему таланту. Я по его рекомендации познакомился с первой Вашей вещью». Получив письмо брата, П. И. Чайковский ответил ему 23 марта 1890 г.: «Не можешь себе представить, как мне приятны слова Чехова обо мне» (ГДМЧ; П. И. Чайковский. Письма к близким. М., 1955, стр. 452).

Если говорить о рангах, то в русском искусстве ~ себе беру девяносто восьмое. – «Я согласен с Вами до четвертого, – отвечал М. И. Чайковский. – Его, это мое глубочайшее и искреннее убеждение, надо оставить пока вакантным, потому что оно наверное будет занято доктором Чеховым». В 1886 г. Чехов напечатал в «Осколках» (№ 19, 10 мая) «Литературную табель о рангах», где первый чин оставил незанятым, во втором поместил Л. Н. Толстого и И. А. Гончарова.

Вы чехист? – Так подписался М. И. Чайковский в своем письме от 23 февраля 1890 г.

789. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

17 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2; № 29, 18 июля, стр. 1 и «Новое время», 1906, № 10717, 14 января; полностью – Письма, т. III, стр. 27–29.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

Письмо Чехова разошлось с письмом к нему А. Н. Плещеева, отправленным также 17 марта, в котором сообщалось о решении А. М. Евреиновой прекратить издание журнала «Северный вестник» (ЛН, т. 68, стр. 357–359). А. Н. Плещеев ответил 24 марта, ошибочно написав «24 апреля» (опубликовано с этой неверной датой: Слово, сб. 2, стр. 279–281).

…и поставите на моей пьесе красный крест. – М. И. Чайковский писал Чехову 23 февраля 1890 г.: «Дайте мне, пожалуйста, если можно, „Лешего“<…> так хвалят его, что мне завидно» (Записки ГБЛ, вып. 8, стр. 73). А. Н. Плещеев действительно высказал отрицательное мнение о пьесе: «Скажу Вам прямо и откровенно, – что „Леший“ меня не удовлетворил и что это первая Ваша вещь, которая меня не удовлетворила и не оставила во мне никакого впечатления. Конечно, есть и здесь два-три места более или менее удачных – Вафля, глупенькая Юля; женщины; есть одна, две хорошие сцены, но всё в целом – не удовлетворяет».

…постараюсь прислать рассказ ~ Тема есть. – Это намерение не было осуществлено.

…музыка играет, штандарт скачет… – Слова из комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (действие первое, явл. II).

…повесть, присланная мне артистом Грековым… – Вероятно, Чехов не сразу понял, что повесть прислал не артист Малого театра И. Н. Греков, а воронежский «домашний учитель» И. С. Греков, который в феврале 1890 г. побывал у Чехова. Чехов предложил ему прислать рукопись (об этом говорится в письме И. С. Грекова к Чехову от 4 ноября 1891 г. – ГБЛ).

Читал я, что театрально-литературный Комитет возрождается. – Имеется в виду заметка, напечатанная в «Новом времени», 1890, № 5045, 16 марта.

…«Тяжела ты, шапка Мономаха!» – Неточная цитата из трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» (сцена «Царские палаты», монолог царя).

Беспорядки у нас были грандиозные... – См. примечания к письму 782*.

…департаментским сторожем Михеичем! – Департаментский сторож, только не Михеич, а Михеев, упоминается в письме Хлестакова в «Ревизоре» Гоголя (действие пятое, явл. VIII).

790. А. С. СУВОРИНУ

17 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропусками – Письма, т. III, стр. 29–31; полностью – ПССП, т. XV, стр. 39–41.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

Не именинник ли Вы? – Именины А. С. Суворина были 5 октября.

…самозванец был в самом деле самозванцем, так как падучей у него не было. – В материалах, собранных Чеховым в 1884–1885 гг. для задуманной диссертации «Врачебное дело в России», отмечено: «Самозванец не знал падучей болезни, которая была врожденной у царевича» (ЦГАЛИ).

Ваш фельетон о беллетристах… – «Маленькие письма», XXXIV («Новое время», 1890, № 4994, 23 января). Суворин резко выступил в нем против писателей, злоупотребляющих словечками-кличками вместо характеристики живых лиц или художественных образов.

Я писал Вам об одной диссертации. «Д-р Грязнов ~ нельзя ли получить его? – Диссертация П. И. Грязнова «Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда». СПб., 1880. Чехов получил эту книгу, как можно судить по его письму к А. А. Долженко от 14 мая 1891 г. Возможно, диссертация Грязнова была указана в списках, которые Чехов посылал Суворину 17 и 23 февраля. Списки эти не сохранились.

Пришлите с книгами водевиль мой. – «Свадьба». См. письмо 773 и примечания к нему*.

Ответьте насчет Островского ~ Филиппова. – См. об этом в письмах 772 и 785.

Я поручил Свободину получить мои деньги из театральной дирекции… – Гонорар за исполнение пьес «Иванов» и «Медведь» на сцене Александринского театра.

Медведев, о назначении которого к Вам в театр пишут в газетах… – 16 марта в петербургских газетах сообщалось, что режиссером Александринского театра назначается «известный провинциальный антрепренер» П. М. Медведев.

У Маслова в пьесе ~ не играет Ермолова. – В это время в московском Малом театре шли репетиции пьесы А. Н. Маслова (Бежецкого) «Севильский обольститель». Роль Лауры, предназначенную М. Н. Ермоловой, исполняла актриса Г. В. Панова. Премьера состоялась 9 апреля.

Читал сегодня в телеграмме «Русских ведомостей» ~ обер-Джеком. – В газете «Русские ведомости» 17 марта 1890 г. (№ 74) сообщалась телеграмма Северного телеграфного агентства от 16 марта: «Товарищ главного военно-морского прокурора Виноградов назначен главным военно-морским прокурором», а 22 марта в той же газете (№ 79) был опубликован текст правительственного указа об этом назначении.

Получили мой рассказ – «Черти»; впоследствии назван «Воры». См. письмо 785.

Сестра и ее барышни переписывают для меня в публичной библиотеке. – Одна из этих «барышень» – Л. С. Мизинова, вторая, вероятно, О. П. Кундасова.

791. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

22 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Солнце России», 1912, № 1, стр. 4–5.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

Ответ на письмо И. Л. Леонтьева от 20 марта 1890 г.; Леонтьев ответил 25 марта (ГБЛ).

…спасибо Вам за большое письмо и за доброжелательство… – Леонтьев писал: «…то, что Вы едете на Сахалин – очень хорошо и дельно придумано, и я желаю Вам от всего моего искреннего щеглиного сердца – здоровья, удачи и самых счастливых встреч и впечатлений!!».

Рад буду прочесть Ваш военный рассказ. – Леонтьев сообщил, что «окончил маленький военный рассказ». Заглавие его установить не удалось.

…Вам хочется жестоко поругаться со мной… – Леонтьев писал: «Я Вас душевно люблю и в то же время мне иногда хочется с Вами жестоко поругаться… – в особенности по вопросам нравственности и художественности <…> лучше раньше услышать сердечный упрек товарища, чем впоследствии услышать то же, в более сухой и грубой форме, от влиятельной газетной критики». В ответном письме от 25 марта Леонтьев продолжил эту тему: «Мне сдается, что на Вашу славную литературную деятельность очень дурно повлиял „северный климат“. Мне сдается, как будто бы с некоторых пор Вы чуточку раздружились с природой, которой Вы такой чуткий знаток <…> и погрешили против главной художнической заповеди, которая гласит: „Твори, не мудрствуя лукаво“. Поэтому такие перлы, как „Агафья“, „Ведьма“, „Дома“, „Свирель“, „Поцелуй“ и почти вся „Степь“, останутся перлами, а, например, „Скучная история“ и „Припадок“ – надуманными и сухими. <…> Мы, конечно, все были бы реальнее, если бы были более искренни. „Крейцерова соната“ <…> дает в руки тот ободряющий камертон правды и смотрения в корень вещей, без коих художник рискует сделаться ненужным и даже вредным <…> А я Вас считаю громадным „черноземным“ художником и потому предъявляю такие придирки <…> Теперь, чтобы покончить с „кляузами“, два слова об „Иванове“. Я положительно уверен, что не попадись он в пылкие объятья Суворина, а в ежовые рукавицы покойного Щедрина, – он бы вылежался, перелицевался и… сделался бы таким же ходячим именем, как Кречинский и Расплюев. Судя по отзывам, „Леший“ тоже великолепный материал. Писать для сцены, вдыхая воздух кулис, это противно и несуразно, но пренебрегать законами сцены, логично выросшими на почве Мольера и Грибоедова, – нельзя, нельзя и нельзя!!!»

…не пожелал жены ближнего моего ~ ни всякого скота его… – Неточная цитата из Библии («Исход», гл. 20, ст. 17).

…в лености житие мое иждих… – См. примечания к письму 1020*.

…Фофанов не сидел бы в сумасшедшем доме ~ Вас не тянуло бы в театр, а меня на Сахалин. – Леонтьев писал: «…Фофанов сидит в сумасшедшем доме, Глеб Успенский страдает галлюцинациями, Альбов на днях схоронил после 8-месячного сожительства свою жену, а Баранцевич жаждет вызвать на дуэль какого-нибудь прохвоста и умереть, как Лермонтов. Что до меня, то после пятилетнего сиденья в петербургском болоте я думаю, наконец, вылезть на свет божий, но куда и когда – это пока еще не решено и не подписано – во всяком случае от Петербурга подальше».

…пустая бочка, которую поневоле слышишь. – См. басню И. А. Крылова «Две бочки».

Пожалуйста, не возлагайте литературных надежд на мою сахалинскую поездку. – Еще в письме от 16 января Леонтьев желал Чехову «встретить на Сахалине того неуловимого „г. Идеала Идеаловича“, без которого лучшие произведения искусства имеют лишь половинную ценность» (ГБЛ). 20 марта он писал: «Раз Вы опишете Ваше путешествие не мудрствуя лукаво, с присущими Вам наблюдательностью и остротою, то будет уже громадная заслуга перед обществом, и книга должна получиться захватывающего интереса и поучительности. Помимо того, узнав чуть не ¾ России, Вы в Ваших творческих работах будете иметь уже ту живую руководящую нить, без которой все мы выглядим по справедливости какими-то недовертышами и немогузнайками».

Выеду я после Святой. – «Святая», или пасхальная, неделя приходилась в 1890 г. на 1–7 апреля; Чехов уехал на Сахалин 21 апреля.

792. А. С. СУВОРИНУ

22 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 34–37.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

…мартабря. – Подражание «Запискам сумасшедшего» Н. В. Гоголя, где есть такая запись: «Мартобря 86 числа между днем и ночью».

…послал Вам Фишера… – См. примечания к письму 785*.

…один «Вестник Европы»… – Книгу VIII за 1872 год. См. примечания к письму 775*.

…2 тома Голицинского. – См. примечания к письму 777*.

Прилагаемый листочек благоволите послать в книжный магазин… – Этот листочек неизвестен.

…«Климаты разных стран» Воейкова – А. И. Воейков. Климаты земного шара… СПб., 1884.

Пришлите Максимова «Сибирь и каторгу». – С. В. Максимов. Сибирь и каторга. СПб., 1871.

Получил от Плещеева траурное письмо: «Северный вестник» приказал долго жить. – Письмо от 17 марта 1890 г. См. примечания к письму 793*.

«Николай Палкин» – памфлет Л. Н. Толстого (1886 г.), направленный против Николая I. Распространялся в рукописных списках.

У нас в участках дерут ~ о чем сегодня смутно докладывают «Русские ведомости». – В газете «Русские ведомости», 1890, № 79, 22 марта, в разделе «Московские вести» напечатано следующее сообщение: «В последние дни в городе упорно держались слухи о возмутительном насилии, совершенном в одном из полицейских участков над помощником присяжного поверенного А. А. К-вым и г-ном Н-ским <…> настоящему делу дан законный ход, и уже последовало со стороны прокурора московской судебной палаты предложение судебному следователю по особо важным делам Н. В. Сахарову о начатии предварительного следствия».

Ну, можно ли так понимать ~ Писал же я Вам… – Отзыв Чехова о фельетоне А. С. Суворина «Маленькие письма» см. в письме 790.

Мой дядя… – М. Е. Чехов.

Кланяйтесь уважаемой утке. – Безделушке в квартире А. С. Суворина.

793. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

27 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Петербургский дневник театрала», 1905, № 11, 13 марта, стр. 2; полностью – Письма, т. III, стр. 37–38.

Год устанавливается по времени, когда «Северный вестник» в старом составе редакции прекратил свое существование.

Ответ на письма А. Н. Плещеева от 17 и 24 марта 1890 г. (ЛН, т. 68, стр. 357–359 и Слово, сб. 2, стр. 279–281); Плещеев ответил 28 марта (ЛН, т. 68, стр. 360–361).

…известие о кончине «Северного вестника»… – В письме от 17 марта А. Н. Плещеев сообщал о решении А. М. Евреиновой прекратить издание журнала из-за недостатка средств и подробно рассказал о своей ссоре с нею. Однако журнал не был закрыт, он перешел в руки новой редакции, изменившей характер этого издания.

«Лешего» будьте добры привезти с собой… – Плещеев спрашивал в письме от 24 марта, вернуть ли Чехову пьесу или послать ее в редакцию «Северного вестника».

…об Обществе драматических писателей. Вопрос об авансе ~ чтобы Майков дал на него ответ Вам. – 17 марта Плещеев писал: «Я просил недавно аванса – мне не дали; хотя 100 рублей, которые я брал, уже все давно покрыты <…> Возбудили бы Вы в Комитете вопрос об авансах. Нельзя ли это урегулировать так, чтоб члены не зависели от каприза и произвола Майкова?»

Скоро будут выборы – в комитет Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. (Чехов был избран членом Комитета на предыдущих выборах – в 1889 году.)

Вчера было заседание комиссии. Мне поручено написать протокол заседания. – См. письмо 776 и примечания к нему*. Написанный Чеховым протокол не сохранился.

794. А. С. СУВОРИНУ

29 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. III, стр. 38–40; полностью – ПССП, т. XV, стр. 46–48.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

Вчера послал Вам три тома «Русской старины» ~ 81, XXXII. – В названных томах «Русской старины» Чехова могли интересовать: в т. XXII (1878 г.) – Э…..в. Ссыльнокаторжные в Охотском солеваренном заводе, гл. 1 (июль) и гл. 2 (август); в т. XXIV (1879 г.) – Л. И. Рикорд. Пребывание в Камчатке и прогулка по киту, 1817; Э. И. Стогов. Памятный день в Иркутске в 1832 г.; М. И. Венюков. Воспоминания о заселении Амура в 1857–1858 гг.; Сергеев, Сулский и А. Труворов. Бунт архиепископа Иринея в Иркутске в 1831 г.; Д. Г. Тальберг. К истории тюрем и ссылки в России; в т. XXXII (1881 г.) – Воспоминания декабриста А. Беляева «О пережитом и перечувствованном с 1803 г.»; очерк по документам и свидетельствам очевидцев «Амурское дело и влияние его на Восточную Сибирь и государство, 1850–1863 г.»; «Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату. 1827–1828 (записано со слов В. П. Колесникова В. И. Ш-ем в 1835 году)».

…инфант – сын А. С. Суворина Алексей Алексеевич.

…его письмо от 7 марта и два рассказа я получил только сегодня. – См. примечания к письму 797*.

…«Вестник Европы» 1875, 6… – В шестом томе (ноябрь – декабрь) помещена статья Н. М. Ядринцева «Положение ссыльных в Сибири».

…«Русскую старину» 1883, т. XXXVII. – Здесь было напечатано сообщение М. Н. Галкина-Враского «Айгунский тракт».

795. Р. Р. ГОЛИКЕ

31 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 41.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

На Фоминой неделе я удаляюсь из прекрасных здешних мест. – Неделя, следующая за пасхальной; в 1890 г. она приходилась на 8-14 апреля. Чехов выехал 21 апреля. «Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест» – начальные слова романса, текст которого приписывается М. В. Зубовой («Песенник, или Полное собрание старых и новых российских народных и протчих песен…». СПб., 1798, ч. II, № 6).

В марте я послал тебе письмо ~ счет по «Пестрым рассказам». – Речь идет о еще продававшихся экземплярах первого издания сборника (1886). Ранее посланное письмо до нас не дошло, ответ же Р. Р. Голике от 28 марта разошелся с данным письмом Чехова. Голике сообщал, что Юлий Богданович, управляющий типографией, просил передать Чехову, что он «по торговым нашим делам с тобой чист, как агнец» (ГБЛ).

796. Н. А. ЛЕЙКИНУ

31 марта 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Лейкин, стр. 376–377.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке На Сахалин.

Н. А. Лейкин ответил 3 и 11 апреля 1890 г. (ГБЛ).

..здравия, спасения, во всем благого поспешения… – Слова из православной церковной службы, называемой «Многолетие».

…буду подобен богатому Лазарю ~ перст ~ служит отрадою… – По евангельской притче, богач, томившийся в адском пламени, просил Лазаря, бывшего на земле бедняком и попавшего в рай, смочить палец в воде и остудить его запекшиеся губы (Евангелие от Луки, гл. 16, ст. 20 и 21).

Нескучный сад – один из московских городских парков вдоль Москвы-реки, бывшее владение гр. А. Г. Орлова-Чесменского; ныне входит в состав Парка культуры и отдыха им. Горького.

Обещано мне было, что я к апрелю покончу счеты за «Пестрые рассказы» ~ ни ответов на свои письма. – См. письмо 795 и примечания к нему*. В ответных письмах от 3 и 11 апреля Лейкин объяснял, что задержка выплаты произошла по вине самого Чехова, обратившегося с этим делом не к нему, а к Р. Р. Голике.

Слухи о повсеместной в Москве порке сильно преувеличены. – См. примечания к письму 792*.

797. А. С. СУВОРИНУ

1 апреля 1890 г,

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 42–44.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

…буду просить у Вас корреспондентского бланка… – Корреспондентский бланк был выдан газетой «Новое время» и оказался единственным документом, рекомендующим писателя сахалинскому начальству и оправдывающим его желание ознакомиться с условиями жизни ссыльнокаторжных (ЦГАЛИ).

…его фельетон ~ в котором идет речь о попе… – «Звезды» («Новое время», 1890, № 5050, 21 марта).

…письмо Алексея Алексеевича… – 7 марта 1890 г. А. А. Суворин писал: «По слову отца посылаю на Вашу фабрику ангелов два рассказа. Юмористика Ежова нуждается в набивке обручей, о рассказе же „Сумасшедший“ у меня к Вам просьба <…> я в нем сомневаюсь и сказал автору, что рассказ этот поместим, пожалуй, если он окажется сократим ровно наполовину, до размера 600 строк. Стоит ли он этого драгоценного газетного места, можно ли накинуть к нему еще сто строк – решите с божественной мудростью. Специальной просьбы об этом рассказе – как вижу – не оказывается никакой, не взыщите <…> Вы, я знаю, враг авансов, но, быть может, Ежову теперь кстати было бы получить денег. Отец сказал мне и просил написать Вам, что он даст Ежову сто рублей, если ему нужны деньжата» (ГБЛ).

Теперь об Островском ~ Вы обещали издать рассказы его сестры. – См. примечания к письму 772*.

Пришлите ~ «Свадьбу». – См. примечания к письму 773*.

…в пьесе Маслова. – См. примечания к письму 790*.

Вы браните меня за объективность ~ изображая конокрадов… – По-видимому, Суворин писал Чехову о его рассказе «Воры» (напечатан 1 апреля).

798. В. М. ЛАВРОВУ

10 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Вечерняя Москва», 1944, № 167, 15 июля.

Год устанавливается по упоминанию о заметке в «Русской мысли», № 3 за 1890 год.

В мартовской книжке «Русской мысли» ~ просто о клевете. – В критической заметке «Библиографического отдела» о новом журнале «Русское обозрение» было сказано: «…новый охранительный орган является с неким придатком, которого не имеет его старший брат. „Смешались шашки“, смешались понятия о литературном поведении писателя, усилилось литературное волтижерство и за одним столом благодушно трапезуют люди, которые еще вчера не кланялись друг другу.

Еще вчера даже жрецы беспринципного писания, как гг. Ясинский и Чехов, имена которых прохаживались в списках сотрудников всевозможных российских изданий, даже они не появлялись в проспектах „Русского вестника“ и ему подобных изданий. Была, значит, до сих пор невидимая демаркационная линия между литературою общей и специально-охранительной. Эту линию соблюдали одинаково с обеих сторон, не останавливаясь ни перед какими соображениями внешнего характера. Сегодня эта линия пройдена не только жрецами „искусства“ (это бы еще не так удивительно), но и некоторыми публицистами, которые ныне мирно и общими усилиями будут споспешествовать процветанию нового „Русского обозрения“». Хотя заметка была без подписи, Чехов имел основание предполагать солидарность редакции с высказыванием анонимного автора. См. статью Л. М. Долотовой «Чехов и „Русская мысль“ (К предыстории сотрудничества в журнале)» в сб. «Чехов и его время». М., 1977. Автором была, как тут доказано, Е. С. Щепотьева.

…у меня есть много рассказов и передовых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью… – Вернувшись с Сахалина, Чехов стал готовить второе издание «Пестрых рассказов» и «выбросил» сорок три рассказа; передовые статьи – вероятно, те, которые он в свое время писал для «Будильника». В. Д. Левинский вспоминал: «В момент моего появления в „Будильнике“ Антон Павлович был уже постоянным и одним из главных членов редакции <…> Вступив в дело, я поручил Антону Павловичу, кроме рассказов, писать и передовые „Будильника“ – „О том, о сем“» («Раннее утро», 1910, № 14, 19 января). Передовые печатались без подписи. См. об этом в т. 16 Сочинений.

799. А. С. СУВОРИНУ

11 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. III, стр. 44–48; полностью – ПССП, т. XV, стр. 53–56.

Год устанавливается по упоминанию о подготовке к поездке на Сахалин.

…напечатана статья ~ Кеппена. – О какой статье А. П. Кеппена идет речь, не установлено.

Алексей Петрович – Коломнин.

После «Севильского обольстителя»… – После премьеры пьесы в Малом театре, состоявшейся 9 апреля.

…написал крушение царского поезда. – Картина художника А. А. Сахарова, изображавшая крушение царского поезда, происшедшее 17 октября 1888 г., демонстрировалась в 1889 году на выставках в Петербурге и Москве.

800. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

12 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ, собрание Ю. Г. Оксмана). Впервые опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 181–182.

Год устанавливается по ответному письму Ф. А. Червинского от 10 апреля 1890 г. (ГБЛ).

…я уезжаю 17 или 18-го, т. е. в среду или в четверг… – Червинский хотел показать Чехову до его отъезда на Сахалин свою комедию. Чехов уехал 21 апреля.

801. Н. А. ЛЕЙКИНУ

13 апреля 1890 г.

Печатается по подлиннику (ИРЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 56.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Москва 13 апреля 1890 г.; Петербург 13 апреля 1890 г.

Поздравление с 30-летним юбилеем литературной деятельности Н. А. Лейкина.

802. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

15 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 56–57.

Год устанавливается по упоминанию о скором отъезде на Сахалин.

К. С. Баранцевич ответил 1 мая 1890 г. (ГБЛ).

…Кузьма Протапыч… – Так называл Баранцевича кто-то из прислуги Чеховых, когда он гостил на Луке летом 1888 г. (Сообщил К. С. Баранцевич в своей пояснительной записке к письму. – ЦГАЛИ).

…если бы Вы ~ побывали летом у наших! – Баранцевич писал в ответ: «…было бы именинами сердца то обстоятельство, если бы я мог хоть на день, на два попасть к Вашему дорогому для меня семейству, но…»

Поклонитесь Альбову ~ дружеское сочувствие по поводу потери… – Смерть жены М. Н. Альбова.

803. А. С. СУВОРИНУ

15 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 48–49.

Год устанавливается по упоминанию об отъезде на Сахалин.

Напишу Вам в Индии экзотический рассказ. – В путешествии Чехов написал только один рассказ – «Гусев» («Новое время», 1890, № 5326, 25 декабря).

С дороги в «Новое время» я не буду писать ничего, кроме субботников. – Чехов посылал в «Новое время» только дорожные очерки «Из Сибири» и «По Сибири». См. примечания к письму 819*.

…пальто из кожи… – Хранится в Доме-музее А. П. Чехова в Ялте.

804. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ

16 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГДМЧ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 171.

Год устанавливается по почтовым штемпелям: Москва 16 апреля 1890; С. Петербург 17 апр. 1890.

Когда в октябре или в ноябре Вас будут вызывать за «Симфонию»… – М. И. Чайковский писал 20 марта 1890 г. (см. примечание к письму 788*), что его пьеса пойдет в Александринском театре в октябре или в ноябре (премьера состоялась 2 ноября 1890 г.).

…помяните меня в своих святых молитвах. – Слова Гамлета, обращенные к Офелии (Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 1).

805. А. С. СУВОРИНУ

18 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 50.

Год устанавливается по упоминанию об отъезде на Сахалин.

Спасибо за корреспондентский бланок. – См. примечания к письму 797*.

Следующее письмо получите с Волги… – См. письмо 819, из Томска.

Посылаю два рассказа, полученных мною от Алексея Алексеевича. – См. примечания к письму 797*.

…Гиляровский ~ едет встречать сотника Пешкова… – В. А. Гиляровский ездил встречать казацкого сотника Д. Н. Пешкова, который прославился тем, что приехал из Благовещенска-на-Амуре в Москву верхом, не меняя лошади.

806. С. Н. ФИЛИППОВУ

18 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов и его среда, стр. 183.

Датируется по помете адресата: 18 апр. 90.

Не забывайте меня грешного. – В архиве Чехова (ГБЛ) сохранилось письмо С. Н. Филиппова, посланное на Сахалин из Кисловодска 8 июля 1890 г., в котором, однако, он писал, что это письмо – второе. В нем Филиппов сообщал, что читает очерки Чехова «Из Сибири», задавал ему ряд вопросов о впечатлениях, полученных в путешествии, и рассказывал о всех общих знакомых, встреченных им после отъезда Чехова.

Всякое даяние благо… – Выражение из Библии (Послание апостола Иакова, гл. 1, ст. 17).

807. А. П. ЛЕНСКОМУ

21 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т, XV, стр. 60, с датой – 19 апреля.

Датируется по дню отъезда Чехова из Москвы на Сахалин.

Троица – Троице-Сергиева лавра (ныне г. Загорск) была первой остановкой дальних поездов Ярославской железной дороги.

808. ЧЕХОВЫМ

23 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропусками – Новое слово, стр. 7–9; полностью – Письма, т. III, стр. 51–53.

Год и месяц устанавливаются по содержанию (ср. письмо 811).

На берегу бродят классные дамы… – Чехов называл классных дам гимназии Л. Ф. Ржевской, где преподавала М. П. Чехова, «коровками»: родственники Ржевской имели молочную ферму и молочные магазины в Москве (см. ПССП, т. XV, стр. 482).

…шпаки – кавалеры.

Возьмите у Дришки Фофанова. – Дришка – прозвище Дарьи Михайловны Мусиной-Пушкиной, в замужестве Глебовой.

Фофанов – вероятно, К. М. Фофанов. Стихотворения. 1889. На книге – дарственная надпись Чехову (см. Чехов и его среда, стр. 304).

…отдашьте… – Так в детстве говорила М. П. Чехова (см. ПССП, т. XV, стр. 483).

…французский атлас… – Атлас Анвиля.

…путешествие Дарвина… – Ч. Дарвин. Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль». СПб., 1865; изд. 2-е, 1871.

Левитану нельзя жить на Волге. Она кладет на душу мрачность. – Левитан ездил на Волгу в 1887 и 1888 годах. Он писал Чехову: «Ждал я Волги, как источника сильных художественных впечатлений, а взамен этого она показалась мне настолько тоскливой и мертвой, что у меня заныло сердце и явилась мысль, не уехать ли обратно? И в самом деле, представьте себе следующий беспрерывный пейзаж: правый берег, нагорный, покрыт чахлыми кустарниками и, как лишаями, обрывами. Левый… сплошь залитые леса. И над всем этим серое небо и сильный ветер. Ну, просто смерть…», и в другом письме: «…Господи, когда же не будет у меня разлада? Когда я стану жить в ладу с самим собой? Этого, кажется, никогда не будет. Вот в чем мое проклятие… Не скажу, чтобы в моей поездке не было ничего интересного, но всё это поглощается тоской одиночества, такого, которое только понятно здесь в глуши…» (ГБЛ; «И. И. Левитан. Письма. Документы. Воспоминания». М., 1956, стр. 29 и 30).

…билет на Гоголя. – Подписная квитанция на собрание сочинений Гоголя, изданное Сувориным, которое взялась получить Л. С. Мизинова для пересылки в Таганрог М. Е. Чехову.

…потребовал бы кофе, а теперь приходится пить воду без удовольствия. – Ср. в рассказе «Беззащитное существо» (1887): «Кофий сегодня пила, и без всякого удовольствия».

…Марьюшке и Ольге – М. Д. Беленовской, кухарке Чеховых, и горничной Ольге Гороховой.

Скучающий вологжанин… – Так подписывался в юмористических журналах начала 80-х годов А. В. Круглов.

…бабушке – родственнице Л. С. Мизиновой, С. М. Иогансон.

809. С. П. КУВШИННИКОВОЙ

23 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 54.

Год устанавливается по почтовым штемпелям: Н.-Новгород 23 апр. 1890; Москва 24 апр. 1890.

Видел Плес ~ дом с красной крышей… – В этом доме жила С. П. Кувшинникова, ездившая в Плес вместе с И. И. Левитаном на этюды. Кладбищенская церковь изображена художником на картине «Над вечным покоем».

Икра ~ Бутылка с коньяком… – Подарок мужа С. П. Кувшинниковой, с пожеланием выпить коньяк на берегу Тихого океана.

810. М. П. ЧЕХОВУ

23 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 63, по дефектному автографу: часть открытки была отрезана и текст печатался по неполной копии. Ныне недостающая часть открытки обнаружена, но без даты, которая была проставлена в левой верхней отрезанной части листа. По всей вероятности, здесь была цифра «23», так как эта дата имеется на одном из почтовых штемпелей, к дате примыкала сохранившаяся приписка «перед вечером»; ср. в письмах 808 и 809 пометы в дате: «23, рано утром».

Я читал «Скрипку» – Рассказ Е. М. Шавровой.

…псевдоним Евг-ов… – Впоследствии Шаврова взяла псевдоним Е. Шастунов.

Плыву на братьях Каменских. – Пароходы фирмы Волжско-Камского движения.

811. ЧЕХОВЫМ

24 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропусками – Новое слово, стр. 9-11; полностью – Письма, т. III, стр. 54–56.

…в Екатеринбурге ~ повидаюсь, с родственничками. – Там жила семья двоюродной сестры Е. Я. Чеховой, Прасковьи Тихоновны Симоновой.

…Тер-Мизиновой… – Шутка, Л. С. Мизинова жила в доме, принадлежавшем армянину Джанумову.

…с бабушкой – С. М. Иогансон.

…похож на портняжного поэта Белоусова… – Об И. А. Белоусове см. в т. 1 Писем. Уже выпустив книгу стихов, он не оставил профессии портного.

…не смеют свое суждение иметь… – Неточная цитата из комедии Грибоедова «Горе от ума»:

В мои лета не должно сметь

Свое суждение иметь

(акт III, явл. 3, слова Молчалина).

812. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 68–69.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Екатеринбурге.

…венчаетесь Вы… – Н. Н. Оболонский женился на С. В. Череповой.

813. ЧЕХОВЫМ

29 апреля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропусками – Новое слово, стр. 11–14; полностью – Письма, т. III, стр. 56–60.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Екатеринбурге.

Щербаненки и Чугуевцы – знакомые Чеховых по Луке Харьковской губернии.

Боромли и Мерчики – Боромля и Мерчик, мелкие станции Харьковско-Николаевской ж. д.

…тетка – Ф. Я. Долженко.

Телеграфировал я так… – См. «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 436*.

…Николаю решетку… – На могиле Н. П. Чехова. Семья Чеховых собиралась проводить лето в Сумах, где он был похоронен.

Попроси Лику ~ больших полей в своих письмах. – Л. С. Мизинова не писала Чехову на Сахалин. Ее первое письмо – от 9 января 1891 г. в Петербург.

814. К. Г. ФОТИ

3 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ТМЧ). Впервые опубликовано: «Приазовский край», 1896, № 72, 16 марта.

…Митрофан Георгиевич писал мне… – В письме М. Е. Чехова от 11 апреля 1890 г. к семье Чеховых есть строки, обращенные к Антону Павловичу: «Теперь другая к тебе просьба покорнейшая от Таганрогского городского головы Константина Георгиевича Фоти. <…> Чтоб Антон Павлович Чехов, как урожденец Таганрога, подарил по экземпляру книг своего сочинения в Таганрогскую городскую библиотеку с собственноручной надписью на каждой книге, что родному городу автора будет весьма приятно. Это будет от сочинителя дань, память и признательность к городу, его воспитавшему, а городу слава и честь. Сделай всё, голубчик. Голова прибавил, что книги можем купить за деньги, но нам дорог подарок и надпись Антона Павловича. Я заверил Константина Георгиевича, что не только будет приятно моему племяннику такая честь, но и его родителям и лично мне. Значит, город тобою весьма интересуется. Слава богу!» Позднее, 23 мая 1890 г., М. Е. Чехов писал П. Е. Чехову: «Вчера <…> городской голова Константин Георгиевич Фоти предложил мне прочитать письмо от нашего путешественника Антоши, из Тюмени им полученное, а также голова от него получил и книги из Москвы для городской библиотеки. Городское Управление искренно благодарит автора за преданность к родному городу, а меня за посредство» (ГБЛ).

…Вам угодно было выразить желание, чтобы я прислал свои книги в Таганрогскую городскую библиотеку. – С этого времени начинаются заботы Чехова о пополнении Таганрогской городской библиотеки, носящей теперь его имя. Посылая туда «Власть тьмы» с автографом Л. Н. Толстого, Чехов положил начало особому отделу библиотеки, утвержденному специальным постановлением Таганрогской городской думы от 14 апреля 1895 г. Здесь собраны почти все книги, полученные Чеховым с дарственными авторскими надписями. Описание библиотеки, составленное С. Д. Балухатым, см. Чехов и его среда.

…я поручил выслать на Ваше имя три своих книги. – Вероятно, «В сумерках», «Рассказы» и «Хмурые люди».

815. Е. Я. ЧЕХОВОЙ

4 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 62.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Ишим Тобол<ьской> г. 6 мая 1890; Пермь 11 мая 1890; Сумы Харьков<ской> г. 17 мая 1890.

816. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

7 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 62–65.

Год устанавливается по содержанию: письмо написано по пути на Сахалин.

М. В. Киселева ответила письмом от 13–19 июня 1890 г. (ГБЛ).

…Божаровский омут – на реке Истре, неподалеку от имения Киселевых – Бабкино.

…барину, Василисе, Идиотику и Елизавете Александровне. – А. С. Киселеву, Саше и Сереже Киселевым, Е. А. Ефремовой.

817. А. С. КИСЕЛЕВУ

Между 7 и 15 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 65.

Датируется предположительно – по упоминанию о предстоящем приезде в Томск.

Кожаное пальто… – Пальто было куплено по совету Киселева.

Из Томска напишу. – Письмо Чехова к А. С. Киселеву из Томска неизвестно.

818. ЧЕХОВЫМ

14-17 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропуском – Новое слово, стр. 14–27; полностью – Письма, т. III, стр. 66–83. В обозначении места, где начато письмо, первоначально: Село Красный Яр (слово «Красный» зачеркнуто).

В Екатеринбурге ~ телеграмму из Тюмени… – Ответ на телеграмму Чехова, посланную 29 апреля (см. письмо 813).

…нос не чувствует ни спирали… – Спираль – спертый воздух (см. «Левшу» Н. С. Лескова, гл. 9).

…из Польши в 1864 г. – После подавления польского восстания 1863 года.

…всадником без головы. – Имеется в виду роман Майн-Рида «Всадник без головы».

…Божаровский омут припомнился. – См. письмо 816.

…тетке, Алеше… – Ф. Я. и А. А. Долженко.

…Александре Васильевне ~ Марьюшке. – А. В., З. М., Е. М., Н. М. и Г. М. Линтваревым и М. Д. Беленовской.

…Гундасихи… – О. П. Кундасовой.

…Жамэ… – Л. С. Мизиновой.

Кувшинниковский генерал – отец С. П. Кувшинниковой, П. Сафонов.

…получил телеграмму от Суворина… – Телеграмма неизвестна. О ней упомянуто в письме 819.

Мишино письмо получено. – Письмо М. П. Чехова неизвестно.

В Томске на всех заборах красуется «Предложение». – Рекламировался последний спектакль Драматического общества Томска, в котором должно было идти «Предложение» Чехова. Часть сбора предназначалась пострадавшим от наводнения.

819. А. С. СУВОРИНУ

20 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 85–89.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Томске.

…разверзлись хляби небесные… – Библейское выражение (Бытие, гл. 7, ст. 11 и 12).

…я вел короткий дневник ~ Общее название можно дать «Из Сибири», потом «Из Забайкалья», потом «С Амура» и т. д. – Чехов послал Суворину шесть очерков; напечатаны под названием «Из Сибири» («Новое время», 1890, №№ 5142–5147, 24–29 июня). Даты их написания 8, 9, 12, 13, 15 и 18 мая. Еще три очерка было послано 27 июня; напечатаны под названием «По Сибири» («Новое время», 1890, №№ 5168, 5172 – 20 и 24 июля; № 5202 – 23 августа). Под текстом седьмого и девятого очерков авторские даты: 18 мая и 20 июня. Ни Забайкалья, ни Амурского края Чехов не описал. Запись из дневника от 18 сентября 1890 г., посланная Н. А. Лейкину, была напечатана под заголовком «Из сахалинского дневника» в альбоме автографов «Пером и карандашом», СПб., 1891, стр. 27 (премия журнала «Осколки» за 1891 г.).

…Вы пишете, что хотите издавать энциклопедический словарь. – Письмо неизвестно. Намерение издать энциклопедию осуществлено не было.

…критические фельетоны ~ я читал… – В связи с отъездом за границу Буренина, который по пятницам печатал «Критические очерки», этот раздел временно стал вести Суворин. Первый его фельетон «Многоженство или единоженство» был напечатан 13 апреля. Его продолжение – 20 апреля.

…«Народоведение» Пешеля… – Книга Оскара Пешеля «Народоведение» была переведена на русский язык под редакцией Э. Ю. Петри и выходила в 1890 г. отдельными выпусками в издании А. С. Суворина.

…помощник полициймейстера ~ за своей драмой… – П. П. Аршаулов печатал в «Сибирском вестнике» очерки «Из жизни сибирского темного люда». В 1891 г. вышла отдельным изданием его пьеса «Фатима», которую, вероятно, он и привозил Чехову.

820. ЧЕХОВЫМ

20 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 28–29.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Томске.

…таганрогский таможенный Кузовлев… – Кузовлев был сослан в Сибирь по нашумевшему в начале 80-х годов делу М. Вальяно о хищениях в Таганрогской таможне.

…принялся за дорожные впечатления ~ после 10 июня. – См. примечания к письму 819*.

Благодарю Ивана за книги. – То есть за исполнение тех поручений, которые были даны И. П. Чехову в письме 808.

Отцу послано письмо. – П. Е. Чехов жил летом 1890 г. в Москве, в то время как вся семья жила на даче, на Луке, в Сумах. Письмо не сохранилось.

821. ЧЕХОВЫМ

25 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 29, с неверной подписью, без даты. Датировано: Письма, т. III, стр. 90.

Открытка. Датируется по почтовым штемпелям: Мариинск Томск. г. 25 мая 1890; Мариинск Томск. г. 27 мая; Сумы Харьков. г. 17 июня 1890.

822. ЧЕХОВЫМ

27 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 90.

Открытка. Датируется по почтовым штемпелям: Ачинск Енис. г. 28 мая 1890; Сумы Харьков. г. 18 июня 1890. Число уточняется по фразе: «Завтра буду в Красноярске». Из Красноярска Чехов писал 28 мая (см. письма 823–825).

823. В. А. ДОЛГОРУКОВУ (Отрывок)

28 мая 1890 г.

Печатается по тексту: Всеволод Сибирский. Стихотворения. Изд. 2-е, М. П. Долгоруковой. Томск, 1912, стр. 4 (в предисловии), где опубликовано впервые, по-видимому по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.

Датировка письма представляет известные трудности. С одной стороны, в письме упоминается Иркутск, куда Чехов приехал только 4 июня. С другой стороны, ответное письмо В. А. Долгорукова, в котором он благодарит Чехова за отзыв о стихах, датировано 7 июня 1890 г. (ГБЛ); и в письме сказано, что ответ запаздывает на несколько дней. Получается несоответствие, устранить которое не удалось. Либо Чехов ошибся, назвав Иркутск вместо Красноярска (а быть может, ошибка возникла при первой публикации письма), либо ошибся Долгоруков, датируя свое письмо. Слова Чехова: «Еду, путь ужасный» – говорят скорее о пути из Томска к Красноярску, так как дальше дорога становилась лучше.

Судя по письму Долгорукова, в недошедшей до нас части текста речь шла о продаже тарантаса, купленного Чеховым в Томске. По-видимому, Чехов передал свой тарантас кому-то в Иркутске (см. письмо 835), кто поехал на нем обратно в Томск. Возможно, что этим лицом был офицер Рихтер (о нем идет речь в письме Долгорукова), который и передал Долгорукову письмо Чехова. Целью письма было попросить Долгорукова дать объявление о продаже тарантаса в томской газете (см. примечания к письму 835*). Впоследствии тарантас был продан, о чем извещал Долгоруков Чехова в письме от 21 мая 1892 г. (ГБЛ).

Итак, датировку письма следует считать предположительной. Нет уверенности и в точности самого текста.

Почитываю Ваши стихи ~ стихом владеете, но язык недостаточно прост… – Долгоруков подарил Чехову перед его отъездом из Томска первое издание своих стихотворений, выпущенное под псевдонимом: Всеволод Сибирский. Не от скуки. Стихотворения. Томск, 1889, с надписью: «В знак памяти и уважения маленький писателишка талантливому А. П. Чехову. В. Долгоруков, 1890 г. мая 20» (см. Чехов и его среда, стр. 289). Долгоруков ответил Чехову: «… я был душевно обрадован Вашим отзывом о моих стихах. Ваши замечания, насколько буду в состоянии, приму к руководству».

824. А. С. СУВОРИНУ

28 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 91.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Красноярск 28 мая 1890; Феодосия Тавр. г. 22 июня 1890.

Из Томска ~ большое заказное письмо. – Письмо 819.

825. ЧЕХОВЫМ

28 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 30–31.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Красноярске.

Никогда в жизни не видывал такой дороги ~ Буду писать о ее безобразиях в «Нов<ом> вр<емени>»… – См. очерки «Из Сибири», гл. III: «Сибирский тракт – самая большая и, кажется, самая безобразная дорога во всем свете» («Новое время», 1890, № 5172, 24 июля).

…свинья в ермолке и моветон. – Выражения из комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (действие пятое, явл. VIII).

Где теперь Жамэ? ~ работишку в музее… – Л. С. Мизинова вместе с М. П. Чеховой перед отъездом Чехова на Сахалин делала нужные ему выписки из книг.

Еду с двумя поручиками и с одним военным доктором… – Поручики – И. фон Шмидт и Г. Меллер. Расставшись с Чеховым, они написали ему по одному письму из Хабаровска (ГБЛ). Имя военного доктора осталось невыясненным.

Тут недавно прощенный Юханцев, тут и Рыков. – Отставной коллежский советник Константин Юханцев в 1879 г. был предан суду по обвинению в растрате сумм Общества взаимного поземельного кредита, где он состоял на службе в должности кассира. О деле Рыкова см. примечания к письму 90 в т. 1 Писем. В 1884 г. Чехов печатал в «Петербургской газете» цикл фельетонов об этом процессе.

826. ЧЕХОВЫМ

31 мая 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 94–95.

Открытка. Датируется по почтовым штемпелям: Канск Енисейск. г. 31 мая 1890; Канск Енис. г. 1 июн. 1890; Сумы Харьков, г. 26 июн. 1890.

827. ЧЕХОВЫМ

4 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 95.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Мальтинская Иркут. 7 июня 1890; Сумы Хар. 7 июля. Открытка была заштемпелевана, видимо, позднее, чем опущена, так как 4 июня Чехов был уже в Иркутске.

828. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Лейкин, стр. 378–379.

Н. А. Лейкин ответил 8 июля 1890 г. (ГБЛ).

…казнь египетская. – Библейское выражение («Исход», гл. 7-11).

Вы спрашивали меня в последнем письме ~ я обратился к Голике… – В письме от 11 апреля 1890 г. (ГБЛ), перед отъездом из Москвы на Сахалин. Письмо к Р. Р. Голике – № 795.

829. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

5 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано, без приписки – «Солнце России», 1912, № 1, стр. 5; полностью – Письма, т. III, стр. 100–101.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Иркутске.

Хотел написать длинно перед выездом из Москвы… – В ответ на большое письмо И. Л. Леонтьева от 25 марта (см. примечания к письму 791*).

830. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

5 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: большая часть письма – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 46, 14 ноября, стр. 1–2; полностью – Письма, т. III, стр. 96–97.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Иркутске.

831. Ал. П. ЧЕХОВУ

5 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Солнце России», 1912, № 121 (22), стр. 2, с датой – 5 июля. Дата исправлена в Письмах, т. III, стр. 94–95.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Иркутске.

…я писал тебе… – См. письмо 774.

…не лучше той Крепкой ~ имел неосторожность родиться. – Ал. П. Чехов родился в 1855 г. в слободе Крепкой, в 75 км от Таганрога. Там жил дед Чеховых Егор Михайлович Чехов.

…Куке и тезке моему… – Детям Ал. П. Чехова Николаю и Антону.

832. ЧЕХОВЫМ

6 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 32–34.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Иркутске.

В последнем большом письме… – Письмо 825.

Послал Суворину телеграмму – ответа нет. – Телеграмма Чехова неизвестна. Ответ Суворина см. в письме 834.

…пошлите прилагаемое письмо… – Письмо И. М. Кондратьеву по поводу гонорара за постановку пьес не было послано; упомянуто также в письме 834.

Александру я писал. – Письмо 831.

Писал ли я Мише ~ в Японию. – См. об этом в письме 825.

…17-го июня отслужите обедню… – Годовщина смерти Н. П. Чехова.

…29-ое отпразднуйте… – Именины П. Е. Чехова.

833. ЧЕХОВЫМ

7 июня 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. III, стр. 105; полностью – ПССП, т. XV, стр. 103.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: подана из Иркутска 7-го; принята с аппарата 7.VI.1890.

На телеграмму ответили 8 июня 1890 г. Линтваревы: «Мать, Миша – Святых горах, Маша – Крыму, Отец, Иван – Москве. Приветствуем. Линтваревы» (ГБЛ).

Сделайте складчину. – То есть сложитесь на телеграмму.

834. ЧЕХОВЫМ

7 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропусками – Новое слово, стр. 34–38; с частично восстановленными пропусками – ПССП, т. XV, стр. 103–107. Полностью публикуется впервые.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Иркутске.

…такую телеграмму… – Подлинник телеграммы не сохранился.

Мудрый Эдип, разреши! – Измененная цитата из стихотворения Пушкина «Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?»: «…хитрый Эдип, разреши!».

…«Хмурые люди» выходят вторым изданием… – А. П. Чехов. Хмурые люди. СПб., 1890.

«Сумерки» – А. Чехов. В сумерках. Изд. 4-е. СПб., 1890.

«Рассказы» – А. П. Чехов. Рассказы. Изд. 3-е. СПб., 1890.

Я сильно изменил свой маршрут. – Первоначально намечавшийся маршрут см. в письме 787.

…зри карту… – Карта Сибири висела в доме Чеховых в течение всего его путешествия, по ней следили за его маршрутом (см. Письма, т. III, стр. 105, примечание М. П. Чеховой).

Едут со мною два поручика и военный доктор. – См. примечания к письму 825*.

Параша-сибирячка – героиня одноименной драмы Н. А. Полевого.

835. ЧЕХОВЫМ

13 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: с пропуском – Новое слово, стр. 38–41. Полностью публикуется впервые.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова на Байкале.

Население питается ~ черемшой. – Диким болотным луком. Позднее Чехов ввел это слово в пьесу «Три сестры» (спор Соленого с Чебутыкиным о черемше и чехартме в акте II).

Один из поручиков… – И. Шмидт.

…Иннокентий Алексеевич… – Никитин.

…похожий на того Неаполитанского, который говорил де́цэм… – О ком идет речь, выяснить не удалось.

…собственный экипаж я продал в Иркутске. – По поводу покупки и продажи Чеховым тарантаса была помещена заметка в томской газете «Сибирский вестник» (1890, № 86, 29 июня).

Свой московский адрес Вы непременно пришлите мне по телеграфу. – Уезжая летом 1890 г. в Сумы к Линтваревым, Чеховы расстались со своей квартирой в доме Корнеева и сдали вещи на хранение. Осенью была нанята новая квартира на ул. Малая Дмитровка (ныне ул. Чехова) в доме Фирганг (ныне д. № 15), куда Чехов и приехал после сахалинского путешествия. Среди писем Чехова на имя М. П. Чеховой имеется открытка, адресованная в Сумы, на Луку, но этот адрес перечеркнут и рукой неустановленного лица надписано: «В Москву. Каретная Садовая улица, дом Дукмасова, кв. № 8». Этот же адрес надписан собственноручно Чеховым на конверте при письме на имя Е. Я. Чеховой от 6 октября 1890 г. (см. письмо 856).

Я послал тебе в Ялту телеграмму ~ Там был ответ Городецкому… – См. «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 441*.

Линтваревым кланяюсь в ножки за телеграмму. – См. примечания к письму 833*.

836. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

13 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – в статье В. Каллаша «Из переписки А. П. Чехова» («Русская мысль», 1906, № 3, стр. 135), с датой – 13 июля 1890 г.; полностью – Письма, т. III, стр. 114. Дата исправлена в ПССП, т. XV, стр. 110.

Год устанавливается по почтовым штемпелям: Лиственичная Иркут. г. 15 июня 1890; Москва 14 июля 1890.

…Наталии Тимофеевне – жене Ф. О. Шехтеля.

837. ЧЕХОВЫМ

20 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 41–44.

Вместо «курляндец» в автографе первоначально было «эстляндец», вместо «образец» – «форму».

Год устанавливается по месту написания («Пароход Ермак»).

…пуще Игоревой смерти… – Из ответа древлян княгине Ольге («Повесть временных лет»).

Полцарства за тарелку супу! – Ср. в трагедии Шекспира «Ричард III»: «Коня! Коня! Полцарства за коня!» (акт V, сцена 4).

…не слышно дар-валдая – колокольчика ямщицкой упряжки. Из стихотворения Ф. Н. Глинки «Тройка», ставшего народной песней:… И колокольчик, дар Валдая…

Был ли Папаша на Луке 29-го июня? – В день своих именин.

Папаше буду писать особо. – См. телеграмму от 28 июня.

Алеше ~ открытое письмо. – Письмо неизвестно.

838. Н. А. ЛЕЙКИНУ

20 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Лейкин, стр. 380–381.

Год устанавливается по времени следования Чехова на Сахалин.

Лейкин получил письмо 6 августа 1890 г. и ответил в тот же день (ГБЛ).

Из Иркутска я послал Вам письмо. – Письмо 828.

Прожил я на берегу Байкала двое суток. – 12–14 июня.

839. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

20 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с незначительным пропуском – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 46, 14 ноября; полностью – Письма, т. III, стр. 120–121.

Открытка. Год устанавливается по почтовому штемпелю: Покровская Амур. об. 25 июня 1890.

840. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

21 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 121–122.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Покровская Амур. об. 23 июня 1890; Воскресенск Москов. 5 авг. 1890.

841. А. С. СУВОРИНУ

21 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 121.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Покровская Амур. об. 23 июня 1890; Феодосия 9 авг. 1890.

Вчера из Горбицы послал Вам телеграмму. – Телеграмма не сохранилась.

842. ЧЕХОВЫМ

21 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 123.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Покровская Амурск. об. 23 шон. 1890; Сумы Харьков. г. 6 авг. 1890.

…Егору Михайловичу – Линтвареву.

843. ЧЕХОВЫМ

23-26 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 45–48.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова на Амуре.

Я писал уже вам… – В письме 842.

…как у Натальи Михайловны – Линтваревой.

…умри, Денис, лучше не напишешь. – Слова Потемкина, сказанные, по преданию, Д. И. Фонвизину после первого представления комедии «Недоросль» (см. Н. С. Ашукин, М. Г. Ашукина. Крылатые слова. Изд. 3-е, М., 1966, стр. 684–685).

844. А. С. СУВОРИНУ

27 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ и ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: начало, кончая словами «едят вкусно, с церемониями» – Письма, т. III, стр. 127–129 (с пропусками); далее до конца – сб. «Письма русских писателей к А. С. Суворину». Л., 1927, стр. 187–188, с датой: 11 июля.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова в Благовещенске.

…послал Вам четыре листка об Енисее и тайге ~ передать на бумаге. – Очередной, девятый, очерк о Сибири; авторская дата – 20 июня («Новое время», 1890, № 5202, 23 августа).

845. П. Е. ЧЕХОВУ

28 июня 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 129 (с неверным обозначением адресата: М. П. Чехов).

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Подана из Радде 28-го; Принята с аппарата 29 VI 1890.

Поздравление ко дню именин П. Е. Чехова.

846. ЧЕХОВЫМ

29 июня 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 48–49.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Хабаровка Прим. об. 8 июл. 1890; Сумы Харьков. г. 6 сен. 1890.

Вчера вечером послал поздравительную телеграмму. – См. письмо 845.

847. ЧЕХОВЫМ

1 июля 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Новое слово, стр. 48–49, где напечатано как продолжение предыдущего письма. В Письмах, т. III, стр. 131, воспроизведено факсимильно.

День и месяц устанавливаются по фразе в письме: «Сегодня 1-й июль»; год – по почтовым штемпелям: Николаевск Прим. обл. 3 июля 1890, Николаевск Прим. об. 14 июля 1890, Сумы Харьков. г. 15 сен. 1890, Москва 21 сентября 1890.

Адрес, написанный рукою Чехова, зачеркнут, и рукой неустановленного лица надписано: «В Москву. Каретная Садовая улица, дом Дукмасова, квар. № 8».

Перед словами: «1-й июль» зачеркнуто: «30 ию<ня>».

Сии гиероглифы ~ Здравствуйте». – Справа сверху вниз вдоль текста письма идут китайские иероглифы (см. иллюстрацию на стр. 131).

848. В. А. ГИЛЯРОВСКОМУ

7 июля 1890 г.

Печатается по факсимильному воспроизведению: «Огонек», 1909, № 27, стр. 5. Местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано: в изложении – «Русское слово», 1904, № 183, 3 июля (в статье В. Гиляровского «Памяти А. П. Чехова»); полностью – Собр. писем под ред. Брендера, стр. 155.

Открытка. День и месяц указаны в тексте: «Теперь 7 июль», год устанавливается по времени пребывания Чехова на пароходе «Байкал».

Поклон Марии Ивановне и дочке. – Жене Гиляровского и его дочери Надежде.

849. ЧЕХОВЫМ

11 июля 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 134.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Подана на Сахалине 11-го; Получена в Харькове 13 числа.

850. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

16 июля 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 134.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Подана 16-го из Сахалина; Принята 17/VII-1890 г.

851. М. П. ЧЕХОВОЙ

17 июля 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 134.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Из Сахалина 17-го; Принята 18/VII-1890 г.

…уважаемому товарищу – Е. М. Линтваревой.

852. М. П. ЧЕХОВОЙ

14 августа 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 135.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Из Сахалина 14-го; Принята 16/VIII-1890 г.

Поздравляю. – 15 августа – день именин М. П. Чеховой.

853. И. П. ЧЕХОВУ

30 августа 1890 г.

Печатается по подлиннику (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 125.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Подано на Сахалине 30 августа; Принято 31/VIII-1890 г. Текст исправлен по письму 908, где Чехов пишет об этой телеграмме: «…с опечаткой, которая делала ее непонятною: вместо „150 учеников“ было написано „150 учебников“.

854. ЧЕХОВЫМ

7 сентября 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 135.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Подана 7/IX; Принята с аппарата 7/IX 1890.

855. А. С. СУВОРИНУ

11 сентября 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 137–139.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова на Сахалине.

…баронесса Выхухоль… – В. И. Икскуль фон Гильденбандт.

…слона-то и не приметил. – Неточная цитата из басни И. А. Крылова «Любопытный»: «Слона-то я и не приметил».

…имел терпение сделать перепись ~ карточную систему… – Об этой переписи подробно рассказано в гл. III книги «Остров Сахалин». Большая часть составленных Чеховым карточек на ссыльных и каторжных хранится в его архиве в ГБЛ. Остальные – в ЦГАЛИ.

…барыня, неугомонно хохочущая и болтающая. – Описана Чеховым в гл. XII книги «Остров Сахалин».

856. Е. Я. ЧЕХОВОЙ

6 октября 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 139–141, 143.

Год устанавливается по времени пребывания Чехова на Сахалине.

На конверте, хранящемся отдельно, но, судя по сгибам, относящемся именно к этому письму, почтовые штемпели: Nagasaki 6 nov. 1890; Nagasaki 10 nov. 1890; Yokohama Japen 18 nov. 1890; Foreign N. Y. Transit. Dec. 1890 <Иностранное Н<ью>-Й<орк>. Транзит. Дек. 1890>.

…у Ежова, бедняги, умерла жена… – Н. М. Ежов написал об этом Чехову на Сахалин 10 июня 1890 г. Письмо Ежова – одно из сохранившихся; многие письма, посланные на Сахалин, в том числе те, о которых говорится выше, остаются неизвестными.

В начале сентября я послал Вам письмо через С.-Франциско. Получили? – Письмо от начала сентября неизвестно. После 6 октября Чехов писем не писал. 12 октября 1890 г., вероятно, по его просьбе, кто-то из экипажа парохода «Петербург» дал Чеховым в Москву телеграмму следующего содержания: «Доброволец „Петербург“, выгрузив каторжных, 10 вышел Корсаковский, заберет Антона Павловича, отправится Одессу 13» (ЦГАЛИ).

857. М. П. ЧЕХОВУ

16 октября 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 144.

Телеграмма. Датируется по телеграфной помете: Из Владивостока 16 октября 1890 г.

858. М. П. ЧЕХОВУ

5 декабря 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Красный архив», 1929, т. 6 (37), стр. 185.

Телеграмма. Датируется по телеграфной помете: Из Раздельной 5 декабря 1890 г.

Приеду ~ субботу…. – 8 декабря 1890 г. Ср. телеграммы 859 и 860.

859. М. П. ЧЕХОВОЙ

6 декабря 1890 г.

Печатается по подлиннику (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 129, с датой – 7 декабря 1890 г.

Телеграмма. Датируется по телеграфным пометам: Ворожба 6 декабря 1890 г.; Москва 6 декабря.

860. М. П. ЧЕХОВУ

6 декабря 1890 г.

Печатается по подлиннику (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Красный архив», 1929, т. 6 (37), стр. 185.

Телеграмма. Датируется по телеграфной помете: Из Фастова 6. XII; Принята в Алексине 6 дек. 1890 г.

Буду Москве пятницу… – В пятницу 7 декабря 1890 г. Мих. П. и Е. Я. Чеховы выехали из Алексина встречать Чехова в Тулу и вместе с ним приехали в Москву. См. письмо 864 и Вокруг Чехова, стр. 226–229 (в книге приезд обозначен неточно: 8 декабря).

861. А. С. СУВОРИНУ

9 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 144–147.

Год устанавливается по времени возвращения Чехова с Сахалина.

…не 2 месяца, как напечатано у Вас… – 3 декабря 1890 г. в отделе «Хроника» газеты «Новое время» (№ 5304) сообщалось: «Известный наш беллетрист А. П. Чехов возвратился из своей поездки на остров Сахалин. Он отправился туда через Сибирь и возвратился морем через Суэц в Одессу. На днях он будет в Москве, выдержав трехдневный карантин на пароходе „Петербург“. На Северном Сахалине, где находятся поселения каторжных и ссыльных, он пробыл два месяца, тщательно изучая быт и нравы».

…полную и подробную перепись всего сахалинского населения… – См. примечания к письму 855*.

…бросили в море двух покойников. – Сходный эпизод описан Чеховым в рассказе «Гусев» (см. т. 7 Сочинений).

Ваши телеграммы ~ перевраны. – Телеграммы неизвестны. Текст одной из них см. в письме 834.

…с сыном баронессы Икскуль… – Г. Н. Глинкой, мичманом, сыном В. И. Икскуль от первого брака. Чехов сфотографировался с Глинкой на пароходе «Петербург» (держат мангустов). Воспроизведено: Письма, т. III, стр. 181.

…прокурору Косте… – К. Ф. Виноградову.

О Маслове часто приходилось говорить со Щербаком. – А. Н. Маслов (Бежецкий) и А. В. Щербак сотрудничали в «Новом времени». Оба были военными корреспондентами во время сербско-турецкой и русско-турецкой войн 1876–1878 гг. В 1890 г. Маслов печатал в газете свои путевые очерки «Под небом голубым» (об Италии) и «На военной границе Франции». В «Новом времени» печатались также «Письма о Сахалине» (1886) и очерки «С ссыльнокаторжными в Китайском море» (1891) Щербака.

862. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано Гр. Прохоровым: «Новый мир», 1940, № 2–3, стр. 389–390.

Ответ на письма Н. А. Лейкина от 8 июля, 5 и 6 августа 1890 г., посланные на Сахалин; Лейкин ответил 14 декабря 1890 г. (ГБЛ).

…документ красного цвета. – Как видно из ответного письма Лейкина, Чехов послал сахалинскую афишу о представлении «шуточных сцен в одном действии» Н. А. Лейкина, озаглавленных: «Привыкать надо!!!» (о всеобщей воинской повинности). Пьеса была издана в Петербурге в 1871 г. и тогда же поставлена Александринским театром.

Брем ~ описал ~ под именем «мунго». – В книге Брема «Жизнь животных», т. 1 (русск. изд. 1865 г.), мангуст назван «мунга» и отнесен к обезьянам.

…история с рецензентами, о которой Вы сообщали… – Лейкин писал 5 августа 1890 г.: «Слышали Вы о попавшихся во взяточничестве петербургских рецензентах? И прежде брали, но нынче попались. Попались 14 человек и в том числе наш редактор Гермониус». Рецензенты брали плату за рекламу с садовых театров, с приезжих гастролеров и т. п.

Что поделывает Билибин? – В письме от 6 августа Лейкин рассказывал: «Мрачен этот человек, донельзя мрачен и всё пишет водевили, которые не пропускает цензура». И в ответном письме: «Билибин на ногах, но опять хворает. Сердце…»

…единою работою не может быть сыт человек. – Перефразировано библейское изречение: «Не хлебом единым сыт человек».

Если вышла ~ новая книга, то пришлите. – 8 июля Лейкин писал, что хорошо идет его книга «Наши за границей»: «В апреле выпустил в свет, а скоро уже будет вся распродана». 14 декабря сообщал, что выходит второе издание этой книги, а также роман «На заработках» и сборник рассказов «Под орех». 12 января 1891 г., когда Чехов находился в Петербурге, Лейкин подарил ему «На заработках. Роман из жизни чернорабочих женщин» и сборник юмористических рассказов «Под орех», выпущенный в качестве премии к журналу «Осколки» за 1890 год (хранятся в ТМЧ; см. Чехов и его среда, стр. 252–253).

863. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

10 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: без последней фразы – «Солнце России», 1912, № 1, стр. 5; полностью – Письма, т. III, стр. 148–149.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 4 декабря 1890 г., в котором он приветствовал возвращение Чехова в Москву и на которое Чехов отвечает; Леонтьев (Щеглов) ответил 12 декабря (ГБЛ).

Какие бабочки ~ таракашки! – Неточная цитата из басни И. А. Крылова «Любопытный». Ср. письмо 874.

Правда ли, что Плещеев получил наследство в два миллиона? – А. Н. Плещеев получил крупное наследство после смерти своего родственника А. П. Плещеева. Об этом он сам написал Чехову 12 января 1891 г. (ЛН, т. 68, стр. 362).

Вы развелись с бабушкой ~ всякого благополучия. – Леонтьев писал: «В моей жизни маленькая реформа – я развелся… с бабушкой и Петербургской стороной и живу теперь сам-друг с женой».

Иду к тетке… – Ф. Я. Долженко.

864. И. П. ЧЕХОВУ

10 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ, фонд С. М. Чехова). Впервые опубликовано: ПССП, т. XV, стр. 132. Письмо М. П. Чехова ранее не печаталось.

…с каким-то морским офицером. – Г. Н. Глинкой. См. письмо 861.

…бурят из Сахалина… – Иеромонах Ираклий. Вместе с Чеховым плыл с Северного Сахалина в Южный, затем в Одессу, приехал вместе с ним в Москву и остановился в доме Чеховых (см. «Остров Сахалин», гл. XII и Вокруг Чехова, стр. 226–229). Сохранилась фотография: Чехов снят с иеромонахом Ираклием на пароходе Добровольного флота (Письма, изд. 2-е, т. III, стр. 172).

865. Ф. А. КУМАНИНУ

Около 10 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 151, с датой – декабрь 1890 г. В ПССП, т. XV, стр. 134–135, датировано серединой декабря 1890 г.

Открытка. Послана не по почте – почтовые штемпели отсутствуют. (Редакция «Артиста» помещалась напротив дома Я. А. Корнеева на Садовой Кудринской, где Чеховы жили до переезда на Малую Дмитровку – см. письмо 866.)

Датируется по содержанию (ср. письмо 862).

Я привез с собой штук 50 фотографий. – Сахалинские фотографии хранятся в ГЛМ.

Весною еду в Ледовитый океан. – По-видимому, шутка.

866. Ф. А. КУМАНИНУ

Середина декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 104.

Датируется по указанному в письме адресу (в доме Фирганг на Малой Дмитровке семья Чеховых поселилась осенью 1890 г.) и по предположению, что полученная от Ф. А. Куманина книжка журнала – это «Артист», 1890, № 7, апрель (вышла в отсутствие Чехова), где был напечатан водевиль «Трагик поневоле (Из дачной жизни)».

867. А. С. СУВОРИНУ

17 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 149–151, с пропусками.

Год устанавливается по времени возвращения Чехова с Сахалина.

…сейчас я телеграфировал ~ почистить и переписать. – Телеграмма неизвестна. Рассказ «Гусев», о котором идет речь, был послан 23 декабря (см. письмо 869).

Содержание рассказа Беллами ~ прочту его целиком. – Русский перевод утопического романа американского социалиста Э. Беллами «Looking backward. 2000–1887» (о жизни в будущем обществе на началах равенства) был напечатан в «Книжках Недели», 1890, май-июль, под названием «В 2000-м году». Чехов читал одну из «Книжек Недели» в первую ночь, проведенную на Южном Сахалине (см. гл. XII «Острова Сахалина»). В 1889 г. Л. Н. Толстой советовал Суворину издать перевод этой книги. Отдельное издание было выпущено в 1891 г. Сувориным в переводе Л. Гея («Будущий век») и Ф. Павленковым в переводе Ф. Зинина («Через сто лет»).

…пишет про индеек ~ и капусту. – Н. А. Лейкин в письме от 8 июля 1890 г. подробно описывал свое имение в Тосне (под Петербургом).

До поездки «Крейцерова соната» была для меня событием… – См. письмо 769.

868. А. С. СУВОРИНУ

19 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, изд. 2-е, т. III, стр. 153–154.

Год устанавливается по письму 870, где также речь идет о книгах для В. И. Икскуль.

Сочинения Гребенки ~ Сочинения Голицинского… – Как видно по каталогу библиотеки А. С. Суворина, там находились три тома Сочинений Е. П. Гребенки (СПб., 1862). О «Повестях и рассказах» А. П. Голицинского см. примечания к письму 777*. В. И. Икскуль не издала Гребенку и Голицинского.

869. А. С. СУВОРИНУ

23 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 152.

Год устанавливается по сообщению о рассказе, начатом в Коломбо («Гусев»).

Посылаю Вам рассказ ~ «Коломбо, 12 ноября». – Рассказ «Гусев» появился с этой датой в «Новом времени», 1890, № 5326, 26 декабря.

Поздравительное письмо будет особо. – См. письмо 870.

870. А. С. СУВОРИНУ

24 декабря 1890 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. III, стр. 152–154.

Год устанавливается по письму 869.

Я верю и в Коха ~ позвольте усумниться. – В ноябре 1890 г. русские газеты напечатали сообщение о новом способе лечения туберкулеза. Суворин посвятил этому открытию Р. Коха два своих «Маленьких письма» («Новое время», 1890, № 5278 и 5294, 7 и 23 ноября). Восторженная первая статья заканчивалась словами: «Германия нашла своего нового Фауста. Но это Фауст конца XIX века». Подробно об антитуберкулезном средстве Коха писал Л. К. Попов (Эльпе. Научные письма. – «Новое время», 1890, №№ 5286 и 5293, 15 и 22 ноября). В статье Эльпе говорилось и о возможности излечения рака.

По примеру прошлых лет ~ рассказы для шлифовки. – Суворин прислал в ноябре 1891 г. рассказ В. А. Гиляровского (см. примечания к письму 1038*), затем – чью-то повесть. В недатированном письме А. А. Суворин извещал: «Посылаю повесть, наконец найденную. Посмотрите ее пожалуйста. Она лежит у нас уже ровно год» (ГБЛ). В ноябре 1892 г. Чехову была послана статья В. В. Святловского «Как живут и умирают врачи» (см. в т. 5 Писем письмо к А. С. Суворину от 22 ноября 1892 г.), а в декабре того же года – рассказ Ал. П. Чехова («он, к сожалению, требует стеснения», т. е. сокращения).

…мундир VI класса… – М. П. Чехов получил чин коллежского асессора и по протекции Суворина был назначен податным инспектором в г. Алексине близ Тулы. Ср. в этом томе телеграммы 857, 858, 860.

…у обоих на лицах, как у Симеона Богоприимца ~ раба твоего, владыко… – По евангельскому преданию, «праведному и благочестивому» Симеону было предсказано, что он не умрет, пока не увидит Христа. «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по слову твоему, с миром», – произнес он при виде новорожденного Иисуса (Евангелие от Луки, гл. 2, ст. 25–35). Легенда о Симеоне Богоприимце часто служила темой лубочных картинок.

Тут и Успенский, и Короленко, и Потапенко… – В. И. Икскуль были изданы: «Взбрело в башку», «Живые цифры», «Про счастливых людей» Г. И. Успенского, «Лес шумит» В. Г. Короленко, «В пот