📚   БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ и СОВЕТСКОЙ КЛАССИКИ   📚

здесь можно бесплатно скачать книги в удобном формате для чтения в оффлайне и на мобильных устройствах

Антон Павлович Чехов

Том 21. Письма 1888-1889

Антон Павлович Чехов. Том 21. Письма 1888-1889. Обложка книги

Полное собрание сочинений в тридцати томах #21
Москва, Наука, 1976

Двенадцать томов серии – это своеобразное документальное повествование Чехова о своей жизни и о своем творчестве. Вместе с тем, познавательное значение чеховских писем шире, чем их биографическая ценность: в них бьется пульс всей культурной и общественной жизни России конца XIX – первых лет XX века.

В третьем томе печатаются письма Чехова с октября 1888 по декабрь 1889 года.

Оглавление

Письма

1888

Плещееву А. Н., 1 октября 1888

Суворину А. С., 2 октября 1888

Плещееву А. Н., 4 октября 1888

Плещееву А. Н., 4 октября 1888

Дюковскому М. М., 5 октября 1888

Лейкину Н. А., 5 октября 1888

Суворину А. С., 5 или 6 октября 1888

Суворину А. С., 7 октября 1888

Григоровичу Д. В., 9 октября 1888

Плещееву А. Н., 9 октября 1888

Линтваревой Е. М., 9 октября 1888

Плещееву А. Н., 10 октября 1888

Суворину А. С., 10 октября 1888

Шеллеру-Михайлову А. К., 10 октября 1888

Плещееву А. Н., 10 или 11 октября 1888

Чехову Ал. П., 13 октября 1888

Суворину А. С., 14 октября 1888

Маслову (Бежецкому) А. Н., октябрь 1888

Плещееву А. Н., 17 октября 1888

Суворину А. С., 18 октября 1888

Киселеву А. С., 20 октября 1888

Лазареву (Грузинскому) А. С., 20 октября 1888

Шехтелю Ф. О., 20 октября 1888

Суворину А. С., 24 октября 1888

Плещееву А. Н., 25 октября 1888

Ленскому А. П., 26 октября 1888

Линтваревой Е. М., 27 октября 1888

Суворину А. С., 27 октября 1888

Киселевой М. В., 2 ноября 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 2 ноября 1888

Сысоевой Е. А., 2 ноября 1888

Плещееву А. Н., 3 ноября 1888

Суворину А. С., 3 ноября 1888

Лейкину Н. А., 5 ноября 1888

Чехову Ал. П., 6 ноября 1888

Чехову Ал. П., 6 или 7 ноября 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 7 ноября 1888

Суворину А. С., 7 ноября 1888

Лейкину Н. А., 8 ноября 1888

Лазареву (Грузинскому) А. С., 10 ноября 1888.

Плещееву А. Н., 10 ноября 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 11 ноября 1888

Суворину А. С., 11 ноября 1888

Плещееву А. Н., 13 ноября 1888

Суворину А. С., 15 ноября 1888

Чехову Ал. П., 16 ноября 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 или 17 ноября 1888

Суворину А. С., 18 ноября 1888

Чехову Ал. П., 18 ноября 1888

Линтваревой Е. М., 23 ноября 1888

Чехову Ал. П., 23 ноября 1888

Суворину А. С., 24 или 25 ноября 1888

Суворину А. С., 28 ноября 1888

Шехтелю Ф. О., 1 декабря 1888

Баранцевичу К. С., 2 декабря 1888

Тихонову В. А., 2 декабря 1888

Баранцевичу К. С., 8 декабря 1888

Ленскому А. П., 8 декабря 1888

Неустановленному лицу, 11 декабря 1888

Дюковскому М. М., 13 декабря 1888

Киселевой М. В., 13 декабря 1888

Гнедичу П. П., 15 декабря 1888

Шехтелю Ф. О., 16 декабря 1888

Суворину А. С., 17 декабря 1888

Суворину А. С., 18 декабря 1888

Суворину А. С., 19 декабря 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 20 декабря 1888

Тихонову В. А., 20 декабря 1888

Лейкину Н. А., 22 декабря 1888

Никулиной Н. А., 22 декабря 1888

Лейкину Н. А., 23 декабря 1888

Суворину А. С., 23 декабря 1888

Григоровичу Д. В., 24 декабря 1888

Кувшинниковой С. П., 25 декабря 1888

Суворину А. С., 26 декабря 1888

Суворину А. С., 28 декабря 1888

Плещееву А. Н., 30 декабря 1888

Суворину А. С., 30 декабря 1888

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 31 декабря 1888

Линтваревой Е. М., конец декабря 1888

1889

Плещееву А. Н., 2 января 1889

Чехову Ал. П., 2 января 1889

Суворину А. С., 3 января 1889

Давыдову В. Н., 4 января 1889

Суворину А. С., 4 января 1889

Суворину А. С., 4 января 1889

Суворину А. С., 5 января 1889

Ленскому А. П., 6 января 1889

Суворину А. С., 6 января 1889

Дюковскому М. М., 7 января 1889

Суворину А. С., 7 января 1889 («Посылаю, Алексей Сергеевич, еще 2 варианта…»)

Суворину А. С., 7 января 1889 («Посылаю Вам бумажку…»)

Федорову (Юрковскому) Ф. А., 8 января 1889

Суворину А. С., 8 января 1889

Сахаровой Е. К., 13 января 1889

Плещееву А. Н., 15 января 1889

Тихонову В. А., 19 января 1889

Давыдову В. Н., 22 или 23 января 1889

Плещееву А. Н., 23 или 24 января 1889

Чехову М. П., январь 1889

Баранцевичу К. С., 3 февраля 1889

Савельеву Д. Т., 4 февраля 1889

Суворину А. С., 4 февраля 1889

Суворину А. С., 6 февраля 1889

Евреиновой А. М., 8 февраля 1889

Суворину А. С., 8 февраля 1889

Тихонову В. А., 10 февраля 1889

Линтваревой Н. М., 11 февраля 1889

Плещееву А. Н., 11 февраля 1889

Оболонскому Н. Н., 12 или 13 февраля 1889

Суворину А. С., около 13 февраля 1889

Суворину А. С., 14 февраля 1889

Ленской Л. Н., 15 или 16 февраля 1889

Евреиновой А. М., 17 февраля 1889

Киселевой М. В., 17 февраля 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 18 февраля 1889;

Ленскому А. П., около 20 февраля 1889

Суворину А. С., 20 февраля 1889

Лейкину Н. А., 21 февраля 1889

Чехову Ал. П., 21 февраля 1889

Лейкину Н. А., 24 февраля 1889

Чехову Ал. П., 25 февраля 1889

Кондратьеву И. М., 28 февраля 1889

Чехову Ал. П., 2 марта 1889

Кондратьеву И. М., 5 марта 1889

Суворину А. С., 5 марта 1889

Гайдевурову П. А., 6 марта 1889

Сергеенко П. А., 6 марта 1889

Суворину А. С., 6 марта 1889

Плещееву А. Н., 7 марта 1889

Тихонову В. А., 7 марта 1889

Евреиновой А. М., 10 марта 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 11 марта 1889;

Суворину А. С., 11 марта 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 марта 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л. 21 или 22 марта 1889

Лейкину Н. А., 27 марта 1889

Оболонскому Н. Н., 29 марта 1889

Оболонскому Н. Н., апрель 1889

Суворину А. С., 8 апреля 1889

Исакову П. Н., 9 апреля 1889

Ленскому А. П., 9 апреля 1889

Плещееву А. Н., 9 апреля 1889

Лейкину Н. А., 10 апреля 1889

Чехову Ал. П., 11 апреля 1889

Суворину А. С., 11 апреля 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 12 апреля 1889

Линтваревой Е. М., 17 апреля 1889

Суворину А. С., 17 апреля 1889

Шехтелю Ф. О., 19 апреля 1889

Оболонскому Н. Н., 20 апреля 1889

Баранцевичу К. С., 22 апреля 1889

Суворину А. С., 22 апреля 1889

Оболонскому Н. Н., 23 апреля 1889

Давыдову В. Н., 26 апреля 1889

Чеховой М. П., 26 апреля 1889

Чеховой М. П., 28 апреля 1889

Чехову И. П., апрель – май 1889

Чехову Ал. П., 2 мая 1889

Суворину А. С., начало мая 1889

Суворину А. С., 4 мая 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 6 мая 1889

Суворину А. С., 7 мая 1889

Чехову Ал. П., 8 мая 1889

Плещееву А. Н., 14 мая 1889

Суворину А. С., 14 мая 1889

Суворину А. С., 15 мая 1889

Кондратьеву И. М., 18 мая 1889

Лейкину Н. А., 22 мая 1889

Тихонову В. А., 31 мая 1889

Оболонскому Н. Н., 4 июня 1889

Суворину А. С., 9 июня 1889

Оболонскому Н. Н., 17 июня 1889

Шехтелю Ф. О., 18 июня 1889

Дюковскому М. М., 24 июня 1889

Сергеенко П. А., 25 июня 1889

Плещееву А. Н., 26 июня 1889

Суворину А. С., 2 июля 1889

Чехову И. П., 16 июля 1889

Кондратьеву И. М., 18 июля 1889

Чеховой М. П., 18 июля 1889

Плещееву А. Н., 3 августа 1889

Миткевичу В. К., 12 августа 1889

Лейкину Н. А., 13 августа 1889

Чехову Ал. П., 13 августа 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 29 августа 1889

Плещееву А. Н… 3 сентября 1889

Куманину Ф. А., 5 сентября 1889

Лихачеву В. С., 5 сентября 1889

Майкову А. А., 5 сентября 1889

Линтваревой Е. М., 6 сентября 1889

Евреиновой А. М., 7 сентября 1889

Суворину А. А., 7 сентября 1889

Лихачеву В. С., 8 сентября 1889

Куманину Ф. А., 9 сентября 1889

Чехову Ал. П., 9 сентября 1889

Тихонову В. А., 13 сентября 1889

Плещееву А. Н., 14 сентября 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 18 сентября 1889

Дмитриеву А., 21 сентября 1889

Евреиновой А. М., 24 сентября 1889

Плещееву А. Н., 24 сентября 1889

Ленскому А. П., 27 сентября 1889

Плещееву А. Н., 30 сентября 1889

Плещееву А. Н., 6 октября 1889

Ленскому А. П., 7 или 8 октября 1889

Линтваревой Е. М., 8 октября 1889

Куманину Ф. А., 10 октября 1889

Чайковскому П. И., 12 октября 1889

Чехову Ал. П., 12 или 13 октября 1889

Суворину А. С., 13 октября 1889

Чайковскому П. И., 14 октября 1889

Суворину А. С., 15 октября 1889

Корнееву Я. А., октябрь 1889

Суворину А. С., 17 октября 1889

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 21 октября 1889

Плещееву А. Н., 21 октября 1889

Суворину А. С., 23 октября 1889

Суворину А. С., 28 октября 1889

Лазареву (Грузинскому) А. С., 1 ноября 1889

Суворину А. С., 1 ноября 1889

Ленскому А. П., 2 ноября 1889

Суворину А. С., 5 ноября 1889

Евреиновой А. М., 7 ноября 1889

Лейкину Н. А., 7 ноября 1889

Суворину А. С., 7 ноября 1889

Тихонову В. А., 7 ноября 1889

Гольцеву В. А., 8 ноября 1889

Оболонскому Н. Н., 8 ноября 1889

Плещееву А. Н., 8 ноября 1889

Гламе-Мещерской А. Я., 9 ноября 1889

Тихонову В. А., 11 ноября 1889

Суворину А. С., 12 ноября 1889

Суворину А. С., около 15 ноября 1889

Ленской Л. Н., 15 ноября 1889

Суворину А. С., 15 ноября 1889

Червинскому Ф. А., 16 ноября 1889

Ленскому А. П., 19 ноября 1889

Суворину А. С., 20 ноября 1889

Лазареву (Грузинскому) А. С., 23 ноября 1889

Тихонравову Н. С., 23 ноября 1889

Суворину А. С., 25 ноября 1889

Сумбатову (Южину) А. И., 25 ноября 1889

Плещееву А. Н., 27 ноября 1889

Суворину А. С., 27 ноября 1889

Оболонскому Н. Н., 29 или 30 ноября 1889

Оболонскому Н. Н., ноябрь-декабрь 1889

Кондратьеву И. М., 2 декабря 1889

Киселевой М. В., 3 декабря 1889

Суворину А. С., 5 декабря 1889

Суворину А. С., 7 декабря 1889

Тихонову В. А., 7 декабря 1889

Ленскому А. П., 8 декабря 1889

Плещееву А. Н., 12 декабря 1889

Сумбатову (Южину) А. И., 14 декабря 1889

Оболонскому Н. Н., середина декабря 1889

Редактору «Смоленского вестника», декабрь 1889

Суворину А. С., около 20 декабря 1889

Лейкину Н. А., 25 декабря 1889

Плещееву А. Н., 25 декабря 1889

Суворину А. С., 27 декабря 1889

Сумбатову (Южину) А. И., 27 или 28 декабря 1889

Кондратьеву И. М., 28 декабря 1889

Комментарии

Несохранившиеся и ненайденные письма (октябрь 1888–1889)

Указатель произведений Чехова, упоминаемых в письмах

Указатель имен и названий

Иллюстрации

Выходные данные

 

Антон Павлович Чехов

Полное собрание сочинений в тридцати томах

Том 21. Письма 1888-1889

А. П. Чехов. 1888 г. Фотография.

Письма

1888

Плещееву А. Н., 1 октября 1888*

488. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

1 октября 1888 г. Москва.

1-го октября.

Милый Алексей Николаевич! У Вас есть переводная пьеса «Медные лбы» Скриба*. Ее хочет поставить на свой бенефис артист коршевского театра Н. В. Светлов. Если Вы ничего не имеете против и если нет законных препятствий, то потрудитесь уведомить возможно скорее. Ответьте или мне или же «Николаю Васильевичу Светлову, театр Корша в Москве».

Целую Вас крепко.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 2 октября 1888*

489. А. С. СУВОРИНУ

2 октября 1888 г. Москва.

2 октября.

Ну, заварилась каша в душе Корша! Когда я задал ему тот вопрос, он обалдел, испугался, обрадовался, заторопился и стал уверять меня, что он знает Вас еще с тех пор, когда воспитывался у своего дяди Корша, и что для него будет высшим блаженством, если его театр попадет в такие надежные руки*. На вопрос он ответил не сразу.

– Я вам в антракте все книги покажу… Вы должны видеть цифры…

Видя, что он так серьезно волнуется, я стал уверять его, что в бухгалтерии я ничего не понимаю и поверю ему на слово…

Я испортил ему весь вечер. Он ходил по коридорам ошалелый, как горем убитый, и всё время искал меня, чтобы излить свою душу. Раз поймал он меня в буфете и зашептал:

– Напишите ему, что я возьму во всяком случае не меньше ста тысяч.

– Только-то? – удивился я не шутя. – А я думал, что Вы запросите по крайней мере миллион.

– Но, голубушка, я ведь назначаю цифру приблизительно, наугад…. Я вам книги покажу. (Решительно.) Напишите ему, что я возьму с него 150 тысяч!

Он долго думал о чем-то и спросил:

– Вы не знаете, голубушка, всё еще он переписывается с Заньковецкой?

– Не знаю. Должно быть, переписывается.

– Милый, только передайте ему, что с Рыбчинской у меня заключен контракт на два года!

– Передам.

Встретив меня еще раз, он воскликнул радостно, в полной уверенности, что театр его уже продан:

– Голубушка, я завтра к Вам приеду! Я все книги привезу! Милый мой! Дорогой! Когда же вы мне свои книжки дадите? Жена Вас читает! Вы знакомы с женой? Катя, вот тот Чехов, который… (представляет жене). Завтра приеду!

Но он не приехал, а прислал письмо, которое при сем прилагаю*. Мне немножко жаль Корша. Если бы я знал, что ему так хочется продать свой храм славы, то я бы уберегся от того вопроса, но чёрт же его знал! Мы оба решили держать наш разговор в строгой тайне. Вы порвите его письмо, а то если Ваша девица* прочтет его и сообщит Слюнину, что Вы покупаете театр Корша, а Слюнин Жителю, Житель моему брату*, а брат еще кому-нибудь, и если затрезвонят потом «Листки»*, то мой Корш застрелится.

«Дачный муж» провалился*, и Жан Щеглов обратился в тень. Пьеса написана небрежно, турнюр и фальшивые зубы прицеплены к скучной морали; натянуто, грубовато и пахнет проституцией. В пьесе нет женственности, нет легкомыслия, нет ни жены, ни мужа, ни Павловска, ни музыки, ни соли, ни воздуха; я видел на сцене сарай и мещан, которых автор уличает и казнит за то, над чем следует только смеяться, и смеяться не иначе, как по-французски. Можете себе представить, Жан для контраста вывел на сцену дворника и горничную, добродетельных пейзан, любящих друг друга по-простецки и хвастающих тем, что у них нет турнюров. Берите, мол, господа, с нас пример… Тяжело! Пусть бы прислуга только дурачилась и смешила, так нет, это показалось милому Жану несерьезным, и он прицепил к метлам и фартухам дешевенькую мораль. И вышла чёрт знает какая окрошка. Глама играла не жену, а кокотку, Градов не мужа, не чиновника, а шута горохового… Декорации были отвратительны. Жан ходит теперь около меня, «поправляет» свою пьесу и ноет:

– Если бы Глама надела побольше турнюр, если бы не кричал суфлер да если бы Корш не был скуп, то…

То ничего и не вышло бы все-таки. «Горы Кавказа» имели успех*, потому что были без претензий и только смешили, а «Дачный муж» хочет и смешить, и трагедией пахнуть, и возводить турнюр на высоту серьезного вопроса…

Алексея Алексеевича еще нет в Москве.

Повестушку свою я кончил*. Написана она вяло и небрежно, а поправлять нет времени.

Читал я своего «Иванова». Если, думается мне, написать другой IV акт, да кое-что выкинуть, да вставить один монолог, к<ото>рый сидит уже у меня в мозгу, то пьеса выйдет законченной и весьма эффектной. К Рождеству исправлю и пошлю в Александринку*.

«Медведь» пропущен цензурой (кажется, не безусловно) и будет идти у Корша. Соловцов жаждет играть его.

Нет ли у Маслова пьесы? Я бы поставил ее у Корша*. Актеры со мной очень нежны.

Поклон Анне Ивановне, Насте, Боре, Буренину и Маслову.

Ваш А. Чехов.

Поклон Трезору и нововременской утке.

Очки и каталог драм<атического> общества Вы получите с Алекс<еем> Алекс<еевичем>.

Плещееву А. Н., 4 октября 1888*

490. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

4 октября 1888 г. Москва.

4 окт.

Дорогой и милый Алексей Николаевич!

Рассказ для «Северного вестника» переписал и послал в редакцию*. Утомился. Теперь жду гонорара. Весь сентябрь я сидел без денег, кое-какие вещишки заложил и бился, как рыба об лед; каждый сентябрь мне круто приходится, в этом же году после летнего безделья и житья в счет будущего сентябрь был для меня особенно мрачен. Был должен Суворину 400 руб., отработал 200…

Как-то я послал Вам из театра Корша письмо*. Если «Медные лбы» пойдут у Корша, то не забудьте через меня или через кого хотите заключить условие. Корш платит за оригинальные пьесы 2% с акта, а за переводные 1%. Деньги неважные, но все-таки деньги, и бросать их не следует… Ваших «Медных лбов» в каталоге драмат<ического> общества нет. Кстати: Корш платит Обществу уже 6 рублей с акта, а не 5. Светлов актер хороший и парень славный.

Сегодня был у меня Павел Линтварев. Приехал поступать в Петровскую академию, но его, беднягу, кажется, не примут. Он под надзором.

В Москве гостит Жан Щеглов. Его «Дачный муж» в Москве успеха не имел, но, по всем видимостям, будет иметь его в Петербурге и в провинции. В Москве непонятны ни Павловск, ни дачный муж, ни дачная прислуга, ни департаментская служба. Пьеса очень легка и смешна и в то же время раздражает: к турнюру дачной жены прицеплена мораль. Я такого мнения, что если милый Жан будет продолжать в духе «Дачного мужа», то его карьера как драматурга не пойдет дальше капитанского чина. Нельзя жевать всё один и тот же тип, один и тот же город, один и тот же турнюр. Ведь кроме турнюров и дачных мужей на Руси есть много еще кое-чего смешного и интересного. Во-вторых, надо бросить дешевую мораль*. «Горы Кавказа» написаны без претензий на мораль, а потому имели выдающийся успех. Я советую Жану написать большую комедию, этак в актов пять, и во всяком случае не бросать беллетристики.

Скоро Вы увидите Жоржа. Он едет в Петербург.

В письме к Анне Михайловне* я просил не вычеркивать в моем рассказе ни одной строки. Эта моя просьба имеет в основании не упрямство и не каприз, а страх, чтобы через помарки мой рассказ не получил той окраски, какой я всегда боялся*. Целую Вас крепко и остаюсь сердечно любящим и преданным

А. Чехов.

Почтение Вашим.

Плещееву А. Н., 4 октября 1888*

491. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

4 октября 1888 г. Москва.

Едва послал Вам письмо, как получил от Вас, дорогой Алексей Николаевич, известие, которое очень не понравится Светлову. Я сейчас сообщу ему Ваш ответ и буду настойчиво рекомендовать «Дурного человека»*.

Если бы Ваше письмо пришло двумя часами раньше, то мой рассказ был бы послан Вам*, теперь же он на полпути в Басков пер<еулок>*.

Был бы рад прочесть, что написал Мережковский*. Пока до свиданья. Прочитавши мой рассказ, напишите мне. Он Вам не понравится, но Вас и Анны Михайловны я не боюсь. Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и – только, и жалею, что бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий, так и Нотович с Градовским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Потому я одинако не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к ученым, ни к писателям, ни к молодежи. Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Мое святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником.

Однако я заболтался. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Дюковскому М. М., 5 октября 1888*

492. М. М. ДЮКОВСКОМУ

5 октября 1888 г. Москва.

Милый Михаил Михайлович!

Будьте добры, пришлите мне дня на два Адрес-Календарь Москвы. Буду очень благодарен, а у посланного не останусь в долгу. Если же привезете сами, то буду очень рад видеть Вас у себя. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь,

У Калужских ворот, в Мещанском училище,

Его высокоблагородию

Михаилу Михайловичу Дюковскому.

Лейкину Н. А., 5 октября 1888*

493. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 октября 1888 г. Москва.

5 окт.

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Вчера кончил повесть для «Северн<ого> вестника»*, над которою возился весь сентябрь, и сегодня отвожу душу на письмах. Где Вы? В городе или на Тосне? Пишу по городскому адресу.

Прежде всего – спасибо за «Пух и перья»*. Издание хорошее, рисунки очень приличные и добросовестные. Рассказы подобраны так, как нужно. Именно такие рассказы мне наиболее симпатичны у Вас. В них простота, юмор, правда и мера… Особенно мне понравился рассказ, где два приказчика приезжают к хозяину в гости* на дачу и хозяин говорит им: «Дышите! Что ж вы не дышите?» Отличный рассказ.

Кстати. Я, кажется, не писал еще Вам своего мнения о «Сатире и нимфе»*. Если хотите знать мое мнение, то прежде всего «Сатир и нимфа» стоят гораздо ниже «Стукина и Хр<устальникова>»*. «Сатир» роман чисто местный, питерский, захватывает он узкий и давно уже изученный район. Во всех этих Заколове, Акулине, Пантелее, Тычинкине, кроме разве мужа Акулины Данилы, нет ничего нового. Всё это знакомые; роман их тоже история старая, интриганство Катерины тоже не ново… Читается роман легко, весело, часто смеешься, в конце немножко грустно становится, и больше ничего. «Стукин» же, на которого критика не обратила никакого внимания, вещь совсем новая и рисующая то, чего ни один еще писатель не рисовал. «Стукин» имеет значение серьезное и стоит многого (по моему мнению) и будет служить чуть ли не единственным памятником банковских безобразий нашего времени; к тому же фигурируют в нем не Акулина и не Катерина, а птицы более высшего порядка. Если в «Сатире» хороши частности, то «Стукин» хорош в общем. Простите эту бессвязную критику. Не умею я критиковать.

Проезжая по Харьково-Никол<аевской> дороге, я видел такую картину. В вагоне сидит какой-то субъект с тирольской рожей и в венгерской шляпе. Перед ним стоит «физико-химический аппарат» со стеклянным цилиндром, в котором плавает «морской житель». За пятак каждый желающий получает фотогр<афическую> карточку и «свою судьбу», начертанную помянутым жителем. На аппарате выставлены напоказ 4 карточки: Суворова, Ю. Самарина, Патти и Ваша. Это должно быть приятно Вашему авторскому сердцу.

На днях Николай сделал рисунок, очень недурной. Я посоветовал ему послать его в «Осколки»*. Получили ли Вы? Живет Николай у меня, пока очень степенно. Работает. Присылайте ему тем, но только через мои руки. Когда я вмешиваюсь, то дела его идут живее. Кстати: если будете высылать ему гонорар, то высылайте не на его имя и не на мое (некогда ходить на почту), а на имя моего брата-студента Михаила Чехова. На его же имя высылайте и посылки, буде таковые будут.

Поклон Прасковье Никифоровне и Феде, а также Билибину.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 5 или 6 октября 1888*

494. А. С. СУВОРИНУ

5 или 6 октября 1888 г. Москва.

Здравствуйте, Алексей Сергеевич! Корша я успокою*, как только увижусь с ним. А если у Вас будут лишние деньги, то не покупайте театра*. Иметь в столице театр, возиться с актерами, актрисами и авторами, угадывать вкусы публики, видеть в своем театре всегда рожи газетчиков, требующих контрамарок и пишущих неизвестно где, – всё это не возбуждает нервы, а гнетет; к тому же антрепренерские бразды делают человека слишком популярным. На Вашем месте «центр нервной деятельности» я целиком перенес бы на юг. Там море и свежие люди. Там можно завести пароход «Новое время», можно построить церковь по собственному вкусу и театр, и даже буфет, – и всё бы это пошло впрок. В театре можно свои пьесы ставить.

Жан Щеглов всё еще говорит о «Дачном муже»*, о Корше, о Гламе, о Соловцове… Когда мы его не слушаем, он обращается к моему жильцу-гимназисту и начинает изливать ему свою душу… Дернула же его нелегкая родиться мужчиной, да еще драматургом! Он у Вас будет. Успокойте его, пожалуйста, хотя это и нелегко.

Маслову передайте, что Евреинова и прочие дамы «Сев<ерного> вестника» не виноваты. Заметка о его книге* сделана и помещена некиим умным мужчиной без ведома дам. Когда я летом ехал с Евреиновой на юг (она была без турнюра, и публика ужасно над ней потешалась), то она всю дорогу мечтала только о поднятии в журнале беллетрист<ического> отдела и о приглашении «молодых сил», в том числе и Маслова. Заметка неважная, меня ругают чаще и резче; придавать ей значение не следует, и Маслов сделал бы недурно, если бы послал Евреиновой повесть*. Ему нужно жениться, пить вино, не бросать военной службы и писать то, что хочется… А ведь он хочет писать повести! Что же касается «Русской мысли»*, то там сидят не литераторы, а копченые сиги, которые столько же понимают в литературе, как свинья в апельсинах. К тому же библиограф<ический> отдел ведет там дама*. Если дикая утка, которая летит в поднебесье, может презирать свойскую, которая копается в навозе и в лужах и думает, что это хорошо, то так должны презирать художники и поэты мудрость копченых сигов… Сердит я на «Русскую мысль»* и на всю московскую литературу!

У Виктора Петровича* сочленовный ревматизм. При этой болезни иногда бывает воспаление сердца, и врач всегда должен быть настороже. Причиной пороков сердца чаще всего бывает ревматизм. Но только зачем В<иктор> П<етрович> выходит из дому? Ему нельзя ни выходить, ни работать, ни мыться… Я так полагаю, что через месяц он будет уже здоров. Пусть «Ивана Ильича»* бросит читать: от сочленовного ревматизма не умирают.

В «Иванове» я радикально переделал 2 и 4 акты*. Иванову дал монолог, Сашу подвергнул ретуши и проч. Если и теперь не поймут моего «Иванова», то брошу его в печь и напишу повесть «Довольно!»*. Названия не изменю. Неловко. Если бы пьеса не давалась еще ни разу, тогда другое бы дело.

Вся моя фамилия Вам кланяется.

Щеглов, видевший Сальвини 6 раз, говорит, что Отелло-Ленский хорош. Хочу написать коротенькую рецензию*, да не знаю, с какого конца начать… Поклон Анне Ивановне, Насте и Байрону*. Виноградовым желаю скорейшего выздоровления.

Ваш А. Чехов.

Так как зимою Вы заняты, то буду стараться писать Вам такие письма, которые не требуют ответа.

А Алексея Алексеевича всё еще нет!

Суворину А. С., 7 октября 1888*

495. А. С. СУВОРИНУ

7 октября 1888 г. Москва.

7 окт.

Я, Алексей Сергеевич, осерчал и попробовал нацарапать статейку* для первой страницы. Не сгодится ли? Если для дебюта бросите в корзину, то в претензии не буду.

Ваш А. Чехов.

Жан Щеглов всё еще говорит о «Дачном муже», о Гламе, о Корше, о Соловцове… Уф!

Григоровичу Д. В., 9 октября 1888*

496. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ

9 октября 1888 г. Москва.

9 октября. Кудринская Садовая, д. Корнеева.

Мне весело, дорогой Дмитрий Васильевич, что Вы наконец выздоровели и вернулись в Россию. Те, кто Вас видел, писали мне, что Вы уже совершенно здоровы, по-прежнему бодры и читали даже свою новую повесть*, что у Вас теперь большая борода. Если грудная боль прошла, то уж, вероятно, и не вернется, но бронхит едва ли оставил Вас в покое; если он утих летом, то зимою может вновь обостриться от малейшей неосторожности. Сам по себе бронхит не опасен, но он мешает спать, утомляет и раздражает. Вы поменьше курите, не пейте квасу и пива, не бывайте в курильных, в сырую погоду одевайтесь потеплей, не читайте вслух и не ходите так быстро, как Вы ходите. Эти мелкие предосторожности стесняют и раздражают не меньше бронхита, но что делать?

Я рад и тому, что получил от Вас письмо. Письма Ваши коротки, как хорошие стихи, видаюсь я с Вами редко, но мне кажется, и даже я почти уверен, что если в Петербурге не будет Вас и Суворина, то я потеряю равновесие и понесу ужасную чепуху.

Премия для меня, конечно, счастье*, и если бы я сказал, что она не волнует меня, то солгал бы. Я себя так чувствую, как будто кончил курс, кроме гимназии и университета, еще где-то в третьем месте. Вчера и сегодня я брожу из угла в угол, как влюбленный, не работаю и только думаю*. Конечно – и это вне всякого сомнения – премией этой я обязан не себе. Есть молодые писатели лучше и нужнее меня, например, Короленко, очень недурной писатель и благородный человек, который получил бы премию, если бы послал свою книгу*. Мысль о премии подал Я. П. Полонский*, Суворин подчеркнул эту мысль и послал книгу в Академию, Вы же были в Академии и стояли горой за меня*. Согласитесь, что если бы не Вы трое, то не видать бы мне премии, как ушей своих. Я не хочу скромничать и уверять Вас, что все Вы трое были пристрастны, что я не стою премии и проч. – это было бы старо и скучно; я хочу только сказать, что своим счастьем я обязан не себе. Благодарю тысячу раз и буду всю жизнь благодарить.

В малой прессе я не работаю уж с Нового года. Свои мелкие рассказы я печатаю в «Новом времени», а что покрупнее отдаю в «Северный вестник», где мне платят 150 р. за лист. Из «Нового времени» я не уйду, потому что привязан к Суворину, к тому же ведь «Новое время» не малая пресса. Определенных планов на будущее у меня нет. Хочется писать роман, есть чудесный сюжет, временами охватывает страстное желание сесть и приняться за него, но не хватает, по-видимому, сил. Начал и боюсь продолжать*. Я решил, что буду писать его не спеша, только в хорошие часы, исправляя и шлифуя; потрачу на него несколько лет; написать же его сразу, в один год не хватает духа, страшно своего бессилия, да и нет надобности торопиться. Я имею способность – в этом году не любить того, что написано в прошлом; мне кажется, что в будущем году я буду сильнее, чем теперь; и вот почему я не тороплюсь теперь рисковать и делать решительный шаг. Ведь если роман выйдет плох, то мое дело навсегда проиграно!

Те мысли, женщины, мужчины, картины природы, которые скопились у меня для романа, останутся целы и невредимы. Я не растранжирю их на мелочи и обещаю Вам это. Роман захватывает у меня несколько семейств и весь уезд с лесами, реками, паромами, железной дорогой. В центре уезда две главные фигуры, мужская и женская, около которых группируются другие шашки. Политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет; я меняю его ежемесячно, а потому придется ограничиться только описанием, как мои герои любят, женятся, родят, умирают и как говорят.

Пока не пробил час для романа, буду продолжать писать то, что люблю, то есть мелкие рассказы в 1–1 ½ листа и менее. Растягивать неважные сюжеты на большое полотно – скучно, хотя и выгодно. Трогать же большие сюжеты и тратить дорогие мне образы на срочную, поденную работу – жалко. Подожду более удобного времени.

Запретить брату подписываться его фамилией я не имею права*. Прежде чем начать подписываться, он спрашивался у меня, и я сказал ему, что ничего не имею против*.

Лето я провел великолепно. Жил в Харьк<овской> и в Полтавской губ<ерниях>, ездил в Крым, в Батум, в Баку, пережил Военно-Грузинскую дорогу. Впечатлений много. Если бы я жил на Кавказе, то писал бы там сказки. Удивительная страна!

В Петербурге я буду не раньше ноября и явлюсь к Вам в день приезда, а пока позвольте еще раз поблагодарить Вас от всего сердца, пожелать здоровья и счастья. Сердечно преданный

А. Чехов.

Плещееву А. Н., 9 октября 1888*

497. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

9 октября 1888 г. Москва.

9 октября.

Простите, дорогой Алексей Николаевич, что пишу на простой бумаге; почтовой нет ни одного листа, а ждать, когда принесут из лавочки, не хочется и некогда.

Большое Вам спасибо за то, что прочли мой рассказ, и за Ваше последнее письмо. Вашими мнениями я дорожу. В Москве мне разговаривать не с кем, и я рад, что в Петербурге у меня есть хорошие люди, которым не скучно переписываться со мной. Да, милый мой критик, Вы правы! Середина моего рассказа скучна*, сера и монотонна. Писал я ее лениво и небрежно. Привыкнув к маленьким рассказам, состоящим только из начала и конца, я скучаю и начинаю жевать, когда чувствую, что пишу середину. Правы Вы и в том, что не таите, а прямо высказываете свое подозрение: не боюсь ли я, чтобы меня сочли либералом?* Это дает мне повод заглянуть в свою утробу. Мне кажется, что меня можно скорее обвинить в обжорстве, в пьянстве, в легкомыслии, в холодности, в чем угодно, но только не в желании казаться или не казаться… Я никогда не прятался. Если я люблю Вас, или Суворина, или Михайловского, то этого я нигде не скрываю. Если мне симпатична моя героиня Ольга Михайловна, либеральная и бывшая на курсах, то я этого в рассказе не скрываю, что, кажется, достаточно ясно. Не прячу я и своего уважения к земству, которое люблю, и к суду присяжных. Правда, подозрительно в моем рассказе стремление к уравновешиванию плюсов и минусов. Но ведь я уравновешиваю не консерватизм и либерализм, которые не представляют для меня главной сути, а ложь героев с их правдой. Петр Дмитрич лжет и буффонит в суде, он тяжел и безнадежен, но я не хочу скрыть, что по природе своей он милый и мягкий человек. Ольга Михайловна лжет на каждом шагу, но не нужно скрывать, что эта ложь причиняет ей боль. Украйнофил не может служить уликой. Я не имел в виду Павла Линтварева. Христос с Вами! Павел Михайлович умный, скромный и про себя думающий парень, никому не навязывающий своих мыслей. Украйнофильство Линтваревых – это любовь к теплу, к костюму, к языку, к родной земле. Оно симпатично и трогательно. Я же имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки. Что же касается человека 60-х годов, то в изображении его я старался быть осторожен и краток, хотя он заслуживает целого очерка. Я щадил его. Это полинявшая, недеятельная бездарность, узурпирующая 60-е годы; в V классе гимназии она поймала 5–6 чужих мыслей, застыла на них и будет упрямо бормотать их до самой смерти. Это не шарлатан, а дурачок, который верует в то, что бормочет, но мало или совсем не понимает того, о чем бормочет. Он глуп, глух, бессердечен. Вы бы послушали, как он во имя 60-х годов, которых не понимает, брюзжит на настоящее, которого не видит; он клевещет на студентов, на гимназисток, на женщин, на писателей и на всё современное и в этом видит главную суть человека 60-х годов. Он скучен, как яма, и вреден для тех, кто ему верит, как суслик. Шестидесятые годы – это святое время, и позволять глупым сусликам узурпировать его значит опошлять его. Нет, не вычеркну я ни украйнофила, ни этого гуся, который мне надоел!* Он надоел мне еще в гимназии, надоедает и теперь. Когда я изображаю подобных субъектов или говорю о них, то не думаю ни о консерватизме, ни о либерализме, а об их глупости и претензиях.

Теперь о мелочах*. Когда студента Военно-мед<ицинской> академии спрашивают, на каком он факультете, то он коротко отвечает: на медицинском. Объяснять публике разницу между академией и университетом в обычном, разговорном языке станет только тот студент, кому это интересно и не скучно. Вы правы, что разговор с беременной бабой смахивает на нечто толстовское*. Я припоминаю. Но разговор этот не имеет значения; я вставил его клином только для того, чтобы у меня выкидыш не вышел ex abrupto[1]. Я врач и посему, чтобы не осрамиться, должен мотивировать в рассказах медицинские случаи. И насчет затылка Вы правы. Я это чувствовал, когда писал, но отказаться от затылка, к<ото>рый я наблюдал, не хватило мужества: жалко было.

Правы Вы также, что не может лгать человек, который только что плакал. Но правы только отчасти. Ложь – тот же алкоголизм. Лгуны лгут и умирая. На днях неудачно застрелился аристократ офицер, жених одной знакомой нам барышни*. Отец этого жениха, генерал, не идет в больницу навестить сына и не пойдет до тех пор, пока не узнает, как свет отнесся к самоубийству его сына…

Я получил Пушкинскую премию! Эх, получить бы эти 500 рублей летом, когда весело, а зимою они пойдут прахом.

Завтра сажусь писать рассказ для Гаршинского сборника. Буду стараться. Когда он выльется в нечто форменное, то я уведомлю Вас и обеспечу обещанием. Готов он будет, вероятно, не раньше будущего воскресенья*. Я теперь волнуюсь и плохо работаю.

Один экз<емпляр> сборника запишите Линтваревым, другой артисту Ленскому… Впрочем, я пришлю списочек своих подписчиков. Какая цена сборнику?

Светлову ответ давно уже послан*.

«Цепи» Сумбатова хороши. Ленский играет Пропорьева великолепно. Будьте здоровы и веселы. Премия выбила меня из колеи. Мысли мои вертятся так глупо, как никогда. Мои все кланяются Вам, а я кланяюсь Вашим. Холодно.

Ваш А. Чехов.

Линтваревой Е. М., 9 октября 1888*

498. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

9 октября 1888 г. Москва.

9 октябрь.

Простите, уважаемый товарищ, что я пишу Вам на простой бумаге. Почтовой не оказалось в столе ни единого листика, а ждать, когда принесут из лавочки, некогда.

Я насчет плахт. В цене, пожалуйста, не беспокойтесь. Я назначил Вам цифры, потому что не имею понятия о цене. Выбирая плахты, останавливайте свой выбор предпочтительно на темных и линючих цветах. Простите, милый доктор, за беспокойство! Если Вы сердитесь, то напишите мне ругательное письмо: я прочту его и смиренно прижму к сердцу.

Гаршинский сборник выйдет в декабре. Задержка от беллетристов, которые едва ли дадут что-нибудь путное. Я тоже даю*.

Рассказ в 2¼ листа уже послан в «Сев<ерный> вестник». Начало и конец читаются с интересом, но середина – жеваная мочалка. Не хватило пороху!

В моей печке воет жалобно ветер. Что-то он, подлец, говорит, но что – не пойму никак.

Получил я известие, что Академия наук присудила мне Пушкинскую премию в 500 р. Это, должно быть, известно уже Вам из газетных телеграмм*. Официально объявят об этом 19-го окт<ября>* в публичном заседании Академии с подобающей случаю классической торжественностью. Это, должно быть, за то, что я раков ловил.

Премия, телеграммы, поздравления, приятели, актеры, актрисы, пьесы – всё это выбило меня из колеи. Прошлое туманится в голове, я ошалел; тина и чертовщина городской, литераторской суеты охватывают меня, как спрут-осьминог. Всё пропало! Прощай лето, прощайте раки, рыба, остроносые челноки, прощай моя лень, прощай голубенький костюмчик.

Прощай, покой, прости, мое довольство!*

Всё, всё прости! Прости, мой ржущий конь,

И звук трубы, и грохот барабана,

И флейты свист, и царственное знамя,

Все почести, вся слава, всё величье

И бурные тревоги славных войн!

Простите вы, смертельные орудья,

Которых гул несется по земле,

Как грозный гром бессмертного Зевеса!

Если когда-нибудь страстная любовь выбивала Вас из прошлого и настоящего, то то же самое почти я чувствую теперь. Ах, нехорошо всё это, доктор, нехорошо! Уж коли стал стихи цитировать, то, стало быть, нехорошо!

Однако боюсь надоесть Вам. Будьте здоровы и веселы. Александре Васильевне почтительно целую руку, а всем прочим посылаю сердечный привет.

Суворин забыл у меня очки. Сопричислил их к сорочке Плещеева и брючкам Баранцевича. Музей растет.

Ваш А. Чехов.

Написал, чтобы Вам выслали Гаршинский сборник*.

Плещееву А. Н., 10 октября 1888*

499. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 октября 1888 г. Москва.

10 окт.

Приехал Жорж Линтварев и играет у нас на пианино. Послезавтра едет в Питер. Жан Щеглов уже выбыл.

Милый Алексей Николаевич, нельзя ли прислать корректурку моего рассказа?* Я ничего не прибавлю, но кое-что, быть может, исправлю и вычеркну. Во-вторых, не замолвите ли Вы словечко, чтобы мне поскорее выслали гонорарий? Чахну!

Я в плохом настроении: у меня кровохарканье. Вероятно, пустяки, но все-таки неприятно.

Сегодня на Кузнецком в присутствии сестры обвалилась высокая кирпичная стена, упала через улицу и подавила много людей.

Будьте здоровы. Привет Вашим. Мои все кланяются.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 10 октября 1888*

500. А. С. СУВОРИНУ

10 октября 1888 г. Москва.

10 октябрь.

Известие о премии* имело ошеломляющее действие. Оно пронеслось по моей квартире и по Москве, как грозный гром бессмертного Зевеса. Я все эти дни хожу, как влюбленный; мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады, сестра, стерегущая нашу репутацию со строгостью и мелочностью придворной дамы, честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит. Жан Щеглов толкует о литературных Яго и о пятистах врагах, каких я приобрету за 500 руб. Встретились мне супруги Ленские и взяли слово, что я приеду к ним обедать; встретилась одна дама, любительница талантов*, и тоже пригласила обедать; приезжал ко мне с поздравлением инспектор Мещанского училища* и покупал у меня «Каштанку» за 200 руб., чтоб «нажить»… Я думаю так, что даже Анна Ивановна, не признающая меня и Щеглова наравне с Расстрыгиным, пригласила бы меня теперь обедать. Иксы, Зеты и Эны, работающие в «Будильниках», в «Стрекозах» и «Листках», переполошились и с надеждою взирают на свое будущее. Еще раз повторяю: газетные беллетристы второго и третьего сорта должны воздвигнуть мне памятник или по крайней мере поднести серебряный портсигар; я проложил для них дорогу в толстые журналы, к лаврам и к сердцам порядочных людей. Пока это моя единственная заслуга, всё же, что я написал и за что мне дали премию, не проживет в памяти людей и десяти лет.

Мне ужасно везет. Лето я провел великолепно, счастливо, истратив почти гроши и не наделав особенно больших долгов. Улыбались мне и Псёл, и море, и Кавказ, и хутор, и книжная торговля (я ежемесячно получал за свои «Сумерки»). В сентябре я отработал половину долга и написал повестушку* в 2¼ листа, что дало мне больше 300 р. Вышло 2-е издание «Сумерек». И вдруг, точно град с неба, эта премия!

Так мне везет, что я начинаю подозрительно коситься на небеса. Поскорее спрячусь под стол и буду сидеть тихо, смирно, не возвышая голоса. Пока не решусь на серьезный шаг, т. е. не напишу романа, буду держать себя в стороне тихо и скромно, писать мелкие рассказы без претензий, мелкие пьесы, не лезть в гору и не падать вниз, а работать ровно, как работает пульс Буренина:

Я послушаюсь того хохла, который сказал: «колы б я був царем, то украв бы сто рублив и утик». Пока я маленький царек в своем муравейнике, украду сто рублей и убегу. Впрочем, кажется, я уж начинаю писать чепуху.

Теперь обо мне говорят. Куй железо, пока горячо. Надо бы напечатать объявление об обеих моих книгах* раза три подряд теперь и 19-го, когда о премии будет объявлено официально. 500 рублей я спрячу на покупку хутора. Книжная выручка пойдет туда же.

Что мне делать с братом?* Горе да и только. В трезвом состоянии он умен, робок, правдив и мягок, в пьяном же – невыносим. Выпив 2–3 рюмки, он возбуждается в высшей степени и начинает врать. Письмо написано им из страстного желания сказать, написать или совершить какую-нибудь безвредную, но эффектную ложь. До галлюцинаций он еще не доходил, потому что пьет сравнительно немного. Я по его письмам умею узнавать, когда он трезв и когда пьян: одни письма глубоко порядочны и искренни, другие лживы от начала до конца. Он страдает запоем – несомненно. Что такое запой? Этот психоз такой же, как морфинизм, онанизм, нимфомания и проч. Чаще всего запой переходит в наследство от отца или матери, от деда или бабушки. Но у нас в роду нет пьяниц. Дед и отец иногда напивались с гостями шибко, но это не мешало им благовременно приниматься за дело или просыпаться к заутрене. Вино делало их благодушными и остроумными; оно веселило сердце и возбуждало ум. Я и мой брат-учитель* никогда не пьем solo, не знаем толку в винах, можем пить сколько угодно, но просыпаемся с здоровой головой. Этим летом я и один харьковский профессор* вздумали однажды напиться. Мы пили, пили и бросили, так как ничего у нас не вышло; наутро проснулись как ни в чем не бывало. Между тем Александр и художник* сходят с ума от 2–3 рюмок и временами жаждут выпить… В кого они уродились, бог их знает. Мне известно только, что Александр не пьет зря, а напивается, когда бывает несчастлив или обескуражен чем-нибудь. Я не знаю его адреса. Если Вас не затруднит, то, пожалуйста, пришлите его домашний адрес. Я напишу ему* политично-ругательно-нежное письмо. На него мои письма действуют.

Рад, что моя передовая* пригодилась. Рассказ о молодом человеке и о проституции*, о котором я говорил Вам, посылается в Гаршинский сборник.

На душе у меня непокойно. Впрочем, всё это пустяки. Поклон и привет всем Вашим. Список врачей я послал в календарь*. Пришлось переделать всё. Если позволите, я в будущем году возьму на себя всю календарную медицину. Летом займусь в охотку. Будьте здоровы и покойны.

Ваш А. Чехов.

Маслов пишет мне*: «2-й раз мне передают Ваш совет жениться. Что значит этот совет, благородный сэр?»

Посылаю рассказ учителя Ежова*. Рассказ так же незрел и наивен, как его героиня Леля, – этим он хорош. Всё деревянное я вычеркнул.

Если рассказ не сгодится, то не бросайте. Мой протеже будет уязвлен.

Шеллеру-Михайлову А. К., 10 октября 1888*

501. А. К. ШЕЛЛЕРУ-МИХАЙЛОВУ

10 октября 1888 г. Москва.

Сердечно Вас поздравляем и пьем весело Ваше здоровие.

Иван Щеглов.

Антон Чехов.

Плещееву А. Н., 10 или 11 октября 1888*

502. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 или 11 октября 1888 г. Москва.

Неужели и в последнем рассказе не видно «направления»?* Вы как-то говорили мне, что в моих рассказах отсутствует протестующий элемент, что в них нет симпатий и антипатий*…Но разве в рассказе от начала до конца я не протестую против лжи? Разве это не направление? Нет? Ну, так значит, я не умею кусаться или я блоха…

Цензуру я боюсь. Она вычеркнет то место, где я описываю председательство Петра Дмитрича*. Ведь нынешние председатели в судах все такие!

Ах, как я Вам надоел!

А. Чехов.

Чехову Ал. П., 13 октября 1888*

503. Ал. П. ЧЕХОВУ

13 октября 1888 г. Москва.

13 октябрь.

Пьяница!

Хождение твое в Академию не пропало даром: премию я получил*. Так как и ты принимал участие в увенчании меня лаврами, то часть моего сердца посылается и тебе. Возьми сию часть и скушай.

Ты человек совсем не коммерческий. В том №, где было объявлено о премии*, нужно было поместить крупное объявление о моих книжках. Имей в виду, что о премии будет объявлено официально 19-го октября. Стало быть, объявление о книгах должно быть и 19 и 20*.

Суворин известил меня, что тебя вздул какой-то офицер, к<ото>рый якобы кстати обещался заодно уж поколотить и Федорова и Суворина. Извещая меня о таковой семейной радости, Суворин благодушно, à la Митрофан Егорович, вопрошает: «Что это такое запой? У меня тоже тесть пил запоем…» и проч. Я объяснил ему, что такое запой, но галлюцинацию отверг. «Офицера» я объяснил иначе. Я написал, что в пьяном образе ты склонен к гиперболам и экстазу: ты туманишься, забываешь чин свой и звание, оттягиваешь вниз губу, несешь чепуху, кричишь всему миру, что ты Чехов, и наутро рвешь… Вечером и ночью врешь, а утром рвешь… Просил я его, чтоб он тебя уволил или отдал под надзор Жителя.

Недавно я послал Суворину передовую*. Напечатали и еще попросили. Передовых писать я не буду, но тебе советую приняться за них. Они сразу поставят тебя на подобающее место.

NB. Когда бываешь выпивши, не прячь этого от редакции и не оправдывайся. Лучше начистоту действовать, как действовали тесть Суворина, Гей и Житель. А главное – старайся прочно пригвоздиться к делу, тогда никто не поставит удаль в укор молодцу.

Да и на какой леший пить? Пить так уж в компании порядочных людей, а не solo и не чёрт знает с кем. Подшофейное состояние – это порыв, увлечение, так и делай так, чтоб это было порывом, а делать из водки нечто закусочно-мрачное, сопливое, рвотное – тьфу!

Все наши здравствуют. М. М. Чохов женится на купеческой девице и берет 10 т<ысяч> приданого, чего и тебе желаю.

Если не затруднит, вышли мне посылкою с доставкой обеих моих книг по 5 экз. Если типография познакомит меня с расходами по изданию «Рассказов», то буду польщен.

К посылке приобщи 1 экз. «По пути» Бежецкого; попроси у автора: пусть украсит свою книгу факсимиле*.

В отношениях с людьми побольше искренности и сердца, побольше молчания и простоты в обращении. Будь груб, когда сердит, смейся, когда смешно, и отвечай, когда спрашивают. Отец улыбался покупателям и гостям даже тогда, когда его тошнило от швейцарского сыра; отвечал он Покровскому, когда тот вовсе ни о чем его не спрашивал, писал в прошении к Алферачихе и в письме к Щербине* то, чего писать не следовало… Ты ужасно похож в этом отношении на фатера! Например, если в самом деле тебя вздул офицер, то зачем трезвонить об этом? Вздул, ну так тому и быть, а редакция тут ни при чем – ни помочь, ни сама уберечься от побоев она не может.

Если мы будем сносно торговать книгами, то купим хутор. Копи деньги: за 600 рублей я могу купить тебе клочок земли в таком месте, какое тебе никогда не снилось. Если я куплю хутор, то разделю земли на части, и каждая часть обойдется не дороже 500–600 руб. Сносная постройка, в которой жить можно, стоит тоже не больше 500–600 руб., судя по количеству комнат. На каждую комнату полагай 100 руб.

Будь здоров и кланяйся цуцыкам.

Твой А. Чехов.

Суворину А. С., 14 октября 1888*

504. А. С. СУВОРИНУ

14 октября 1888 г. Москва.

14 окт.

Еще раз здравствуйте, Алексей Сергеевич! Жан Щеглов, вероятно, вчера или сегодня передал Вам мое письмо со вложением рассказа моего протеже Ежова*. Сегодня пишу ответ на Ваше последнее письмо. Сначала о кровохарканье… Впервые я заметил его у себя 3 года тому назад в Окружном суде*: продолжалось оно дня 3–4 и произвело немалый переполох в моей душе и в моей квартире. Оно было обильно. Кровь текла из правого легкого. После этого я раза два в год замечал у себя кровь, то обильно текущую, т. е. густо красящую каждый плевок, то не обильно… Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но всё это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе «еще одной потерей». Дело в том, что чахотка или иное серьезное легочное страдание узнаются только по совокупности признаков, а у меня-то именно и нет этой совокупности. Само по себе кровотечение из легких не серьезно; кровь льется иногда из легких целый день, она хлещет, все домочадцы и больной в ужасе, а кончается тем, что больной не кончается – и это чаще всего. Так и знайте на всякий случай: если у кого-нибудь, заведомо не чахоточного, вдруг пойдет ртом кровь, то ужасаться не нужно. Женщина может потерять безнаказанно половину своей крови, а мужчина немножко менее половины.

Если бы то кровотечение, какое у меня случилось в Окружном суде, было симптомом начинающейся чахотки, то я давно уже был бы на том свете – вот моя логика.

Что касается брата, то я должен только благодарить Вас. Согласитесь, что было бы нехорошо, если бы галлюцинирующий или запойно лгущий человек был бы оставлен без всякой нравственной поддержки. Вы написали мне, я написал ему*, и оба мы сделали так, как нужно. Если бы не Ваше письмо о брате, то многое мне не было бы понятно, а это хуже всяких огорчений.

Целые сутки мой жилец-гимназист, внук Ашанина*, пролежал в постели с темпер<атурой> в 40°, с головной болью и с бредом. Представьте всеобщий ужас, а в особенности мой! Его мать такая симпатичная женщина, каких мало. Меня мучил вопрос: посылать ей телеграмму или нет? Телеграмма ошеломила бы ее – мальчишка у нее единственный сын, – а не послать телеграммы – не имею права. К счастью, птенец ожил, и вопрос решился сам собою. Кстати: приходил из гимназии классный наставник птенца, человек забитый, запуганный циркулярами, недалекий и ненавидимый детьми за суровость (у него прием: взять мальчика за плечи и трепать его; представьте, что в Ваши плечи вцепились руки человека, которого Вы ненавидите). Он у меня конфузился, ни разу не сел и всё время жаловался на начальство, которое их, педагогов, переделало в фельдфебелей. Оба мы полиберальничали, поговорили о юге (оказались земляками), повздыхали… Когда я ему сказал: – А как свободно дышится в наших южных гимназиях! – он безнадежно махнул рукой и ушел.

Классные наставники обязаны посещать квартиры учеников; положение их дурацкое, особенно когда, придя к ученику, они застают толпу гостей: конфуз всеобщий.

О «Севильском обольстителе» я поговорю у Корша*, позондирую актеров, но едва ли поставят! Ведь нужны специальные декорации и костюмы, а Корш скупехонек. И играть у него некому. Посоветуйте Маслову, если нет времени писать комедии, приняться за водевили… Ведь между большой пьесой и одноактной разница только количественная. Напишите и Вы потихоньку водевиль* (с псевдонимом), кстати, я запишу Вас в Драматич<еское> общество*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Образчик писем, получаемых братом-учителем:

Многоуважаемый Иван Павлович!

Честь имею сообщить Вам, что мой сын, Николай Ренский, не был 12-го дня сего месяца в классе по нашему настоянию. 11-го дня вечером он был в церкви, смотрел свадьбу и был заперт, по недосмотру трапезника, в церкви. Чрез 2 часа мы его, после долгих поисков, привели домой. Из боязни, что испуг мог воздействовать расслабляющим образом на его нервную систему, мы на другой день оставили его дома, чтобы ему успокоиться.

1888 г. Окт. 13 дня.

Покорный Ваш слуга

Диакон Димитрий Никифорович Ренский.

* одноактную драму или комедию.

Маслову (Бежецкому) А. Н., октябрь 1888*

505. А. Н. МАСЛОВУ (БЕЖЕЦКОМУ)

Середина октября 1888 г. Москва.

Отвечаю на Ваше второе письмо. «Севильский обольститель» написан стихами, требует специальных декораций и костюмов и, во всяком случае, не 2–3 репетиций, а больше; поэтому Коршу он не ко двору*. У него в ходу легкие пьесы водевильного свойства в 3–4 акта, с гостиными, с террасами, выходящими в сад, с острящими лакеями и неизбежными вдовушками. Актер Градов-Соколов, пользующийся в театре Корша генерал-губернаторской властью, имел дерзость поставить «Тартюфа»*. Когда его спросили, зачем он это делает, он сказал: «Что ж поделаешь, голубчик? Пресса этого хочет»…

К тому же Петипа, которого ошикала Москва, собирается уезжать в Петербург*.

Вы напишите легкую комедию в 3-4-х актах из жизни интеллигентных людей среднего полета. Военный элемент (за исключением отставных) цензурою вычеркивается. Если у Вас нет времени заняться большой пьесой, то напишите что-нибудь одноактное. В этот сезон у меня пойдут две одноактных штуки: одна у Корша, другая на казенной сцене*. Обе написаны между делом. Театра я не люблю, скоро утомляюсь, но водевили люблю смотреть. Верую я в водевиль и как автор: у кого есть 25 десятин земли или 10 сносных водевилей, того я считаю обеспеченным человеком – вдова его не умрет с голоду.

Когда Вы напишете что-нибудь, то вот Вам самый короткий и скорый путь к лаврам: пьесу Вы отсылаете в цензуру с письмом М. П. Федорова, который знаком с Крюковским, секретарем драмат<ической> цензуры. Взяв из цензуры, Вы немедленно отдаете экземпляр Базарову (Графский пер., Театральная библиотека) для литографии и рассылки по провинции; одновременно же высылаете мне копию с этого экземпляра, скрепленную подписью цензора, дабы я мог поставить пьесу у Корша; как только выйдет афиша, я запишу Вас в члены Драмат<ического> общества, а оно к Новому году вышлет Вам 63 р. 33 коп., и Вы будете приятно удивлены, когда увидите, что Ваша пьеса шла в Саратове, в Новороссийске, в Иркутском офицерском собрании, в Шклове, в Карсе…

Кто жует пьесы, бог их ведает, но только в прошлый сезон Общество собрало авторских около 85000 р. В этом году соберет около 100 т<ысяч>, причем на долю щегловских «Гор Кавказа» пришлось около тысячи и придется в этом году столько же.

Если водевиль выйдет плох, то не стесняйтесь и валяйте псевдоним. Провинция всё скушает. Старайтесь только, чтобы роли были. Чем проще обстановка и чем меньше действ<ующих> лиц, тем чаще идет водевиль.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 17 октября 1888*

506. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

17 октября 1888 г. Москва.

17 октябрь.

Милый Алексей Николаевич, обращаюсь к Вам с просьбой. На сих днях Жан Щеглов притащит к Вам мою одноактную пьесу «Калхас», или «Лебединая песня». Нельзя ли прочесть ее в Литературном комитете и пропустить?* Достоинства в пьесе отсутствуют; значения ей я не придаю никакого, но дело в том, что Ленскому хочется во что бы то ни стало сыграть ее на Малой сцене. Прошу не столько я, сколько Ленский. Если же не пропустите, то на том свете Вам достанется от Люцифера и аггелов его, я же лично ничего не буду иметь против. Власть, ю же даде Вам бог, я почитаю и прекословить ей не стану. Если когда-нибудь я буду членом Комитета, то буду налагать veto безжалостно.

Безденежье одолело, вою волком, но что делать? На нет и суда нет. Попросите Анну Михайловну, чтобы она не беспокоилась*.

Жорж уже был у Вас.

В Москве нет ничего нового. Скучно и грустно*, и серо, и свинцово…

Будьте здоровехоньки и поклонитесь Вашим. Моя фамилия шлет Вам свой привет.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 18 октября 1888*

507. А. С. СУВОРИНУ

18 октября 1888 г. Москва.

18 октября.

Начало пьесы получил. Благодарю Вас. Благосветлов войдет целиком, как он есть. Вы его сделали хорошо: он утомляет и раздражает с первых же слов, а если публика будет слушать его 3–5 минут подряд, то получится именно то впечатление, какое нужно. Зритель будет думать: «Ах, да замолчи ты, пожалуйста!» Этот человек, т. е. Благосветлов, должен действовать на зрителей и как умный, подагрический брюзга и как скучная музыкальная пьеса, которую долго играют. Насколько он удался у Вас, Вы, я думаю, увидите, когда я набросаю первое действие и пришлю Вам.

В Анучине я оставлю фамилию и «всё такое», разговор же его надо подмаслить немножко. Анучин натура рыхлая, масленистая, любящая, и речь его тоже рыхлая, масленистая, а у Вас он слишком отрывист и недостаточно благодушен. Надо, чтобы от этого крестного отца веяло старостью и ленью. Ему лень слушать Благосветлова; вместо того чтобы спорить, он охотнее подремал бы и послушал рассказов о Питере, о царе, о литературе, о науке или закусил бы в хорошей компании…

Напоминаю Вам афишу нашей пьесы:

1) Александр Платоныч Благосветлов, член Государственного совета, имеет Белого Орла, получает пенсии 7200 руб.; происхождения поповского, учился в семинарии. Положение, которое он занимал, добыто путем личных усилий. В прошлом ни одного пятна. Страдает подагрой, ревматизмом, бессонницей, шумом в ушах. Недвижимое получил в приданое. Имеет ум положительный. Не терпит мистиков, фантазеров, юродивых, лириков, святош, не верует в бога и привык глядеть на весь мир с точки зрения дела. Дело, дело и дело, а всё остальное – вздор или шарлатанство.

2) Борис, его сын-студент, юнец, очень нежный, очень честный, но ни бельмеса не смыслящий в жизни. Вообразив себя однажды народником, он вздумал одеться мужиком и нарядился турком. Играет отлично на рояли, поет с чувством, пишет тайком пьесы, влюбчив, тратит массу денег и всегда говорит вздор. Учится плохо.

3) Дочь Благосветлова, но только, пожалуйста, не Саша. Это имя мне надоело уже в «Иванове». Коли сын Борис, то дочка пусть будет Настя. (Пусть мы Боре и Насте воздвигнем памятник нерукотворный*…) Насте 23–24 года. Она отлично образованна, умеет мыслить… Петербург ей скучен, деревня тоже. Не любила ни разу в жизни. Ленива, любит философствовать, читает книги лежа; хочет выйти замуж только ради разнообразия и чтобы не остаться в старых девах. Говорит, что может влюбиться только в интересного человека. За Пушкина или Эдисона она вышла бы с удовольствием, она бы влюбилась, но за хорошего человека она пойдет только от скуки: мужа будет уважать, а детей любить. Увидев и послушав Лешего, она отдается страсти до nec plus ultral, до судорог, до глупого, беспричинного смеха. Порох, подмоченный петербургской тундрой, высыхает под солнцем и вспыхивает с страшной силой… Любовное объяснение я придумал феноменальное.

4) Анучин, старик. Считает себя самым счастливым человеком в свете. Сыновья его в люди вышли, дочки замужем, а сам он – вольная птица. Никогда не лечился, никогда не судился, орденов не носил, забывает часы заводить и со всеми приятель. Ужинает плотно, спит отлично, пьет много и без последствий, на старость свою сердится, о смерти не умеет думать. Когда-то хандрил и брюзжал, имел плохой аппетит и интересовался политикой, но случай спас его: однажды по какому-то поводу, лет 10 тому назад, ему пришлось на земском собрании попросить у всех прощения – после этого он вдруг почувствовал себя весело, захотел есть и, как натура субъективная, общественная до мозга костей, пришел к тому заключению, что абсолютная искренность, вроде публичного покаяния, есть средство от всех болезней. Это средство рекомендует он всем, между прочим, и Благосветлову.

5) Виктор Петрович Коровин, помещик лет 30–33, Леший. Поэт, пейзажист, страшно чувствующий природу. Как-то, будучи еще гимназистом, он посадил у себя во дворе березку; когда она позеленела и стала качаться от ветра, шелестеть и бросать маленькую тень, душа его наполнилась гордостью: он помог богу создать новую березу, он сделал так, что на земле стало одним деревом больше! Отсюда начало его своеобразного творчества. Он воплощает свою идею не на полотне, не на бумаге, а на земле, не мертвой краской, а организмами… Дерево прекрасно, но мало этого, оно имеет право на жизнь, оно нужно, как вода, как солнце, как звезды. Жизнь на земле немыслима без деревьев. Леса обусловливают климат, климат влияет на характер людей и т. д., и т. д. Нет ни цивилизации, ни счастья, если леса трещат под топором, если климат жёсток и черств, если люди тоже жёстки и черствы… Будущее ужасно! Насте нравится он не за идею, которая ей чужда, а за талант, за страсть, за широкий размах идеи… Ей нравится, что он размахнулся мозгом через всю Россию и через десять веков вперед. Когда он прибегает к ее отцу и со слезами, всхлипывая, умоляет его, чтобы он не продавал своего леса на сруб, она хохочет от восторга и счастья, что наконец увидела человека, в которого не верила раньше, когда узнавала его черты в мечтах и в романах…

6) Галахов, сверстник Лешего, но уже статский советник, очень богатый человек, служащий вместе с Скальковским. Чиновник до мозга костей и отделаться от этого чиновничества своего никак не может, ибо оно унаследовано от дедов с плотью и кровью… Хочется ему жить сердцем, но не умеет. Старается понимать природу и музыку, но не понимает. Человек честный и искренний, понимающий, что Леший выше его, и открыто сознающийся в этом. Хочет жениться по любви, думает, что он влюблен, настраивает себя на лирический тон, но ничего у него не выходит. Настя нравится ему только как красивая, умная девушка, как хорошая жена, и больше ничего.

7) Василий Гаврилович Волков, брат покойной жены Благосветлова. Управляет именьем последнего (свое прожил во время оно). Жалеет, что не крал. Он не ожидал, что петербургская родня так плохо будет понимать его заслуги. Его не понимают, не хотят понять, и он жалеет, что не крал. Пьет виши и брюзжит. Держит себя с гонором. Подчеркивает, что не боится генералов. Кричит.

8) Люба, его дочь. Эта о земном печется. Куры, утки, ножи, вилки, скотный двор, премия «Нивы», которую нужно вставить в раму, угощение гостей, обеды, ужины, чай – ее сфера. Считает личным оскорблением для себя, если кто-нибудь вместо нее берется наливать чай: «А, стало быть, я уж не нужна в этом доме?» Не любит тех, кто сорит деньгами и не занимается делом. Преклоняется перед Галаховым за его положительность. Вы не так ее выпустили. Нужно, чтоб она вышла из глубины сада взволнованная и подняла крик: «Как смели Марья и Акулина оставить индюшат ночевать в росе?» или что-нибудь вроде. Она всегда строгая. Строга и с людьми и с утками. Настоящие хозяйки никогда не восхищаются делами рук своих, а, напротив, стараются доказать, что жизнь у них каторжная, отдохнуть, прости господи, некогда, все сидят сложа руки и только она, бедная, выбивается из сил… Настю и Бориса отчитывает за дармоедство, а Благосветлова боится.

9) Семен, мужик, приказчик у Лешего.

10) Странник Феодосий, старик 80 лет, но еще не седой. Николаевский солдат, служил на Кавказе и говорит по-лезгински. Сангвиник. Любит анекдоты и веселые разговоры; кланяется всем в ноги, целует в плечико и насильно целует дам. Послушник Афонского монастыря. Собрал на своем веку 300 тысяч и все до копейки отослал в монастырь, сам же нищенствует. Пускает дурака и подлеца, не стесняясь ни чином, ни местом.

Вот Вам и вся афиша. Не позже Рождества Вы получите мой материал для первого действия. Благосветлова я не трону. Он и Галахов Ваши, я от них отрекаюсь; добрая половина Насти Ваша. Я один с ней не справлюсь. Борис не важен, его одолеть не трудно. Леший до четвертого акта мой, а в четвертом до беседы с Благосветловым Ваш. В этой беседе я должен буду держаться общего тона фигуры, тона, которого Вы не поймаете.

Второй акт (гости) начнете опять Вы.

Феодосий – эпизодическое лицо, которое, думаю, понадобится: мне хочется, чтобы Леший на сцене не был одинок, чтобы Благосветлов почувствовал себя окруженным юродивыми. Я пропустил в афише m-lle Эмили, старуху француженку, которая тоже в восторге от Лешего. Нужно показать, как гг. Лешие действуют на женщин. Эмили добрая старушка, гувернантка, не потерявшая еще своего электричества. Когда бывает возбуждена, мешает французский язык с русским. Терпеливая сиделка Благосветлова. Она Ваша. Для нее в первом явлении я оставлю пробелы…

Видаюсь каждый день с Алексеем Алексеевичем. Из архитектора он превратился в ревизора*. Боголепов стал еще боголепнее… Сегодня один из счетчиков в разговоре со мной назвал его «субботой»…

Если бы Иисус Христос был радикальнее и сказал: «Люби врага, как самого себя», то он сказал бы не то, что хотел. Ближний – понятие общее, а враг – частность. Беда ведь не в том, что мы ненавидим врагов, которых у нас мало, а в том, что недостаточно любим ближних, которых у нас много, хоть пруд пруди. «Люби врага, как самого себя», пожалуй, сказал бы Христос, если бы был женщиной. Женщины любят выхватывать из общих понятий яркие, бьющие в глаза частности. Христос же, стоявший выше врагов, не замечавший их, натура мужественная, ровная и широко думающая, едва ли придавал значение разнице, какая есть в частностях понятия «ближний». Мы с Вами субъективны. Если нам говорят, например, вообще про животных, то мы сейчас же вспоминаем про волков и крокодилов, или же про соловьев и красивых козулей; для зоолога же не существует разницы между волком и козулей: для него она слишком ничтожна. Понятие «газетное дело» Вы усвоили себе в широкой степени; частности, которые заставляют волноваться публику, Вам представляются ничтожными… Вы усвоили себе общее понятие, и потому газетное дело удалось Вам; те же люди, которые сумели осмыслить только частности, потерпели крах… В медицине то же самое. Кто не умеет мыслить по-медицински, а судит по частностям, тот отрицает медицину; Боткин же, Захарьин, Вирхов и Пирогов, несомненно, умные и даровитые люди, веруют в медицину, как в бога, потому что выросли до понятия «медицина». То же самое и в беллетристике. Термин «тенденциозность» имеет в своем основании именно неуменье людей возвышаться над частностями.

Однако я исписываю уж 3-й лист. Ночь. Простите, пожалуйста. Поклон всем Вашим.

Я совершенно здоров.

Ваш А. Чехов.

О пьесе никому не говорите.

Киселеву А. С., 20 октября 1888*

508. А. С. КИСЕЛЕВУ

20 октября 1888 г. Москва.

20 окт. Милый Барин!

Всё обстоит благополучно, и дела если не превосходны, то во всяком случае нормальны. Наблюдая Вашего Финика, я всё более прихожу к убеждению, что бабкинский климат с его вечернею сыростью ему вреден. В Москве он чувствует себя великолепно. Ни кашля, ни жара. Остались одни только помещицкие болезни: то пузико болит, то в горле от крика чешется, то под ложечкой ломит. Недавно он перепугал меня ужасно. В один прекрасный вечер приходит он ко мне и желает спокойной ночи. Гляжу на часы: только 8. Спрашиваю: зачем так рано? Уныло молчит и идет к себе наверх. Во втором часу ночи ко мне является мать и с таинственно-испуганной миной заявляет мне, что Сережа сейчас просил пить. Я делаю распоряжение, чтобы утром его не пускали в гимназию. Утром прихожу наверх. Финик лежит под одеялом. Лицо красное, temper. 39°. Неохотно говорит, вял, слаб, жалуется на бессонницу и на головную боль. Мать в ужасе, сестра смотрит на меня громадными глазами…

Тиф? Дифтерит? Экзаменую Финика и мать; оказывается, что вчера был соус из почек. Даю касторки… Вечером мой больной уже изображает следующее: 36,5°, на животе кошка; мышцы живота прыгают и подбрасывают кошку – это называется миной. Утром Финик уже прыгает и вешается всем на шею, как ни в чем не бывало. Является классный наставник Козачков и, полиберальничав со мною, с миром удаляется.

Других ужасов не было.

Не пишет он писем по простой причине: не умеет. Написать письмо для него подвиг. Чтобы писать письма, нужно привыкнуть, а он до сих пор в своих писаниях не был ни разу самостоятелен и, как все первоклассники, не решался идти дальше копирования.

Сейчас ждут в Москве государя*. Всех студентов, гимназистов и гимназисток погнали в Кремль. Значит, погнали и Финика, чему я очень рад, хотя и знаю, что он озябнет. Всякие треволнения, усилия и форсированные марши для него полезны: приучают к самостоятельности и полезны для здоровья.

Все мои гости в восторге от Финика. Самое красивое в нем – это его искренность.

Поклоны всем. Спешу.

Ваш А. Чехов.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 20 октября 1888*

509. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

20 октября 1888 г. Москва.

20 октябрь.

Спасибо Вам, добрейший Александр Семенович, за поздравление. Насколько помню, льстецом я Вас никогда не обзывал* и Вас не оспаривал; я говорил Вам только, что и великие писатели бывают подвержены риску исписаться, надоесть, сбиться с панталыку и попасть в тираж. Я лично подвержен этому риску в сильнейшей степени, чего Вы, как умный человек, надеюсь, отрицать не станете. Во-первых, я «счастья баловень безродный»*, в литературе я Потемкин, выскочивший из недр «Развлечения» и «Волны»*, я мещанин во дворянстве, а такие люди недолго выдерживают, как не выдерживает струна, которую торопятся натянуть. Во-вторых, наибольшему риску сойти с рельсов подвержен тот поезд, который идет ежедневно, без остановок, невзирая ни на погоду, ни на количество топлива…

Конечно, премия – большая штука и не для меня одного. Я счастлив, что указал многим путь к толстым журналам, и теперь не менее счастлив, что по моей милости те же самые многие могут рассчитывать на академические лавры. Всё мною написанное забудется через 5-10 лет; но пути, мною проложенные, будут целы и невредимы – в этом моя единственная заслуга.

Ежов молодец. Он послал уже другой «субботник»*.

Ваш «субботник» мне симпатичен, особенно середка, где мать учит девочку.

Напрасно Вы приложили марки.

Ваш «субботник» вручил я Суворину-фису*, который пребывает теперь в Москве.

Отчего Вы раздумали подписаться Лазаревым?*

Мне Ваши рассказы нравятся; с каждым годом Вы пишете всё лучше и лучше, т. е. талантливее и умнее. Но Вы рискуете опоздать. Надо торопиться. Если Вы не пойдете форсированным маршем, то прозеваете: Ваше место займут другие.

NB. Ваш недостаток: в своих рассказах Вы боитесь дать волю своему темпераменту, боитесь порывов и ошибок, т. е. того самого, по чему узнается талант. Вы излишне вылизываете и шлифуете, всё же, что кажется Вам смелым и резким, Вы спешите заключить в скобки и в кавычки (напр<имер> «В усадьбе»*). Ради создателя, бросьте и скобки и кавычки! Для вводных предложений есть отличный знак, это двойное тире (– имярек –). Кавычки употребляются двумя сортами писателей: робкими и бесталанными. Первые пугаются своей смелости и оригинальности, а вторые (Нефедовы, отчасти Боборыкины), заключая какое-нибудь слово в кавычки, хотят этим сказать: гляди, читатель, какое оригинальное, смелое и новое слово я придумал!

И не подражайте Вы Билибину! Надо быть мужественным, сильным, а Вы в описаниях медового месяца* и т. п. вдаетесь в сантиментально-игриво-старушечий тон, свойственный Билибину. Не надо этого… Описания природы у Вас недурны; Вы хорошо делаете, что боитесь мелочности и казенщины. Но опять-таки Вы не даете воли своему темпераменту. У Вас нет поэтому оригинальности в приемах. Женщин нужно описывать так, чтобы читатель чувствовал, что Вы в расстегнутой жилетке и без галстуха, природу – то же самое. Дайте себе свободы.

Будьте здоровы. Поклон Вашей жене. Я жив и здрав.

Ваш А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 20 октября 1888*

510. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

20 октября 1888 г. Москва.

20 окт.

Sire! Конец Вашего письма* никуда не годится: не хожу к Вам просто оттого, что ленив и привык липнуть к своему столу. Нам нужно бы поужинать, вот и всё.

Что касается моего блудного брата*, то опасность не так серьезна, как кажется. Он вчера перебрался от меня в «мастерскую», куда увез с собою всё: портрет Розы Мейерзон, свой цилиндр, мои штаны и Ваши доски. По-видимому, он работает. Его адрес: Брюсовский пер., д. Вельтищева, Nомера Медведевой (старая история).

Он всё время сидел дома, но вдруг явилась старая сводня Пальмин – и он исчез на целые сутки. Потом (дня 3 тому назад) я имел глупость взять его с собой на свадьбу: там он натрескался, как сапожник, остался и не приходил домой до вчерашнего дня. Пока он трезв – он хороший человек, но едва выпил рюмку, как начинает беситься. Моя фамилия выбилась из сил и, откровенно говоря, рада, что он съехал с квартиры.

Что делать с ним? Не знаю.

Что касается меня, то я жив, здрав, почиваю на лаврах* и безденежствую. Поклон Вашей жене.

Жму руку.

Ваш А. Чехов.

Хорошая у Вас бумага!

* академических.

Суворину А. С., 24 октября 1888*

511. А. С. СУВОРИНУ

24 октября 1888 г. Москва.

24 окт.

Уважаемый Алексей Сергеевич, я умилился и написал заметку*, которую при сем прилагаю. Тема хорошая, но заметка, кажется, опоздала и вышла слишком куцей. Такие вещи надо писать залпом, в 5 минут, а меня то и дело перебивали то визитеры, то домочадцы.

Я заказал к «Каштанке» рисунки*. Еду сейчас к приятелю художнику, большому охотнику, изучившему собак до мозга костей. Попрошу его нарисовать собаку для обложки.

«Леший» годится для романа, я это сам отлично знаю. Но для романа у меня нет силы. Не приспе еще время благоприятное. Маленькую повесть написать можно.

Если бы я писал комедию «Леший», то имел бы на первом плане не актеров и не сцену, а литературность. Если бы пьеса имела литературное значение, то и на том спасибо.

Все мои Вам кланяются. Будьте здоровы. Я приеду в ноябре.

Ваш А. Чехов.

Алексей Алексеевич еще в Москве.

Плещееву А. Н., 25 октября 1888*

512. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

25 октября 1888 г. Москва.

25 окт.

Спасибо Вам за «Калхаса», дорогой Алексей Николаевич! Кто у Вас переписывал второй экземпляр?* Кто бы ни был этот таинственный благодетель, передайте ему мою благодарность и обещание – привезти из Москвы конфект.

Елена Алексеевна была у нас два раза: днем и вечером. Днем посидела 6 минут, а вечером 22 минуты*. Обещала побывать и в третий раз, но обещания своего не исполнила. Я ей вполне сочувствую: у нас мертвецки скучно. Пока не наступил настоящий зимний сезон, веселящий элемент дремлет, а скучающий брюзжит и наводит скуку. Шум в моей квартире начинается обыкновенно с конца ноября.

Вы пишете, чтобы я про «Сев<ерный> вестник» держал в секрете*. Недели 2–3 тому назад я получил письмо от некоего литератора, который подробнейшим образом описывал мне кризис*, переживаемый «С<еверным> вестником»; он пишет, что о кризисе все говорили вслух на похоронах Полетики*. Вот тут и извольте иметь секреты!

Если у «Сев<ерного> вестн<ика>» 4 тысячи подписчиков, то, конечно, робеть нечего! 4 тысячи – цифра настолько хорошая, что при известных усилиях и осторожности можно и капитал нажить и невинность соблюсти. По крайней мере можно обойтись без долгов. Чтобы приобрести пятую или шестую тысячу, нужно рекламировать. Без рекламы у нас всё идет черепашьим шагом.

Пожалуйста, полюбуйтесь на 1-й номер «Эпохи»! Какое мальчишество!* Все эти господа эпоховцы разыграли из себя таких мальчишек, что просто совестно.

Жоржинька талантливый человек. Из всех пианистов, скрипачей, дирижеров, барабанщиков и горнистов, каких только я знал на своем веку, Жоржинька единственный показался мне художником. У него есть душа, есть чутье и взгляды, он неглуп и мало испорчен предрассудками тех кружков, где ему волею судеб приходилось бывать. Главное его горе – лень и робость. Он не верит себе. Я недостаточно серьезен и недостаточно музыкален, чтобы иметь силу убедить его. Вам же он, к счастью, верит, и Ваша попытка возбудить его может иметь хорошие результаты*. Я хотел бы, чтоб умная и милая линтваревская семья не прожила свой век зря. Линтваревы – прекрасный материал; все они умны, честны, знающи, любящи, но всё это погибает даром, ни за понюшку табаку, как солнечные лучи в пустыне.

Теперь о зависти*. Если премию мне дали в самом деле не по заслугам, то и зависть, которую она возбуждает, свободна от правды. Завидовать и досадовать имеют нравственное право те, кто лучше меня или идет рядом со мной, но отнюдь не те господа Леманы и Кo*, для которых я собственным лбом пробил дорогу к толстым журналам и к этой же премии! Эти сукины сыны должны радоваться, а не завидовать. У них ни патриотизма, ни любви к литературе, а одно самолюбьишко. Они готовы повесить меня и Короленко за успех. Будь я и Короленко – гении, спаси мы с ним отечество, создай мы храм Соломонов, то нас возненавидели бы еще больше, потому что гг. Леманы не видят ни отечества, ни литературы – всё это для них вздор; они замечают только чужой успех и свой неуспех, а остальное хоть травой порасти. Кто не умеет быть слугою, тому нельзя позволять быть господином; кто не умеет радоваться чужим успехам, тому чужды интересы общественной жизни и тому нельзя давать в руки общественное дело.

Мои все шлют Вам привет.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 26 октября 1888*

513. А. П. ЛЕНСКОМУ

26 октября 1888 г. Москва.

26 октябрь.

Уважаемый Александр Павлович, сегодня я был у Вас и оставил «Калхаса»* и копию. Когда цензурованный экземпляр перестанет быть нужным, то, будьте добры, возьмите его от режиссера и сохраните: он пойдет к Рассохину*.

Я назвал «Калхаса» «Лебединой песней». Название длинное, кисло-сладкое, но другого придумать никак не мог, хотя думал долго. Простите, что я так долго возился с пьесой. Дело в том, что ей пришлось пройти в этот раз два чистилища: драмат<ическую> цензуру и комитет. Если бы не цензура, то она давно уже была бы у Вас.

Почтение Лидии Николаевне. Желаю Вам здоровья.

Душевно преданный

А. Чехов.

Линтваревой Е. М., 27 октября 1888*

514. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

27 октября 1888 г. Москва.

27 окт.

Доктор, Вы забыли написать, сколько стоят плахты. Такая скрытность меня немножко конфузит. Пожалуйста, напишите, и буде пожелаете дать какое-нибудь поручение, не церемоньтесь и давайте: я к Вашим услугам.

Премия имеет значение, так сказать, духовное. Если глядеть на нее с чиновничьей точки зрения, то она уподобляется Станиславу 3-й степени. Она казенная. Когда меня потащат служить на войну, ее запишут в мой формулярный список; главный корпусный доктор, прочитав сей список, глубокомысленно почешет у себя за ухом и промычит: «М-да…» Вот и всё.

Здоровья своего я не понимаю. Дня четыре было кровохарканье, а теперь, кроме ничтожного кашля, ничего… Вы рекомендуете мне принять меры, а не называете этих мер. Принимать доверов порошок? Пить анисовые капли? Ехать в Ниццу? Не работать? Давайте, доктор, условимся: не будем больше никогда говорить ни о мерах, ни об «Эпохе»…*

Весь октябрь я ничего не делал. Приводил в порядок свои сценические безделки, писал длинные письма и передовые статьи, а беллетристикой не занимался. Сегодня в «Новом времени» (среда, 26-го окт<ября>) есть мой короткий вопль по адресу покойного Пржевальского – образчик моих передовиц. Таких людей, как Пржевальский, я люблю бесконечно.

Вашей фразы, где Вы говорите о «мотивах, руководящих благородными и возвышенными душами», я не понял*. Если это камешек в мой огород, то, уверяю Вас, в моей пустеющей от скуки голове нет решительно никаких мотивов. Впрочем, есть только два мотива: 1) не залезть в долги и 2) дождаться скорее весны и удрать куда-нибудь из Москвы, чтобы ничего не делать. Других мотивов, задач и желаний у меня нет.

В ноябре поеду в Питер. Всем Вашим мой сердечный привет. Будьте здоровы, и да пошлет аллах к Вашему изголовью золотые сны!

Душевно преданный

А. Чехов.

Лидия Федоровна предобрейший человек. Два слова о Вашем пианисте*: если он в Питере займется делом, то из него выйдет большой толк. Мое пророческое чувство меня не обманывало никогда, ни в жизни, ни в моей медицинской практике. Через час еду на практику. Холодно.

Суворину А. С., 27 октября 1888*

515. А. С. СУВОРИНУ

27 октября 1888 г. Москва.

27 окт.

Ежов не воробей*, а скорее (выражаясь на благородном языке охотников) он щенок, который еще не опсовел. Он еще только бегает и нюхает, бросается без разбора и на птиц и на лягушек. Определить его породу и способности пока затрудняюсь. В пользу его сильно говорят молодость, порядочность и неиспорченность в московско-газетном смысле.

Я иногда проповедую ересь, но до абсолютного отрицания вопросов в художестве еще не доходил ни разу. В разговорах с пишущей братией я всегда настаиваю на том, что не дело художника решать узкоспециальные вопросы. Дурно, если художник берется за то, чего не понимает. Для специальных вопросов существуют у нас специалисты; их дело судить об общине, о судьбах капитала, о вреде пьянства, о сапогах, о женских болезнях… Художник же должен судить только о том, что он понимает; его круг так же ограничен, как и у всякого другого специалиста, – это я повторяю и на этом всегда настаиваю. Что в его сфере нет вопросов, а всплошную одни только ответы, может говорить только тот, кто никогда не писал и не имел дела с образами. Художник наблюдает, выбирает, догадывается, компонует – уж одни эти действия предполагают в своем начале вопрос; если с самого начала не задал себе вопроса, то не о чем догадываться и нечего выбирать. Чтобы быть покороче, закончу психиатрией: если отрицать в творчестве вопрос и намерение, то нужно признать, что художник творит непреднамеренно, без умысла, под влиянием аффекта; поэтому, если бы какой-нибудь автор похвастал мне, что он написал повесть без заранее обдуманного намерения, а только по вдохновению, то я назвал бы его сумасшедшим.

Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус.

Ежов еще не вырос. Другой, которого я рекомендую Вашему вниманию, А. Грузинский (Лазарев) талантливее, умнее и крепче.

Проводил я Алексея Алексеевича с наставлением – ложиться спать не позже полночи. Проводить ночи в работе и в разговорах так же вредно, как кутить по ночам. В Москве он выглядел веселей, чем в Феодосии; жили мы дружно и по средствам: он угощал меня операми, а я его плохими обедами.

Завтра у Корша идет мой «Медведь». Написал я еще один водевиль*: две мужские роли, одна женская.

Вы пишете, что герой моих «Именин» – фигура, которою следовало бы заняться. Господи, я ведь не бесчувственная скотина, я понимаю это. Я понимаю, что я режу своих героев и порчу, что хороший материал пропадает у меня зря… Говоря по совести, я охотно просидел бы над «Именинами» полгода. Я люблю кейфовать и не вижу никакой прелести в скоропалительном печатании. Я охотно, с удовольствием, с чувством и с расстановкой описал бы всего моего героя, описал бы его душу во время родов жены, суд над ним, его пакостное чувство после оправдательного приговора, описал бы, как акушерка и доктора ночью пьют чай, описал бы дождь… Это доставило бы мне одно только удовольствие, потому что я люблю рыться и возиться. Но что мне делать? Начинаю я рассказ 10 сент<ября> с мыслью, что я обязан кончить его к 5 октября – крайний срок; если просрочу, то обману и останусь без денег. Начало пишу покойно, не стесняя себя, но в средине я уж начинаю робеть и бояться, чтобы рассказ мой не вышел длинен: я должен помнить, что у «Сев<ерного> вестника» мало денег и что я один из дорогих сотрудников. Потому-то начало выходит у меня всегда многообещающее, точно я роман начал; середина скомканная, робкая, а конец, как в маленьком рассказе, фейерверочный. Поневоле, делая рассказ, хлопочешь прежде всего о его рамках: из массы героев и полугероев берешь только одно лицо – жену или мужа, – кладешь это лицо на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь, а остальных разбрасываешь по фону, как мелкую монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна большая луна и вокруг нее масса очень маленьких звезд. Луна же не удается, потому что ее можно понять только тогда, если понятны и другие звезды, а звезды не отделаны. И выходит у меня не литература, а нечто вроде шитья Тришкиного кафтана. Что делать? Не знаю и не знаю. Положусь на всеисцеляющее время.

Если опять говорить по совести, то я еще не начинал своей литерат<урной> деятельности, хотя и получил премию. У меня в голове томятся сюжеты для пяти повестей и двух романов. Один из романов задуман уже давно*, так что некоторые из действующих лиц уже устарели, не успев быть написаны. В голове у меня целая армия людей, просящихся наружу и ждущих команды. Всё, что я писал до сих пор, ерунда в сравнении с тем, что я хотел бы написать и что писал бы с восторгом. Для меня безразлично – писать ли «Именины», или «Огни», или водевиль, или письмо к приятелю, – всё это скучно, машинально, вяло, и мне бывает досадно за того критика, который придает значение, наприм<ер>, «Огням», мне кажется, что я его обманываю своими произведениями, как обманываю многих своим серьезным или веселым не в меру лицом… Мне не нравится, что я имею успех; те сюжеты, которые сидят в голове, досадливо ревнуют к уже написанному; обидно, что чепуха уже сделана, а хорошее валяется в складе, как книжный хлам. Конечно, в этом вопле много преувеличенного, многое мне только кажется, но доля правды есть, и большая доля. Что я называю хорошим? Те образы, которые кажутся мне наилучшими, которые я люблю и ревниво берегу, чтоб не потратить и не зарезать к срочным «Именинам»… Если моя любовь ошибается, то я неправ, но ведь возможно же, что она не ошибается! Я дурак и самонадеянный человек или же в самом деле я организм, способный быть хорошим писателем; всё, что теперь пишется, не нравится мне и нагоняет скуку, всё же, что сидит у меня в голове, интересует меня, трогает и волнует – и из этого я вывожу, что все делают не то, что нужно, а я один только знаю секрет, как надо делать. Вероятнее всего, что все пишущие так думают. Впрочем, сам чёрт сломает шею в этих вопросах…

В решении, как мне быть и что делать, деньги не помогут. Лишняя тысяча рублей не решит вопроса, а сто тысяч – на небе вилами писаны. К тому же, когда у меня бывают деньги (быть может, это от непривычки, не знаю), я становлюсь крайне беспечен и ленив: мне тогда море по колено… Мне нужно одиночество и время.

Простите, что я занимаю Ваше внимание своей особой. Сорвалось с пера. Почему-то я теперь не работаю.

Спасибо, что помещаете мои статейки*. Ради создателя, не церемоньтесь с ними: сокращайте, удлиняйте, видоизменяйте, бросайте и делайте, что хотите. Даю Вам, как говорит Корш, карт-блянш. Я буду рад, если мои статьи не будут занимать чужого места.

Прочтите в «Стоглаве» почтовые правила – об отсылке денежных пакетов. Это Алексей Алексеевич сочиняет такие правила. Его медицинский отдел* ниже всякой критики – можете передать ему это мнение специалиста!

Напишите мне, как по-латыни называется глазная болезнь Анны Ивановны. Я Вам напишу, серьезно это или нет. Если ей прописан атропин, то серьезно, хотя не безусловно. А у Насти что? Если думаете вылечиться в Москве от скуки, то напрасно: скучища страшная. Арестовано много литераторов, в том числе и всюду сующийся Гольцев, автор «Девятой симфонии»*. За одного из них хлопочет В. С. Мамышев*, который был сегодня у меня.

Поклон всем Вашим.

Ваш А. Чехов.

У меня в комнате летает комар. Откуда он взялся?

Благодарю за глазастые объявления о моих книгах.

Киселевой М. В., 2 ноября 1888*

516. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

2 ноября 1888 г. Москва.

2 ноября.

Уважаемая Мария Владимировна! Маша получила от Вас письмо* и вкратце рассказала мне его содержание. Ваше душевное состояние вынуждает меня говорить с Вами серьезно и прямо, и я серьезно, честным словом уверяю Вас, что Сережа совершенно здоров, весел, не кашляет, что он по-прежнему хороший мальчуган, учится недурно и – короче говоря – ни в его здоровье, ни в поведении, ни в образе жизни ничего не замечается такого, что могло бы внушать хотя бы даже маленькие подозрения или опасения. Честное слово – повторяю. Он по-прежнему ходит на голове, ласков, искренен, грустит по Бабкине и жадно ждет санного пути, когда Вы приедете к нам, и Рождества, когда мы приедем к Вам.

Я обещаю, что если случится что-нибудь, немедленно, ничего не утаивая, уведомить Вас. Ведь Вы знаете отлично, что я не имею права скрывать от Вас и от Алексея Сергеевича ничего, что может так или иначе угрожать Сергею.

Каждое утро, лежа в постели, я слышу, как что-то громоздкое кубарем катится вниз по лестнице и чей-то крик ужаса: это Сережа идет в гимназию, а Ольга провожает его. Каждый полдень я вижу в окно, как он в длинном пальто и с товарным вагоном на спине, улыбающийся и розовый, идет из гимназии. Вижу, как он обедает, как занимается, как шалит, и до сих пор не видел и тени такого, что могло бы заставить меня призадуматься серьезно насчет его здоровья или чего-нибудь другого.

Вот и всё.

Всё у нас обстоит благополучно. Денег нет, но жду из Питера около тысячи рублей и получу ее скоро. Немножко практикую. Удалось мне написать глупый водевиль, который, благодаря тому, что он глуп, имеет удивительный успех*. Васильев в «Моск<овских> вед<омостях>» обругал*, остальные же и публика – на седьмом небе*. В театре сплошной хохот. Вот и пойми тут, чем угодить!

Отчего Вы не пишете в «Роднике»*? Писанье – отличное отвлекающее средство при мерлехлюндии.

Будьте здоровы и приезжайте при малейшей возможности: будем рады Вас видеть.

Поклон Барину* и Василисе, Михаилу Петровичу и Елизавете Александровне.

Сердечно преданный

А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 2 ноября 1888*

517. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

2 ноября 1888 г. Москва.

2 ноябрь.

Милая Жанушка! Спасибо Вам за Ваши хлопоты*. В долгу я у Вас по самую глотку, а когда мы поквитаемся, одному только небу ведомо.

Теперь о «Медведе». Соловцов играл феноменально, Рыбчинская была прилична и мила. В театре стоял непрерывный хохот; монологи обрывались аплодисментами. В 1-е и 2-е представление вызывали и актеров и автора. Все газетчики, кроме Васильева, расхвалили…* Но, душа моя, играют Соловцов и Рыбч<инская> не артистически, без оттенков, дуют в одну ноту, трусят и проч. Игра топорная.

После первого представления случилось несчастье. Кофейник убил моего медведя. Рыбчинская пила кофе, кофейник лопнул от пара и обварил ей всё лицо. Второй раз играла Глама*, очень прилично. Теперь Глама уехала в Питер, и, таким образом, мой пушной зверь поневоле издох, не прожив и трех дней. Рыбчинская обещает выздороветь к воскресенью.

Теперь о Вас. Что касается «Театрального воробья»*, то он, кажется, пойдет. О нем был у меня разговор с Коршем, с Соловцовым же буду еще говорить, выбрав для сего наиболее благоприятную минуту.

С «Дачным мужем» не торопитесь*. Успокойте свои щеглиные нервы. Если Вы в самом деле пришли к убеждению, что III акт не нужен, то так тому и быть, но если этого убеждения нет, то зачем идти на уступки? Пусть лучше пьеса лежит в архиве, чем идти на уступки… Ведь если раз уступите, то Ваши нервы будут уступать без конца… Побольше железа!

По-моему, лучше написать две новые пьесы, чем один раз уступить. Это покойнее, выгоднее и легче. Не торопитесь, голубушка…

Я сделаюсь популярным водевилистом? Эка, хватили! Если во всю свою жизнь я с грехом пополам нацарапаю с десяток сценических безделиц, то и на том спасибо. Для сцены у меня нет любви. «Силу гипнотизма» я напишу летом* – теперь не хочется. В этот сезон напишу один водевильчик* и на этом успокоюсь до лета. Разве это труд? Разве тут страсть?

Видаюсь с Тихоновым*. Он советует послать «Медведя» в Александринку.

Все наши здравствуют и шлют Вам свой поклон. Будьте здоровы и не хандрите.

Ваш Antoine.

Сысоевой Е. А., 2 ноября 1888*

518. Е. А. СЫСОЕВОЙ

2 ноября 1888 г. Москва.

2 ноябрь.

Уважаемая Екатерина Алексеевна!

Простите, что я запаздываю ответом на Ваше письмо. В последнее время у меня было много нелитературных хлопот, так что всё, имеющее отношение к литературе, пришлось отложить недели на две.

Я не сдержал свое обещание – не прислал в «Родник» рассказ – по причинам, от меня не зависящим. Как мне ни грустно сознаться, но я сознаюсь: моя голова отяжелела и бедна сюжетами. За полгода я никак не мог придумать подходящего сюжета, а давать в детский журнал обычную поденщину, дебютировать с этого, мне не хотелось и не хочется. Говорю это искренно и уверяю Вас, что о нежелании моем работать у Вас не может быть и речи. Всё лето я путешествовал, теперь спешу отработать авансы. Когда я почувствую себя свободным от долгов – их немного, – я стану придумывать сюжет для «Родника», теперь же прошу у Вас прощения и снисхождения.

Почтение г. Альмедингену.

Уважающий

А. Чехов.

Плещееву А. Н., 3 ноября 1888*

519. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

3 ноября 1888 г. Москва.

3 ноября.

Дорогой Алексей Николаевич, спешу уведомить Вас, что рассказ для Гаршинского сборника уже начат* (¼ сделана) и что я не теряю надежды участвовать в сборнике. Я прошу убедительно, если можно, дать мне одну неделю сроку*. Как только рассказ будет готов, я дам Вам знать телеграммой и успокою Вас.

Прошу отсрочки и снисхождения не из лености. Я нахожусь в угнетенном состоянии. Одна маленькая семейная неурядица*, о которой сообщу при свидании, и безденежье, которое одолевает меня с сентября по сие время, овладели всем моим существом, и я совершенно неспособен быть покойным и работать. На душе скверно, в кармане ни гроша, долгов гибель…

Подписчики для сборника будут*. Отчего Вы не рекламируете его? Даже в последнем номере «Северного вестника» нет объявления.

Баранцевич требует для своего сборника рассказ*. Он выпустит, вероятно, одновременно с вами.

Если для объявления о сборнике Вам понадобится название моего рассказа, то вот оно: «Припадок». Описываю Соболев пер<еулок> с домами терпимости, но осторожно, не ковыряя грязи и не употребляя сильных выражений.

За статью Мережковского спасибо*. О ней буду писать Вам особо.

Где Короленко? Что он? Как? Что пишет?

Сейчас иду на открытие Общества искусства и литературы. Будет бал.

Мой «Медведь» прошел у Корша шумно*.

А опечаток в моих «Именинах» видимо-невидимо…

Как дела в «Сев<ерном> вестн<ике>»? Держитесь!*

Почтение всем Вашим и Жоржу Линтвареву.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 3 ноября 1888*

520. А. С. СУВОРИНУ

3 ноября 1888 г. Москва.

3 ноябрь.

Здравствуйте, Алексей Сергеевич! Сейчас облекаюсь во фрачную пару, чтобы ехать на открытие Общества искусств и литературы, куда я приглашен в качестве гостя. Будет форменный бал. Какие цели и средства у этого общества, кто там членом и проч. – я не знаю. Знаю только, что во главе его стоит Федотов, автор многих пьес. Членом меня не избрали, чему я очень рад, так как взносить 25 руб. членских за право скучать – очень не хочется. Если будет что-нибудь интересное или смешное, то напишу Вам; Ленский будет читать мои рассказы.

В «Сев<ерном> вестнике» (ноябрь) есть статья поэта Мережковского о моей особе. Статья длинная. Рекомендую Вашему вниманию ее конец*. Он характерен. Мережковский еще очень молод, студент, чуть ли не естественник*. Кто усвоил себе мудрость научного метода и кто поэтому умеет мыслить научно, тот переживает немало очаровательных искушений. Архимеду хотелось перевернуть землю*, а нынешним горячим головам хочется обнять научно необъятное, хочется найти физические законы творчества, уловить общий закон и формулы, по которым художник, чувствуя их инстинктивно, творит музыкальные пьесы, пейзажи, романы и проч. Формулы эти в природе, вероятно, существуют. Мы знаем, что в природе есть а, б, в, г, до, ре, ми, фа, соль, есть кривая, прямая, круг, квадрат, зеленый цвет, красный, синий…, знаем, что всё это в известном сочетании дает мелодию, или стихи, или картину, подобно тому как простые химические тела в известном сочетании дают дерево, или камень, или море, но нам только известно, что сочетание есть, но порядок этого сочетания скрыт от нас. Кто владеет научным методом, тот чует душой, что у музыкальной пьесы и у дерева есть нечто общее, что та и другое создаются по одинаково правильным, простым законам. Отсюда вопрос: какие же это законы? Отсюда искушение – написать физиологию творчества (Боборыкин), а у более молодых и робких – ссылаться на науку и на законы природы (Мережковский). Физиология творчества, вероятно, существует в природе, но мечты о ней следует оборвать в самом начале. Если критики станут на научную почву, то добра от этого не будет: потеряют десяток лет, напишут много балласта, запутают еще больше вопрос – и только. Научно мыелить везде хорошо, но беда в том, что научное мышление о творчестве в конце концов волей-неволей будет сведено на погоню за «клеточками», или «центрами», заведующими творческой способностью, а потом какой-нибудь тупой немец откроет эти клеточки где-нибудь в височной доле мозга, другой не согласится с ним, третий немец согласится, а русский пробежит статью о клеточках и закатит реферат в «Сев<ерном> вестн<ике>», «Вестник Европы» начнет разбирать этот реферат, и в русском воздухе года три будет висеть вздорное поветрие, которое даст тупицам заработок и популярность, а в умных людях поселит одно только раздражение.

Для тех, кого томит научный метод, кому бог дал редкий талант научно мыслить, по моему мнению, есть единственный выход – философия творчества. Можно собрать в кучу всё лучшее, созданное художниками во все века, и, пользуясь научным методом, уловить то общее, что делает их похожими друг на друга и что обусловливает их ценность. Это общее и будет законом. У произведений, которые зовутся бессмертными, общего очень много; если из каждого из них выкинуть это общее, то произведение утеряет свою цену и прелесть. Значит, это общее необходимо и составляет conditio sine qua non[2] всякого произведения, претендующего на бессмертие.

Для молодежи полезнее писать критику, чем стихи. Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идет на уступки – это признак, что он сам не уяснил себе вопроса… Меня величает он поэтом, мои рассказы – новеллами, моих героев – неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч. и придумать что-нибудь свое. Мережк<овский> моего монаха, сочинителя акафистов*, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай бог всякому так пожить: и в бога верил, и сыт был, и сочинять умел… Делить людей на удачников и на неудачников – значит смотреть на человеческую природу с узкой, предвзятой точки зрения… Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться… Иду на бал.

Вернулся я с бала*. Цель общества – «единение». Один ученый немец приучил кошку, мышь, кобчика и воробья есть из одной тарелки*. У этого немца была система, а у общества никакой. Скучища смертная. Все слонялись по комнатам и делали вид, что им не скучно. Какая-то барышня пела, Ленский читал мой рассказ (причем один из слушателей сказал: «Довольно слабый рассказ!», а Левинский имел глупость и жестокость перебить его словами: «А вот и сам автор! Позвольте вам представить», и слушатель провалился сквозь землю от конфуза), танцевали, ели плохой ужин, были обсчитаны лакеями… Если актеры, художники и литераторы в самом деле составляют лучшую часть общества, то жаль. Хорошо должно быть общество, если его лучшая часть так бедна красками, желаниями, намерениями, так бедна вкусом, красивыми женщинами, инициативой… Поставили в передней японское чучело, ткнули в угол китайский зонт, повесили на перила лестницы ковер и думают, что это художественно. Китайский зонт есть, а газет нет. Если художник в убранстве своей квартиры не идет дальше музейного чучела с алебардой, щитов и вееров на стенах, если всё это не случайно, а прочувствовано и подчеркнуто, то это не художник, а священнодействующая обезьяна.

Получил сегодня от Лейкина письмо. Пишет, что был у Вас*. Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Лейкину, это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит*…Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он. Тонкий дипломат! Если говорит обо мне, то это значит, что он хочет бросить камешек в огород «нигилистов», которые меня испортили (Михайловский), и брата Александра, которого он ненавидит. В своих письмах ко мне он меня предостерегает, пугает, советует, открывает мне тайны… Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает…

У меня в семье маленькое несчастье, о котором сообщу при свидании. Грянул гром на голову одного из братьев*, и этот гром не дает мне работать и быть покойным. Что за комиссия, создатель, быть главою семейства!*

Француженки из кокетства, чтобы иметь большие зрачки, пускают в глаза атропин* – и ничего.

Пьесу Маслова читает Петипа*. У Корша кавардак. Лопнул паровой кофейник и обварил у Рыбчинской лицо, Глама-Мещерская уехала в Петерб<ург>, у Соловцова больна подруга жизни Глебова и т. д. Играть некому, никто не слушается, все кричат, спорят… По-видимому, обстановочная, костюмная пьеса будет с ужасом отвергнута… А мне хотелось бы, чтоб «Обольстителя» поставили. Я не ради Маслова хлопочу, а просто из сожаления к сцене и из самолюбия. Надо всеми силами стараться, чтобы сцена из бакалейных рук перешла в литературные руки, иначе театр пропадет.

Кофейник убил моего «Медведя». Рыбчинская больна, и играть некому.

Все наши Вам кланяются. Анне Ивановне, Насте и Боре мой сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

Водевили можно печатать летом, а зимою неудобно. Летом я каждый месяц буду давать по водевилю, а зимою надо отказаться от этого удовольствия.

Запишите меня в члены Литературного общества*. Когда приеду, буду посещать.

Лейкину Н. А., 5 ноября 1888*

521. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 ноября 1888 г. Москва.

5 ноябрь.

Добрейший Николай Александрович, насчет рисунков я дал знать Николаю* и, когда увижу его, прочту ему нотацию.

Ваш водевиль присылайте непременно*. Я прочту его и отдам тому актеру, которого найду наиболее подходящим к роли. Корш платит по 6 рублей за акт. Если пришлете водевиль на этих днях, то он пойдет до Рождества.

У Вас вышла книга – сценические произведения*. Послали ли Вы ее на комиссию Рассохину?

У меня маленькая семейная неурядица* и безденежье отчаянное. Гонорара ниоткуда не получаю, а премии не шлют. Неурядица и безденежье сковали меня. Погода скверная, снегу нет, всюду скучно; пить и есть не хочется – одним словом, форменная меланхолия.

У меня с большим успехом идет у Корша шутка «Медведь». По всем видимостям, этот медведь надолго прилипнет к репертуару, а в провинции и на любительских сценах его будут часто разделывать. Жаль, что у меня нет времени и охоты писать юмористику для сцены.

Если мне приходится получить что-нибудь за «Пестрые рассказы»*, то не высылайте теперь, а припрячьте к весне, когда мое безденежье достигнет кульминационной точки. Приблизительно: сколько мне приходится?

Если Ежов в самом деле не ведает, что творит*, то, уверяю Вас, я тут ни при чем. Я иногда только помогаю и сватаю, но никогда не сбиваю людей с позиции. Я не советовал Ежову бросать училище, не советую опять поступить на службу… Не имею права советовать, где не спрашивают моего совета. Если спросит, то посоветую и, конечно, в том духе, в каком подобает. Ежову его жизнь видней, чем мне, – согласитесь.

Сейчас получил известие: премию вышлют мне через 5–6 недель! Утешительно при моем безденежье… Если сумма за «Пестрые рассказы» превышает сто рублей, то пришлите мне* сто рублей, если же не превышает, то не присылайте. Надо за фатеру платить.

Должно быть, в ноябре увидимся… Я буду у Вас в день своего приезда к вечернему чаю.

Поклонитесь Вашим и будьте здоровы. Привет Виктору Викторовичу*.

Ваш А. Чехов.

* через банкирскую контору Волкова – этак меньше хлопот.

Чехову Ал. П., 6 ноября 1888*

522. Ал. П. ЧЕХОВУ

6 ноября 1888 г. Москва.

6 ноябрь.

Раскаявшийся пьяница!

Прости, что я долго не отвечал на твои поганые письма: одолели лень, скука и безденежье. Вексель я получил и уже давно прожил. Что ты поделываешь? Что пишешь? Куда стремишься и чего ждешь?

Я приеду в конце ноября или в начале дек<абря>, вероятно, с сестрой.

Передавал ли тебе поклон Суворин-фис, который гостил у нас?

Премию обещают мне выслать не ранее 5–6 недель. Was werde ich essen?[3]

Не приходится ли мне хотя два гроша за «Сумерки»? Если приходится, то возьми, пожалуйста, и вышли. Ах, если бы сто рублей! Мне за квартиру платить нечем. NB: У Суворина не проси.

Мне «Сев<ерный> вестник» должен около 300 и не шлет*. Это секрет.

Пришли мне свой домашний адрес.

Суворин-фис очень теплый парень. С ним можешь быть вполне откровенен, он не продаст.

Мой «Медведь» идет с успехом. Театр рыгочет.

Мне прибавка: за беллетристику получаю уже 20 к., а за публицистику 15 к.

Кланяйся цуцыкам. Если Николка всё еще продолжает быть нем*, то ты сводил бы его к психиатру. Мальчик, судя по глазам, лицу и поступкам, совсем нормален. Не понимаю его немоты. Виновата какая-нибудь мозговая извилина. Будь здрав.

Николке приспичило: требуют вид.

Твой А. Чехов.

Чехову Ал. П., 6 или 7 ноября 1888*

523. Ал. П. ЧЕХОВУ

6 или 7 ноября 1888 г. Москва.

Korbo, canis clarissimus, mortuus est. Gaudeo te asinum, sed non canem esse, nam asini diutius vivunt[4].

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 7 ноября 1888*

524. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

7 ноября 1888 г. Москва.

7 ноябрь.

Милый Жанчик! Если уж Вы так великодушно соглашаетесь брать на себя каторжный труд – возиться с приятельскими поручениями, то пеняйте на себя. В четверг в 3 часа пополудни Вы получите 2 экз. «Медведя», которые прошу вручить дедусе. В субботу Вы вообразите, что Вам хочется прогуляться, и поезжайте в Комитет*. Если пьесу одобрят, то свободный экземпляр возьмите и вручите актеру или актрисе по своему усмотрению. Вы рекомендуете Савину и Сазонова?* Хорошо. Тихонов рекомендует Далматова и Васильеву… И это хорошо. То есть, мне решительно всё равно, так как питерской труппы я не знаю. Делайте, что хотите, а если не будете делать, то в претензии не буду. Мне стыдно злоупотреблять приятельскими отношениями и седлать ни за что, ни про что Жана Щеглова – невиннейшего из людей и драматургов.

Если одно поручение недостаточно ошеломило Вас, то вот Вам другое – похуже и помельче. Я нацарапал специально для провинции паршивенький водевильчик «Предложение» и послал его в цензурию. Просил в прошении выслать в библиотеку Рассохина*. Если, ангел, будете в цензуре, то скажите Крюковскому, что в таком-то городе живет Петр Иваныч Бобчинский и что я купно с Рассохиным слезно молим цензурную гидру не задерживать водевиля в карантине. Водевильчик пошловатенький и скучноватенький, но в провинции пойдет: две мужские роли и одна женская. «Предложение» ставить в столицах не буду*.

Скажите сэру Базарову, что я просил Рассохина послать ему 5 экз. моего «Медведя». Рассохин сказал: «Хорошо». Творец Милашкина* очень любезен со мной. На всё соглашается.

Вашего «Дачного мужа» отдавайте венецианским дожам*, но не раньше будущего сезона. Не спешите. Время не уйдет. Почему и не отдавать теперь? Скажу при свидании, а теперь – места в письме нет.

«Театр<ального> воробья» ставьте*, и дайте мне власть вязати и решити. Позвольте мне назначить роли, присутствовать на одной репетиции и быть руководителем при вычеркиваниях. Я сделаю не хуже, чем Вы и мычащий Соловцов. У меня будет дисциплины больше.

Начали писать что-нибудь крупное?

«Севильский обольститель» Бежецкого недурная пьеса. Она стоит того, чтобы ее поставили.

Глама-Мещерская поссорилась и уходит от Корша*. Незаменимая потеря! Кто теперь будет играть больных кошек в психопатических пьесах?

Жанчик, Вы уж стареете и становитесь солидны. Вы женаты, капитан, литератор, у Вас есть имя… Умоляю Вас, разлюбите Вы, пожалуйста, сцену! Право, в ней очень мало хорошего! Хорошее преувеличено до небес, а гнусное маскируется. Я думаю, что В. Крылов всей душой ненавидит кулисы, раек, актеров, актрис и потому имеет такой успех. Он холоден, жесток, жестко стелет… Он неправ, что он сукин сын, но глубоко прав, что просто и равнодушно глядит на дело и на людей, живущих около этого дела. Современный театр – это сыпь, дурная болезнь городов. Надо гнать эту болезнь метлой, но любить ее – это нездорово. Вы станете спорить со мной и говорить старую фразу: театр школа, он воспитывает и проч…А я Вам на это скажу то, что вижу: теперешний театр не выше толпы, а, наоборот, жизнь толпы выше и умнее театра; значит, он не школа, а что-то другое…

Увидимся не раньше декабря. Безденежье абсолютное. Никто не шлет денег, живу в кредит.

«Шампанское» я утерял*. Что же послать? Я раз послал Баранцевичу рассказ, но мне возвратили* в чаянии, что я пришлю что-нибудь еще не напечатанное. Дайте Баранцевичу мой адрес. Я был бы рад получить от него письмо. Будьте живы.

Ваш Antoine.

Суворину А. С., 7 ноября 1888*

525. А. С. СУВОРИНУ

7 ноября 1888 г. Москва.

7 ноябрь.

Я не думал, Алексей Сергеевич, что мой атропин будет загадкой. Как-то Вы писали мне, что Григорович не велит ничего пускать в глаза; в ответ на это я написал Вам*, кажется, что француженки из кокетства пускают себе в глаза атропин – и ничего. Что может быть хуже уличной, комнатной и прочей пыли, что может быть вреднее прегрешений в нервной и кровеносной системах, к<ото>рые связаны с зрительным аппаратом, как море с рекой? При этих прегрешениях капли – невинная штука…

Несчастье стряслось над живописцем. Дело вот в чем. Пять лет тому назад он вышел из училища живописи, не кончив в нем курса; все эти пять лет он жил без паспорта. Жил то у меня, то у своей femme, то у приятелей… Нелегальность эта мучила и его и семью… Все пять лет собирался он начать хлопотать «завтра», но наступало это завтра, и он успокаивался. Я российские законы знаю, но паспортная канитель – это такая путаница, что не знаешь, с чего начать… Одни советуют брату обратиться в Таганрог, другие – сходить к генерал-губернатору, третьи – поступить в учителя, четвертые ужасаются и грозят… Сам чёрт не разберет, что нужно делать! Путаница еще больше запутывается одним обстоятельством: живописец, которому теперь 30–31 год, не был на призыве, не служил, не брал жеребия, одним словом, имеет все данные, чтобы засесть на скамью подсудимых за уклонение от воинской повинности, караемое тюремным заключением и отдачей в солдаты без всяких льгот. Целый скандал! Небрежность, откладыванье до завтра, Бахус, некогда и мечтания продолжались бы без конца, если бы не грянул гром во образе городового, пришедшего спрашивать паспорт, и во образе метрического свидетельства, которое мой художник имел наивность послать в участок. Что теперь делать, не знаю. Один инспектор народных училищ*, человек сильный, обещает в конце ноября взять с собою живописца в Дмитров и, подвергнув его учительскому экзамену, выдать ему вид, который одновременно даст ему легальное положение и освободит его от военщины. Но до конца ноября может произойти еще многое… Одним словом, скверно. Всё это пока секрет.

В скверности наших театров виновата не публика. Публика всегда и везде одинакова: умна и глупа, сердечна и безжалостна – смотря по настроению. Она всегда была стадом, которое нуждается в хороших пастухах и собаках, и она всегда шла туда, куда вели ее пастухи и собаки. Вас возмущает, что она хохочет плоским остротам и аплодирует звонким фразам; но ведь она же, эта самая глупая публика, дает полные сборы на «Отелло» и, слушая оперу «Евгений Онегин», плачет, когда Татьяна пишет свое письмо.

Публика, как она ни глупа, все-таки в общем умнее, искреннее и благодушнее Корша, актеров и драматургов, а Корш и актеры воображают, что они умнее. Взаимное недоразумение.

Сейчас у меня был Ежов. Огорчен*. Я хочу посоветовать ему подождать работать в «Нов<ом> вр<емени>» еще год-два. Он еще молод, хотя и женат.

Водовоз где-то украл сибирского котенка с длинной белой шерстью и с черными глазами и привез к нам. Этот котенок принимает людей за мышей; увидев человека, он прижимается брюхом к полу, делает стойку и бросается к ногам. Сегодня утром, когда я шагал из угла в угол, он несколько раз подстерегал меня и бросался, à la тигр, на мои сапоги. Я думаю, что мысль, что он страшнее и сильнее всех в доме, доставляет ему высочайшее наслаждение.

Все мне советовали послать «Медведя» в Александринку. Посылаю. У Корша публика рыгочет, не переставая, хотя Соловцов и Рыбчинская играют совсем не артистически. Я с сестрой сыграли бы лучше*.

Пришлите мне список пьес, Вами написанных и к представлению Вами и цензурою дозволенных. Это нужно, иначе Вас не запишут в члены Драмат<ического> общества. Если хотите, то можно ограничиться одной только «Медеей»*.

На Драмат<ическое> общество я смотрю как на коммерческое учреждение. У него единственная цель: стараться, чтобы члены получали возможно больше. Это такая хорошая цель, при которой все остальные не стоят яйца выеденного. Виктор Крылов* большой сукин сын, но ввиду цели я бы первый подал голос за то, чтоб он был председателем. Пока председательствуют иконы, а не работники, в обществе порядка не будет.

Поклон всем Вашим. У нас сквернейшая погода.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 8 ноября 1888*

526. Н. А. ЛЕЙКИНУ

8 ноября 1888 г. Москва.

8 ноябрь.

Добрейший Николай Александрович!

Брат Николай просит у Вас извинения*. Я тоже. Когда я набросился на него и стал читать ему нотацию за леность и прочее, он сказал: «Дай мне темы, и я сейчас их сделаю». Оказалось, что я заказ ему сделал, а темы, чтобы они не пропали, запер себе в стол. Простите, бога ради, эту мою оплошность. Рисунки будут высланы через два дня* – не позже.

У Николая теперь страшные хлопоты, о которых расскажу при свидании. Малый попал в такой переплет, что хоть караул кричи*.

Почтение всем Вашим и Виктору Викторовичу.

Ваш А. Чехов.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 10 ноября 1888.*

527. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

10 ноября 1888 г. Москва.

10 ноябрь.

Сим извещаю Вас, добрейший Александр Семенович, что Ваше детище дебютирует у Суворина в ближайшую из суббот, т. е. 12-го ноября. Получил за Вас благодарность. Детище несколько сокращено*, и просят Вас на сие не сетовать. Середка детища так хороша, что началом и концом можно немножко пожертвовать. Если на первых порах будет у Вас меланхолия (как у Ежова), то бодритесь. Не придавайте значения ни сокращениям, ни финансам, ни своим ошибкам. «Бодро, старик!», как сказал какой-то маркиз в какой-то мелодраме*.

Ваш А. Чехов.

На Вашу долю я записал Гаршинский сборник («Сев<ерный> вестн<ик>»).

На обороте:

г. Киржач,

Александру Семеновичу

Лазареву.

В Учительской семинарии.

Плещееву А. Н., 10 ноября 1888*

528. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 ноября 1888 г. Москва.

88, XI, 10.

Милый Алексей Николаевич, рассказ близится совсем к концу*. Завтра или послезавтра кончу, перепишу, а в понедельник в 3 часа дня Вы его уже получите. Я пишу и всё время стараюсь быть скромным, скромным до скуки. Предмет, как мне кажется, настолько щекотлив, что малейший пустяк может показаться слоном.

Думаю, что рассказ не будет резко выделяться из общего тона сборника. Он у меня грустный, скучный и серьезный.

Пришлите подписную книжку*, но не забудьте написать, какая цена сборнику.

Читали ли Вы наглую статью Евгения Гаршина в «Дне»?* Мне прислал ее один благодетель. Если не читали, то прочтите. Вы оцените всю искренность этого злополучного Евгения, когда вспомните, как он раньше ругал меня*. Подобные статьи тем отвратительны, что они похожи на собачий лай. И на кого лает этот Евгений? На свободу творчества, убеждения, лиц… Нужно дуть в рутину и в шаблон, строго держаться казенщины, а едва журнал или писатель позволит себе проявить хоть на пустяке свою свободу, как поднимается лай.

Этот Евгений величает меня нововременцем и благохвалит за «своенравие». Очевидно, в «Дне» не платят гонорара, и малому пришла охота подмазаться к «Новому времени».

И странное дело! Судебный хроникер, описывая подсудимого, старается держаться общепринятого, приличного тона; господа же критики, продергивая нас, не разбойников и не воров, пускают в ход такие милые выражения, как шушера, щенки, мальчишки… Чем мы хуже подсудимых?

Я послал Жану Щеглову свою безделку «Медведь»* для представления его в «палату венецианских дожей» – так у Вас в Питере величают Театральный комитет, где Вы заседаете.

Мой «Медведь» в Москве идет с большим успехом, хотя медведь и медведица играют неважно.

Привет всем Вашим и Анне Михайловне. Короленко нет в Москве.

Будьте здоровы. Дай Вам бог хорошего аппетита, покойного сна и кучу денег.

Ваш А. Чехов.

Если видаетесь с В. Н. Давыдовым, то кланяйтесь.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 11 ноября 1888*

529. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

11 ноября 1888 г. Москва.

11 ноябрь.

Mein lieber Johann![5] О желании Савиной играть «Медведя» я узнал двумя днями раньше, чем о желании Абариновой*, поэтому до получения Вашего письма* я уже успел послать свое согласие высокоталантливой и божественной Марии Гавриловне*. Произошла помимо нашей воли путаница. Боюсь, чтобы она не поставила кого-нибудь в неловкое положение. Если Ваше наблюдательное око заметит в чьей-нибудь душе (в своей ли, или в актерской) смущение, то поспешно делайте операцию: берите моего «Медведя» назад, мотивируя сие моим нежеланием дебютировать на казенной сцене водевилем или чем-нибудь вроде. Операции этой я не боюсь. Ставить же кого бы то ни было в неприятное положение из-за чёрт знает чего мне не хочется.

Вы хотите спорить со мной о театре*. Сделайте Ваше одолжение, но Вам не переспорить моей нелюбви к эшафотам, где казнят драматургов. Современный театр – это мир бестолочи, Карповых, тупости и пустозвонства. На днях мне Карпов похвастал*, что в своих бездарнейших «Крокодиловых слезах» он пробрал «желторотых либералов» и что потому-то его пьеса не понравилась и обругана. После этого я еще больше возненавидел театр и возлюбил тех фанатиков-мучеников, которые пытаются сделать из него что-нибудь путное и безвредное.

Вы говорите, что Вы поневоле, нужды ради пишете «плохие повести». Как Вы смеете говорить это? Ни одна Ваша пьеса не возвышалась до «Гордиева узла» и военных очерков!* Чёрт Вас возьми! Впрочем, если, по Вашему мнению, Ваши пьесы лучше повестей, то не будем спорить и возбуждать спора.

Глама, кажется, опять помирилась. Чёрт их разберет!

Будьте здоровехоньки и покойны. Поудержите свои щеглиные нервы и не забывайте, что Вы бравый капитан.

Ваш Antoine.

О «Театральном воробье» буду писать.

«Воробей», «Серенький козлик»*, «Крокодиловы слезы», «Мышонок»*, «Медведь», «Вольная пташка»* – какой зверинец!

Суворину А. С., 11 ноября 1888*

530. А. С. СУВОРИНУ

11 ноября 1888 г. Москва.

11 ноября.

Благодарю Вас, Алексей Сергеевич, за Савину, т. е. за весть о ней. Я думаю, она отлично разделала бы медведицу. Но представьте мою маленькую беду! Жан Щеглов, которому я послал 2 экз. «Медведя» для Т<еатрально>-лит<ературного> комитета, сегодня пишет мне, что он по совету В. П. Буренина снес моего «Медведя» Абариновой к ее бенефису. Тон у Жана Щеглова радостный: счастливчик, мол, тебя удостоили! Боюсь, как бы не произошла неловкость. Про Савину я слыхал много хорошего, Абариновой совсем не знаю, а потому не имею причин разделять радостный тон Щеглова. В ответ на его письмо написал*, что я Савиной дал уже согласие. Пусть бедняга выпутывается.

Сегодня я кончил рассказ для «Гаршинского сборника»* – словно гора с плеч. В этом рассказе я сказал свое, никому не нужное мнение о таких редких людях, как Гаршин. Накатал чуть ли не 2000 строк. Говорю много о проституции, но ничего не решаю. Отчего у Вас в газете ничего не пишут о проституции? Ведь она страшнейшее зло. Наш Соболев переулок – это рабовладельческий рынок.

Завтра и послезавтра буду переписывать рассказ и еще что-нибудь делать, а потом начну строчить для «Нового времени»*. Есть сюжеты.

В письмах к Щеглову я объясняюсь в нелюбви к театру*. Хочу в него вселить эту нелюбовь, а то он за кулисами совсем обабился.

Глама у Корша подняла революцию. Никак не добьюсь толка: пойдет масловская пьеса* или нет? Такой кавардак, что и не глядел бы. В неделю Корш ставит по 2 новые пьесы. Видел я на днях «Крокодиловы слезы» – бездарнейшая пятиактная белиберда некоего Карпова, автора «На земской ниве», «Вольной пташки» и проч. Вся пьеса, помимо ее дубоватой наивности, сплошное вранье и клевета на жизнь. Проворовавшийся старшина берет в лапы молодого непременного члена* и хочет его женить на своей дочке, влюбленной в писаря, пишущего стихи. Перед свадьбой честный и юный землемер открывает глаза непременному члену, этот последний открывает злоупотребления, крокодил, т. е. старшина, плачет, а одна из героинь восклицает: «Итак: порок наказан, добродетель торжествует!», чем и кончается пьеса. Бррр! После спектакля встречается мне Карпов и говорит:

– В этой пьесе я продернул желторотых либералов, потому она не понравилась и ее обругали… А мне наплевать!

Если я когда-нибудь скажу или напишу что-нибудь подобное, то возненавидьте меня и не знайтесь со мной.

Для своего будущего романа я написал строк триста о пожаре в деревне*: в усадьбе просыпаются ночью и видят зарево – впечатления, разговоры, стук босых ног о железную крышу, хлопоты…

* помещика и дворянина.

В члены Др<аматического> о<бще>ства я Вас не запишу, пока не поручите. Привет Вашим.

Ваш А. Чехов.

В каталоге Рассохина есть пьеса «Анна Каренина»*.

Плещееву А. Н., 13 ноября 1888*

531. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

13 ноября 1888 г. Москва.

13 ноябрь.

Уф! Кончил, наконец, переписывать рассказ, запаковал и послал Вам, дорогой Алексей Николаевич. Получили? Прочли? Небось, сердитесь? Рассказ совсем не подходящий для альманашно-семейного чтения, неграциозный и отдает сыростью водосточных труб*. Но совесть моя по крайней мере покойна: во-первых, обещание сдержал, во-вторых, воздал покойному Гаршину ту дань, какую хотел и умел. Мне, как медику, кажется, что душевную боль я описал правильно, по всем правилам психиатрической науки. Что касается девок, то по этой части я во времена оны был большим специалистом и не дальше как в это лето скорбел, что в Сумах недостает кое-каких учреждений.

Где Жорж Линтварев? Что он делает?

О получении рассказа, пожалуйста, уведомьте; если он не сгодится у Вас, то я пущу его в другое место с надписью «Памяти Гаршина». Не дай бог, если не сгодится. Я с ним долго возился.

Денег у меня совсем нет, хоть караул кричи. Премию из Академии обещают выслать через 5–6 недель, а гонорара ниоткуда не шлют, потому что нигде не работаю. Когда издательница вышлет в редакцию деньги, то скажите, чтобы мне выслали в мгновение ока*, т. е. телеграфным переводом. Боже, какие вы неловкие люди, зачем вы отдали Сабашникову за этого монстра Евреинова? Зачем вы не подождали меня? В интересах литературы я охотно женился бы на ней. У меня «Северный вестник» тогда имел бы 10–15 тысяч подписчиков. Я половину приданого ухлопал бы на рекламу. И Сабашникова не была бы в обиде.

А Короленко у меня не был. Прислал ли он повесть?* Если да, то очень рад, а то мне до тошноты надоело читать Чехова.

Статья Мережковского*, если смотреть на нее как на желание заняться серьезной критикой, весьма симпатичное явление. Главный ее недостаток – отсутствие простоты. Второй недостаток: автор не уяснил себе вопроса и недостаточно убежден; это видно из того, что почти на каждой странице он делает уступки и смешивает различные понятия; кое-где кричащие натяжки и туманности. Третий недостаток – это примечание редакции*, которое я, хоть убейте, решительно не понимаю. Про каких там сотрудников говорится? Так извольте же под каждой статьей Протопопова делать примечание, что «сия статья, хотя и не нравится Чехову, но мы ее помещаем». Редакция отвечает за каждую строчку вместе с автором; виноваты она и автор, третьи лица тут лишние. Кто не согласен, тот может писать особую статью, а делать вылазку из оврага не подобает. Редакция, какова бы она ни была, должна быть безусловно самостоятельна, по крайней мере в глазах публики, на то она редакция.

Хотел бы поехать к Вам в Питер, да денег нет. Савина хочет играть моего «Медведя»* – она была у Суворина, взяла мой адрес и номер с «Медведем»*. В Москве он идет с треском, пойдет и в провинции шибко. Вот не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Актеры Малого театра нарасхват читают мои «Именины». Им нравится. Особенно женскому полу пришлось по вкусу.

Спасибо за желание читать корректуру моих рассказов*. Но ведь при самом лучшем, идеальнейшем корректоре нельзя избежать опечаток. Дело не в ять и не в фите. Нужно, чтоб сами авторы читали в корректуре свои статьи. Если в будущем Вы будете высылать мне мои корректуры, то обещаю не задерживать их долее одного дня. Сердечный привет всем Вашим. Да хранит Вас бог и все ангелы его.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 15 ноября 1888*

532. А. С. СУВОРИНУ

15 ноября 1888 г. Москва.

15-го ноября.

Посылаю Вам, милый Алексей Сергеевич, «Каштанку», которую потрудитесь спрятать. Это для обложки. Обложка у меня будет белая, а на ней пятном сядет собака. Будет просто, но хорошо. Рисовал художник Степанов, ярый охотник, изучивший собак до тонкостей. Изобразить помесь такса и дворняжки – задача нелегкая, но Степанов, как видите, решил ее блестяще. Поглядите на ноги и на грудь. Придать лисьей морде добродушно-собачье выражение тоже нелегко, но и это сделано. Вы покажите рисунок Насте и Боре. Если им понравится, значит хорошо. Остальные рисунки еще не готовы. Совестно подгонять: приятели.

Своими «Именинами» я угодил дамам. Куда ни приду, везде славословят. Право, недурно быть врачом и понимать то, о чем пишешь. Дамы говорят, что роды описаны верно. В рассказе, посланном для Гаршинского сборника, я описал душевную боль.

Как Ваш рассказ?* Мне любопытно прочесть. Я не думаю, чтобы он удался Вам, но знаю, что прочту его с большим интересом. У Вас много излишнего напряжения, подозрительности к себе, добросовестности, и Вы держите себя на веревочке, а это значит, что Вы не свободны; например: из боязни, что Вы недостаточно точны и что Вас не поймут, Вы находите нужным мотивировать каждое положение и движение. Репина говорит*: «Я отравилась!», но Вам недостаточно этого, и Вы заставляете ее говорить лишние 2–3 фразы и таким образом своему чувству добросовестности жертвуете правдой… Я не скажу, чтоб это было коренным свойством Вашей натуры. Это – привычка глядеть на всё оком публициста. Старый солдат, о чем бы он ни говорил, всегда сведет речь на войну, так и Вы всегда сводите на публицистику. Если бы Вы написали с десяток рассказов да штук пять пьес, тогда пошло бы дело иначе: привычка поддалась бы навыку. Если же говорить о натуре, то она у Вас исключительная. У Вас есть то, чего у других нет. Пока мы не разошлись или не умерли, я бы с удовольствием эксплоатировал Вашу силу; я бы украл у Вас то, чем Вы не пользуетесь. Отчего Вы отказываетесь писать вместе «Лешего»?* Если бы пьеса не удалась или если бы она пришлась Вам почему-либо не по вкусу, то я дал бы Вам слово никогда не ставить ее и не печатать. Если «Леший» не годится, то давайте другой сюжет. Давайте напишем трагедию «Олоферн» на мотив оперы «Юдифь»*, где заставим Юдифь влюбиться в Олоферна; хороший полководец погиб от жидовской хитрости… Сюжетов много. Можно «Соломона» написать*, можно взять Наполеона III и Евгению или Наполеона I на Эльбе…

Пишу для «Нов<ого> вр<емени>» рассказ. Описываю одну поганую бабу*.

Вчера один коршевский актер просил меня протежировать ему в Вашем магазине: приобрести Тургенева с уступкой. Я сказал, что Тургенев издание не Ваше и что моя протекция ни к чему не поведет. Так ли я поступил?

Сердечный привет всем Вашим.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 16 ноября 1888*

533. Ал. П. ЧЕХОВУ

16 ноября 1888 г. Москва.

16 ноябрь.

Любезнейший боцман!

Посылаемая доверенность открывает пред тобою следующие радужные перспективы*:

1) Ты пойдешь в Академию наук и получишь там 500 лавров. Как войти в канцелярию Академии, у кого там спросить и как выйти – всё это знает Алексей Алексеевич Suvorini filius[6], к которому и обратись за разъяснениями. В Академии попросишь от моего имени, чтобы тебя сделали академиком.

2) На случай, если какая-либо из моих пьес ненароком попадет на казенную сцену или буде какая-нибудь частная сцена пожелает ставить «новинку» моего сочинения, я уполномочиваю гг. начальствующих лиц, директоров и антрепренеров вести переговоры с тобою, условия заключать с тобою и гонорар платить тебе. Если в Александринке пойдет мой «Медведь», то ты можешь испробовать силу доверенности: дирекция заключит контракт с тобою. Примечание раз навсегда: буде какая-либо из дирекций пожелает купить какую-либо мою пьесу, то таковое желание отклоняй, хотя бы тебе давали миллион. Я желаю получать проценты со сбора (2% за каждый акт). Гонорар будешь получать всякий раз по особому моему на то повелению.

Возлагаю на тебя все эти приятные обязанности не столько из желания доставить тебе удовольствие, сколько из уважения к твоим родителям.

Вексель и извещение о незаконном браке получил*. За то и другое благодарю. Первое уже потратил, а от второго жду новой интереснейшей эпопеи с киндерами, переселениями, каломелями и проч.

Аверкиев ничего не может знать о «Северном вестнике»*. Он тут ни при чем. Хрипит и больше ничего.

«Родина» объявляет, что в ней будет сотрудничать какой-то М. Чехов. Не Митрофан ли?*

Пьеса, поставленная на казенной сцене, ни в каком случае не может идти в частных театрах. Стало быть, что идет в Александринке или что имеет идти там, ни в каком разе не может быть допускаемо к представлению на частной сцене. О всякой новой пьесе буду извещать. К числу пьес, предполагаемых к постановке на казенной сцене, пока относятся две: «Медведь» и «Лебединая песня (Калхас)». Театральные дела мои держи в секрете. Никому ни гу-гу… Еще одно сказание: по театральным делам сам никуда не ходи и сам ничего не вчиняй, а жди, когда к тебе обратятся или позовут. Требовать, буде понадобится, можешь, сколько угодно, но просить не моги.

Пьесы, не законтрактованные казенной дирекцией, подлежат ведению агентов Драматического общества, а потому, буде на афише частного театра узришь какого-нибудь «Крокодила всмятку, или Ай да дядя!» моего сочинения, то не бей в набат, а сиди спокойно в нужнике.

Если пожелаешь написать пьесу, то пиши.

Все наши здравствуют. Маша поссорилась с Эфросой* и дружит теперь с другими. У нас бывает теперь Ленский (А. П.) с женой, очень похожею на Каролину Егоровну в молодости; с этой Каролиной, кажется, затягивается у одного Mà канитель вроде дружбы.

А сегодня у нас стирка.

А. Чехов.

Зажилив 68 рублей, ты только исполнил этим 68/100 частей моего желания.

С премией возьми и бумагу. Без бумаги не бери. Нада.

Сообщи свой домашний адрес.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 или 17 ноября 1888*

534. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 или 17 ноября 1888 г. Москва.

Johannes Leonis filius![7] Посылаю Вам, как обещал, 2 экз. «Медведя»: один для Смоленска*, другой отдайте, кому знаете.

Спасибо за письмо. Если произойдет смущение*, если Абаринова и Савина уступят друг другу и, таким образом, посадят моего «Медведя» на мель, то пусть так и будет. Пойдет – хорошо, не пойдет – не нужно. Торопиться не следует.

Сейчас или завтра после обеда у меня будет Соловцов, и мы обстоятельно поговорим о воробье*. В его режиссерской мышеловке такая толкотня и жара, что нет возможности говорить серьезно.

Зачем Вы дразните меня Потемкиным?* В своем потемкинстве я пока не вижу ничего, кроме труда, утомленья и безденежья да скуки громаднейших размеров. За своих «Медведей» мне стыдно, за премию – тоже стыдно, театра я не люблю, к литературе и к семье привык, интересных людей не вижу, погода отвратительная… Что ж тут завидного, и похож ли я на Потемкина?

Почерк Ваш становится лучше, только не исправляйте написанного и не подчеркивайте слов.

Я радуюсь, что Вы пишете повесть, и заранее приветствую «Корделию»*. Драматургов 700 у нас, а беллетристов в сто раз меньше. Пишите пьесы – спасение театра в литературных людях, – но не бросайте беллетристики. Если бросите, то я знать Вас не хочу.

Помните, что лето должны Вы будете провести на лоне природы.

Все мои купно с Кокленом-младшим* шлют Вам привет.

Ваш Antoine.

Ах, как бы я желал, чтобы Ваша жена Вас била!

Суворину А. С., 18 ноября 1888*

535. А. С. СУВОРИНУ

18 ноября 1888 г. Москва.

18 ноябрь.

Посылаю Вам, Алексей Сергеевич, заметку*. Рассказ застрял*; хочу я в этом сезоне писать рассказы в протестующем тоне – надо поучиться, – но от непривычки скучно, и я виляю. К тому же получил из «Сев<ерного> вестника» гонорар, и мне теперь море по колено: всё хожу да думаю.

Значит, пойдет Ваша «Татьяна»? Это хорошо. Будет ли успех, или нет, не знаю, но передряга для нервов хорошая будет. Будете всё лето вспоминать да охать. У Вашей «Татьяны» хоть конец есть, а каково-то было моему «Иванову»!

Можно не любить театр и ругать его и в то же время с удовольствием ставить пьесы. Ставить пьесу я люблю так же, как ловить рыбу и раков: закинешь удочку и ждешь, что из этого выйдет? А в Общество за получением гонорара идешь с таким же чувством, с каким идешь глядеть в вершу или в вентерь: много ли за ночь окуней и раков поймалось? Забава приятная.

Когда пойдет «Татьяна»? Напишите мне, и я норовлю приехать к первому представлению*.

На меня от скуки нашла блажь: надоела золотая середина, я всюду слоняюсь и жалуюсь, что нет оригинальных, бешеных женщин… Одним словом, а он, мятежный, бури ищет!* И все мне в один голос говорят: «Вот Кадмина, батюшка, вам бы понравилась!» И я мало-помалу изучаю Кадмину* и, прислушиваясь к разговорам, нахожу, что она в самом деле была недюжинной натурой.

Будьте здоровы. Кланяйтесь всем Вашим. Напишите же, когда пойдет «Татьяна».

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 18 ноября 1888*

536. Ал. П. ЧЕХОВУ

18 ноября 1888 г. Москва.

Внимай! Некакий преподаватель* Театрального училища был у меня и просил убедительно подобрать ему образцы ораторского искусства. Теоретик я плохой, ораторов на своем веку слышал только трех: Плевако, Федченко и Покровского*; историю литературы забыл. Но уважить человека хочется. Помнится, что в день смерти Виктора Гюго в палатах говорили коротенькие, очень красивые, музыкальные речи. Пойди сейчас к Алексею Сергеевичу и, объяснив ему, в чем дело, попроси его сказать тебе, в каком году и в каком месяце умер Гюго; получив ответ, поройся в старом «Новом времени» и сыщи желаемое. Нужны речи по поводу смерти Гюго и похорон его*. Спросишь также, не припомнит ли А<лексей> С<ергеевич> коротеньких образцов и не посоветует ли чего-нибудь? Не укажет ли на что-нибудь Буренин? Я был бы премного благодарен.

Получил ли ты доверенность?

Сегодня я послал третью передовую*.

Скучно пробавляться одною беллетристикой, хочется и еще чего-нибудь. Поневоле на чужой каравай рот разеваешь.

Скоро буду в Питере. Если случится узнать, когда в Александринке пойдет мой «Медведь»*, то уведомь.

Будь здрав. Спешу.

Твой Antoine.

Линтваревой Е. М., 23 ноября 1888*

537. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

23 ноября 1888 г. Москва.

23 ноябрь. Уважаемый товарищ!

Плахты я получил давно, но до сих пор не благодарил по той же самой причине, по какой Вы не пишете, что они стоят и что делать с деньгами – Вам ли прислать почтой, или исполнить какое-нибудь поручение? Я, если хотите, могу выслать отличного чаю, печений – чего хотите; к плахтам были приклеены бумажки с обозначением цен, но многие без бумажек – вероятно, пропали дорогою, так как по сложении получается подозрительно малая сумма, что-то около 10–11 рублей.

Все плахты отменно хороши. Лучших не нужно. Я низко Вам кланяюсь и благодарю.

Гаршинский сборник выйдет в декабре. Мой рассказ*, если его не вырежет из сборника цензура, будет. За цензуру сильно опасаются. А рассказ велик и не очень глуп. Прочтется он с пользой и произведет некоторую сенсацию. Я в нем трактую об одном весьма щекотливом старом вопросе и, конечно, не решаю этого вопроса.

Рекомендую Вашему вниманию рассказ Златовратского «Гетман» в последней книжке «Русской мысли»*. Очень мило.

Плещеев пишет мне, что Ваш композитор работает*. А что Павел Михайлович? Пресимпатичный человек!

У меня работы по горло, но по обыкновению скучно и грустно. Пишу, пишу, немножко лечу, опять пишу и по обязанности хожу к добрым знакомым, которые мне надоели. С удовольствием уехал бы в деревню спать и спал бы, как крот, до самого мая.

Зинаида Михайловна писала Мише*, что <…>[8] бьет коромыслом только пьяных. Спасите меня, о неба херувимы! С ужасом ожидаю лета. Надо будет предупредить Тимофеева.

Как живет мой друг Артеменко? Низкий поклон всем Вашим и сердечные пожелания. Вся моя бумага приспособлена для писанья рассказов и разделена на половинки – простите.

Уважающий А. Чехов.

А какого мнения Наталия Михайловна о хуторе?

Скоро буду видеться с Вашим братом*.

Моя статья о Пржевальском переведена на немецкий язык*. Пишу я статьи в 100–200 строк, не больше, пишу о чем угодно: о путешественниках, о татарах*, об уличном нищенстве*, о всякой всячине. Я хочу учиться у Ленского читать и говорить. Мне кажется, что из меня, если бы я не был косноязычен, выработался бы неплохой адвокат. Умею коротко говорить о длинных предметах.

Чехову Ал. П., 23 ноября 1888*

538. Ал. П. ЧЕХОВУ

23 ноября 1888 г. Москва.

666!

Ты идешь к Савиной*…Разве это нужно? О чем ты с нею будешь филосомудрствовать? Актрис только просят и умоляют, а я не желал бы, чтобы ты вынужден был просить. Это и неприятно, и ненужно…

В Шмахове, которого рекомендует Алекс<ей> Алексеевич и которого я немножко знаю, трактуется только о судебных ораторах*. Ты спроси у старика.

Если «Медведь» пойдет, то сделай у нотариуса копию* с доверенности, что и требуется доказать. Если же «Медведь» не пойдет, то не нужно.

Получил ли ты от матери письмо?* Напиши ей хоть одну строчку.

Если Академия не вышлет денег, то на какие шиши я приеду в Питер?

Таких статей, какую ты прислал («Южный край»)*, я читал много, читал, читал и бросил читать, не добившись никакого толку. Вопрос «кто я?» и по сие время остается для меня открытым.

Я и старичина* бомбардируем друг друга письмами: философствуем.

Лейкину буду писать. Обругаю*. Он меня боится немножко.

Если придется видеть провинциальные газеты, то просматривай театральный репертуар: не даются ли где пьесы г. Чехова? Всех пьес у меня ходячих две, а в декабре, когда я приведу свой репертуар в порядок, будет целых пять: одна большая, четыре мелкие.

Мне хочется добиться 600–800 рублей в год дохода (для вдовы). Как только добьюсь до сей цифры, то скажу: «Не пиши, Денис, больше не нужно!»*

Николай пропадал десять дней и сейчас пришел.

Будь здрав, невредим, водки не пей, похоть удерживай, пиши передовые, а репортерство брось. Поклон Наталии Александровне. У Путяты чахотка. Он нищенствует.

Твой Antoine.

* Перепиши и дай засвидетельствовать. Это стоит дешево, дешевле новой доверенности.

Суворину А. С., 24 или 25 ноября 1888*

539. А. С. СУВОРИНУ

24 или 25 ноября 1888 г. Москва.

<…> Писатели должны быть подозрительны ко всем россказням и любовным эпопеям. Если Зола <…> писал, на основании слухов и приятельских рассказов, то поступал опрометчиво и неосторожно.

Ах, какой я начал рассказ!* Привезу и попрошу Вас прочесть его. Пишу на тему о любви. Форму избрал фельетонно-беллетристическую. Порядочный человек увез от порядочного человека жену и пишет об этом свое мнение; живет с ней – мнение; расходится – опять мнение. Мельком говорю о театре, о предрассудочности «несходства убеждений», о Военно-Грузинской дороге, о семейной жизни, о неспособности современного интеллигента к этой жизни, о Печорине, об Онегине, о Казбеке… Такой винегрет, что боже упаси. Мой мозг машет крыльями, а куда лететь – не знаю.

Вы пишете, что писатели избранный народ божий. Не стану спорить. Щеглов называет меня Потемкиным в литературе, а потому не мне говорить о тернистом пути, разочарованиях и проч. Не знаю, страдал ли я когда-нибудь больше, чем страдают сапожники, математики, кондуктора; не знаю, кто вещает моими устами, бог или кто-нибудь другой похуже. Я позволю себе констатировать только одну, испытанную на себе маленькую неприятность, которая, вероятно, по опыту знакома и Вам. Дело вот в чем. Вы и я любим обыкновенных людей; нас же любят за то, что видят в нас необыкновенных. Меня, например, всюду приглашают в гости, везде кормят и поят, как генерала на свадьбе; сестра возмущается, что ее всюду приглашают за то, что она сестра писателя. Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей. Отсюда следует, что если завтра мы в глазах добрых знакомых покажемся обыкновенными смертными, то нас перестанут любить, а будут только сожалеть. А это скверно. Скверно и то, что в нас любят такое, чего мы часто в себе сами не любим и не уважаем. Скверно, что я был прав, когда писал рассказ «Пассажир I класса», где у меня инженер и профессор рассуждают о славе.

Уеду я на хутор. Чёрт с ними! У Вас есть Феодосия.

Кстати о Феодосии и татарах. У татар расхитили землю, но об их благе никто не думает. Нужны татарские школы. Напишите, чтобы деньги, затрачиваемые на колбасный Дерптский университет, где учатся бесполезные немцы, министерство отдало бы на школы татарам, которые полезны для России. Я бы сам об этом написал, да не умею.

Лейкин прислал мне очень смешной водевиль своего сочинения*. Это человек единственный в своем роде.

Будьте здоровы и счастливы.

Ваш А. Чехов.

Скажите Маслову, что судьба его пьесы решается*; колебание то в одну, то в другую сторону. Одну испанскую пьесу поставили и провалились*, другой ставить не решаются.

Суворину А. С., 28 ноября 1888*

540. А. С. СУВОРИНУ

28 ноября 1888 г. Москва.

28 ноябрь.

«Счастливые мысли»*, дорогой Алексей Сергеевич, не совсем подходят. Читатель привык искать под этим заглавием мысли бернардовского пошиба*. Во-вторых, это заглавие не раз уж эксплоатировалось малыми газетами.

Свой рассказ* я кончу у Вас, и если он сгодится для «Нов<ого> врем<ени>», то я буду очень рад. Я бы его давно уже кончил, но мне мешают так, как никогда еще не мешали. Посетителям нет конца… Просто мука! Столько лишних разговоров о чёрт знает чем, что я обалдел и о Петербурге мечтаю, как о земле обетованной. Сяду у Вас в комнатке сиднем и не буду выходить.

Рассказ выходит скучноватым. Я учусь писать «рассуждения» и стараюсь уклоняться от разговорного языка. Прежде чем приступить к роману, надо приучить свою руку свободно передавать мысль в повествовательной форме. Этой дрессировкой я и занимаюсь теперь. Я дам Вам прочесть. Если мои опыты годны на что-нибудь, то берите; если не годны, то так и скажите. У меня много негодного товара, и я не чувствую себя дурно оттого, что не печатаю его. Сюжет рассказа таков: я лечу одну молодую даму, знакомлюсь с ее мужем, порядочным человеком, не имеющим убеждений и мировоззрения; благодаря своему положению, как горожанина, любовника, мужа, мыслящего человека, он волей-неволей наталкивается на вопросы, которые волей-неволей, во что бы то ни стало должен решать. А как решать их, не имея мировоззрения? Как? Знакомство наше венчается тем, что он дает мне рукопись – свой «автобиографический очерк», состоящий из множества коротких глав. Я выбираю те главы, которые мне кажутся наиболее интересными, и преподношу их благосклонному читателю. Рассказ мой начинается прямо с VII главы и кончается тем, что давно уже известно, а именно, что осмысленная жизнь без определенного мировоззрения – не жизнь, а тягота, ужас. Беру я человека здорового, молодого, влюбчивого, умеющего и выпить, и природой насладиться, и философствовать, не книжного и не разочарованного, а очень обыкновенного малого.

Выходит у меня не рассказ, а фельетон.

Директора московск<их> театров* я отлично знаю. Добрую половину он врал на женщин.

Эчегерая можно играть* в мещанской гостиной, а для Маслова нужно воздвигать соборы и кладбища. Разница большая. Если бы пьеса Маслова* была втрое хуже, но обыкновенная, бытовая или брыкательная, то она давно бы уже шла у Корша. Ведь вопрос не в том, хороша она или нет! Откуда Маслов взял, что Петипа – Дон-Жуан?* Это деревянный, лакированный француз и больше ничего.

Привет Вашим. Отличные у Вас конверты! Когда я женюсь на богатой, то куплю себе на 100 руб. конвертов и на 100 р. духов.

Ваш А. Чехов.

Вместо «Счастливых мыслей» не взять ли «Без заглавия»?

Шехтелю Ф. О., 1 декабря 1888*

541. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

1 декабря 1888 г. Москва.

Клянусь Вам, что Ваши уверения в том, что Вы якобы надоедаете мне, ни на чем не основаны.

Николая можно поискать еще разве только в Мещанском училище у Дюковского или у Лиодора Иваныча Пальмина, живущего неизвестно где. В каком месте он открыл для себя Аркадию, я не знаю: теряюсь в догадках. Это не Николай Чехов, а Калиостро.

Завтра я еду в Петербург. Едва я уеду, как Николай вернется домой. Это мое соображение (секретно: он взял у меня немного денег, обещал принести и теперь, вероятно, ждет, когда я уеду, – совестно).

Прощайте. Дай бог Вам покоя и всего хорошего. Нет ли каких поручений?

Ваш А. Чехов.

Баранцевичу К. С., 2 декабря 1888*

542. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

2 декабря 1888 г. По пути в Петербург.

Милый Казимир Станиславович, если Вы живете в прошлогодней квартире, то это письмо дойдет до Вас. Я приехал и был бы рад повидаться. Напишите, в каком часу можно застать Вас? Адрес: «Новое время». Я еду вместе с этим письмом; когда Вы получите его, я уже буду шлифовать невские мостовые.

Ваш А. Чехов.

Простите, голубчик, за Болеславича. У меня есть приятель полковник, которого зовут Болеславом*, и я всё путаю по рассеянности.

Написал бы письмо на другом бланке, да некогда и негде.

На обороте:

Петербург,

Пески, 3-я улица, 4

Его высокоблагородию

Казимиру Станиславовичу

Баранцевичу.

Тихонову В. А., 2 декабря 1888*

543. В. А. ТИХОНОВУ

2 декабря 1888 г. По пути в Петербург.

Я еду в почтовом поезде вместе с этим письмом. Остановлюсь там, где предполагал.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Петербург,

Пушкинская, 19, кв. 26

Владимиру Алексеевичу

Тихонову.

Баранцевичу К. С., 8 декабря 1888*

544. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

8 декабря 1888 г. Петербург.

По обстоятельствам, от редакции не зависящим, я у Вас, милый друг, обедать в четверг не могу. Увидимся у Лейкина.

Немножко хвораю, вероятно, от объедения.

Ваш А. Чехов.

Почтение Вашей семье.

На обороте:

Здесь.

Пески, 3 улица, 4

Его высокоблагородию

Казимиру Станиславовичу

Баранцевичу.

Ленскому А. П., 8 декабря 1888*

545. А. П. ЛЕНСКОМУ

8 декабря 1888 г. Петербург.

8 декабря.

Уважаемый Александр Павлович!

Передайте Лидии Николаевне, что я бесконечно благодарен ей за легенду*. Легенда имеет двойную ценность: 1) она хороша и 2) как можно судить из разговоров с критиками и поэтами, нигде еще не была утилизирована. Мне она так нравится, что я теряюсь и не знаю, что сделать; вставить ли ее в повесть, сделать ли из нее маленький самостоятельный рассказик, или же пуститься на самопожертвование и отдать ее какому-нибудь поэту. Я остановлюсь, вероятно, на первом, т. е. вставлю ее в повесть, где она послужит украшением*.

Что касается «образцов ораторского искусства», то я, к стыду моему, не нашел еще ни единого подходящего. Оказалось на деле, что выбрать гораздо труднее, чем я мог думать.

Надо составить хрестоматию, т. е. заняться выбором образцов специально. Вейнберговская хрестоматия*, как уверяют в Петербурге, плоха и не удовлетворяет преподавателей. К тому же она аспидски дорога. Отчего бы Вам в Москве не собрать комиссию из 5–6 человек и отчего бы этой комиссии не составить хрестоматию? Вы человек опытный, могли бы это сделать. Потребуется на хрестоматию не больше года. Если сия идея не противна Вам, то намотайте ее на ус – по приезде поговорим и обсудим дело. Я убежден, что можно составить хрестоматию, которая будет стоить не дороже рубля с четвертаком.

В понедельник я читаю в Литературном обществе свой новый рассказ*. Прения будут интересные. Придется ставить свою шею под удары таких неотразимых диалектиков, как адвокаты Андреевский и кн. Урусов. Впрочем, с нами бог!

Жму Вам руку и еще раз прошу передать Лидии Николаевне мою сердечную благодарность.

Ваш А. Чехов.

Неустановленному лицу, 11 декабря 1888*

546. НЕУСТАНОВЛЕННОМУ ЛИЦУ

11 декабря 1888 г. Петербург.

В таком-то городе живет Петр Иваныч Бобчинский. Если сей Бобчинский умрет, или спятит с ума, или женится на ведьме, или будет взят живым на небо, или станет государственный канцлером, или уйдет в «Новости» – одним словом, если волею судеб он очутится за тридевять земель от Вас, то забудьте его. Впрочем, раз в год, прочитав эти строчки и зевнув, вспомните нечаянно, что он любил Вас всем сердцем и глубоко уважал.

А. Чехов.

88 11/XII

Дюковскому М. М., 13 декабря 1888*

547. М. М. ДЮКОВСКОМУ

13 декабря 1888 г. Петербург.

Милый Михаил Михайлович! Я взял для Мещанского училища 1 экз. «Сборника в память Гаршина»*. Цена 2 р. 50 к. Сборник хороший 16 дек<абря> я буду в Москве. Приезжайте или пришлите человека.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Москва,

у Калужских ворот,

Мещанское училище

Михаилу Михайловичу Дюковскому.

Киселевой М. В., 13 декабря 1888*

548. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

13 декабря 1888 г. Петербург.

13 дек. Петербург.

Талантливая Мария Владимировна!

Так называет Вас Сысоиха, у которой я был вчера. Это солидная grande-dame со следами когда-то бывшей красоты, восторженная и благородная – тип отставной полковницы, живущей на пенсию. О Вас я начал говорить таким образом:

– M-me Киселева сердится, что Вы ей мало платите*. Это нехорошо.

Она вскочила, всплеснула руками и воскликнула:

– Ах! Да это возмутительно! Я ведь в письме спрашивала ее: довольна она гонораром или нет? Она ответила, что вполне довольна и бо́льшего не хочет

– Но ведь Вы сами должны догадаться! Разве можно платить по 30 руб. за лист? Ведь это ужасная плата…

И т. д. Кончилось тем, что Сысоиха обещала выслать Вам за последний рассказ* по 40 р. с листа, что она и сделает. Если я сказал слово сердится и если это слово Вам не нравится, то очень рад. С Вами не нужно церемониться. От Вашего имени я Сысоихе наговорил таких вещей, что в письме к Вам она уж едва ли назовет Вас «моя дорогая»*…Она назовет Вас многоуважаемой, зато заплатит больше – что и требуется доказать. Сысоиха благородная дама, но все-таки Ма-Сте большая. Альмединген хвалит Вашу повесть. Он говорит, что через 5-10 лет из Вас выработается настоящая писательница.

Сейчас разговаривал по телефону с Савиной. Вчера читал в Литературном обществе и имел успех. А сию минуту меня зовут завтракать и мешают мне писать Вам.

15 дек<абря> я буду уже в Москве*. Низкий поклон Барину, Василисе и Елизавете Александровне.

Сердечно преданный

Антуан Чехов.

Гнедичу П. П., 15 декабря 1888*

549. П. П. ГНЕДИЧУ

15 декабря 1888 г. Петербург.

15 дек.

Уважаемый Петр Петрович!

Я отпустил Вашего посланного, не заглянув в сверток; результатом сего было то, что я невольно завладел Вашей папкой. Уезжая (сегодня), я поручу кому-нибудь передать эту папку в «Север» и таким образом искуплю свое преступление.

За книжку* большое Вам спасибо.

Адрес Левитана такой: Москва, Тверская, Nомера «Англия», Исааку Ильичу Левитану. Будьте здоровы.

Искренно уважающий

А. Чехов.

Шехтелю Ф. О., 16 декабря 1888*

550. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

16 декабря 1888 г. Москва.

16 дек.

Милый Франц Осипович!

Сейчас я вернулся из Петербурга. Случайно через брата Александра я узнал точный адрес Николая. Вот он: «Каланчевская ул., д. Богомолова, кв. 44, Аполлинарии Степановне Малченко, для передачи Н. П. Чехову». Лучше бы, если бы Вы, голубчик, решились съездить по этому адресу. Письмами ничего не поделаешь. Если я могу быть Вам полезен, то распоряжайтесь мной. Всё сделаю, что могу. Мне больно и стыдно.

Сейчас я посылаю Николаю письмо* такого сорта, что он ответит непременно. Ответ привезу или пришлю Вам.

Будьте здоровы. Наталье Тимофеевне мой поклон.

Ваш А. Чехов.

Кланяется Вам Голике.

Суворину А. С., 17 декабря 1888*

551. А. С. СУВОРИНУ

17 декабря 1888 г. Москва.

17 дек.

Я послал Вам телеграмму*, дорогой Алексей Сергеевич. Вот Вам подробности. Никулина встретила меня заспанная; всё время она моргала так, как будто ее одолевали комары. Когда я сказал ей, что она будет играть Кокошкину, она смутилась. – А я думала играть Репину.

– Тогда некому будет играть Кокошкину, – сказал я. – Если вы не станете играть Кокошкину, то эта роль пропадет и проч.

По ее словам, кроме ее, играть Татьяну некому. Федотова якобы отказалась, а Ермолова занята по горло аверкиевским «Теофано» и федотовским «Шильонским узником»*, которые пойдут скоро.

Сожалела Никулина, что нет ролей для Музиля и Горева. Просила отдать Гореву Сабинина, а Ленскому Адашева. Зная Горева, я сказал, что на это Вы, быть может, согласитесь.

Актрисы – это коровы, воображающие себя богинями. Ездить к ним значит просить их – так по крайней мере они сами думают. Иначе бы я съездил к Федотовой и Ермоловой узнать, насколько права Никулина. Очень возможно, что Никулина хочет взять себе роль Татьяны только затем, чтобы насолить Ермоловой или Федотовой. Маккиавели в юбке. Что ни баба, то ум.

Не радуйтесь за Кокошкину. Нисколько не соблазнительно, что ее будет играть Федотова. Она сыграет хуже Никулиной.

Будьте добры, дайте сестре забракованный рассказ Ежова*. Скажите Алексею Алексеевичу, что пароход «Дир», на котором мы плыли летом в Поти* и терпели муки, приказал долго жить: разбился о южный берег Крыма.

Получил я от Худекова телеграмму*. Просит прислать ему к Рождеству рассказ в 200 строк и предлагает за сие сто рублей. Постараюсь нацарапать какую-нибудь кислятинку*.

Я уже принялся за «Иванова»*. Через два дня будет готов. Выходит складно, но не сценично. Три первые акта ничего.

Жду от Вас дальнейших полномочий*. Если нужно в ад ехать – поеду. Я люблю провожать, сватать, шаферствовать. Пожалуйста, со мной не церемоньтесь.

Анне Ивановне целую руку и кланяюсь до земли. Сестре, Боре, Насте, Алексею Алексеевичу, Маслову, Гею – всем поклон и привет. Мне скучно и грустно*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 18 декабря 1888*

552. А. С. СУВОРИНУ

18 декабря 1888 г. Москва.

18 дек., вечером.

Звон победы раздавайся*, веселися, храбрый Росс! Сегодня приходил от Никулиной лакей с письмом*. Просит пожаловать для переговоров. Я поехал и на пути заехал к Ленскому. От последнего узнал, что все актеры возмущены претензиями Никулиной, что над нею смеются и проч. Кстати же, Ленский сообщил мне, что он будет играть Адашева. Взял бы Сабинина, но ему опротивело играть обольстителей. О том, что Ермолова не согласна играть Репину, он не слышал, по его же мнению, Репина – ермоловская роль. Рекомендовал настаивать на Ермоловой. Федотова стара и интригует. Захочет, чтоб Рыбаков играл и проч.

У Никулиной теплый прием. Тысяча обворожительно-сонных улыбок и приятных слов.

– Я согласна играть Кокошкину, но кто же будет играть Репину? Машенька (т. е. Ермолова) занята, Федотова сказала: я не играю пьяных женщин. И почему это А<лексей> С<ергеевич> не хочет, чтобы я играла драматическую роль? Разве я не умею? Мне даже кажется, что я в сцене смерти и прочее буду энергичнее Машеньки… А Федотова? Боже мой! Ведь она всё испортит! Она будет играть добродетельную!

Входит старая дева с крысьим лицом и в шали, рекомендуется сестрицею Никулиной и начинает монолог:

– Федотова не играет пьяных женщин, а Машенька терпеть не может Суворина. Она сказала: ни за что в свете не стану играть в суворинских пьесах, и никто меня не заставит! Он ведь ее с грязью смешал. Кажется, за Офелию… Она его ненавидит… К тому же Надя будет очень хороша в этой роли… И т. д.

– Так что же прикажете телеграфировать Суворину? – спрашиваю я Надю.

– Право, не знаю… Я теперь совсем без пьесы. Была у меня пьеса Крылова*, мы уже и роли переписали и репетицию назначили, но когда я получила первую телеграмму от Суворина, то отказалась от Крылова, он же продал свою пьесу Коршу для бенефиса Рыбчинской. И я теперь на мели. Крылов торжествует… Просто не знаю, что делать…

– Что же прикажете телеграфировать Суворину? – настаиваю я.

– Вот что, вы поезжайте к Машеньке и спросите ее: согласится ли она играть? Если согласится, то я, пожалуй… конечно, хотя…

– Я не поеду, – говорю я. – Суворин не уполномочивал меня ездить и настаивать на постановке пьесы. Постановка нужна не ему, а вам. Между нами говоря, Суворин человек щепетильный и не любит, если он сам или его посланный попадают так или иначе в положение просящего. Это ему нож острый.

– Ах, боже мой, кто же это говорит? Мы его просим, а не он нас!

А сестрица в это время: тра-та-та-та. Тарантит без умолку.

– Так я сейчас напишу Машеньке письмо и спрошу, согласна ли она. Она близко живет. Если подождете полчаса, то получите ответ.

Надя пишет письмо и читает мне не то, что написала. Письмо посылается. Я жду. Входит Кречинский* – тип рантье ремонтера с бакенами и сединой. Это mari d’elle[9]. Рекомендуемся.

– Ду́ша, где наш табак? – спрашивает он у супруги.

– Не знаю, ду́ша. А я к Машеньке сейчас послала насчет Репиной…

– Это не ее роль. Скверно сыграет.

– А Суворин не хочет, чтоб я играла.

– Конечно, тебе нельзя Репину играть! Ты, ду́ша, хороша только в комических ролях, а в драме я не люблю на тебя смотреть.

– Что ж ты говоришь?! Ты, ду́ша, никогда не бываешь на драмах!

– Не бываю… Зачем? За свои деньги и себя же мучить! Драм много и в жизни.

Начинается умный разговор. Ремонтер несет чепуху. С драм переходим к вреду табака. Ремонтер жалуется на кашель и обвиняет табак. Сестрица тарантит. Эпизод: сестрица пошла за табаком, спотыкнулась и рассыпала табак на пол. Мне смешно, но смеяться неловко.

Наконец, входит лакей и подает Наде письмо в каком-то необыкновенном, социально-демократическом конверте. По конверту узнаю, что письмо от радикалки Машеньки. Надя нервно распечатывает письмо и читает вслух:

«Если это для Вас, то я согласна. Но ведь Вы, кажется, сами хотели играть Репину? Сегодня прочту пьесу, завтра дам ответ».

В первой фразе письма шпилька Суворину, во второй шпилька самой Наде.

Раскланиваюсь и ухожу. Итак, завтра я получу ответ, который и пошлю Вам. Бабы ненавидят друг друга и интригуют вовсю. Понять их трудно, но у меня есть Ленский, который рад взорвать на воздух всех актрис, кроме Ермоловой. Он знает все завязки и развязки интриг и угадывает их быстро. Он будет руководить мною в потемках (если это понадобится). По его мнению, Татьяну Репину Ермолова рано или поздно играть будет, но что пьеса теперь едва ли пойдет – бабы напутали много, трудно распутать.

Я забыл у себя на столе корректуру своего рассказа*, который начинается с VII главы. Найдите его, голубчик, и пришлите с пьесами. Я хочу продолжать его.

Бабы хитры. На их телеграммы и письма, буде получите, не отвечайте без моего ведома, иначе мы с Вами рискуем запеть из разных опер. Свое полномочие я свел только к одной фразе: «Что прикажете телеграфировать Суворину?» Остальное я считаю излишним. Так и знайте, что, кроме этой фразы, я ничего больше не буду говорить. Пусть бабы сами выпутываются.

А Крылов, оказывается, спас «Татьяну»! Если бы он не поспешил продать свою пьесу Коршу, то разговоров о «Татьяне» уже не было бы.

Кланяюсь Анне Ивановне, Насте, Боре и всем Вашим домочадцам. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

«Иванов» готов. Переписывается.

Суворину А. С., 19 декабря 1888*

553. А. С. СУВОРИНУ

19 декабря 1888 г. Москва.

19 декабря.

Посылаю это письмо вслед за срочной телеграммой*. Я опять получил письмо от Никулиной*. Она прислала за мной лошадь. Чтобы поддержать Ваш престиж, я заставил кучера ждать меня 20 минут и мерзнуть. Лошадь хорошая, дом у Никулиной собственный, из чего я заключаю, что актрисам живется гораздо легче и удобнее, чем драматургам Чехову и Щеглову.

Никулина встретила меня радостной вестью, что Машенька согласилась играть Репину. Мы сели за стол и составили такую афишу: Репина – Ермолова. Кокошкина – Никулина. Оленина – Лешковская. Адашев – Ленский. Матвеев – Макшеев.

Гореву нужно участвовать в бенефисе Никулиной. Он хочет Адашева, я предлагаю ему Сабинина. От Сабинина он, по словам Никулиной, отказывается, о чем нельзя не пожалеть. Он очень приличен, играет нервно, одевается вкусно. Если он будет продолжать фордыбачиться, то Сабинина сыграет Южин. Так я и написал: Горев или Южин. В письме ко мне Вы напишите, что Вы очень бы желали, чтобы Сабинина играл Горев, но что если это нельзя и проч. Горев в Сабинине будет лучше Южина, а потому настаивайте на Гореве*. Что касается Раисы, то я предложил эту роль Садовской или Медведевой – обе хороши. Няньку Садовская не возьмет: мало! Котельников – Рыбаков или Михайло Садовский, Кокошкин – Греков. Мелюзгу я отдал на благоусмотрение высокоталантливой бенефициантки. Пришлите побольше экземпляров: Ермоловой, Ленскому, Никулиной, Сабинину, Макшееву, вообще всем первым и вторым персонажам. Это им польстит и будет полезно. Познакомятся хорошо с пьесой.

Своего «Болванова» я кончил и посылаю одновременно с этим письмом. Надоел он мне, как Щеглов актерам. Коли есть охота, прочтите, а коли нет, сейчас же пошлите Потехину. Я обещал выслать ему пьесу к 22 декабря. Послал ему письмо*, где подчеркнул этот срок. Я ни одним словом не заикнулся о постановке и не буду заикаться. Вы им ничего не говорите. Буду делать вид, что я не нуждаюсь ни в славе, ни в деньгах. Теперь мой г. Иванов много понятнее. Финал меня совсем не удовлетворяет (кроме выстрела, всё вяло), но утешаюсь тем, что форма его еще не окончательная. Если захотят поставить и спросят, кому кого играть, то вот им моя воля нерушимая: Иванов – Давыдов. Сарра – Савина. Шабельский – Свободин. Львов – Сазонов. Лебедев – Варламов. Саша – Ваш выбор.

Сей список можете сообщить Потехину хоть и теперь, дабы наш общий друг Давыдов не забежал зайцем вперед и не напутал. Отдаю Иванова Давыдову – иначе нельзя: Давыдов эту роль играл в Москве*. Сазонов, Свободин и Варламов будут играть хорошо, так хорошо, что сотрут Давыденьку и отучат его браться за драму. Видите, какие у меня тонкие замыслы!

Григорович говорил Вам, что я стал горд и возвышаюсь. Не потому ли это, что моего «Медведя» играют у министров?* Я рад был бы гордиться, да не знаю чем и перед кем. Если я не бываю у великих мира сего и у приятелей, то это не гордость, а просто лень… Если б я жил в Петербурге, то видался бы со всеми своими петербургскими знакомыми не чаще, чем теперь.

Кланяюсь низко Анне Ивановне. Скажите ей, что я два раза подчеркнул, а то она обвиняет меня в том, что я в своих письмах не кланяюсь ей. Если пойдет «Иванов», то я угощаю литерной ложей.

Бенефис Никулиной назначен на 11 января; если же не успеют срепетовать, то на 17-е. Приезжайте к 17-му. В сей день, его же сотвори господь, я именинник.

Не находите ли, что с пьесами я справляюсь очень быстро? Едва коснулся пальцем к «Иванову», как он уж и готов. Надо в Крыловы поступить.

Щеглов прислал мне программу: длинный список своих пьес*, комментарии к ним и просьба походатайствовать у Корша за «Театрального воробья» и прочих зверей его изделия. Не пригласить ли к нему Мержеевского?* Милый человек, добрый и не хитрый. Страдает чёрт знает из-за чего. Жалко.

Пьесы надо писать скверно и нагло.

Житель прислал мне свою книжку*. Я просил его об этом. Хочу прочесть его в массе. Мне кажется, что его время еще не пришло. Может случиться, что он станет модным человеком.

Даю Вам слово, что такие умственные и поганые пьесы, как «Иванов», я больше писать не буду. Если «Иванов» не пойдет, то я не удивлюсь и никого в интригах и в подвохах обвинять не буду.

Первый акт Вашей «Репиной» сделан так странно, что я совсем сбился с панталыку. На репетиции этот акт мне казался скучным и неумело сделанным, а теперь я понимаю, что иначе делать пьесы нельзя, и понимаю успех этого акта. После «Татьяны» моя пьеса представляется мне бонбоньерочной, хотя я до сих пор не уяснил себе, хороша Ваша пьеса или же нет. В архитектуре ее есть что-то такое, чего я не понимаю…

Рассохину я отдам пьесу на комиссию. Зачем его баловать? Он уж и так избалован. Дадим ему 40% – и будет с него. Выручку в пользу «Общества вспомоществования сценическим деятелям». Так я ему и скажу.

Если «Иванов» будет у Потехина и Кo 22–23, то он попадет как раз в центру.

«Княгиню» напишу непременно*. Чувствую, что виноват перед Вами. Я больше говорю и обещаю, чем делаю. Если успею сделать «Княгиню» к 24 дек<абря>, то телеграфирую. К Новому году дам сказку*. Сегодня я буду писать Худекову на такую жалкую тему*, что совестно. Не писал бы, да сто рублей не хочется потерять.

Алексею Алексеевичу поклон. Насте и Боре тоже. Спасибо Вам за сестру*. Кто знает? Быть может, я когда-нибудь заплачу за гостеприимство… Я об этом мечтаю.

Будьте здоровы и веселы.

Ваш А. Чехов.

Скажите Свободину, коли увидите его, что граф Шабельский его роль. Дайте это обещание раньше, чтоб Давыдов не выхватил эту роль для деревянного Далматова.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 20 декабря 1888*

554. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

20 декабря 1888 г. Москва.

20 дек.

Хотя я всею душой и всем сердцем ненавижу Ваши театральные дела, но тем не менее, милейший Жан, веленью Вашему послушный*, я отправился вчера к Коршу и исполнил Ваше желание. Вот результат моей беседы с Соловцовым: присылайте поскорее «Театралов» (трехактных)* и «Комика по натуре»*. «Театр<ального> воробья» тоже поставят. «Дачному мужу» пойте панихиду. Он не пойдет. Во-первых, Глама уехала; во-вторых, скучно возобновлять старую пьесу, когда под носом лежат новые.

Корш и Соловцов поют из разных опер; трудно понять, но, по всей вероятности, «Театралов» поставят.

Театр – это змея, сосущая Вашу кровь. Пока в Вас беллетрист не победит драматурга, до тех пор я буду есть Вас и предавать Ваши пьесы проклятию. Так и знайте.

Жалею, что не побывал у Вас*; мне совестно. Но Вы, голубчик, простите меня. В моих жилах течет ленивая хохлацкая кровь. К тому же в Питере меня терзали на части и гоняли, как почтовую лошадь. Я ездил, ходил, ел и пил без устали.

Две недели, прожитые у Суворина, прошли как единый миг. Суворин в высшей степени искренний и общительный человек. Всё, что говорил он мне, было очень интересно. Опыт у него громадный. Анна Ивановна угощала меня пощечинами, нравоучениями и шартрезом. Из всех женщин, которых я знаю, это единственная, имеющая свой собственный, самостоятельный взгляд на вещи. Она урожденная Орфанова, сестра литератора Мишлы Орфанова, чудеснейшего человека. Вся семья Орфановых прекрасна. Остальная публика у Суворина – теплые люди и не всегда скучные.

Сажусь писать рассказ для «Петерб<ургской> газеты»*.

Будьте здоровы. Пишите мне.

Ваш Antoine.

Отчего Вы так не любите говорить о Соболевом переулке?* Я люблю тех, кто там бывает, хотя сам бываю там так же редко, как и Вы. Не надо брезговать жизнью, какова бы она ни была.

Тихонову В. А., 20 декабря 1888*

555. В. А. ТИХОНОВУ

20 декабря 1888 г. Москва.

20 дек.

Милый Владимир Алексеевич, вчера я был у Корша и узнал, что нужно. Глама-Мещерская в самом деле серьезно больна и в отъезде. У нее что-то вроде костоеды верхней челюсти и невралгия. Если судить по тому, что я слышал, болезнь ее протянется недолго, а операция (она необходима) отнимет немного времени. Соловцов говорил, что как только Глама приедет, то первым делом поставят «Без коромысла и утюга»*. Пьеса еще будет идти много раз. Не унывайте.

Когда будете жениться на рябой бабе, которая будет Вас бить*, и когда на Волге вместе с этою бабой и ее любовником станет одолевать Вас непогода, то Вам будет скучно. Но эта скука ничто в сравнении с тем унынием, в какое я впал, вернувшись из Вашего шумного Питера.

Будьте здоровы. Желаю всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 22 декабря 1888*

556. Н. А. ЛЕЙКИНУ

22 декабря 1888 г. Москва.

22 дек.

Добрейший Николай Александрович!

Не спешу посылать Вам счеты и деньги*, потому что, к великому моему неудовольствию, г. Ступин не дал счета и просил повременить, зайти «апосля». В сочельник пошлю к нему. Если он и тогда попросит повременить, то я плюну и пошлю Вам деньги.

Салаев продал на 60 р. 90, к<ото>рые я и получил. «Пестрые рассказы» проданы все, до единого экземпляра. Просил Салаев выслать ему еще «Пестрых рассказов».

– Если им теперь не время высылать, – сказал Салаев брату, – то пусть сдадут в наш петербургский склад.

От Васильева получено 12 р. Итого у меня Ваших денег 72 р. 90 коп. К Ступину пошлю завтра 23-го, а не в сочельник.

Ваш «Кум пожарный» застрял у Корша. Ждет бенефицианта.

Морозы у нас трескучие, противные, так что нельзя носа на улицу показать.

Послал Худекову рассказ*.

Ну, оставайтесь живы и здоровы, встречайте весело праздник и не забывайте нас грешных. Поклон Прасковье Никифоровне и Феде. Наши Вам кланяются.

Ваш А. Чехов.

Никулиной Н. А., 22 декабря 1888*

557. Н. А. НИКУЛИНОЙ

22 декабря 1888 г. Москва.

22 дек., 8 часов вечера.

Многоуважаемая Надежда Алексеевна! Без вины виноват перед Вами. Пьеса получена мною только сегодня вечером, и я спешу послать Вам ее. Один экземпляр цензурованный.

В письме ко мне А. С. Суворин убедительно просит г. Горева взять роль Сабинина.

Посылаемые экземпляры – самая последняя редакция. Экземпляр, который я дал Вам раньше, недействителен. В случае, если гг. артисты пожелают сделать какие-либо изменения и выпуски, то автор предоставляет им полную свободу действий. Он просит оставить в неприкосновенности лишь немногие места, указанные им в письме ко мне. Будьте добры уведомить меня, в какие часы дня я могу застать Вас дома.

С почтением имею честь быть

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 23 декабря 1888*

558. Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 декабря 1888 г. Москва.

23 д.

Добрейший Николай Александрович! Посылаю Вам деньги.

Салаев 60 р. 90 к.

Васильев 12 р. –

Ступин 21 р. –

Итого 93 р. 90 к.

Посылаю сто рублей: некогда и негде разменять. За Вами шесть рублей. Извозчик к Салаеву 40 коп. и пересылка денег, вероятно, копеек 60. Итого рупь. Значит, за Вами семь рублей. Будьте здравы.

Ваш А. Чехов.

Поздравляю с праздником.

Суворину А. С., 23 декабря 1888*

559. А. С. СУВОРИНУ

23 декабря 1888 г. Москва.

23 дек.

Дорогой Алексей Сергеевич, пьесу я получил*вчера в 8 часов вечера, но не двумя днями раньше, как Вы обещали и как бы следовало. Никулина спешит, как угорелая, и каждый час промедления портит ей пуд крови. Вчера от нее не было посланного. Плохой признак. Боюсь, что она не выдержала и велела переписывать роли по старому экземпляру.

Вчера я послал ей экземпляры, удержав у себя экземпляр старой редакции: боюсь, чтоб не напутали. Сегодня был у меня ее посланный с приглашением пожаловать в 5 часов. Вчера я написал ей: «Если гг. артисты пожелают сделать какие-нибудь изменения и выпуски, то автор (т. е. Вы) предоставляет им полную свободу действий. Он просит оставить неприкосновенными лишь некоторые места, указанные им в письме ко мне». Я буду спасать одного только Адашева – этого достаточно, чтобы была спасена от опустошения вся пьеса. Раз Адашев будет говорить, Репина поневоле должна будет отвечать ему.

Я прочел снова Вашу пьесу. В ней очень много хорошего и оригинального, чего раньше не было в драм<атической> литературе, и много нехорошего (напр<имер> язык). Ее достоинства и недостатки – это такой капитал, которым можно было бы поживиться, будь у нас критика. Но этот капитал будет лежать даром, непроизводительно до тех пор, пока не устареет и не выйдет в тираж. Критики нет. Дующий в шаблон Татищев, осел Михневич и равнодушный Буренин – вот и вся российская критическая сила. А писать для этой силы не стоит, как не стоит давать нюхать цветы тому, у кого насморк. Бывают минуты, когда я положительно падаю духом. Для кого и для чего я пишу? Для публики? Но я ее не вижу и в нее верю меньше, чем в домового: она необразованна, дурно воспитана, а ее лучшие элементы недобросовестны и неискренни по отношению к нам. Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу. Буренин говорит, что я не нужен и занимаюсь пустяками, Академия дала премию – сам чёрт ничего не поймет. Писать для денег? Но денег у меня никогда нет, и к ним я от непривычки иметь их почти равнодушен. Для денег я работаю вяло. Писать для похвал? Но они меня только раздражают. Литературное общество, студенты, Евреинова, Плещеев, девицы и проч. расхвалили мой «Припадок»* вовсю, а описание первого снега заметил один только Григорович*. И т. д. и т. д. Будь же у нас критика, тогда бы я знал, что я составляю материал – хороший или дурной, всё равно, – что для людей, посвятивших себя изучению жизни, я так же нужен, как для астронома звезда. И я бы тогда старался работать и знал бы, для чего работаю. А теперь я, Вы, Муравлин и проч. похожи на маньяков, пишущих книги и пьесы для собственного удовольствия. Собственное удовольствие, конечно, хорошая штука; оно чувствуется, пока пишешь, а потом? Но… закрываю клапан. Одним словом, мне обидно за Татьяну Репину и жаль не потому, что она отравилась, а потому, что прожила свой век, страдальчески умерла и была описана совершенно напрасно и без всякой пользы для людей. Исчезла бесследно масса племен, религий, языков, культур – исчезла, потому что не было историков и биологов. Так исчезает на наших глазах масса жизней и произведений искусств, благодаря полному отсутствию критики. Скажут, что критике у нас нечего делать, что все современные произведения ничтожны и плохи. Но это узкий взгляд. Жизнь изучается не по одним только плюсам, но и минусам. Одно убеждение, что восьмидесятые годы не дали ни одного писателя, может послужить материалом для пяти томов.

Изменения в пьесе не слишком заметны. Прерывать монолог, если его будет читать Ленский, особенной необходимости нет. Но от этого, впрочем, пожалуй, выиграет Репина. Для молодого человека, утомленного жизнью, не убедительны никакие аргументы, никакие ссылки на бога, мать и проч. Утомление – это сила, с которой надо считаться. К тому же еще у Репиной болит нестерпимо желудок. Может ли она молча и не морщась слушать длинный монолог? Нет. Ее фраза: «Не то, не то вы говорите…» взята верно, а фраза на стр. 139: «Для жизни, для жизни…» мне непонятна. Не нужно, чтоб она соглашалась с Адашевым. Если ее заставит желать жить боль, то я пойму, но в силу слов адашевских я не верю. Да и не нужно, чтоб он был убедителен. Вставка про ласки матери… «я одна, одна» – это хорошо. Merci Монолог с цветами (I явление) короток, можно бы длинней и сочней. У Вас в речи Репиной почти отсутствует сочная фраза. Конец III акта в руце Ермоловой. Напрасно Татьяна часто употребляет слово «проклятый»: обидчик проклятый, жид проклятый… В I действии новые слова Репиной о том, что она великодушнее, хороши и кстати, но рассказ Котельникова о золотом тельце взят произвольно и составляет излишний орнамент.

Сейчас получил Ваше письмо. Отсутствие Саши в конце IV акта* Вам резко бросилось в глаза. Так и надо. Пусть вся публика заметит, что Саши нет. Вы настаиваете на ее появлении: законы, мол, сцены того требуют. Хорошо, пусть явится, но что же она будет говорить? Какие слова? Такие девицы (она не девушка, а девица) говорить не умеют и не должны. Прежняя Саша могла говорить и была симпатична, а новая своим появлением только раздражит публику. Ведь не может же она броситься Иванову на шею и сказать: «Я вас люблю!» Ведь она не любит и созналась в этом. Чтобы вывести ее в конце, нужно переделать ее всю с самого начала. Вы говорите, что ни одной женщины нет и что это сушит конец. Согласен. Могли явиться в конце и вступиться за Иванова только две женщины, которые в самом деле любили его: родная мать и жидовка. Но так как они обе умерли, то и разговора быть не может. Сирота пусть и остается сиротой, чёрт с ним.

«Медведь» печатается вторым изданием*. А Вы говорите, что я не превосходный драматург. Я придумал для Савиной, Давыдова и министров* водевиль под заглавием «Гром и молния»*. Во время грозы ночью я заставлю земского врача Давыдова заехать к девице Савиной. У Давыдова зубы болят, а у Савиной несносный характер. Интересные разговоры, прерываемые громом. В конце – женю. Когда я испишусь, то стану писать водевили и жить ими. Мне кажется, что я мог бы писать их по сотне в год. Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр. Зачем я не могу отдать свой нефтяной участок Щеглову?

Послал Худекову за 100 рублей рассказ*, который прошу не читать: мне стыдно за него. Вчера я сел вечером, чтобы писать в «Новое время» сказку, но явилась баба* и потащила меня на Плющиху к поэту Пальмину, который в пьяном образе упал и расшиб себе лоб до кости. Возился я с ним, с пьяным, часа полтора-два*, утомился, провонял иодоформом, озлился и вернулся домой утомленным. Сегодня писать было бы уже поздно. Вообще живется мне скучно, и начинаю я временами ненавидеть чего раньше со мной никогда не бывало. Длинные, глупые разговоры, гости, просители, рублевые, двух- и трехрублевые подачки, траты на извозчиков ради больных, не дающих мне ни гроша, – одним словом, такой кавардак, что хоть из дому беги. Берут у меня взаймы и не отдают книги тащат, временем моим не дорожат… Не хватает только несчастной любви.

* * *

Вернулся от Никулиной. Когда роль Олениной была уже отдана Лешковской, Федотова изъявила желание взять эту роль, но уж было поздно. Видите, какая Вам честь со всех сторон! Даже ненавидящие Вас ищут угодить Вам. Котельникова играет Садовский. Это решено. Горев сдается, но еще не сдался. Ваши строчки подействовали на него. Южин повешен за плечи, но дамам нравится. Вы уж слишком! Он в Сабинине будет в 1000 раз лучше Далматова. Зонненштейн – Правдин. Раиса – Медведева. Садовская не умеет играть жидовок, а Медведева мастер по этой части. Она Вам понравится. Авдотья отдана Рыкаловой. Никулина скорбит, что ее роль слишком коротка для бенефициантки. Это правда. Бенефис будет 16-го янв<аря>. Прибавьте-ка что-нибудь Никулиной! До 16 Вы успеете написать два-три варианта и прислать. Увеличьте для Никулиной 2, 3 и 4 акты. Пусть во II она поговорит с Сабининым о любви и о мужчинах – слегка и в бойкой, юмористической форме. Вы напишите варианты явлений, пошлите их в цензуру – вот и всё, а после бенефиса их бросить можно. Я дал слово Никулиной, что упрошу Вас. Дайте ей говорить в конце IV акта. Пусть ахнет или что-нибудь вроде.

Надеюсь, что Вы приедете к 16-му янв<аря>. Если не будет Вас, то актеры обидятся. Они питают к Вам хорошее чувство, а ненавидящие все-таки уважают и ценят. Разыграют они лучше александринских. По крайней мере ансамбль будет лучше. После второй репетиции я еду к Ленскому и говорю о сокращениях, буде таковые актерам понадобятся.

Это письмо Вы получите в первый день Рождества. Значит, с праздником Вас поздравляю. Отдыхайте. Сестра кланяется Вам, Анне Ивановне и детям. Я тоже низко кланяюсь и пребываю скучающим

А. Чехов.

Материал для «Детворы» пришлю* на праздниках. Хорошая выйдет книжка. Соберу также материал для третьей книжки «Рассказов»*. Подлецы приятели-художники подвели меня с «Каштанкой». До сих пор рисунки не готовы.

В «Северный вестник» я дам рассказ в марте, до марта же буду писать только у Вас. Даю слово. Мне стыдно. К Новому году пришлю сказку, а в январе «Княгиню»*.

Григоровичу Д. В., 24 декабря 1888*

560. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ

24 декабря 1888 г. Москва.

24 декабрь.

Дорогой Дмитрий Васильевич, пишу Вам на суворинской бумаге. Моя сестра, вернувшись из Петербурга, сказала мне: «На Сувориных неприятно подействовало, что ты перед отъездом не побывал у Григоровича. Ты этим огорчил его». Уверяю Вас милый мой, что у меня и в мыслях не было сделать Вам что-нибудь неприятное, а тем более оскорблять Вас своим невниманием. Правда, в моих жилах течет ленивая хохлацкая кровь, я тяжел на подъем и не люблю выходить из дому, но моя любовь к Вам пересилила бы всякую лень. Видеть Вас и говорить с Вами для меня такое удовольствие, какое мне приходится испытывать не часто. Говорю я искренно. Не был же я у Вас благодаря одному обстоятельству, которое я теперь считаю просто недоразумением. Прошу Вас припомнить тот вечер, когда Вы, Алексей Сергеевич и я шли из музея в магазин Цинзерлинга. Мы разговаривали. Я, между прочим, сказал:

– Я к Вам на днях приду.

– Дома Вы его не застанете, – сказал Суворин.

Вы промолчали. Ваше молчание я понял не так, как нужно, – отсюда и мое невежество. Во всяком случае я прошу извинить меня. Все-таки я виноват. Если Вы напишете мне, что не сердитесь* на меня, то я буду очень рад, и за это, когда приеду в Петербург, обещаю Вам сопровождать Вас по улицам в качестве вожатого доктора, сколько Вам угодно.

Поздравляю Вас с Рождеством. Поэтический праздник. Жаль только, что на Руси народ беден и голоден, а то бы этот праздник с его снегом, белыми деревьями и морозом был бы на Руси самым красивым временем года. Это время, когда кажется, что сам бог ездит на санях.

В Москве «Татьяна Репина» идет 16-го января. Репину играет Ермолова, Адашева – Ленский. Приезжайте-ка вместе с Сувориным! Я готов держать пари, что московские актеры сыграют гораздо лучше ваших петербургских*. У ваших хватило таланта только на одно первое действие, а в трех последних ансамбль был тамбовский – сильно пахло провинцией. А наши насчет ансамбля молодцы.

Так напишите же мне, что Вы не сердитесь. Честное слово, я был далек от мысли огорчить Вас. Пришлите фотографию с подобающею надписью.

Дай бог Вам здоровья и всего хорошего. Позвольте мне обнять Вас, крепко пожать Вам руку и пребыть сердечно преданным и уважающим

А. Чехов.

Кувшинниковой С. П., 25 декабря 1888*

561. С. П. КУВШИННИКОВОЙ

25 декабря 1888 г. Москва.

25 декабря.

Простите, уважаемая Софья Петровна, вчера я не мог быть у Вас. Был болен и зол, как нечистый дух.

Поздравляю Вас с праздником и с вступлением в ряды бессмертных. Ничего, что Ваша картина маленькая. Копейки тоже маленькие, но когда их много, они делают рубль. Каждая картина, взятая в галерею*, и каждая порядочная книга, попавшая в библиотеку, как бы они малы ни были, служат великому делу: скоплению в стране богатств. Видите, во мне даже патриот заговорил!

Почтение и поздравление Дмитрию Павловичу.

Сестра кланяется Вам и говорит, что была бы рада видеть Вас у себя. Я разделяю ее радость – это само собою разумеется.

Душевно преданный

А. Чехов.

Суворину А. С., 26 декабря 1888*

562. А. С. СУВОРИНУ

26 декабря 1888 г. Москва.

26 дек.

Мне больно, что Вы сердились и что в «Новом времени» не было моего рассказа, но что делать?* Дать Вам рассказ, который кажется мне гадостью, я не могу ни за какие блага в мире, иначе бы я сандалил в Вашей газете каждую неделю и имел бы деньги. Как Вам угодно, но и в будущие времена я стану держаться той же политики, т. е. не посылать Вам того, что мне противно. Надо ведь хоть одну газету щадить, да и свою нововременскую репутацию беречь. А «Петерб<ургская> газета» всё съест.

Вы пишете, что надо работать не для критики, а для публики, что мне рано еще жаловаться. Приятно думать, что работаешь для публики, конечно, но откуда я знаю, что я работаю именно для публики? Сам я от своей работы, благодаря ее мизерности и кое-чему другому, удовлетворения не чувствую, публика же (я не называл ее подлой) по отношению к нам недобросовестна и неискренна, никогда от нее правды не услышишь и потому не разберешь, нужен я ей или нет. Рано мне жаловаться, но никогда не рано спросить себя: делом я занимаюсь или пустяками? Критика молчит, публика врет, а чувство мое мне говорит, что я занимаюсь вздором. Жалуюсь я? Не помню, каков тон был у моего письма*, но если это так, то я жалуюсь не за себя, а за всю нашу братию, которую мне бесконечно жалко.

Всю неделю я зол, как сукин сын. Геморрой с зудом и кровотечением, посетители, Пальмин с расшибленным лбом*, скука. В первый день праздника вечером возился с больным, который на моих же глазах и умер. Вообще мотивы невеселые. Злость – это малодушие своего рода. Сознаюсь и браню себя. А наипаче досадую на себя, что посвящаю Вас в тайны своей меланхолии, очень неинтересной и постыдной для такого цветущего и поэтами воспетого возраста, как мой.

К Новому году я постараюсь сделать для Вас сказку, а после 1-го вскоре вышлю «Княгиню»*.

Водевили можно печатать только летом, а не зимой.

Вы хотите во что бы то ни стало, чтобы я выпустил Сашу*. Но ведь «Иванов» едва ли пойдет. Если пойдет, то извольте, сделаю по-Вашему, но только уж извините, задам я ей, мерзавке! Вы говорите, что женщины из сострадания любят, из сострадания выходят замуж… А мужчины? Я не люблю, когда реалисты-романисты клевещут на женщину, но и не люблю также, когда женщину поднимают за плечи, как Южина, и стараются доказать, что если она и хуже мужчины, то все-таки мужчина мерзавец, а женщина ангел. И женщина и мужчина пятак пара, только мужчина умнее и справедливее. Сегодня из театра приедет ко мне Ленский. Будем говорить о «Татьяне»*. Отдам вариант для передачи Садовскому.

Мой живописец на прежнем положении*.

Осенью я переезжаю в Петербург*. Беру с собой мать и сестру. Надо серьезно заняться делом.

Почему Вам так не нравится Ваш отрывок?* Ваше всё хорошо. Я жду, когда Н. Лаврецкий напишет еще один рассказ. Пишите! В Вашей «Истории одной ночи»* наворочено и нагромождено столько всякого добра, что хоть и спотыкаешься временами, а читаешь с интересом и с большой симпатией к автору. Только пишите именно так, чтоб было наворочено и нагромождено, а не зализано и сплюснуто. Мне надоела зализанная беллетристика, да и читатель от нее скучает.

Не сердитесь на меня и простите мне меланхолию, которая мне самому несимпатична. Она вызвана во мне разными обстоятельствами, которые не я создал.

Читайте мне мораль и не извиняйтесь. Ах, если б Вы знали, как часто в своих письмах я читаю мораль молодым людям! Даже в привычку вошло. У меня фразы длинные, размазанные, а у Вас коротенькие. У Вас лучше выходит.

* * *

Был у меня Ленский с женой. Говорил, что Ермолова взялась за Татьяну с удовольствием. Первое действие пройдет хуже, чем в Петербурге, но остальные три, я убежден, гораздо лучше. Ермолова несносна в комедии, иначе бы и первое действие прошло великолепно. Приезжайте, пожалуйста. Это Вас развлечет. Постановка пьесы, ее успех, рецензии, поправки и проч. – всё это утомляет и раздражает Вас, но это здорово и летом будет вспоминаться с удовольствием.

Пора бы для провинции дать пьесу*. Пришлите 25 экземпляров, я сдам их Рассохину. Запишитесь в Общество. Написали монолог для Давыдова? Когда напишете, то не печатайте его, а отдайте литографировать. Актеры не умеют читать по-печатному, привыкли к литографии. Монолог подпишите Н. Лаврецким. Летом напечатайте его в газете.

Репетиции начнутся после праздника. На похоронах Юрьева я, вероятно, познакомлюсь с Ермоловой* и буду говорить с ней о том, о сем. О пьесе говорить уже почти нечего, так как всё устроилось благополучно. И полномочие мое не было особенно нужно. И без меня бы всё хорошо устроилось. Мое пристрастие к Петербургу и к Вашей пьесе и мои поездки в Петербург актеры и их супруги объясняют тем, что у Вас есть большая дочка и что я хочу на ней жениться.

Прощайте. Кланяюсь Анне Ивановне и всем Вашим.

Душевно Ваш

А. Чехов.

Суворину А. С., 28 декабря 1888*

563. А. С. СУВОРИНУ

28 декабря 1888 г. Москва.

28 дек., вечер.

Сейчас получил, дорогой Алексей Сергеевич, поправки к «Репиной». Вставка для Кокошкиной очень хороша и очень кстати. Никулиной, наверное, понравится. Аплодирую Вам. Поправки в оленинской роли не особенно и, пожалуй, никак не нужны. Всё в руках актрисы. Плохо сыграет, так никакие поправки не помогут, ибо оленинская роль заключается не в словах, а в игре. Адашев и Кокошкина должны говорить, а Оленина играть. Завтра все актеры на похоронах у Юрьева. В 5 часов я съезжу к Никулиной – раньше нельзя.

Что Вы Кокошкину выпустили в конце, это хорошо. Вам бы приехать хотя бы на две последние репетиции, тогда бы, глядя на игру, Вы бы придумали еще какие-нибудь слова. Можно сделать, чтоб Кокошкина сказала Сабинину 2–3 ядовито-слезных строчки.

Вставка Котельникову о шмулях рискует быть ошикана: половина театра всегда у нас занята авраамами, исааками и саррами.

При хорошем ансамбле музыку в конце можно подпустить, но чуть-чуть, еле-еле.

Сказка для новогоднего № уже почти готова*. 30-го Вы ее получите, если же что помешает мне сегодня кончить ее, то Вы получите ее 31-го. Это непременно. Сказка интересная. Строк 400–500. Есть еще одна сказка*. Если поместите в крещенском №, то пришлю.

Читал я в «Пет<ербургской> газете» про своего «Иванова»*. Должно быть, Плещеев-фис* старается.

Кокошкину следует выпускать в конце пьесы только в том случае, если ее играет Никулина, а посему Вы не изменяйте пьесы ради этой роли; печатайте ее в том виде, в каком прислали мне неделю назад. А то не кончите поправлять. Путь поправок – опасный путь (так бы сказал Андреевский). Только раз нужно вступить на него, чтобы никогда не дойти до цели.

Надеюсь, что у Анны Ивановны уже не болит голова. Желаю ей здравия. И Вам того же желаю и пребываю

Дорогой учитель дерптских студентов*

А. Чехов.

Сказку я кончил и посылаю.

Вы говорите, что актеры будут сокращать пьесу. А может быть, и не будут!

Я сейчас показал Ваш почерк писарю мирового судьи и спросил:

– А сколько бы Ваш мировой судья заплатил за такой почерк?

Писарь прыснул и сказал: – Ни копейки!

Показал почерк Григоровича. Писарь насмешливо улыбнулся и сказал:

– За этот, пожалуй, дал бы рублей десять в месяц.

Плещееву А. Н., 30 декабря 1888*

564. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

30 декабря 1888 г. Москва.

30 дек.

Дорогой Алексей Николаевич, поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем; дай бог Вам здоровья, хорошего сна, отличного аппетита, побольше денег, поменьше чужих рукописей. Желаю, чтобы, проснувшись в одно прекрасное утро и заглянув к себе под подушку, Вы нашли там бумажник с 200 000 руб. и чтобы всех Ваших кредиторов посадили в Петропавловскую крепость.

Что нового и хорошего? Елена Алексеевна была у нас один раз и, несмотря на то, что мы оказали ей самый радушный прием и что я был блестящ и остроумен, осталась недовольна, ушла* и уж больше не приходила.

В Москве скучно и скучно, денег нет, до весны еще далеко, писать не хочется. Хочу опять уехать в Петербург и, вероятно, буду у Вас в январе (если пустит здоровье).

Кажется, мой «Иванов» пойдет в Александринке в бенефис Федорова-Юрковского, со Стрепетовой и Савиной. Вы как-то предлагали мне напечатать «Иванова» в «Северном вестнике»… Что ж? С большим нашим удовольствием. Я с Вас очень дешево возьму, так дешево, что Вы удивитесь. Если печатать, то в мартовской книжке*. Пьеса короткая и займет не больше двух листов.

Надеюсь, ради вдовы моей и детей Вы сжалитесь над бедным «Ивановым» и не забракуете его в Комитете. Я еще не женат, но пьесы пишу исключительно для вдовы, так как рано или поздно не миную общей участи и женюсь.

В «Иванове» весь IV акт переделан коренным образом*, безжалостно.

Свой экземпляр «Памяти Гаршина» я пожертвовал для одного благотворительного аукциона. Если сборник еще не распродан, то, будьте добры, оставьте для меня один экземпляр в переплете. Я приеду и заплачу деньги.

Рассказ я пришлю для апрельской книжки*.

В новогоднем № «Нового времени» будет моя сказка*.

Сестра усердно кланяется Вам и всем Вашим и благодарит за гостеприимство и теплое радушие. Я тоже кланяюсь и поздравляю. Анне Михайловне и Марии Дмитриевне почтение и пожелания всех благ.

Будьте здоровы, обнимаю Вас крепко.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 30 декабря 1888*

565. А. С. СУВОРИНУ

30 декабря 1888 г. Москва.

30 дек.

Никулина благодарит Вас за поправки*. Сабинина играет Горев. Репетиции еще не начались. В том, что пьеса будет иметь успех, я уверен, ибо глаза у актеров ясные и лица не предательские – это значит, что пьеса им нравится и что они сами верят в успех. Никулина приглашала обедать. Благодарю Вас.

Режиссер считает Иванова лишним человеком в тургеневском вкусе; Савина спрашивает: почему Иванов подлец?* Вы пишете: «Иванову необходимо дать что-нибудь такое, из чего видно было бы, почему две женщины на него вешаются и почему он подлец, а доктор – великий человек». Если Вы трое так поняли меня, то это значит, что мой «Иванов» никуда не годится. У меня, вероятно, зашел ум за разум, и я написал совсем не то, что хотел. Если Иванов выходит у меня подлецом или лишним человеком, а доктор великим человеком, если непонятно, почему Сарра и Саша любят Иванова, то, очевидно, пьеса моя не вытанцевалась и о постановке ее не может быть речи.

Героев своих я понимаю так. Иванов, дворянин, университетский человек, ничем не замечательный; натура легко возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и прямая, как большинство образованных дворян. Он жил в усадьбе и служил в земстве. Что он делал и как вел себя, что занимало и увлекало его, видно из следующих слов его, обращенных к доктору (акт I, явл. 5): «Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках· · · не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей…» Вот что у него в прошлом. Сарра, которая видела его рациональные хозяйства и прочие затеи, говорит о нем доктору: «Это, доктор, замечательный человек, и я жалею, что вы не знали его года два-три тому назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде… какая прелесть!» (I акт, явл. 7). Прошлое у него прекрасное, как у большинства русских интеллигентных людей. Нет или почти нет того русского барина или университетского человека, который не хвастался бы своим прошлым. Настоящее всегда хуже прошлого. Почему? Потому что русская возбудимость имеет одно специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость. Человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за «Вестник Европы», говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает, и проч. и проч… Но едва дожил он до 30–35 лет, как начинает уж чувствовать утомление и скуку. У него еще и порядочных усов нет, но он уж авторитетно говорит: «Не женитесь, батенька… Верьте моему опыту». Или: «Что такое в сущности либерализм? Между нами говоря, Катков часто был прав…» Он готов уж отрицать и земство, и рацион<альное> хозяйство, и науку, и любовь… Мой Иванов говорит доктору (I акт, 5 явл.): «Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право вам советовать…» Таков тон у этих преждевременно утомленных людей. Далее, авторитетно вздыхая, он советует: «Не женитесь вы так-то и так-то (зрите выше одну из выписок), а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков… Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше· · · А жизнь, которую я пережил, как она утомительна!..ах, как утомительна!»

Чувствуя физическое утомление и скуку, он не понимает, что с ним делается и что произошло. Ужасаясь, он говорит доктору (акт I, явл. 3): «Вы вот говорите, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление… Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно, сам же я не понимаю, что делается с моей душой…» Попав в такое положение, узкие и недобросовестные люди обыкновенно сваливают всю вину на среду или же записываются в штат лишних людей и гамлетов и на том успокаиваются, Иванов же, человек прямой, открыто заявляет доктору и публике, что он себя не понимает: «Не понимаю, не понимаю…» Что он искренно не понимает себя, видно из большого монолога в III акте, где он, беседуя с глазу на глаз с публикой и исповедуясь перед ней, даже плачет!

Перемена, происшедшая в нем, оскорбляет его порядочность. Он ищет причин вне и не находит; начинает искать внутри себя и находит одно только неопределенное чувство вины. Это чувство русское. Русский человек – умер ли у него кто-нибудь в доме, заболел ли, должен ли он кому-нибудь, или сам дает взаймы – всегда чувствует себя виноватым. Всё время Иванов толкует о какой-то своей вине, и чувство вины растет в нем при каждом толчке. В I акте он говорит: «Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какою-то ленью, и я не в силах понимать себя…» Во II акте он говорит Саше: «День и ночь болит моя совесть, чувствую, что глубоко виноват, но в чем собственно моя вина, не понимаю…»

К утомлению, скуке и чувству вины прибавьте еще одного врага. Это – одиночество. Будь Иванов чиновником, актером, попом, профессором, то он бы свыкся со своим положением. Но он живет в усадьбе. Он в уезде. Люди – или пьяницы, или картежники, или такие, как доктор… Всем им нет дела до его чувств и перемены в нем. Он одинок. Длинные зимы, длинные вечера, пустой сад, пустые комнаты, брюзжащий граф, больная жена… Уехать некуда. Поэтому каждую минуту его томит вопрос: куда деваться?

Теперь пятый враг. Иванов утомлен, не понимает себя, но жизни нет до этого никакого дела. Она предъявляет к нему свои законные требования, и он, хочешь не хочешь, должен решать вопросы. Больная жена – вопрос, куча долгов – вопрос, Саша вешается на шею – вопрос. Как он решает все эти вопросы, должно быть видно из монолога III акта и из содержимого двух последних актов. Такие люди, как Иванов, не решают вопросов, а падают под их тяжестью. Они теряются, разводят руками, нервничают, жалуются, делают глупости и в конце концов, дав волю своим рыхлым, распущенным нервам, теряют под ногами почву и поступают в разряд «надломленных» и «непонятых».

Разочарованность, апатия, нервная рыхлость и утомляемость являются непременным следствием чрезмерной возбудимости, а такая возбудимость присуща нашей молодежи в крайней степени. Возьмите литературу. Возьмите настоящее… Социализм – один из видов возбуждения. Где же он? Он в письме Тихомирова к царю*. Социалисты поженились и критикуют земство. Где либерализм? Даже Михайловский говорит, что все шашки теперь смешались*. А чего стоят все русские увлечения? Война утомила, Болгария утомила* до иронии, Цукки утомила*, оперетка тоже…

Утомляемость (это подтвердит и д-р Бертенсон) выражается не в одном только нытье или ощущении скуки. Жизнь утомленного человека нельзя изобразить так:

Она очень не ровна. Все утомленные люди не теряют способности возбуждаться в сильнейшей степени, но очень не надолго, причем после каждого возбуждения наступает еще бо́льшая апатия. Это графически можно изобразить так:

Падение вниз, как видите, идет не по наклонной плоскости, а несколько иначе. Объясняется Саша в любви. Иванов в восторге кричит: «Новая жизнь!», а на другое утро верит в эту жизнь столько же, сколько в домового (монолог III акта); жена оскорбляет его, он выходит из себя, возбуждается и бросает ей жестокое оскорбление. Его обзывают подлецом. Если это не убивает его рыхлый мозг, то он возбуждается и произносит себе приговор.

Чтобы не утомить Вас до изнеможения, перехожу к доктору Львову. Это тип честного, прямого, горячего, но узкого и прямолинейного человека. Про таких умные люди говорят: «Он глуп, но в нем есть честное чувство». Всё, что похоже на широту взгляда или на непосредственность чувства, чуждо Львову. Это олицетворенный шаблон, ходячая тенденция. На каждое явление и лицо он смотрит сквозь тесную раму, обо всем судит предвзято. Кто кричит: «Дорогу честному труду!», на того он молится; кто же не кричит этого, тот подлец и кулак. Середины нет. Он воспитался на романах Михайлова; в театре видел на сцене «новых людей», т. е. кулаков и сынов века сего, рисуемых новыми драматургами, «людей наживы» (Пропорьев, Охлябьев, Наварыгин* и проч.). Он намотал себе это на ус и так сильно намотал, что, читая «Рудина», непременно спрашивает себя: «Подлец Рудин или нет?» Литература и сцена так воспитали его, что он ко всякому лицу в жизни и в литературе подступает с этим вопросом… Если бы ему удалось увидеть Вашу пьесу, то он поставил бы Вам в вину, что Вы не сказали ясно: подлецы гг. Котельников, Сабинин*, Адашев, Матвеев или не подлецы? Этот вопрос для него важен. Ему мало, что все люди грешны. Подавай ему святых и подлецов!

В уезд приехал он уже предубежденный. Во всех зажиточных мужиках он сразу увидел кулаков, а в непонятном для него Иванове – сразу подлеца. У человека больна жена, а он ездит к богатой соседке – ну не подлец ли? Очевидно, убивает жену, чтоб жениться на богатой…

Львов честен, прям и рубит сплеча, не щадя живота. Если нужно, он бросит под карету бомбу, даст по рылу инспектору, пустит подлеца. Он ни перед чем не остановится. Угрызений совести никогда не чувствует – на то он «честный труженик», чтоб казнить «темную силу»!

Такие люди нужны и в большинстве симпатичны. Рисовать их в карикатуре, хотя бы в интересах сцены, нечестно, да и не к чему. Правда, карикатура резче и потому понятнее, но лучше не дорисовать, чем замарать…

Теперь о женщинах. За что они любят? Сарра любит Иванова за то, что он хороший человек, за то, что он пылок, блестящ и говорит так же горячо, как Львов (I акт, явл. 7). Любит она, пока он возбужден и интересен; когда же он начинает туманиться в ее глазах и терять определенную физиономию, она уж не понимает его и в конце третьего акта высказывается прямо и резко.

Саша – девица новейшей формации. Она образованна, умна, честна и проч. На безрыбье и рак рыба, и поэтому она отличает 35-летнего Иванова. Он лучше всех. Она знала его, когда была маленькой, и видела близко его деятельность в ту пору, когда он не был еще утомлен. Он друг ее отца.

Это самка, которую побеждают самцы не яркостью перьев, не гибкостью, не храбростью, а своими жалобами, нытьем, неудачами. Это женщина, которая любит мужчин в период их падения. Едва Иванов пал духом, как девица – тут как тут. Она этого только и ждала. Помилуйте, у нее такая благодарная, святая задача! Она воскресит упавшего, поставит его на ноги, даст ему счастье… Любит она не Иванова, а эту задачу. Аржантон у Додэ сказал: жизнь не роман!* Саша не знает этого. Она не знает, что любовь для Иванова составляет только излишнее осложнение, лишний удар в спину. И что ж? Бьется Саша с Ивановым целый год, а он всё не воскресает и падает всё ниже и ниже.

У меня болят пальцы, кончаю… Если всего вышеписанного нет в пьесе, то о постановке ее не может быть и речи. Значит, я написал не то, что хотел. Возьмите пьесу назад. Я не хочу проповедовать со сцены ересь. Если публика выйдет из театра с сознанием, что Ивановы – подлецы, а доктора Львовы – великие люди, то мне придется подать в отставку и забросить к чёрту свое перо. Поправками и вставками ничего не поделаешь. Никакие поправки не могут низвести великого человека с пьедестала, и никакие вставки не способны из подлеца сделать обыкновенного грешного человека. Сашу можно вывести в конце, но в Иванове и Львове прибавить уж больше ничего не могу. Не умею. Если же и прибавлю что-нибудь, то чувствую, что еще больше испорчу. Верьте моему чувству, ведь оно авторское.

Извиняюсь перед Потехиным и Юрковским, что напрасно только беспокоил их. Пусть простят. Откровенно говоря, постановка пьесы соблазняла меня не славою, не Савиной… Я рассчитывал нажить около тысячи рублей. Но лучше взять эту тысячу взаймы, чем рисковать сделать глупость.

Не соблазняйте меня успехом! Успех у меня, коли не умру, еще впереди. Держу пари, что рано или поздно я сдеру с дирекции 6–7 тысяч. Хотите держать пари?

Киселевскому ни за что бы не дал играть графа! Моя пьеса причиняла ему в Москве немало огорчений! Он всюду ходил и жаловался, что его заставляют играть такого сукиного сына, как мой граф. Зачем же мне опять огорчать его?

Говорят, неловко: он уж играл… Почему же это ловко отдать Иванова Сазонову или Далматову? Ведь Иванова играл Давыдов!

Ах, да и утомил же я Вас этим письмом! Шабаш, баста!

Поздравляю Вас с Новым годом! Ура-а-а-а!

Счастливцы, Вы будете пить или уже пили настоящее шампанское, а я бурду!

Сестра больна. Ломота, высокая температура, голова болит и проч. То же самое и у кухарки. Обе лежат. Боюсь, что тиф.

Простите, голубчик, за отчаянно длинное, докучливое письмо. Кланяюсь всем Вашим, а у Анны Ивановны целую руку. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Если публика не поймет «железо в крови», то чёрт с ней, т. е. с кровью, в которой нет железа.

Я прочел это письмо. В характеристике Иванова часто попадается слово «русский». Не рассердитесь за это. Когда я писал пьесу, то имел в виду только то, что нужно, то есть одни только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость – чисто русские. Немцы никогда не возбуждаются, и потому Германия не знает ни разочарованных, ни лишних, ни утомленных… Возбудимость французов держится постоянно на одной и той же высоте, не делая крутых повышений и понижений, и потому француз до самой дряхлой старости нормально возбужден. Другими словами, французам не приходится расходовать свои силы на чрезмерное возбуждение; расходуют они свои силы умно, поэтому не знают банкротства.

Понятно, что в пьесе я не употреблял таких терминов, как русский, возбудимость, утомляемость и проч., в полной надежде, что читатель и зритель будут внимательны и что для них не понадобится вывеска: «Це не гарбуз, а слива». Я старался выражаться просто, не хитрил и был далек от подозрения, что читатели и зрители будут ловить моих героев на фразе, подчеркивать разговоры о приданом и т. п.

Я не сумел написать пьесу. Конечно, жаль. Иванов и Львов представляются моему воображению живыми людьми. Говорю Вам по совести, искренно, эти люди родились в моей голове не из морской пены, не из предвзятых идей, не из «умственности», не случайно. Они результат наблюдения и изучения жизни. Они стоят в моем мозгу, и я чувствую, что я не солгал ни на один сантиметр и не перемудрил ни на одну йоту. Если же они на бумаге вышли неживыми и неясными, то виноваты не они, а мое неуменье передавать свои мысли. Значит, рано мне еще за пьесы браться.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 31 декабря 1888*

566. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

31 декабря 1888 г. Москва.

31 дек.

С Новым годом и с новым счастьем, милый Жан! Дай Вам создатель здравия, хороших нервов и успеха во всех Ваших делах. Желаю, чтобы в 1889 году Вы написали 8 повестей, 120 субботников, 1 роман и ¼ пьесы. Желаю, чтоб Вы возненавидели театральное дело и отдались бы всей душой тому, что прилично такому штаб-офицеру в литературе, как Вы.

Был у меня Соловцов и просидел около 1–1½ часа. Говорили о Вашей пьесе*. Он получил и хочет поставить.

Режиссер вашего театра Федоров-Юрковский изъявил желание поставить в свой бенефис моего «Иванова»* со Стрепетовой и с Савиной. Это, конечно, лестно для меня, и я польщен и рад. По-видимому, и Потехин желает сделать мне приятное и доказать Вам в 1001-й раз, что я не Чехов, а Потемкин. Роли уже распределены, но… но постановка едва ли состоится. Меня так пугают недостатки в моей пьесе и так важны эти недостатки, что я, по совести, не могу быть равнодушен. Сегодня я послал письмо*, в котором перечислил некоторые условия; если по мнению тех, кому я писал, моя пьеса не удовлетворяет хотя одному из этих условий, то я серьезно просил взять мою пьесу обратно. Согласитесь, голубчик, что пьеса, которой на глазах всего Питера отдается преимущество перед пьесами Мея* и Виктора Гюго («Эрнани»), должна быть отличной; согласитесь, и Вы поймете, что я не ломаюсь и не кокетничаю. Я делаю то, что на моем месте сделали бы и Вы, и Суворин, и всякий мало-мальски самолюбивый человек, пишущий пьесы не часто.

А недостатки в моей пьесе непоправимы*. Вижу их не я один, но также и люди, которым я вполне доверяю и компетенцию которых ставлю выше своей. Ждите, когда напишу другую пьесу, а на «Иванова» начихайте!

Приезжайте в Москву, если будут ставить Ваших «Театралов». У нас морозы.

Послал Мишу за вином, хочу Новый год встречать.

Будьте здоровы и счастливы.

Ваш А. Чехов.

Линтваревой Е. М., конец декабря 1888*

567. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

Конец декабря 1888 г. Москва.

Уважаемый товарищ, моя фамилия поручила мне поздравить всех Ваших с праздником и с Новым годом, что я делаю очень охотно. Из кокетства пишу на бумаге, какой нет даже у Харитоненко*.

В Петербурге я многократно виделся с Вашим братом*. Судя по впечатлению, какое он производил на меня, живется ему не скучно; он работает.

Говорил я о нем с композитором Чайковским. Последний хочет познакомиться с ним и, вероятно, уже познакомился. Когда приедет в Москву Чайковский, я спрошу. Он хороший человек и не похож на полубога.

Будьте здоровы и богом хранимы. Получили ли Гаршинский сборник?* Он идет отлично.

Ваш А. Чехов.

Но какова, чёрт возьми, бумага!

Денег нет!!

1889

Плещееву А. Н., 2 января 1889*

568. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

2 января 1889 г. Москва.

2 января.

Дергает эту обер-офицерскую вдову нечистая сила за язык! Намерение мое переехать на зиму в Питер серьезно; о шести тысячах же разговор был в шутливом тоне*, иначе бы я держал его в секрете. Суворин шутя мне предложил, я шутя поддержал эту мысль, говорил об этом Анне Михайловне и, кажется, Абрамову, говорил и дома. Обер-офицерша, значит, подхватила, обрадовалась и затрезвонила по всему свету. Отделаю же я ее, когда увижу!

Мои взгляды на дело* и отношения к людям не мешают мне поступить в газету. Но 500 рублей я считаю условиями невыгодными. Я соглашусь работать в газете или за 1000 в год, или же за 1000 в месяц – дешевле не могу. В первом случае я читал бы только чужие рукописи, во втором же вел бы ожесточенную борьбу за свою самостоятельность и за те взгляды, какие я имею на газетное дело. Я отдал бы всю свою душу тем, для кого и с кем мне пришлось бы работать, и думаю, что это имело бы не особенно дурные последствия. Продолжать старое я не мог бы, но влить немного молодого вина в старый мех я сумел бы. По крайней мере до сих пор всё то, что я в разные времена давал в газеты (в Москве и в Питере), и все мои более или менее близкие соприкосновения с газетными людьми не имели дурных последствий, но даже, смею льстить себя надеждою, приносили некоторую пользу.

Простите, ради создателя, что Вас беспокоил режиссер*. Это я виноват, ибо, сам того не желая, ввел его в заблуждение. Как-то в разговоре со мной о моем покойном «Иванове» Вы сказали: «Отчего Вы не дадите нам напечатать его?» Я определенного ответа, насколько помнится, не дал Вам, но Ваше предложение намотал на ус и решил, переделав «Иванова», прислать Вам. Щеглов тоже говорил* мне, что в разговоре с ним Вы сказали, что не прочь бы напечатать «Иванова». Я решил прислать Вам мою пьесу в январе или в феврале. Когда у меня с режиссером были разговоры о пьесе, то я сказал ему, что пошлю ее в «Сев<ерный> вестник» в январе или феврале, – отсюда и визит его к Вам. Для меня решительно всё равно, когда Вы напечатаете пьесу: хоть в июле и хоть даже совсем не печатайте – я ее не люблю. Чем позже напечатаете, тем даже лучше – к сезону ближе*. К тому же я имею злостное намерение: когда мой «Иванов» провалится в Питере, я прочту в Литературном обществе реферат о том, как не следует писать пьес, и буду читать выдержки из своей пьесы для характеристики моих героев, которых я, как бы то ни было, считаю новыми в русской литературе и никем еще не тронутыми. Пьеса плоха, но люди живые и не сочиненные.

Почему-то я чувствую, что «Иванов» не пойдет. Желанием режиссера поставить его я польщен и тронут, но постановка не обещает мне ничего хорошего. Я послал в Питер свое искреннее мнение о пьесе*, перечислил условия, которым она должна удовлетворять и которым, по слухам, не удовлетворяет; если это мое мнение не глупо и будет принято в соображение, то пьеса не пойдет. Сношения с дирекцией я веду через Суворина, который очень хочет, чтоб моя пьеса шла. Этот человек относительно меня очень заблуждается: он готов ставить и печатать всё, что только мне вздумалось бы написать. У него азартная страсть ко всякого рода талантам, и каждый талант он видит не иначе, как только в увеличенном виде. Уверяю Вас, что это так. Если бы его воля, то он построил бы хрустальный дворец и поселил бы в нем всех прозаиков, драматургов, поэтов и актрис. Его можно отлично эксплоатировать, и я удивляюсь его чрезмерному счастью: он окружен людями, из которых ни одна душа не покушается на эксплоатацию. Все держат себя с ним чрезвычайно порядочно – и в этом я уверяю Вас. Слабости его принадлежат к тому роду человеческих слабостей, эксплоатировать которые было бы преступно.

О сборнике в «Нов<ом> времени», вероятно, будет речь*. Я напишу Суворину. Удивительные порядки! Спрос в Москве на сборник был громадный, а прислано было немного. В магазине Суворина спрошено было 205 экземпляров, а имелось только 5. Отчего это?

Мой экземпляр храните до нашей встречи.

Короленко у меня не был. У него мать больна, и он, говорят, спешил в Нижний. Что он тяготеет к «Русской мысли» – это так естественно и понятно! Ведь он начал в ней свою славу, и она издает его книги. Но что он любит и «Сев<ерный> вестник», в этом я глубоко убежден*.

«Памяти Гаршина» понравилось в «Новом времени» всем. Это я хорошо помню. При мне также был разговор, что надо-де сборник похвалить. Почему до сих пор не похвалили, не знаю. Заметка же насчет «Горе от ума» и «Ревизора» ничтожна по существу* и значения никакого не имеет. Заключать из нее о симпатиях или антипатиях к тому или другому сборнику совсем уж невозможно.

Вся моя фамилия низко Вам кланяется и благодарит за поклон. Вашим мой сердечный привет и пожелания всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Скорей бы весна!

* или, кажется, даже писал

Чехову Ал. П., 2 января 1889*

569. Ал. П. ЧЕХОВУ

2 января 1889 г. Москва.

2 янв. 1889.

Велемудрый секретарь!

Поздравляю твою лучезарную особу и чад твоих с Новым годом, с новым счастьем. Желаю тебе выиграть 200 тысяч и стать действ<ительным> статским советником, а наипаче всего здравствовать и иметь хлеб наш насущный в достаточном для такого обжоры, как ты, количестве.

В последний мой приезд* мы виделись и расстались так, как будто между нами произошло недоразумение. Скоро я опять приеду; чтобы прервать это недоразумение, считаю нужным искренно и по совести заявить тебе таковое. Я на тебя не шутя сердился и уехал сердитым, в чем и каюсь теперь перед тобой. В первое же мое посещение меня оторвало от тебя твое ужасное, ни с чем не сообразное обращение с Н<атальей> А<лександровной> и кухаркой. Прости меня великодушно, но так обращаться с женщинами, каковы бы они ни были, недостойно порядочного и любящего человека. Какая небесная или земная власть дала тебе право делать из них своих рабынь? Постоянные ругательства самого низменного сорта, возвышение голоса, попреки, капризы за завтраком и обедом, вечные жалобы на жизнь каторжную и труд анафемский – разве всё это не есть выражение грубого деспотизма? Как бы ничтожна и виновата ни была женщина, как бы близко она ни стояла к тебе, ты не имеешь права сидеть в ее присутствии без штанов, быть в ее присутствии пьяным, говорить словеса, которых не говорят даже фабричные, когда видят около себя женщин. Приличие и воспитанность ты почитаешь предрассудками, но надо ведь щадить хоть что-нибудь, хоть женскую слабость и детей – щадить хоть поэзию жизни, если с прозой уже покончено. Ни один порядочный муж или любовник не позволит себе говорить с женщиной <…> грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения <…> Это развращает женщину и отдаляет ее от бога, в которого она верит. Человек, уважающий женщину, воспитанный и любящий, не позволит себе показаться горничной без штанов, кричать во всё горло: «Катька, подай урыльник!»… Ночью мужья спят с женами, соблюдая всякое приличие в тоне и в манере, а утром они спешат надеть галстух, чтобы не оскорбить женщину своим неприличным видом, сиречь небрежностью костюма. Это педантично, но имеет в основе нечто такое, что ты поймешь, буде вспомнишь о том, какую страшную воспитательную роль играют в жизни человека обстановка и мелочи. Между женщиной, которая спит на чистой простыне, и тою, к<ото>рая дрыхнет на грязной и весело хохочет, когда ее любовник <…>, такая же разница, как между гостиной и кабаком.

Дети святы и чисты. Даже у разбойников и крокодилов они состоят в ангельском чине. Сами мы можем лезть в какую угодно яму, но их должны окутывать в атмосферу, приличную их чину. Нельзя безнаказанно похабничать в их присутствии, оскорблять прислугу или говорить со злобой Н<аталье> А<лександров>не: «Убирайся ты от меня ко всем чертям! Я тебя не держу!» Нельзя делать их игрушкою своего настроения: то нежно лобызать, то бешено топать на них ногами. Лучше не любить, чем любить деспотической любовью. Ненависть гораздо честнее любви Наср-Эддина, который своих горячо любимых персов то производит в сатрапы, то сажает на колы. Нельзя упоминать имена детей всуе, а у тебя манера всякую копейку, какую ты даешь или хочешь дать другому, называть так: «Отнимать у детей». Если кто отнимает, то это значит, что он дал, а говорить о своих благодеяниях и подачках не совсем красиво. Это похоже на попреки. Большинство живет для семей, но редко кто осмеливается ставить себе это в заслугу, и едва ли, кроме тебя, встретится другой такой храбрец, который, давая кому-нибудь рубль взаймы, сказал бы: «Это я отнимаю у своих детей». Надо не уважать детей, не уважать их святости, чтобы, будучи сытым, одетым, ежедневно навеселе, в то же время говорить, что весь заработок уходит только на детей! Полно!

Я прошу тебя вспомнить, что деспотизм и ложь сгубили молодость твоей матери. Деспотизм и ложь исковеркали наше детство* до такой степени, что тошно и страшно вспоминать. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали во время оно, когда отец за обедом поднимал бунт из-за пересоленного супа или ругал мать дурой. Отец теперь никак не может простить себе всего этого…

Деспотизм преступен трижды. Если страшный суд не фантазия, то на этом суде ты будешь подлежать синедриону в сильнейшей степени, чем Чохов и И. Е. Гаврилов. Для тебя не секрет, что небеса одарили тебя тем, чего нет у 99 из 100 человек: ты по природе бесконечно великодушен и нежен. Поэтому с тебя и спросится в 100 раз больше. К тому же еще ты университетский человек и считаешься журналистом.

Тяжелое положение, дурной характер женщин, с которыми тебе приходится жить, идиотство кухарок, труд каторжный, жизнь анафемская и проч. служить оправданием твоего деспотизма не могут. Лучше быть жертвой, чем палачом.

Н<аталья> А<лександровна>, кухарка и дети беззащитны и слабы. Они не имеют над тобой никаких прав, ты же каждую минуту имеешь право выбросить их за дверь и надсмеяться над их слабостью, как тебе угодно. Не надо давать чувствовать это свое право.

Я вступился, как умею, и совесть моя чиста. Будь великодушен и считай недоразумение поконченным. Если ты прямой и не хитрый человек, то не скажешь, что это письмо имеет дурные цели, что оно, например, оскорбительно и внушено мне нехорошим чувством. В наших отношениях я ищу одной только искренности. Другого же мне ничего больше не нужно. Нам с тобой делить нечего.

Напиши мне, что ты тоже не сердишься* и считаешь черную кошку не существующей.

Вся фамилия кланяется.

Твой А. Чехов.

Суворину А. С., 3 января 1889*

570. А. С. СУВОРИНУ

3 января 1889 г. Москва.

3 янв.

Отвечаю на Вашу телеграмму письмом, которое Вы получите непременно 4-го января.

Пусть Бабакину играет Абаринова, Шабельского – Свободин, доктора Львова – Аполлонский. Согласен и благодарю*.

Давыдов хочет играть Лебедева?* Был бы очень рад. Но кто же тогда станет играть Иванова, если Сазонов занят?

Я любезно поговорил с Вашей вокзальной девицей* и получаю из контрагентства все Ваши посылки не вечером, а утром. Получил я экземпляр «Татьяны» с переделками и 2 письма, но оттиск монолога* и письмо Потехина* о распределении ролей мною не получены.

Попросите Потехина возможно скорее переписать для меня экземпляр «Иванова» и выслать для переделок. Буду очень благодарен. У меня нет копии, иначе бы не беспокоил.

Сестра выздоровела и благодарит.

Что я приеду в Петербург завтра – мистификация. Брата, вероятно, обманули*. Я не выеду из Москвы без Вас.

«Новости» бездарны и сухи, оттого и потеряли 1100 подписчиков. Вы должны платить мне 15000 р. отступного за то, что я не издаю в Петербурге газеты.

Спешу. Брат* стоит и ждет, когда я дам ему это письмо.

Конечно, я себе не враг и хочу, чтобы моя пьеса шла. Но, говоря по секрету, своей пьесы я не люблю и жалею, что написал ее я, а не кто-нибудь другой, более толковый и разумный человек.

Кланяюсь Вашим.

Ваш А. Чехов.

Похлопочите, голубчик, насчет копии! Без копии невозможны никакие вставки и переделки.

Отчего у Вас ни слова не сказали о «Памяти Гаршина»?* Это несправедливо.

Давыдову В. Н., 4 января 1889*

571. В. Н. ДАВЫДОВУ

4 января 1889 г. Москва.

4 янв. 89.

Добрейший Владимир Николаевич! Прежде всего по христианскому обычаю поздравляю Вас и всё Ваше семейство с Новым годом, с новым счастьем и желаю Вам побольше здравия, денег и успехов.

За сим приступаю к делу. Мой покойный «Иванов», как Вам известно, вырыт из могилы и вновь подвергается экспертизе*. Когда высшие власти потребовали от меня распределения ролей, то я, послушный Вашему желанию, заявленному Вами в одну из последних наших бесед, написал, что Иванова будете играть непременно Вы. Вчера же я получил от Суворина телеграмму, в которой А<лексей> С<ергеевич> извещает меня, что, по слухам, Вы желаете играть Лебедева*. Всякое Ваше желание в сфере «Иванова» составляет для меня закон. Если бы Вы согласились взять сразу две-три роли, то мне оставалось бы только радоваться за свою пьесу. Итак – времени еще много, изменения делать можно, какие угодно. Если в самом деле Вы желаете играть Лебедева, то напишите мне. В своем распределении роль Лебедева я назначил г. Варламову – это Вы посоветовали мне. Так как г. Варламову, вероятно, еще неизвестно об этом, то, думаю, не произойдет никакой неловкости, если я захочу исполнить Ваше желание.

Но кто же будет играть Иванова? Г. Сазонов, говорят, занят в другой пьесе.

Правда ли, что у Гамбургера Вы играли моего* Медведя?

Я приеду 20-21-го января или даже 22-го.

Ананьеву Ваш поклон передан.

О чем еще написать Вам? Новостей нет никаких, морозы лютые, денег адски мало, геморрой страшный; у Корша дела катятся вниз по наклонной плоскости с быстротою курьерского поезда*.

Вашему семейству передайте мой поклон и сердечную благодарность за хлеб за соль. Павлу Павловичу привет и приглашение не шикать моему многострадальному «Иванову»*.

Все мои Вам кланяются.

Душевно преданный

А. Чехов.

Кудринская Садовая, д. Корнеева.

Суворину А. С., 4 января 1889*

572. А. С. СУВОРИНУ

4 января 1889 г. Москва.

4 янв.

Дорогой Алексей Сергеевич, посылаю Вам для передачи Федорову две вставки и одну поправку*. Если моя пьеса протянется лишние полчаса, то напечатайте это письмо, чтоб все знали, кто виноват. Вы виноваты! Если бы не Вы, вставок бы не было.

Сообщите мне, как имя и отчество Федорова-Юрковского; я перестану беспокоить Вас и буду отсылать свои поправки прямо по адресу виновника торжества. Скажите ему, что будут еще поправки и вставки, но только в том случае, если мне пришлют копию моей пьесы. У меня нет IV акта, нет почти второго и куска III. Попросите, чтобы посылаемые поправки имелись в виду при переписке ролей. Я пошлю их в цензуру не теперь, а 10–15 вместе с теми поправками, которые еще намерен учинить. Я окончательно лишил свою пьесу девственности!

Попросите напечатать в афишах, чтоб автора не вызывали до конца пьесы. Три акта пройдут гладко, а IV зарежет.

Татищев приглашал Вас отдаться политике и не заниматься пустяками? О дипломаты! Зачем же это он сам перевел «Эрнани»*, зачем трудился писать малиновый дифирамб «Татьяне Репиной»?* Зачем проедается у Савиной? Уверяю Вас, все они сами рады были бы заняться пустяками, да толкастики бог не дал. Конечно, политика интересная и захватывающая штука. Непреложных законов она не дает, почти всегда врет, но насчет шалтай-болтай и изощрения ума – она неисчерпаема и материала дает много. Я бы занялся ею охотно, рекомендовал бы ее и Алексею Алексеевичу, который чувствует к ней зуд. Но Вам не грешно быть холодным к ней. На своем веку Вы уж немало поработали для нее. Вы теперь семьянин, собственник, и самое подходящее для Вас – это отдаться художествам, хотя бы ради собственного удовольствия, на каковое Вы давно уже имеете право. Приятно сидеть у себя в палаццо и писать пьесу или же штудировать сочинения Чехова! Честное слово, на Вашем месте я не бросал бы ни театра, ни художественной критики, ни Н. Лаврецкого*! Мне гораздо приятнее читать Вашу новую пьесу, чем услыхать, что Вы отвоевали у англичан Персию. Право, персы такие идиоты, а в Персии так жарко, что я бы всячески помогал англичанам, а не наоборот.

Вы пишете, что театр влечет к себе потому, что он похож на жизнь… Будто бы? А по-моему, театр влечет Вас и меня и иссушил Щеглова, потому что он – один из видов спорта. Где успех или неуспех, там и спорт, там азарт.

Мне хочется, чтобы моя пьеса была поставлена. Кто же этого не хочет? Главное, конечно, для меня деньги, но интересны и подробности. Мне, например, очень весело при мысли, что Анна Ивановна будет иронизировать мой успех или неуспех, мое неуменье кланяться, что во время первого представления у Щеглова и прочих моих приятелей будут таинственные физиономии, что все брюнеты, сидящие в ложах, будут казаться мне враждебно настроенными, а блондины холодными и невнимательными*, что гг. Михневичи будут ходить, как тени, с краснотою на скулах – от духоты и внутреннего напряжения, что Григорович после первого же акта будет кричать: «автора! автора», а автор после второго акта будет уже чувствовать утомление в плечах, сухость в горле и желание уехать домой; мне весело при мысли, что, вернувшись из театра, я услышу массу вставок и поправок, какие я должен был бы сделать, услышу, что Варламов был хорош, Давыдов сух, Савина мила, но рассержена Далматовым, который в этот раз наступит ей на мизинец левой руки… Весело, что Анна Ивановна в конце концов обратится ко мне, меньше всего говорившему о пьесе, и скажет:

– Как Вы надоели мне со своей пьесой! Целый день одно и то же, одно и то же… Нет скучней людей, как литераторы!

А я пожелаю ей спокойной ночи, пойду к себе, выпью вина и завалюсь спать.

Будьте здоровы. Кланяюсь всем Вашим. «Татьяна» пойдет, кажется, не 16-го, а 19-го января*.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 4 января 1889*

573. А. С. СУВОРИНУ

4 января 1889 г. Москва.

Милый Алексей Сергеевич, посылаю Вам сие письмо для руководства*. Дайте же, наконец, свободу Вашей бедной пленнице, пустите ее погулять по провинции. Я говорил с г. Рассохиным вскоре по получении сего письма. Он охотно бы купил у Вас или взял бы на комиссию 100 экз. Напечатайте скорее и пришлите мне через Ваше контрагентство. Спешить надо, ибо сезон близится к концу. Поклон Вашим. Сегодня я послал Вам уже одно письмо.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 5 января 1889*

574. А. С. СУВОРИНУ

5 января 1889 г. Москва.

Напечатайте петитом прилагаемую заметочку. Соловцов просил меня сделать ему рекламу. Я исполнил его желание, но, кажется, так, что он больше уж никогда не попросит*.

По словам вокзальной барышни* и Вашего магазинного Боголепова, мои «Рассказы» уже распроданы*. Прикажите печатать второе издание.

Рассохин вчера сказал мне, что им получены еще три телеграммы (с ответом) насчет «Татьяны Репиной». Он предлагает Вам по 50 коп. за экз<емпляр>, т. е. 50 руб. за 100, а я хочу отдать на комиссию с уступкой 50%. Он будет продавать по 2 руб. Если хотите, то я отдам ему по полтиннику, шут с ним.

Завтра побываю в Лоскутной* и посмотрю номера; жаль только, что я ничего не понимаю. В Моск<овской> гостинице скучно и серо.

Жду Вас к 10–11 января, не позже. Проведем вместе Татьяну (не Репину, а университетскую). Посмотрите, как ученые пьянствуют.

Получил я 24 экз. «Татьяны»*. Сегодня сдам Рассохину 22 и пошлю Никулиной 1 и Ленскому 1, подчеркнув вставки.

Аполлонский играет Львова, а не Лебедева*.

С Рассохина сдеру 11 рублев, а послезавтра запишу Вас в члены Общества*. Сегодня и завтра праздники.

Присылайте еще!! Для провинции 22 экз. мало!!

Ленскому А. П., 6 января 1889*

575. А. П. ЛЕНСКОМУ

6 января 1889 г. Москва.

6 янв.

Посылаю Вам, добрейший Александр Павлович, экземпляр «Татьяны Репиной», в который вошли все поправки, сделанные в последнее время автором. Так как, насколько помнится, от поправок и вставок досталось больше всего Адашеву*, то посылаю Вам экземпляр особо, не в пример прочим. Такой же экземпляр послан и Никулиной.

Как Вы поживаете? Небось утомились? Думаю на сих днях побывать у Вас, а пока кланяюсь Вам и Лидии Николаевне и желаю всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Будьте добры сказать сестре*, когда начнутся репетиции «Татьяны» и когда она пойдет.

Суворину А. С., 6 января 1889*

576. А. С. СУВОРИНУ

6 января 1889 г. Москва.

6 янв.

Я ужасно деловой человек. Забросал Вас письмами.

Был в Лоскутной. Свободных номеров пока нет, но к 10–11, кажется, очистится 7 №, имеющий 3 комнаты и четвертую переднюю. Цена 8 рублей в сутки. Отопление духовое. Печное отопление есть только в «Дрездене», где останавливаются министры. Если Вы за сутки уведомите меня о дне Вашего выезда, то я справлюсь в Лоскутной и, буде 7 № очистится, оставлю его за Вами.

Работа кипит. 20 экз. вручены Рассохину и пошли уже в дело*. (Выслали Вы мне не 24 экз., а только 22.) Содрал с Рассохина 10 рублей из принципа – ничего не давать даром этому человеку. Из этих десяти дам три тому бедняге, который ходит ко мне из контрагентства: очень усердный парень. Семь за мной.

Из Петербурга от неизвестных мне особ женского пола получаю письма с просьбой – разъяснить им, почему я пишу так, а не этак*. Прилагают на ответ марки. Марки я зажуливаю, а ответов не посылаю.

Звонок. Посланный из контрагентства принес 2 экз. «Татьяны» с надписью на конверте: «Дефектные, но мной исправленные карандашом». Дал посланному 3 рубля. Ушел очарованный.

Относительно двух экземпляров я немножко задумался и прошу позволения удержать их у себя до Вашего приезда. Дело в том, что сегодня я послал Никулиной и Ленскому по экземпляру из вчерашнего присыла, попросил их сверить по экземплярам свои роли и объявил, что поправок больше не будет. А между тем в последних двух экз<емплярах>, к<ото>рые я сейчас получил, имеются те поправки, о коих Вы мне телеграфировали: «С поправками к Адашеву подождите». Эти поправки я берегу: они сделаны Вами рукописно в одном из экземпляров, присланных 5–6 дней назад…

Я прошу погодить с новыми поправками. Боюсь, чтобы актеры не перепутали экземпляры и не стали сердиться. Эти люди часто не хотят понимать и часто путают. Все поправки, сделанные Вами в только что полученных экз., Вы пустите в дело на репетициях – это легче всего сделать и удобно. Экземпляры я сберегу, так что с собою из Петерб<урга> Вы не берите. Поправок в адашевской роли так мало, что их можно будет вручить Ленскому за день до спектакля – и то не поздно.

Приезжайте пораньше. Давно уж я не видел Ленского. Играет он по 2 раза в день* и, говорят, замучился.

Сто рублей получил* – благодарю.

Скажите Алекеею Алексеевичу, что «Татьяну Репину» в Москве он увидит на масленой; пусть раньше масленой не приезжает. Он подождет меня, и мы вместе приедем в Москву из Питера.

Монолог мне нравится*. Очень оригинально начало. Много шаблона: кузен, перчатка, карточка, выпадающая из кармана, подслушиванье… Надо в одноактных вещах писать вздор – в этом их сила. Валяйте так, что жена всерьез хочет бежать – скучно ей стало и захотелось новых ощущений, он всерьез грозит наставить рога ее второму супругу… Разговор о рогах хорош. Подслушиванья не нужно: пусть муж вернется домой в ту пору, когда жена только что написала письмо и поехала на минутку к подруге проститься, чтоб затем вернуться домой и взять багаж. Язык самый подходящий – так и надо.

Я Григоровича очень люблю, но не верю тому, что он за меня боится. Сам он тенденциозный писатель и только прикидывается врагом тенденции. Мне кажется, что его одолевает постоянный страх потерять расположение людей, которых он любит, – отсюда и его виртуозная неискренность.

Ваш А. Чехов.

Дюковскому М. М., 7 января 1889*

577. М. М. ДЮКОВСКОМУ

7 января 1889 г. Москва.

7 янв.

Милейший Михаил Михайлович, сейчас я получил уведомление, что в московский магазин «Нового времени» из Петербурга послан приказ делать для Мещанского училища 10% уступки.

Если купите Буренина, Бежецкого и Щеглова, то сделаете недурно. Их стоит купить.

Все наши здравствуют и Вам кланяютея.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 7 января 1889 («Посылаю, Алексей Сергеевич, еще 2 варианта…»)*

578. А. С. СУВОРИНУ

7 января 1889 г. Москва.

Посылаю, Алексей Сергеевич, еще 2 варианта. Сделал кое-какие изменения, но неважные. Будьте добры отослать варианты г. Федорову-Юрковскому с просьбой заменить ими соответствующие места в пьесе.

Простите, что я беспокою Вас. Вы занятой человек, а я бездельник в сравнении с Вами.

Изменения в IV акте будут сделаны по получении мною копии пьесы.

Жду Вас в Москву.

Кланяюсь Анне Ивановне, Насте и Боре.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 7 января 1889 («Посылаю Вам бумажку…»)*

579. А. С. СУВОРИНУ

7 января 1889 г. Москва.

7 янв.

Посылаю Вам бумажку, которую прошу скрепить Вашею подписью и выслать мне. Членом Общества* Вы считаетесь с 7 января по то число, какое будет ровно через 50 лет после Вашей смерти. И это удовольствие стоит только 15 рублей.

Я послал Вам сегодня два варианта для своего «Иванова». Если б Иванова играл гибкий, энергичный актер, то я многое бы прибавил и изменил. У меня разошлась рука. Но увы! Иванова играет Давыдов*. Это значит, что нужно писать покороче и посерее, памятуя, что все тонкости и «нюансы» сольются в серый круг и будут скучны. Разве Давыдов может быть то мягким, то бешеным? Когда он играет серьезные роли, то у него в горле сидит мельничка, монотонная и слабозвучная, которая играет вместо него… Мне жаль бедную Савину, что она играет дохлую Сашу. Для Савиной я рад бы всей душой, но если Иванов будет мямлить, то, как я Сашу ни отделывай, ничего у меня не выйдет. Мне просто стыдно, что Савина в моей пьесе будет играть чёрт знает что. Знай я во времена оны, что она будет играть Сашу, а Давыдов Иванова, я назвал бы свою пьесу «Саша» и на этой роли построил бы всю суть, а Иванова прицепил бы только сбоку, но кто мог знать?

У Иванова есть два больших, роковых для пьесы монолога: один в III акте, другой в конце IV… Первый нужно петь, второй читать свирепо. То и другое для Давыдова невозможно. Оба монолога он прочтет «умно», т. е. бесконечно вяло.

Как зовут Федорова?

Я с большим бы удовольствием прочитал в Литературном обществе реферат о том, откуда мне пришла мысль написать «Иванова». Я бы публично покаялся. Я лелеял дерзкую мечту суммировать всё то, что доселе писалось о ноющих и тоскующих людях, и своим «Ивановым» положить предел этим писаньям. Мне казалось, что всеми русскими беллетристами и драматургами чувствовалась потребность рисовать унылого человека и что все они писали инстинктивно, не имея определенных образов и взгляда на дело. По замыслу-то я попал приблизительно в настоящую точку, но исполнение не годится ни к чёрту. Надо было бы подождать! Я рад, что 2–3 года тому назад я не слушался Григоровича и не писал романа!* Воображаю, сколько бы добра я напортил, если бы послушался. Он говорит: «Талант и свежесть всё одолеют». Талант и свежесть многое испортить могут – это вернее. Кроме изобилия материала и таланта, нужно еще кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость – это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было; его заменяли с успехом мое легкомыслие, небрежность и неуважение к делу.

Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…

В Москве есть поэт Пальмин, очень скупой человек. Недавно он пробил себе голову, и я лечил его*. Сегодня, придя на перевязку, он принес мне флакон настоящего Ilang-Ilang’а, стоящий 3 р. 50 к. Это меня тронуло.

Ну, будьте здоровы и простите за длинное письмо.

Ваш А. Чехов.

Федорову (Юрковскому) Ф. А., 8 января 1889*

580. Ф. А. ФЕДОРОВУ (ЮРКОВСКОМУ)

8 января 1889 г. Москва.

8 января.

Многоуважаемый Федор Александрович!

М. Г. Савина согласилась играть в моей пьесе Сашу*, а между тем роль Саши чрезвычайно бледна и представляет из себя скудный сценический материал. Когда я писал ее 1½ года тому назад, то не придавал ей особого значения. Теперь же ввиду чести, какую оказывает моей пьесе М<ария> Г<авриловна>, я решил переделать эту роль коренным образом и местами уже переделал так сильно, насколько позволяли это рамки пьесы. Прошу Вас убедительно не торопиться перепискою ролей и возможно скорее выслать мне копию моей пьесы. Роль для III акта почти уже готова, для IV же я могу сделать ее, только имея под рукой пьесу. Все поправки и варианты Вы получите через двое суток после того, как мною будет получена пьеса. Так, если копию я получу 15-го, то поправки будут доставлены Вам 17-го – никак не позже. Но было бы желательно иметь копию пьесы раньше 15-го.

Все поправки и варианты будут своевременно процензурованы. В этом отношении можете быть совершенно покойны. Я не задержу.

Мой адрес: «Москва, Кудринская Садовая, д. Корнеева». Копию пьесы благоволите выслать заказною бандеролью по этому адресу или же отошлите ее А. С. Суворину с надписью: «для скорейшей отсылки А. П. Чехову».

Уважающий

А. Чехов.

Суворину А. С., 8 января 1889*

581. А. С. СУВОРИНУ

8 января 1889 г. Москва.

8-го янв.

Посылаю Вам, Алексей Сергеевич, письмо Никулиной*. Я ответил ей, что режиссер получит желаемое не позже 12-го января. Имейте сие в виду и скорее привозите цензурованные монологи. Ваша пьеса пойдет 16-го, о чем я телеграфировал Вам сегодня*. Может случиться, что отложат.

Насчет репетиций я ответил Никулиной так: «После 10-го приедет сам Алексей Сергеевич и ответит Вам на все интересующие Вас вопросы». Меня зовут на репетицию не ради советов или чего другого, а ради сокращений, уступок и т. п. Пойду я на репетицию только в том случае, если Вы сами почему-либо не приедете до спектакля, что, надеюсь, не случится. Пошел бы я завтра, но боюсь напутать и поддаться пению сирен.

Ленский, по-видимому, взял верный тон и будет играть хорошо*. Я сегодня был у него. Он сердился, горячился и читал мне места из монологов. Сердится он, что в его говорильной роли мало движения, что Вы заставляете в III акте подбирать черепки битой посуды. Черепки не подбирают (их никто не жалеет), а отбрасывают ногой. Сердится за пионера и пивомера. Одним словом, за роль принялся сердито и будет играть ее горячо. Он и Ермолова в I акте говорят и брызжут. «Я ей: брррр!.. А она мне: брррр!» Я сказал, что так и нужно. Он, по-видимому, боится за себя; но я его успокоил. Я сказал ему, что I акт мне не нравился ни в чтении, ни на репетиции – меня пугала фельетонность и сухость, но что во время спектакля я был поражен тою редкою внимательностью, с какою публика прослушала этот акт. Я сказал ему искренно, и он повеселел и перестал сердиться. Это актер, с которым можно говорить и спорить. О сокращениях не было сказано ни одного слова. Я хорошо сделал, что задержал у себя последние поправки. Актеры пугаются их. Дайте им понять и выучить роли, тогда делайте хоть миллион поправок. Тогда у актеров для поправок и вариантов будет в голове фон, которого теперь еще пока нет.

Обязательно и непременно приезжайте. Умоляю Вас. Если оттого, что Вы уедете из Петербурга, произойдут протори и убытки, то скажите конторе, чтобы она записала их в мой счет: 10 лет буду даром работать. Если не приедете, то все мои планы расстроите! Поручите газету Алексею Алексеевичу и с богом. Надо Вам отдохнуть и Москву поглядеть поближе.

Жду копию своей пьесы. Написал Федорову льстивое письмо* с просьбой поспешить высылкой пьесы. Иначе многое не будет исправлено. Знаете? У меня Саша в III акте волчком ходит – вот как изменил! Совсем для Савиной. Скажите Савиной, что мне так льстит то, что она согласилась взять в моей пьесе бледную и неблагодарную роль, так льстит, что я живот свой положу и изменю роль коренным образом, насколько позволят рамки пьесы. Савина у меня будет и волчком ходить, и на диван прыгать, и монологи читать. Чтобы публику не утомило нытье, я изобразил в одном явлении веселого, хохочущего, светлого Иванова, а с ним веселую Сашу… Ведь это не лишнее? Думаю, что попал в точку… Но как тяжело быть осторожным! Пишу, а сам трепещу над каждым словом, чтобы не испортить фигуры Иванова.

Давайте летом напишем по второй пьесе!* Теперь у нас есть опыт. Мы поймали чёрта за кончик хвоста. Я думаю, что мой «Леший» будет не в пример тоньше сделан, чем «Иванов».* Только надо писать не зимой, не под разговоры, не под влиянием городского воздуха, а летом, когда всё городское и зимнее представляется смешным и неважным. Летом авторы свободнее и объективнее. Никогда не пишите пьес зимой; не пишите ни одной строки для театра, если он не за 1000 верст от Вас. В зимние ночи хорошо писать повести и романы, что я и буду делать, когда поумнею.

Да хранит господь бог Вас и всю Вашу фамилию! Если не приедете, нет Вам моего благословения! Приезжайте, умоляю Вас! Все мои Вам кланяются.

Ваш А. Чехов.

Сахаровой Е. К., 13 января 1889*

582. Е. К. САХАРОВОЙ

13 января 1889 г. Москва.

13 янв.

Уважаемая Елизавета Константиновна!

Прежде всего большое Вам спасибо за память и за новогодний сюрприз – так я называю Ваше письмо. Оно тем более приятно, что среди моих старых знакомых очень много тех самых людей, про которых еще Лермонтов сказал:

Одни ему изменили

И продали шпагу свою…*

Теперь о деле. Всей душой готов быть полезен Вам и Вашему мужу*. К сожалению, я не такой сведущий и сильный человек, как Вы пишете. В Москве я знаком только с одним художником – с Левитаном, которого Вы знаете, да, пожалуй, еще с десятком дилетантов. Знаком я близко и коротко только с Питером, в Москве же я чужой и непризнанный. В Москве я изображаю из себя доктора и больше ничего. Человек я непрактический и проч. и проч. Я могу сделать для Вас очень немногое, а именно: 1) посоветовать Вашему мужу не покидать идеи о поездке с картиной в Москву; в Москве он будет иметь основательный успех и может заработать немало. Для выставки самое подходящее время, как мне думается, великий пост, 2) поскорее приехать в Москву лично и поискать помещение; помещений в Москве много; я рекомендую одну из зал Общества искусств и литературы в доме Малкиеля на Тверской, где прежде был Пушкинский театр. Общество всплошную состоит из очень милых и обязательных людей, которые, я думаю, охотно помогут Вашему мужу, если он обратится к ним. По приезде в Москву Вашему мужу следует обратиться прежде всего к артисту Малого театра А. П. Ленскому*, с которым я уже говорил о картине; он очень близко стоит к Обществу, мой приятель и вообще милый человек. Он возьмется познакомить Вашего мужа с Обществом и похлопочет. 19-го янв<аря> я уезжаю в Петерб<ург> ставить свою большую пьесу*. Если Ваш муж не найдет меня в Москве, то прошу его обратиться к сестре М<арии> П<авловне>: она познакомит его с Ленским. Если же и сестра уедет в Петербург, то полномочия будут даны студиозу Мише.

Заметки в газетах сделаем*.

В Харькове я не был ни разу в жизни*. Не люблю я сего города. Харьковские газеты меня ругают нещадно*. Какое кощунство!

К сожалению, я спешу и не имею ни одной свободной минуты. Надо ехать на репетицию суворинской «Татьяны Репиной». Мысли от спешки путаются, и чувствую, что пишу нескладно. Простите.

Летом семья будет жить опять около Сум или же в Полтавской губ<ернии>. Где Ваши сестры и как они поживают?

Мой «Медведь» следовало бы назвать «Дойной коровой». Он дал мне больше, чем любая повесть. О публика!

Вчера была Татьяна. Немножко дрожат руки по сему случаю. Если Вы забыли, что значит Татьяна, то я напомню: университетская годовщина.

Итак, резюме: Вашему мужу необходимо самому приехать в Москву, а все мы к его услугам. Заочно, не видавши картины, ничего нельзя сделать.

Будьте здоровы и счастливы. Все мои шлют Вам сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Харьков,

Старо-Кладбищенская ул., 27

Елизавете Константиновне

Сахаровой.

Плещееву А. Н., 15 января 1889*

583. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

15 января 1889 г. Москва.

15 янв.

Здравствуйте, милый Алексей Николаевич! Пишу Вам, отбыв каторжную работу. Ах, зачем Вы одобрили в Комитете моего «Иванова»? Какие неостроумные демоны внушили Федорову ставить в свой бенефис мою пьесу? Я замучился, и никакой гонорар не может искупить того каторжного напряжения, какое чувствовал я в последнюю неделю. Раньше своей пьесе я не придавал никакого значения и относился к ней с снисходительной иронией: написана, мол, и чёрт с ней. Теперь же, когда она вдруг неожиданно пошла в дело, я понял, до чего плохо она сработана. Последний акт поразительно плох. Всю неделю я возился над пьесой, строчил варианты, поправки, вставки, сделал новую Сашу (для Савиной), изменил IV акт до неузнаваемого, отшлифовал самого Иванова и так замучился, до такой степени возненавидел свою пьесу, что готов кончить ее словами Кина*: «Палками Иванова, палками!»

Нет, не завидую я Жану Щеглову. Я понимаю теперь, почему он так трагически хохочет. Чтобы написать для театра хорошую пьесу, нужно иметь особый талант (можно быть прекрасным беллетристом и в то же время писать сапожницкие пьесы); написать же плохую пьесу и потом стараться сделать из нее хорошую, пускаться на всякие фокусы, зачеркивать, приписывать, вставлять монологи, воскрешать умерших, зарывать в могилу живых – для этого нужно иметь талант гораздо бо́льший. Это так же трудно, как купить старые солдатские штаны и стараться во что бы то ни стало сделать из них фрак. Тут не то что захохочешь трагически, но и заржешь лошадью.

Я приеду в Питер 21 или 22-го янв<аря>. Первым делом к Вам. Надо бы нам вечерок провести и попить кларету. Я теперь могу пить этот кларет бесконечно. Водка мне противеет с каждым днем, пива я не пью, красного вина не люблю, остается одно только шампанское, которое, пока не женюсь на богатой ведьме, буду заменять кларетом или чем-нибудь вроде.

Когда покончу со своим «Болвановым», сяду писать для «Сев<ерного> вестника». Беллетристика – покойное и святое дело. Повествовательная форма – это законная жена, а драматическая – эффектная, шумная, наглая и утомительная любовница.

«Иванова» печатать в «Сев<ерном> вестн<ике>» не буду*.

Я совсем обезденежел. Живу благотворительностью своего «Медведя» и Суворина, который купил у меня для «Дешевой библиотеки» рассказов на 100 рублей*. Да сохранит их обоих провидение!

Суворин теперь в Москве. Ставит свою «Таню». Ленский играет Адашева изумительно. Я уверен, что все московские барыни, поглядев Адашева-Ленского, заведут себе любовников-журналистов. Ленский страстен, горяч, эффектен и необычайно симпатичен. Это хорошо. Публика должна видеть журналистов не в карикатуре и не в томительно-умной Давыдовской оболочке, а в розовом, приятном для глаза свете. Ермолова хороша в Татьяне.

Пишу понемножку свой роман. Выйдет ли из него что-нибудь, я не знаю, но, когда я пишу его, мне кажется, что я после хорошего обеда лежу в саду на сене, которое только что скосили. Прекрасный отдых. Ах, застрелите меня, если я сойду с ума и стану заниматься не своим делом!

Где Жоржинька? Скажите ему, что я был бы рад увидеть его в театре 26 янв<аря>.* Пусть поучится, как не следует писать пьесы. Кстати бы запасся он материалом для летних разговоров. Билет я ему предоставлю.

Рассохин получил сборник Гаршина*. Три рубля мною получены. Я честный человек: отдам. Душевный привет всей Вашей семье. Если Николай Алексеевич всё еще продолжает сидеть в темнице*, то привет мой узнику! Все мои Вам кланяются.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 19 января 1889*

584. В. А. ТИХОНОВУ

19 января 1889 г. Петербург.

Сим извещаю российского Сарду, что я прибыл в Питер и остановился там же, где жил раньше. Был бы рад повидаться и узнать точный адрес.

А. Чехов.

Настроение вялое.

На обороте:

Петербург,

Пушкинская, 19, кв. 26

Владимиру Алексеевичу Тихонову.

Давыдову В. Н., 22 или 23 января 1889*

585. В. Н. ДАВЫДОВУ

22 или 23 января 1889 г. Петербург.

Милый Владимир Николаевич, сегодня я побываю у Вас и дам ответ на письмо*, а пока прочтите пьесу в ее массе – тогда, думаю, мой Иванов будет яснее для Вас.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 23 или 24 января 1889*

586. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

23 или 24 января 1889 г. Петербург.

Дорогой Алексей Николаевич!

Спасибо, что предупредили насчет Я<кова> П<етровича>*. Если мне посчастливится увидаться с ним, то я постараюсь как-нибудь выскользнуть из немножко щекотливого положения. По священному писанию, ложь бывает иногда во спасение: я солгу ему, но не скажу, что забыл о его приглашении, а свалю всю вину на Щеглова. Скажу, что-де малый был так расстроен нервно, что весь вечер пришлось не отпускать его от себя, и т. п.

Вы зовете меня сегодня к себе… Увы! Я еще не кончил канальского рассказа!* Завтра я и Щеглов будем у Вас, а пока позвольте Вашему почитателю пожать Вам руку, поблагодарить и пребывать уважающим

А. Чехов.

Чехову М. П., январь 1889*

587. М. П. ЧЕХОВУ

Последние числа января 1889 г. Петербург.

Посылаю 100 рублей. Я останусь в Петербурге до вторника* и приеду непременно в четверг, 2-го февраля. Актеры играют плохо*, из пьесы ничего путного не выйдет; с нудным Давыдовым ссорюсь и мирюсь по 10 раз на день. Скучно. Делать положительно нечего. Пьеса пойдет не больше четырех раз: не стоит овчинка выделки. Маше приезжать нечего.

А. Чехов.

Завтра пришлю письмо.

Баранцевичу К. С., 3 февраля 1889*

588. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

3 февраля 1889 г. Москва.

3 февраль.

Милый Казимир Станиславович, я бежал в Москву, сижу уже за своим столом и первым делом отвечаю на Ваше милое письмо, полученное мною накануне «Иванова». Я говорил о Вашем однокашнике* с Коломниным, заведующим в «Новом времени» хозяйственной частью. Коломнин заявил мне то, что я раньше знал: все места в конторе и в магазине заняты, и на каждое место уже имеется в запасе по два кандидата. И он сказал правду. Положение нововременских дел мне известно. В газете вакантные места всегда найдутся, в конторе же и в магазине всё занято еще со времен Очакова. Простите, голубчик, что на Ваше письмо я отвечаю не так, как бы Вам хотелось. К моему несчастью и стыду, в последнее время мне слишком часто приходится отвечать на человеческие письма не по-человечески. Рад бы в рай, да грехи не пускают.

Я бежал из Питера. Одолел угар*. Изнемог я, да и стыдно всё время было. Когда мне не везет, я храбрее, чем тогда, когда везет. Во время удачи я трушу и чувствую сильное желание спрятаться под стол.

Прошу прощения у Ваших за то, что не пришел проститься. Я был зайцем, которого трепали гончие. Кланяюсь всем, а Вам, милый друг, желаю всего хорошего и в литературе и на конно-железке*. Да хранят Вас ангелы небесные.

Ваш А. Чехов.

Черкните мне парочку строчек.

Все мои кланяются Вам, а мать велела поблагодарить за то, что Вы покормили меня обедом. По ее мнению, я, бедный мальчик, ходил по Питеру голодный, высунув язык. Она никогда не обедала в ресторанах и не может поверить, чтобы официанты, люди совершенно чужие, могли накормить сытно. А у богачей, по ее мнению, обедать невозможно, так как в богатых домах дают очень немного супу и считают неприличным, если кто много ест. Вы же человек женатый, дети у Вас есть, стало быть, по ее мнению, и обеды у Вас настоящие, как быть должно.

Савельеву Д. Т., 4 февраля 1889*

589. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

4 февраля 1889 г. Москва.

4 февр.

Милый друг, вчера я вернулся из Петербурга, где ставил свою пьесу, и нашел у себя на столе твое письмо. Сегодня же был я в магазине Суворина и распорядился, чтобы тебе были высланы книги и календари*. Магазин обещал выслать 6-го февраля. Опоздал я, как видишь, не по своей вине: не было меня в Москве.

Пьеса моя имела громадный успех, и я вернулся увенчанный лаврами. Подробности можешь узнать в «Новом времени»*.

Спасибо за поздравления и пожелания*. И тебе того же желаю, но только в квадрате (a + b)2.

Анне Ивановне передай, что всех моих произведений нельзя выслать теперь*, так как две книжки совершенно распроданы и печатаются новым изданием*. Когда будут отпечатаны, я поспешу исполнить ее желание. В эту весну я буду на юге и постараюсь воспользоваться ее приглашением, которое я давно уже намотал себе на ус и держу в запасе. Летом я был на Кавказе, но шатанье по Батумам, Тифлисам и Баку так утомило меня, что я еле добрался до Ростова.

Если соберусь ехать к тебе, то дам знать телеграммой из Таганрога. На даче я буду жить около Сум или в Полтавской губ<ернии>, куда приглашу тебя, буде пожелаешь.

Ну, будь здоров, богат и счастлив. Дружески пожимаю тебе руку и остаюсь сердечно преданным

А. Чехов.

Серьезно: не захочешь ли пожить у меня недельку на даче? Я был бы рад, а семья и подавно. Старину бы вспомнили.

Суворину А. С., 4 февраля 1889*

590. А. С. СУВОРИНУ

4 февраля 1889 г. Москва.

4 февр.

Милый Алексей Сергеевич, посылаю Вам документ, имеющий ценность только как автограф великого Шпажинского*.

Мне скучно, и грустно, и некому руку подать*. Из сферы бенгальского огня* попал в полутемную кладовую и жмурюсь. Чувствую сильный позыв к своей скромной и кроткой беллетристике, но во всем теле разлита такая лень, что просто беда. Переживаю похмелье.

Ну-с, мой и Ваш сезон уже кончились. Мы можем теперь почить на лаврах до самой зимы, когда опять бес начнет толкать нас под руку и шептать всякий соблазнительный вздор.

Я еще не читал Вашей рецензии*, но предвкушаю ее. Я человек честолюбивый по самые уши, а потому можете понять, какую ценность имеет для меня рецензия, написанная таким страшным литературным генералом, как Вы. На хуторе я вывешу ее на стену в рамочке – говорю это серьезно, а когда у меня будут дети и внуки, то буду хвастать им: «Про меня писал Суворин». Вы к себе привыкли, не чувствуете своего высокого роста и потому, вероятно, не понимаете, почему актеры Вас боятся и грызут по ночам подушку, когда Вы браните их или не замечаете.

Скажите Анне Ивановне, что я только прикидывался равнодушным человеком, но волновался ужасно. Ее внимание, с каким она слушала пьесу, действовало на меня, как kalium bromatum. Во время спектакля я видел только двух: ее и Репина. Почему? Не знаю.

Повторяю свои просьбы, к<ото>рыми я, надеюсь, уже достаточно надоел Вам. 1) Пришлите для корректуры «Детвору»*. 2) Пришлите карточки, к<ото>рые получите от Юрковского, и карточки шапировские; последних побольше, ибо актеры просили. Не забудьте прислать и группу*. 3) Французский словарь – взятка с Вас* за мое к Вам благорасположение.

Маслов называет актеров гаерами и низкими людьми. Это оттого, что они не играли еще в его пьесах. После того, как актеры сыграли моего «Иванова», все они представляются мне родственниками. Они так же близки мне, как те больные, к<ото>рых я вылечил, или те дети, к<ото>рых я когда-то учил. Я не могу забыть, что Стрепетова плакала после III акта* и что все актеры от радости блуждали, как тени; многого не могу забыть, хотя раньше и имел жестокость соглашаться, что литератору неприлично выходить на сцену рука об руку с актером и кланяться хлопающим. К чёрту аристократизм, если он лжет.

Еще раз благодарю за гостеприимство и радушие. Кланяюсь Настюше и мальчикам*. Извиняюсь перед Алексеем Алексеевичем, что не успел проститься с ним и с его женой. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 6 февраля 1889*

591. А. С. СУВОРИНУ

6 февраля 1889 г. Москва.

6 февраль.

Ваша мысль о перенесении слов о клевете* из одного места в другое пришла к Вам поздно; я ее одобряю, но воспользоваться ею не могу. Единственное, что я могу сделать в настоящее время для театра, – это получить за свою пьесу гонорар, ко всему же остальному я чувствую пресыщение. Переделывать, вставлять, писать новую пьесу для меня теперь так же невкусно, как есть суп после хорошего ужина. Будущее, когда я примусь за «Лешего» и водевили, представляется мне отдаленнейшим.

Иглу, которую Вы вонзили в мое авторское самолюбие, принимаю равнодушно. Вы правы. В письме моем* Иванов, вероятно, ясней, чем на сцене. Это потому, что четверть ивановской роли вычеркнута. Я охотно отдал бы половину своего успеха за то, чтобы мне позволили сделать свою пьесу вдвое скучней. Публика величает театр школой. Коли она не фарисей, то пусть мирится со скукой. В школе ведь невесело.

В моем доме, похожем на комод*, много новостей. Горничная Ольга выходит замуж; сбежал белый котенок, которого Вы знаете; у студента* распух глаз; Сережа Киселев получает сплошные единицы по латинскому языку; к хозяину Корнееву вернулась из Новочеркасска его племянница, казачка Зиночка, которая по ночам молится богу, чтобы я не влюбился в кого-нибудь. И т. д. и т. д.

Душа моя полна лени и чувства свободы. Это кровь кипит перед весной. Занимаюсь все-таки делом. Приготовляю материал для третьей книжки. Черкаю безжалостно*. Странное дело, у меня теперь мания на всё короткое. Что я ни читаю – свое и чужое, всё представляется мне недостаточно коротким.

Сегодня я послал Алексею Алексеевичу рассказ для «Стоглава»*. Пусть чувствует. Если будет обходиться со мной почтительно, то и в будущем году пришлю. У меня рассказов, как собак нерезаных.

Еще одно поручение, которое можете не исполнить. Если пойдете на толкучку покупать мебель, то возьмите для меня ту балалайку (мандолину), которую мы видели висящею на двери одной мебельной лавки. Я отдам Вам десять целковых. Пришлите ее при оказии через контрагентство. На даче и на хуторе она очень пригодится.

Как, однако, мелкая пресса треплет моего «Иванова»!* На всякие лады, точно он не Иванов, а Буланже*.

Низко кланяюсь Анне Ивановне, Настюше и Боре. А m-lles Эмили и Адель пусть извинят меня, что я не простился с ними. Скажите им, что я не пошел прощаться с ними из боязни, чтобы они не стали плакать.

Пишу это письмо в то время, когда в Питере идет второе действие моего «Иванова»*. Ну, будьте здоровы и веселы.

Ваш А. Чехов.

Евреиновой А. М., 8 февраля 1889*

592. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

8 февраля 1889 г. Москва.

8 февр.

Уважаемая Анна Михайловна, обращаюсь к Вам с просьбой. Будьте добры, распорядитесь, чтобы корректура моего «Иванова»* была выслана возможно скорее и не менее как в трех экземплярах. Два экземпляра нужны для переписки: большие требования из провинции. Театральная библиотека будет рассылать рукописные экземпляры.

В великом посту великий драматург обратится в скромного беллетриста и примется за рассказ для «Сев<ерного> вестника». Драматургия с ее шумом выбила меня из колеи, но теперь, слава создателю, я начинаю приходить в норму и жить по-человечески.

Насчет «Иванова» я буду писать Вам еще раз. Постараюсь, чтобы эта пьеса надоела не одному только мне.

Поклонитесь Марии Дмитриевне* и Алексею Николаевичу*, которые мне неизменно симпатичны, как очень добрые люди. Вам я тоже кланяюсь и шлю привет от чистого сердца. Будьте здоровы и небом хранимы.

Ваш А. Чехов.

Каждую ночь мне снятся миллионы, которые я так легкомысленно прозевал. Нельзя ли посвататься по телеграфу?* Меня невеста может видеть в фотографии Шапиро.

Простите, бога ради. Когда кончил письмо, заметил, что этот лист уже испачкан. Неприлично посылать такое письмо. Вся надежда на Ваше снисхождение. Переписал бы, да некогда и, откровенно говоря, бумага вся вышла.

Суворину А. С., 8 февраля 1889*

593. А. С. СУВОРИНУ

8 февраля 1889 г. Москва.

8 февраль.

Рецензия прекрасная*; ценю ее на вес не золота, не алмазов, а своей души. Мое глубокое и искреннее убеждение: получил я гораздо больше, чем заслужил.

Сегодня пришло Ваше письмо, где Вы пишете о своем разговоре с Жителем. Вы думаете, что я не должен был брать Иванова «готовым»*. Я прошу Вас вообразить себя автором моей пьесы, чтобы чутье подсказало Вам, как Вы неправы. Зачем Вы Репину взяли «готовой»? Что было бы, если бы Хлестаков и Чацкий тоже не были взяты «готовыми»? Если мой Иванов не для всех ясен, то это потому, что все четыре акта сделаны неумелой рукой, а вовсе не потому, что я своего героя взял «готовым». Герои Толстого взяты «готовыми»; прошлое и физиономии их неизвестны, угадываются по намекам, но ведь Вы не скажете, чтобы эти герои Вас не удовлетворяли. Вся суть в размерах авторского таланта – da ist Hund begraben[10]. Контуры моего Иванова взяты правильно, начат он так, как нужно, – мое чутье не чует фальши; сплоховала же растушёвка, а оттого, что тушёвка плоха, Вы заподозрили контуры.

Женщины в моей пьесе не нужны. Главная моя была забота не давать бабам заволакивать собой центр тяжести, сидящий вне их. Если бы мне удалось сделать их красивыми, то я считал бы свою задачу по отношению к ним совершенно исполненною. Женщины участвовали в погибели Иванова… Ну так что же? Неужели нужно длинно пояснять это участие, которое понятно и тысячу раз уже трактовалось раньше меня?

Получаю по поводу «Иванова» анонимные и неанонимные письма. Какой-то социалист (по-видимому) негодует в своем анонимном письме и шлет мне горький упрек; пишет, что после моей пьесы погиб кто-то из молодежи, что моя пьеса вредна и проч. Все письма толкуют Иванова одинаково. Очевидно, поняли*, чему я очень рад.

Казанец врал Вам. «Таню Репину» отложили только потому, что Ермолова устала*. Успех громадный. На каждую ложу уже записана сотня кандидатов – это говорил Ленский, у которого я был сегодня.

Какая-то психопатка-провинциалка со слезами на глазах бегала по Третьяковской галерее и с дрожью в голосе умоляла показать ей Татьяну Репина*, про которую она много слышала и от которой ей хотелось бы разразиться истерикой.

Вас обвиняет вся мыслящая Москва в заранее обдуманном намерении – поиграть на плохих, уважения недостойных нервах. Воображают, что Вы очень хитрый человек, и не понимают, что хитрит Ермолова, а не Вы. Много ходит сплетен. Я заранее объявил, что не дам для Москвы своего «Иванова» (хотя у меня его и не просят), и это мое решение бесповоротно. Ненавижу, когда Москва берется рассуждать, понимать по-своему, судить… Буду воевать с ней. Конечно, смешно колоть слона булавкой, но все-таки, когда умру, Вы напишете в некрологе, что был один человек, который не признавал этой кухарки. Не спорьте со мной. Если мое упрямство глупо, то позвольте мне быть глупым – вреда от этого никому не будет.

Очень возможно, что сестра приедет в Питер на масленой неделе.

Потехин ставит моего «Иванова» только два раза, да и то утром!* Зачем же он целовался со мной? Однако какое разочарование! Ожидал я тысячу, а получу 600–700… Это и на понюшку не хватит. Очевидно, небу не угодно, чтобы я купил хутор.

У меня лютый геморрой, который я поддерживаю сиденьем и излияниями. Надо бросить манеру веселить свое сердце вином, да жалко.

Кланяюсь Анне Ивановне, Насте и Боре. Будьте здоровы и не забывайте преданного Вам

Доктора Тото.

* родительный падеж.

Тихонову В. А., 10 февраля 1889*

594. В. А. ТИХОНОВУ

10 февраля 1889 г. Москва.

Милый драматург, при всем моем желании достойно приветствовать дебют критика* Тихонова я не могу сказать Вам ни единого теплого слова, так как «Неделя» в Москве составляет такую же редкость, как белые слоны. Я нигде не мог найти ее. Не потрудитесь ли Вы прислать мне тот №, где помещена Ваша рецензия? Я прочту и присовокуплю ее к куче рецензий, составляющих в моем архиве объемистое «Дело об Иванове».

Насколько могу судить по тем Вашим пьесам, которые я видел на сцене*, из Вас едва ли может выработаться театральный критик. Вы человек рыхлый, чувствительный, уступчивый, наклонный к припадкам лени, впечатлительный, а все сии качества не годятся для строгого, беспристрастного судьи. Чтобы уметь писать критику, нужно быть в душе немножко тою рябой бабой*, которая без милосердия будет бить Вас. Когда Суворин видит плохую пьесу, то он ненавидит автора, а мы с Вами только раздражаемся и ноем; из сего я заключаю, что Суворин годится в судьи и в гончие, а нас (меня, Вас, Щеглова и проч.) природа сработала так, что мы годимся быть только подсудимыми и зайцами. Едина честь луне, едина солнцу*

Напишите-ка лучше реферат и прочтите его на Гороховой*. Сюжетов много.

Оттого, что я в Питере пил не щадя живота, у меня разыгрался генеральный геморрой, от которого я теряю немало крови. Увы, лавры и опьянение не даются даром!

Ну, будьте здравы и веселы. Поклон Вашему брату* и общим знакомым.

Ваш А. Чехов.

10 февр.

Нет почтовой бумаги!

Линтваревой Н. М., 11 февраля 1889*

595. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

11 февраля 1889 г. Москва.

11 февр.

Уважаемая Наталья Михайловна, если Егор Михайлович* уже на Луке, то будьте добры передать ему мое извинение. Я обещал ему выехать из Петербурга вместе, но надул его и выехал, не дождавшись условленного дня. Скажите ему, что я не мог ждать. Мне нужно было уехать во что бы то ни стало. Я бежал от сильных ощущений, как трус бежит с поля битвы. Всё хорошо в меру, а сильные ощущения меры не знают.

Пишу Вам, а не ему, потому что наверное не знаю, где он: дома или же в Петербурге. Если в Петерб<урге>, то передайте ему мое извинение, когда он приедет.

Я слышал, что Елена Михайловна* уехала в Киев. Когда вернется, поклонитесь.

Мы начали уже решать дачный вопрос. Большинство склоняется на сторону Луки*, чему я, конечно, очень рад. Если Вы ничего не имеете против нашего переселения на Луку, то черкните две строчки. Никакой террасы, никаких колонн в стиле рококо, никаких балюстрад и статуй не нужно. Пожалуйста, не верьте добрейшей Лидии Федоровне. Если сделаете дверь из флигеля в сад, то и это уж будет великодушно и вполне достаточно.

Сердечный привет всем Вашим. Весной (в апреле) я выеду из Москвы к югу. Быть может, заеду к Вам денька на два.

Желаю всего хорошего и, если позволите, дружески жму Вам руку.

А. Чехов.

А какой ангел Лидия Федоровна*! Не хватает только крылышек.

Плещееву А. Н., 11 февраля 1889*

596. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

11 февраля 1889 г. Москва.

11 февраль.

Милый и дорогой Алексей Николаевич, пишу Вам сии строки накануне Ваших именин и жалею, что судьба лютая лишила меня возможности быть у Вас завтра. В Москве я утопаю в скуке. Чувствую себя так, точно меня женили на постылой женщине или сослали в страну, где вечная зима. Это похмелье после Питера, где я, как Вам известно, далеко не скучал; не только не скучал, но даже был вынужден бежать от изобилия сильных ощущений.

Конечно, за пьесу возьму я гораздо дешевле, чем за прозу*. Цену назначу, когда узнаю размер пьесы. Чем она больше, тем дешевле возьму за лист. Я пьес никогда не печатал и цен не знаю. Если бы Вы дали мне совет – какую цену назначить, чтоб никому обидно не было, – то я был бы Вам очень благодарен. Назначьте цифру.

Островский был у меня вчера. Говорили о Вас; я его порадовал, сказав, что Вы здоровы и бодры. Толковали о литературе и политике. Интересный человек. Спорили между прочим о социализме. Он хвалит брошюру Тихомирова «Отчего я перестал быть социалистом», но не прощает автору его неискренности. Ему не нравится, что Тихомиров свое прошлое называет «логической ошибкой»*, а не грехом, не преступлением. Я же доказывал, что нет там греха и преступления, где нет злой воли, где деятельность, добрая или злая – это всё равно, является результатом глубокого убеждения и веры. Оба мы друг друга не убедили и остались каждый при своем, но это все-таки не мешало мне слушать Островского с большим интересом. Ум у него рыхлый, стоячий, как прудовая вода, покойный, но зато большой.

Что касается Жоржика, то в Москве его не было. Должно быть, поехал прямо на Луку, не заезжая домой.

Если можно достать где-нибудь судебные речи Кони, то прочтите там дело «об акушере Колосове и дворянине Ярошевиче» на стр. 248. Какой чудный и богатый материал для романа из жизни патентованных сукиных сынов!*

Довожу до Вашего сведения, что у меня уже есть выигрышный билет 2-го займа. Первого марта выиграю.

Все мои Вам кланяются. Вашим мой сердечный привет. Будьте здоровы, дорогой именинник, и не забывайте душевно Вам преданного

D-r Antonio.

Оболонскому Н. Н., 12 или 13 февраля 1889*

597. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

12 или 13 февраля 1889 г. Москва.

Милый Николай Николаевич, приехал Алексей Николаевич Плещеев и заболел после именинного пирога: его рвет и несет. Голубчик, не откажите возможно скорее приехать к нему: Лоскутная, № 17. Кстати, познакомитесь с ним. Он приехал в Москву есть блины.

Он Вас ждет.

Ваш от головы до пяток

А. Чехов.

Поклонитесь Софье Виталиевне*.

Суворину А. С., около 13 февраля 1889*

598. А. С. СУВОРИНУ

Около 13 февраля 1889 г. Москва.

При сем имею честь препроводить корреспонденцию* о тех безобразиях, кои творит в Москве Ваша Татьяна Репина. Насколько монотонно-кроток мой Иванов, настолько буйна Ваша Таня. Корреспонденция не врет. Я думаю, что Лялин может узурпировать ее для своего маленького фельетона.

Ах, как я благодарен Вам за балалайку!* Сегодня приведем ее в порядок, а завтра уж будем играть. Я у Вас в долгу, как в шелку.

«Иванов» идет в понедельник утром – время, когда сбор не превышает 14 р. 43 коп.!

Помните, что Вы обещали приехать постом. Я буду ждать. Если хотите, съездим к Троице*, где в то время будет уже весной пахнуть. Кланяюсь всем. Скучаю.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 14 февраля 1889*

599. А. С. СУВОРИНУ

14 февраля 1889 г. Москва.

14 февр.

Милый Алексей Сергеевич, Вы можете гордиться своей покупкой. Миша носил балалайку в музыкальный магазин струн ради, и там давали ему за нее 16 рублей. Подозреваю, что балалайка стоит около 50. – Свободин писал мне, что у Шапиро уже готовы фотографии*. Получили ли Вы свою и мою долю? Если получили, то вышлите мне побольше карточек и, между прочим, одну свою большую. Я ее в гостиной повешу. Теперь ведь мы с Вами некоторым образом родня: Ваша и моя пьесы шли в один сезон, в одном и том же театре*. Оба одинакие муки терпели, и оба почиваем теперь на лаврах. Оба ненавидимы Крыловым, хотя и не в одинаковой степени. Вы тоже должны мою фотографию в почете держать.

Получил я от Свободина письмо, полное жалоб на судьбу и людей*. Письмо длинное и искреннее. Ответил ему длинно, что недовольство составляет одно из коренных свойств всякого настоящего таланта, и ехидно, со свойственным мне лицемерием, пожелал ему, чтобы он всегда был недоволен. Я очень жалею, что в настоящее время русским писателям некогда писать, а русским читателям некогда читать про актеров, а то бы следовало тронуть их. До сих пор наша беллетристика интересовалась только актерской богемой, но знать не хотела тех актеров, которые имеют законные семьи, живут в очень приличных гостиных, читают, судят, а главное – получают больше, чем губернаторское жалованье. Давыдов и Свободин очень и очень интересны. Оба талантливы, умны, нервны, и оба, несомненно, новы. Домашняя жизнь их крайне симпатична.

Поздравляю Алексея Алексеевича с ашиновским скандалом. Хороший урок для начинающих публицистов. «Новое время» удивительная газета. Маклая иронизировала, а Ашинова поднимала до небес*.

То, что я знаю про о. Паисия, слишком интимно и может быть опубликовано только с разрешения моего дяди* и самого Паисия… В истории Паисия играют видную роль его жена, гулящие бабы, изуверство, милостыня, какую Паисий получил от дяди. Нельзя всего этого трогать самовольно.

Боюсь, чтобы Паисий опять не сбился с панталыку и не стал говорить, что его новый сан (архимандрит), Абиссиния и затеи – всё от беса. Как бы он опять не бежал без паспорта куда-нибудь. Это такой человек, что и к раскольникам в Австрию бежать может. У него болезненная совесть, а ум прост и ясен. Если бы я был Победоносцевым, то послал бы Паисия в наш Новый Афон на подмогу к сухумскому архиерею, крестящему абхазцев. Кстати же, у этого архиерея совсем нет штата. Есть один письмоводитель, изображающий своею особой консисторию, да и тот по России тоскует.

Целая компания собиралась ехать на масленой в Питер глядеть моего «Иванова», но масленичный репертуар всю музыку испортил*. Когда ехать, если «Иванов» идет в последний раз в среду утром? По той же причине не едет и сестра; ее пансион отпустит только в среду.

В мае я из Вашего «Мужского горя» сделаю смешную трагедию*. Мужскую роль (она сделана отлично) я оставлю в неприкосновенности, а супругу дам совсем новую. Оба они у меня будут всерьез валять.

Что ж? Приедете в великом посту? Приезжайте. Я обещаю ни слова не говорить о театре, хотя удержаться трудно. Театр, повторяю, спорт и больше ничего. Единственный способ излечить Щеглова от театромании – это выучить его играть в винт или воспитать в нем любовь к скачкам. А в театр, как в школу, без которой нельзя обойтись, я не верю.

Я завидую Вам: у Вас отличная почтовая бумага. Как здоровье Анны Ивановны? Желаю от всей души, чтобы оно было отличное. К сожалению, кроме этого пожелания, у меня нет ничего такого, что бы я мог преподнести Анне Ивановне.

Наше Общество искусств и литературы закатывает в субботу костюмированный бал. Рассчитывает выручить чистых тысяч десять.

Будьте здоровы. Богатейте материально, потому что душевно Вы уже и так богаты. Материально же надо спешить богатеть. Надо Вам завести еще магазины в Саратове, Казани, в Ростове-на-Дону и в Париже. Дело такое хорошее, из-за которого можно забыть даже о существовании Леона Толстого, который богаче Вас. Да хранит Вас аллах!

А. Чехов.

Ленской Л. Н., 15 или 16 февраля 1889*

600. Л. Н. ЛЕНСКОЙ

15 или 16 февраля 1889 г. Москва.

Многоуважаемая Лидия Николаевна, Ваша легенда мне очень нужна*; я втиснул ее в повестушку, к<ото>рая будет печататься летом*. Очень охотно возвращаю Вам право собственности, так как это возвращение не причинит мне ни малейшего ущерба: легендой я все-таки воспользуюсь. На один и тот же сюжет могут писать 20 человек, не рискуя стеснить друг друга.

Не был я у Вас на блинах по милости «Северного вестника», который прислал мне корректуру моей пьесы*. Нужно было торопиться, чтобы отослать корректуру с кондуктором курьерского поезда. Тяжела шапка Мономаха!*

На второй день поста, т. е. во вторник, я, буде Вы и Александр Павлович пожелаете, устрою у себя вечером «кислую капусту». Будут капуста, редька, маслины, постный винегрет, бобы и проч. Только с условием, чтобы А<лександр> П<авлович> выпил не меньше трех рюмок.

Рассказ про мальчика, убегающего ночью из больницы*, я пришлю Вам вместе с другими рассказами про детей, собранными в отдельный томик «Дешевой библиотеки» под заглавием «Детвора».

Суворин в письме кланяется. Я тоже Вам кланяюсь и прошу передать мой сердечный привет Александру Павловичу.

Душевно преданный

А. Чехов.

Сестра шлет поклон.

Ради создателя, не церемоньтесь с легендой. Даю Вам обещание написать эту легенду так, что даже А<лександр> П<авлович> ее не узнает, – стало быть, не стесняйтесь и отдавайте сюжет кому угодно.

Вами легенда прекрасно изложена. Если нужно, то я пришлю копию или даже самое письмо.

Евреиновой А. М., 17 февраля 1889*

601. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

17 февраля 1889 г. Москва.

17 февр.

Многоуважаемая Анна Михайловна!

Я зол на Вашу типографию, как аспид. У меня было в проекте провести масленицу в деревне*, и я рассчитывал, что корректуру «Иванова» я получу в воскресенье или понедельник и затем буду свободен, но вышло иначе: типография высылала мне корректуру по маленьким дозам, через час по столовой ложке; сегодня пятница (вечер), а четвертого акта и конца третьего я еще не получал и не читал – и таким образом всю неделю я прожил в Москве в ожидании корректуры. Добро бы я был неисправен и задерживал корректуру, а то ведь я спешил на всех парах, не щадя живота и высылая листы обратно в день получения их… Право, поневоле социалистом сделаешься и возропщешь на порядки.

Излив свой справедливый гнев, я прошу Вас извинить меня за то, что я так часто надоедаю Вам своим «Ивановым».

Я мало-помалу прихожу к убеждению, что авторам читать корректуру положительно необходимо.

Мои шлют Вам поклон. Желаю Вам всего хорошего и пребываю, как всегда, искренно преданным

А. Чехов.

В воскресенье я послал Вам с кондуктором корректуру I и ½ II акта и письмо на имя Крюковского*. Получили ли?

Киселевой М. В., 17 февраля 1889*

602. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

17 февраля 1889 г. Москва.

17 февр.

Я зол, как аспид, которому наступил на хвост нечистый дух. Я не имею права двинуться с места. Милые дамы «Северного вестника», вместо того чтоб прислать мне корректуру «Иванова» в прошлое воскресенье, высылают мне ее по кусочку в продолжение всей масленой недели. Так как мартовская книжка должна печататься не позже 20-го февр<аля>, то меня «умоляют не задерживать корректуру»*. Послал ругательное письмо, но от этого мне не легче. И так во всю зиму благодаря милейшим пьесам я ни разу не побывал в Бабкине. Покорно благодарю.

Лучшая детская писательница! Не увлекайтесь лестью косого Войнаховского и похвалами орловских поваров, бросьте литературу! Быть литератором – значит не знать покоя, не есть блинов, вечно ждать гонорара и никогда не иметь гроша в кармане. Воистину тернистый путь!

Мой «Иванов» продолжает иметь колоссальный, феноменальный успех*. В Питере теперь два героя дня: нагая Фрина Семирадского* и одетый я. Оба шумим. Но при всем том как мне скучно и с каким удовольствием я полетел бы в милое Бабкино!

Блиноеду-барину*, прекрасной Василисе и любезнейшему Котафею Котафеичу* мой нижайший поклон и пожелание отличного аппетита.

Елизавете Александровне, если она еще не забыла обо мне, тоже поклон.

Будьте здоровы, веселы и богаты.

Скажите Тышечке в шапочке* и с аришечкой, что в Бабкино я теперь буду ездить всегда не через Воскресенск, а через Духонино. Не желаю подвергать свою жизнь опасности. Погибать под выстрелом аршинного револьвера – не совсем приятно, особливо во цвете лет.

Ваш душевно

А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 18 февраля 1889;*

603. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

18 февраля 1889 г. Москва.

18 февраль.

Милый Жан, спасибо Вам за «Господ театралов», к<ото>рых я получил*. Один экз<емпляр> отдал брату-педагогу, другой присовокупил к своей публичной библиотеке (называю ее публичной, потому что она обкрадывается публикой очень усердно).

Вы в письме утешаете меня насчет «Иванова»*. Спасибо Вам, но уверяю Вас честным словом, я покоен и совершенно удовлетворен тем, что сделал и что получил. Я сделал то, что мог и умел, – стало быть, прав: глаза выше лба не растут; получил же я не по заслугам, больше, чем нужно. И Шекспиру не приходилось слышать тех речей, какие прослышал я. Какого же лешего мне еще нужно? А если в Питере найдется сотня человек, к<ото>рая пожимает плечами, презрительно ухмыляется, кивает, брызжет пеной или лицемерно врет, то ведь я всего этого не вижу и беспокоить меня всё это не может. В Москве даже не пахнет Петербургом. Видаю я ежедневно сотню человек, но не слышу ни одного слова об «Иванове», точно я и не писал этой пьесы, а питерские овации и успехи представляются мне беспокойным сном, от которого я отлично очнулся.

Кстати, об успехе и овациях. Всё это так шумно и так мало удовлетворяет, что в результате не получается ничего, кроме утомления и желания бежать, бежать…

Голова моя занята мыслями о лете и даче. Денно и нощно мечтаю о хуторе. Я не Потемкин, а Цинцинат*. Лежанье на сене и пойманный на удочку окунь удовлетворяют мое чувство гораздо осязательнее, чем рецензии и аплодирующая галерея. Я, очевидно, урод и плебей.

Пишу докторскую диссертацию на тему: «О способах прививки Ивану Щеглову ненависти к театру».

Вы пишете, что Буренин действует на Вас угнетающе*. Пусть так, но, ради создателя, не поддавайтесь этому чувству и не пасуйте перед великим критиком. Что бы он ни молол авторитетно о бесполезности нашего брата, о пишущих ради куска хлеба, он никогда не будет прав. На этом свете не тесно, для всех найдется место; мы не мешаем Буренину жить, и он нам не мешает. Вопрос же о том, кто на земле полезен и бесполезен, не Буренину решать и не нам. Не расходуйте Ваших нервов и душевной энергии на чёрт знает что.

Занимайтесь беллетристикой. Она ваша законная жена, а театр – это напудренная любовница. Или становитесь Островским, или же бросайте театр. Середины нет для Вас. Середина занята драматургами, а беллетристам таким как я, Вы, Маслов, Короленко, Баранцевич и Альбов, т. е. литературным штаб-офицерам, не к лицу вести борьбу за существование с обер-офицерами драматическими. Беллетрист должен идти в толпу драматургов-специалистов или генералом, или же никак.

Захотите пошалить – другое дело. Отчего не пошалить? Но, шаля, не следует делать очень серьезного лица и угнетать себя очень серьезными мыслями.

Видите, каким я моралистом становлюсь! Мне даже капитаны нипочем, и их отчитываю. А ведь я – не имеющий чина!

Собираюсь на бал*. Будьте здоровы. Да благословит Вас бог.

Ваш А. Чехов.

За «Господ театралов» – рубль дорого. Нужно было назначить 25–30 к.

Вашей жене привет. Мои кланяются и благодарят за поклон.

Ленскому А. П., около 20 февраля 1889*

604. А. П. ЛЕНСКОМУ

Около 20 февраля 1889 г. Москва.

Уважаемый Александр Павлович, податель сего – художник Сахаров, о котором я говорил уже с Вами перед отъездом в Петербург. Он привез свою картину «Крушение поезда»* и ищет для нее помещение. Я рекомендовал ему одну из зал Общества искусств – об этом я говорил уже Вам.

Будьте добры, скажите ему, куда и к кому он должен обратиться.

Почтение Лидии Николаевне*.

Ваш душевно

А. Чехов.

Простите за беспокойство.

Суворину А. С., 20 февраля 1889*

605. А. С. СУВОРИНУ

20 февраля 1889 г. Москва.

20 февраль.

Милый Алексей Сергеевич, поздравляю Вас с постом, с днями молитвы, покаяния и лицемерия. Пост начался для меня отвратительно: после гульной ночи вернулся домой в 10½ часов утра и спал до 5 часов вечера. Ужинал вчера в фойе коршевского театра* с актерами, актрисами и генералами. Ужин прощальный, по случаю закрытия сезона. Актрисы милый народ, я их вчера любил и так расчувствовался, что даже на прощанье поцеловался с некоторыми. У них есть благородство, какого нет у актеров. У мужчин, служащих святому искусству, нет чистоты душевной. В их словах, взглядах и поступках много лакейского. Впрочем, не у всех. Я пил немного, но беспорядочно, мешал ликеры с коньяком. Теперь чувствую в своем нутре гнетущую пустоту; такое состояние, точно внутри у меня пропасть с холодными стенами. Хочется всыпать в очень холодную воду побольше иголок, сильно взболтать и выпить, да чтоб к тому же иголки были кислые.

Купите под Харьковом именье, не теряйте случая. Если у Вас нет 35 тысяч, то позвольте мне украсть их для Вас из Вашей конторы, где, как Вам известно, денег ужасно много. Если хотите, я съезжу посмотреть именье, которое Вам предлагают. Мне хочется проехаться. Так как именье Ваше, то дорожные расходы (билеты) пополам. Кстати, и для себя я посмотрел бы какой-нибудь хуторок. Если Вы купите именье, то я куплю хутор по соседству с Вами и буду Вас удивлять своей агрономией, распущенностью домочадцев, гостеприимством и музыкой. Даже у Вас купил бы небольшой участок. У меня деньги будут. «Иванов» давал полные сборы; я получу около тысячи. К лету в общем наскребу из разных углов тысячи две да 1-го марта по своему билету выиграю 75 тысяч – это наверное, так как я Потемкин. К будущему сезону напишу «Лешего», за которого возьму тысяч шесть-семь. Не хотите ли взаймы?

В председатели О<бщест>ва драмат<ических> писателей будут выбирать Боборыкина*. Почему-то гг. члены интересуются знать мое мнение; я отвечаю им, что против избрания Боборыкина ровно ничего не имею.

Пойдет ли после Пасхи «Севильский обольститель»?*

Пришлите мне свою большую фотографию и группу.

Я читаю корректуру своей пьесы. Читаю и думаю, что не святые горшки лепят, писать драмы можно. Когда я напишу своего «Лешего», то читать Вам не дам и на репетицию Вас с собой не возьму. Мне хочется произвести на Вас впечатление не смешанное и не такое скомканное, какое Вы поневоле должны были получить от «Иванова», а для этого нужно, чтоб Вы знакомились с пьесой не раньше первого представления.

Видел я вчера «Женитьбу» Гоголя. Превосходная пьеса. Действия длинны до безобразия, но это едва чувствуется благодаря удивительным достоинствам пьесы.

Если приедете в Москву, то доставите этим мне большое удовольствие. Я Вам надоем – единственное неудобство, которое ожидает Вас в Москве, в остальном же всё будет благополучно: отдохнете, посмотрите на Москву и поедите гурьевской каши, которая мне начинает нравиться.

Комитет Драм<атического> общества, вероятно, обратится к Вам с просьбой – взять на себя печатание пьес, принадлежащих Обществу. Предложение это в коммерческом отношении для Вас выгодно, но дурно оно в том отношении, что Вам придется печатать все пьесы, хорошие и нехорошие, т. е. делать одновременно добро и зло. Надо печатать только оригинальные пьесы, одобренные Театр<ально>-литературным комитетом и шедшие на казенной сцене, а прочие пьесы можно предоставить Рассохину и его пикантной жене.

«Медведь» мой идет уж вторым изданием*, которое на исходе.

Будьте здоровы и счастливы. Анне Ивановне целую руку, а Насте и Фараону-Боре кланяюсь.

Ваш А. Чехов.

Поклонитесь Виноградовым. Я их, бедных, люблю.

Лейкину Н. А., 21 февраля 1889*

606. Н. А. ЛЕЙКИНУ

21 февраля 1889 г. Москва.

21 февр.

Добрейший Николай Александрович, я бежал из Питера*, не простившись с Вами. Это, конечно, не совсем вежливо с моей стороны, но если Вы постараетесь вообразить себя бегущим, то поймете, почему я у Вас не побывал.

Ну-с, поздравляю Вас с велиим постом, с капустой и со скукой. Скоро весна и на дачу ехать. Вы счастливец, у Вас есть свой угол, а мне нужно еще искать и портить много крови. По всем видимостям, весна будет ранняя, а лето теплое.

«Иванов» купно с «Медведем» дал мне тысячу или тысячу без нескольких рублей*. Да из Общества драматических писателей придется получить сотни две или три. Писать пьесы выгодно, но быть драматургом беспокойно и мне не по характеру. Для оваций, закулисных тревог, успехов и неуспехов я не гожусь, ибо душа моя ленива и не выносит резких повышений и понижений температуры. Гладкое и не шероховатое поприще беллетриста представляется моим душевным очам гораздо симпатичнее и теплее. Вот почему из меня едва ли когда-нибудь выйдет порядочный драматург.

У меня нет Вашего «Пожарного кума», а для коллекции не мешало бы иметь его. Нет и новой Вашей книги*. Экземпляр «Пожарного кума», присланный Вами мне, отдан Коршу и принадлежит теперь не мне.

Приедете ли Вы в град Москву? На какой неделе?

Насчет «Пестрых рассказов». Я просил у Голике рассчитаться со мной* не раньше 1-го апреля.

Как живут Ваши таксы? Как я жалею, что не побывал у Худекова раньше Вас и не взял у него такса! Правда, я поступил бы не по-приятельски, но ведь собаки такие милые, что можно даже грех на душу взять. Воображаю, как недовольны присутствием таксов Рогулька и ее супруг! Грызутся небось?

Поклонитесь Прасковье Никифоровне, Феде и Худековым. Жена Худекова очень симпатичная женщина. Будьте здравы и небесами хранимы. Сегодня вечером у меня кислая капуста.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 21 февраля 1889*

607. Ал. П. ЧЕХОВУ

21 февраля 1889 г. Москва.

21 февр.

Беззаконно живущий и беззаконно погибающий брат мой! Суворин обещал мне извиниться перед тобой за то, что я бежал из Питера*, не простившись с тобой. Если он не сдержал обещания, то извиняюсь сам. В день отъезда я бегал по Питеру, высунув язык. Не было ни одной свободной секунды. Извиняюсь перед милейшей Н<атальей> А<лександровной> и детишками, которых отечески благословляю и мысленно порю.

Сезон кончился. Ступай к Суворину, спроси у него, как получаются деньги из дирекции театров. Он объяснит тебе. Получив объяснения, ступай в дирекцию и потребуй деньги за «Иванова» и «Медведя»*. Если не будут давать или обсчитают, то скажи, что ты пожалуешься мещанскому старосте Вукову. Деньги вышли переводом по телеграфу, а счет вышли почтой. Денег ты получишь около тысячи. Желаю, чтобы ты задохнулся от черной зависти или же от зависти сел бы за стол и написал пьесу, которую написать не трудно. Тебе нужно написать две-три пьесы. Это пригодится для детей. Пьеса – это пенсия.

Весною изо всех мест буду собирать деньги, чтобы летом купить хутор* – место, где чеховская фамилия будет упражняться в родственном сближении.

Вся семья здравствует. Николай в безвестном отсутствии. Иван по-прежнему настоящий Иван.

Будь здоров. Кланяюсь всем.

Твой А. Чехов.

Лейкину Н. А., 24 февраля 1889*

608. Н. А. ЛЕЙКИНУ

24 февраля 1889 г. Москва.

24 февр.

Отвечаю, добрейший Николай Александрович, на Ваше письмо по пунктам:

1) Ваше сетование на то, что я не подаю о себе весточки, подлежит кассации: дней 5–6 тому назад я послал Вам письмо*.

2) В Питере я пробыл около половины месяца; вернувшись, живу уже в Москве почти месяц и за всё это время ни разу не виделся с Пальминым. Откуда же ему известно, что я истекаю кровью, хандрю и боюсь сойти с ума?* Всё это плод фантазии поэта, сильно приправленной винными парами. Кровохарканья, бог миловал, у меня не было с самого Питера*. О хандре не может быть и речи, так как я весел больше, чем нужно. Денег у меня достаточно, весна скоро, состояние духа отменное. Работаю много, ибо спешу покончить с работой непременно к апрелю, так как в этом месяце рассчитываю выехать на юг. Причин, к<ото>рые заставили бы меня бояться скорого умопомешательства, нет, ибо водки по целым дням я не трескаю, спиритизмом и рукоблудием не занимаюсь, поэта Пальмина не читаю и безделью не предаюсь.

3) Посылаю фотографию*, где я чернее и серьезнее, чем есмь на самом деле. Лучшей фотографии у меня не имеется. Чем богат, тем и рад, а за желание иметь у себя мою рожу – большое merci. Польщен.

4) В посланном мною письме я просил, кроме книги, еще «Кума пожарного»*.

Кланяюсь Прасковье Никифоровне и Феде.

Ваш А. Чехов.

Я купил себе выигрышный билет. 1-го марта выиграю 75 000.

* было, но чуть-чуть.

Чехову Ал. П., 25 февраля 1889*

609. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 февраля 1889 г. Москва.

25 февр.

Г. губернский секретарь!*

Ваше гнусное письмо, подписанное Вашим не менее гнусным именем, мною получено и брошено в сортир. Отвечаю на него по пунктам:

1) Если строки насчет хутора написаны серьезно, а не между прочим, то напиши, что именно тебе нужно*, сколько у тебя денег и сколько десятин купить желаешь, дабы при покупке своего хутора я знал всё, что знать надлежит.

2) Переплеты для «Сумерек» с «А. Н. Чехов»* я не могу принять ни в каком случае. Не принимай и ты. Скажи, чтобы в таких переплетах книга не могла быть продаваема, и прочти хорошую нотацию. Свиньи, не блюдут суворинского добра! Книги мне не высылай. На кой леший она мне?

Пожалуйста, в магазине не церемонься. Блюдя авторские интересы, ты этим самым блюдешь и общее дело. Да надо и Сувориных пожалеть.

3) Копия для доверенности не нужна*. Если дирекция захочет оставить у себя доверенность, то пусть берет. Надобность в доверенности не скоро уж представится, ибо после Пасхи моих пьес играть не будут.

Что чада твои здоровы и обещают быть таковыми и впредь, я убедился в последние свои два приезда. Н<аталия> А<лександровна> нездорова – и в этом я убедился. Ей нужно беречь свой желудок.

Все наши здравствуют и по-прежнему держатся о тебе такого мнения, что ты штаны. Николай испарившись. Ольга выходит замуж. Клавдия Михайловна* вышла замуж. Одним словом, такой счастливый в Москве год, что даже залежалый товар пошел в ход. Adieu!

Твой Antoine.

Кондратьеву И. М., 28 февраля 1889*

610. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

28 февраля 1889 г. Москва.

28 февраль.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Будьте добры приготовить мне счет* и, если возможно, пришлите мне его по почте, чем премного меня обяжете. Мой адрес: Кудринская Садовая, д. Корнеева.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Чехову Ал. П., 2 марта 1889*

611. Ал. П. ЧЕХОВУ

2 марта 1889 г. Москва.

2 март.

Человек!

Деньги*– 994 рубля – я получил и благодарю тебя за то, что ты их не растратил. Когда в будущий сезон я заработаю новой пьесой 3444 рубля, то пошлю тебя в дирекцию за получением сей суммы не иначе, как с конвойным, – этак покойнее, а то я всё время беспокоился.

Насчет хутора*. Твое обещание высылать ежемесячно по 50 рублей великодушно и смело, но никуда не годится. Куда ты будешь высылать, кому и за что? Чтобы выплачивать за землю, нужно сначала купить ее, а для сей надобности потребно не менее тысячи. За тысячу, внесенную единовременно, можно приобрести пятитысячное имение, заложенное в банке, т. е. тысячу ты вносишь, а остальное обязуешься выплачивать кусочками. Без тысячи никак нельзя. Если у тебя есть возможность и охота уделять ежемесячно из сиротских денег 50 рубл., то отчего же нет охоты скопить их? 50 – цифра большая, можно и поменьше. В три года скопишь больше тысячи – конечно, если не будет непредвиденных расходов.

Если же тебе нужен не хутор с постройкой, садом и рекой, а десятина-другая земли, то на это и 500 достаточно. Но землю покупать без надежды скоро построиться – не стоит и бесполезно. Ты об этом подумай.

У меня летом будет 1500 или около этого. Может быть, и удастся сделать что-нибудь. Если удастся, тогда тебе легче будет решить земельный вопрос. Легче, ибо у нас будет опыт. Я могу покупать именье, стоящее даже 10 тысяч, без риска вылететь в трубу: на проценты мне уже достаточно дают мои видмеди, т. е. Общество драма<тических> писателей, собирающее со всей Руси рубли и полтинники за пьесы, идущие в провинции. Так я и решил, что этот доход пойдет на уплату процентов.

Повторяю, подумай. Иметь клочок земли с соответствующей постройкой значит не бояться бедности и превратностей судьбы. А превратностей нам с тобой не миновать. Понатужься и копи помаленьку, но не спеша и терпеливо.

Пишу рассказы. Скоро один пришлю в «Новое время»*. Летом напишу пьесу*, коли буду жив и здрав.

Муж Клавдии Мих<айловны> тебе кланяется и просит тебя полюбить его.

Твой А. Чехов.

Кондратьеву И. М., 5 марта 1889*

612. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

5 марта 1889 г. Москва.

5 марта.

Многоуважаемый Иван Максимович!

В счет, который я вчера получил, вкралась маленькая ошибка. Мой «Медведь» шел у Корша 18 раз, а между тем в счете обозначен он 17 раз. Эта ошибка произошла, вероятно, оттого, что «Медведь» шел однажды у Корша вместо тургеневского «Вечера в Сорренто»* и не был показан на афише.

Кстати, примечание для каталога, тоже весьма неважное: моя пьеса «Предложение» будет напечатана под псевдонимом «А. П.»*.

Простите, что я надоедаю Вам такими пустяками.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Суворину А. С., 5 марта 1889*

613. А. С. СУВОРИНУ

5 марта 1889 г. Москва.

5 март.

Посылаю Вам, милый Алексей Сергеевич, «Княгиню». Чёрт с ней, она мне надоела: всё время валялась на столе и напрашивалась на то, чтоб я ее кончал. Ну и кончил, но не совсем складно. Если Вы не рассчитываете напечатать ее в скором времени, то пришлите корректуру. Я пошлифую.

Пишу еще один рассказ*. Меня захватило, и я почти не отхожу от стола. Между прочим, я купил себе новый стол.

Спасибо за обещание выслать словари. Казав пан – кожух дам, слово его те́пло…* За словари я пришлю Вам подарок* очень дешевый и бесполезный, но такой, какой только я один могу подарить Вам. Ждите. Позволяю себе напомнить о Вашей большой фотографии и о моих шапировских карточках. Если Шапиро прислал Вам их, то пришлите…

Был у меня Свободин и говорил, между прочим, что Вы получили якобы письмо от какого-то родителя*, у которого сын застрелился после моего «Иванова». Если это письмо не миф, то пришлите мне его, пожалуйста. Я его приобщу к тем письмам, какие у меня уже имеются относительно моего «Иванова». «Гражданина» я не читал*, ибо 1) этой газеты я не получаю и 2) «Иванов» надоел мне ужасно; я не могу о нем читать, и мне бывает очень не по себе, когда о нем начинают умно и толково рассуждать.

Вчера ночью ездил за город и слушал цыганок. Хорошо поют эти дикие бестии. Их пение похоже на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука…

Не верьте Лейкину*. Кровью я не плюю, не хандрю и с ума не схожу. Если верить всему тому, что теперь говорят обо мне в Петербурге, то я истекаю кровью, сошел с ума, женился на Сибиряковой и взял 20 миллионов приданого.

Купил я в Вашем магазине Достоевского и теперь читаю*. Хорошо, но очень уж длинно и нескромно. Много претензий.

Скажите, зачем это отдали французам на посмеяние «Грозу» Островского? Кто это догадался? Поставили пьесу только для того, чтоб французы лишний раз поломались и авторитетно посудачили о том, что для них нестерпимо скучно и непонятно. Я бы всех этих господ переводчиков сослал в Сибирь за непатриотизм и легкомыслие*.

«Лешего» я буду писать в мае или в августе. Шагая во время обеда из угла в угол, я скомпоновал первые три акта весьма удовлетворительно, а четвертый едва наметил. III акт до того скандален, что Вы, глядя на него, скажете: «Это писал хитрый и безжалостный человек».

Кланяюсь низко Анне Ивановне и детям. Желаю им здоровья.

Ваш А. Чехов.

А Потемкин-то 1-го марта не выиграл!*

Гайдевурову П. А., 6 марта 1889*

614. П. А. ГАЙДЕБУРОВУ

6 марта 1889 г. Москва.

6 март.

Милостивый государь Павел Александрович!

Ваше любезное приглашение слишком лестно для меня, но, к сожалению, мне невозможно воспользоваться им*. Я не умею читать и никогда не читал публично. На это у меня не хватает ни таланта, ни голосовых средств. Мои домашние согласны со мной: они находят, что я читаю вслух отвратительно

Прошу у Вас извинения и пребываю искренно Вас уважающим

А. Чехов.

Сергеенко П. А., 6 марта 1889*

615. П. А. СЕРГЕЕНКО

6 марта 1889 г. Москва.

6 марта.

Все врут календари*. Живу я не на Невском, как показано в календаре для писателей*, откуда ты, по-видимому, почерпнул мой адрес, а в Москве, на Кудринской Садовой ул., в доме Корнеева, и живу тут уже давно.

Очень рад служить и сегодня же пошлю стихи старику Плещееву*, редактирующему «Северн<ый> вестник», но заранее предрекаю полное фиаско. Если и поместят стихи, то не раньше, как через 3–4 года, так как все редакционные столы, ящики и портфейли давно уже завалены стихами. Девать некуда. Да и трудно тебе и вообще всем случайным сотрудникам конкурировать с туземными поэтами, пишущими, как тебе известно, очень много. Всякая редакция скорее даст заработок своему человеку, чем чужому. Это я говорю о толстых журналах. Новое же время не печатает никого, кроме Фофанова, да и то только по воскресеньям.

Если бы ты прислал прозу, тогда была бы другая песня. В прозе нуждаются и за прозу платят дороже, чем за стихи. Я получаю 20 к. со строки, чего мне не платили бы за стихи. Намотай это себе на ус.

Мой «Иванов» написан 2 года тому назад, шел в прошлом году в Москве, шел 31 января в Петербурге с громадным успехом и напечатан в мартовской книжке (сего года) в «Северн <ом> вестнике»*, куда и направь свои стопы, буде тебе любопытно.

Откуда ты взял, что я много пишу?* За весь последний год, т. е. за лето и зиму, я и пяти рассказов не сделал. Живу книжками да пьесами. Напротив, надо бы больше писать, да толкастики не хватает. Лермонтов умер 28 лет, а написал больше, чем оба мы с тобой вместе. Талант познается не только по качеству, но и по количеству им содеянного.

Будь здоров и богом храним.

Твой А. Чехов.

Воображаю я эту Ивановку*…Шмули, шмули, шмули без конца… Площадь, бурая от навоза, садов нет, реки нет, синагога, церковь с ржавой крышей, лавка Итина, серый, пасмурный барский дом, почтовое отделение, где пахнет постными щами… А главное – глубокий, глинистый, невылазный овраг, отделяющий Ивановку от мира и от Крестной… Воображаю и эту Крестную, засыпанную снегом или черную от плохого угля… А кругом степь, степь, степь…

Впрочем, скоро весна, а ради сей особы всё простить можно…

Где теперь Яковенко?

Суворину А. С., 6 марта 1889*

616. А. С. СУВОРИНУ

6 марта 1889 г. Москва.

6 март.

Посылаю Вам, дорогой Алексей Сергеевич, тот очень дешевый и бесполезный подарок, который я обещал Вам*. За словарями я буду скучать, поскучайте и Вы за моим подарком. Сочинил я его в один присест, спешил, а потому вышел он у меня дешевле дешевого. За то, что я воспользовался Вашим заглавием, подавайте в суд. Не показывайте его никому, а, прочитавши, бросьте в камин. Можете бросить и не читая. Вам я всё позволяю. Можете даже по прочтении сказать: чёрт знает что!

Из дирекции я получил 997 рублев за «Иванова» и «Медведя». Запер их в стол. Цыган не заработает того живым медведем, что я заработал дохлым. 500 рублей дал мне зверь.

Мой Михайло кончил курс в университете; кончилось и мое юридическое образование, так как лекции уже не будут валяться по столам и мне не за что будет хвататься в часы скуки и досуга.

А весны всё еще нет. Ужасно надоел холод.

Большие надежды возлагаю я на лето.

А Стива Облонский забыл про лодки*.

Всем кланяюсь. Будьте счастливы.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 7 марта 1889*

617. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

7 марта 1889 г. Москва.

7 марта.

Давно уж я не писал Вам, милый Алексей Николаевич, и давно уж не получал от Вас писем*. Соскучился. Как Вы живете, как Ваше здоровье, что у Вас нового?

Я живу серо, по обыкновению. Нового ничего нет, ожидаю нетерпеливо весну и во всю ивановскую трачу те деньги, которые получил за своего «Иванова».

Кстати, об «Иванове». В библиотеку Рассохина поступают требования из провинции и от частных лиц, а между тем Демаков почему-то не шлет мне оттисков*. Рассохин засыпал меня письмами*. Если увидите, голубчик, Демакова, то скажите ему, чтоб поторопился.

Пишу рассказы. Один уже послал на днях Суворину*, другой пишу помаленьку и шлифую*. Летом буду коптеть над романом*. Свой роман посвящу я Вам – это завещала мне моя душа. Я Вам еще ничего не посвящал в печати, но в мечтах и в планах моих Вам посвящена моя самая лучшая вещь.

Пьес не стану писать. Если будет досуг, то сделаю что-нибудь пур манже[11], но осень и зиму буду отдавать только беллетристике. Не улыбается мне слава драматурга.

Все мои Вам кланяются. Сестра шлет свой привет Елене Алексеевне и приглашает ее к нам на лето. На Луку мы берем с собой музыкантов, не будет скучно.

Будьте здоровы и да хранит Вас бог.

Ваш А. Чехов.

Со мной учился в гимназии некий П. А. Сергеенко. Он пишет стихи и печатается. Прислал мне вчера пару стихов с просьбой послать их в «Сев<ерный> вестник», что я и исполняю, написав автору*, что я заранее предрекаю ему полнейшее фиаско.

Тихонову В. А., 7 марта 1889*

618. В. А. ТИХОНОВУ

7 марта 1889 г. Москва.

7 марта 89 г.

Милейший благоприятель Владимир Алексеевич!

Ваша рецензия меня немножко удивила*: я и не подозревал, что Вы так хорошо владеете газетным языком. Чрезвычайно складно, гладко, протокольно и резонно. Я даже позавидовал, ибо этот газетный язык мне никогда не давался.

Спасибо за ласковое слово и теплое участие*. Меня маленького так мало ласкали, что я теперь, будучи взрослым, принимаю ласки как нечто непривычное, еще мало пережитое. Потому и сам хотел бы быть ласков с другими, да не умею: огрубел и ленив, хотя и знаю, что нашему брату без ласки никак быть невозможно.

Коршевских новостей не ведаю. Знаю только, что Соловцов ушел*, уходит, кажется, и старик Полтавцев. Режиссер Аграмов.

Дай бог, чтоб комедия, которую Вы носите под сердцем, удалась Вам* и дала Вам то, чего Вы хотите. Чем больше успеха, тем лучше для всего нашего поколения писателей. Я, вопреки Вагнеру*, верую в то, что каждый из нас в отдельности не будет ни «слоном среди нас» и ни каким-либо другим зверем и что мы можем взять усилиями целого поколения, не иначе. Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а «восьмидесятые годы» или «конец XIX столетия». Некоторым образом, артель.

Нового у меня нет ничего. Собираюсь писать что-то вроде романа* и уже начал. Пьесы не пишу и буду писать не скоро, ибо нет сюжетов и охоты. Чтобы писать для театра, надо любить это дело, а без любви ничего путного не выйдет. Когда нет любви, то и успех не льстит. Начну с будущего сезона аккуратно посещать театр и воспитывать себя сценически.

Поклонитесь Вашему брату*. Все мои шлют Вам поклон, а я дружески жму руки и шлю Вам самые сердечные пожелания. Пишите.

Ваш А. Чехов.

Евреиновой А. М., 10 марта 1889*

619. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

10 марта 1889 г. Москва.

10 марта.

Уважаемая Анна Михайловна!

Гонорар получил*, спасибо. Получил я больше, чем ожидал, и боюсь, что Вы не вычли моего долга. Ведь я немножко должен конторе.

Вчера я кончил и переписал начисто рассказ, но для своего романа*, который в настоящее время занимает меня. Ах, какой роман! Если бы не треклятые цензурные условия, то я пообещал бы его Вам к ноябрю. В романе нет ничего, побуждающего к революции, но цензор все-таки испортит его. Половина действующих лиц говорит: «Я не верую в бога», есть один отец, сын которого пошел в каторжные работы без срока за вооруженное сопротивление, есть исправник, стыдящийся своего полицейского мундира, есть предводитель, которого ненавидят, и т. д. Материал для красного карандаша богатый.

Денег у меня теперь много, хватит прожить до сентября; обещаниями никакими я не связан… Наступило самое подходящее время для романа (литературного, конечно, а не жениховского). Если теперь не буду писать, то когда же писать? Так я рассуждаю, хотя почти уверен, что роман через 2–3 недели надоест мне и я опять отложу его.

У меня есть сюжет для небольшого рассказа*. Постараюсь сделать сей рассказ к майской или июньской книжке. Но если можно подождать до июля или августа, то мой роман сказал бы Вам большое спасибо.

Сбросьте Вы с себя цензуру*, ради создателя! Хоть она у меня до сих пор почти ничего не зачеркнула, но все-таки я боюсь ее и не люблю. Для толстых журналов и газет цензура и не должна существовать даже в Турции. Для театра другое дело…

Погодите: куплю все толстые журналы и прикрою их, оставлю один только «Сев<ерный> вестник». Заведем тогда электрическое освещение, величественного швейцара, собственную типографию, редакционные экипажи на резинке, пригласим в сотрудники Милана (для иностранного отдела), возьмем в швейцары Ашинова… и будет у нас 40 тысяч подписчиков. Хотя, впрочем, я еще ни разу не видел своей богатой невесты*. И она меня не видела. Я ей напишу так: «Полюби не меня, а идею»*…и трону ее этим.

С нетерпением жду оттисков «Иванова». Не послать ли мне к г. Демакову секундантов?*

Буду сидеть в Москве до мая и писать. На меня теперь стих писательский нашел. Не выхожу из дому и всё пишу, пишу.

Почтение Марии Дмитриевне и Алексею Николаевичу.

Мои Вам кланяются, а я желаю здоровья и всего хорошего.

Искренно преданный

А. Чехов.

У Вас имеется рассказ Гиляровского о том, как плоты идут*. Теперь самое время пускать его.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 11 марта 1889;*

620. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

11 марта 1889 г. Москва.

11 март.

Милый Жан, я не болен, не уехал и не думаю жениться на миллионах*; если же когда-нибудь женюсь, то не на деньгах – успокойте идеалиста Лемана. Не писал же Вам так долго по весьма тонким и политичным причинам: лень одолела. Простите, Жан.

Пастухов сапожник, а не редактор*; он не смел, каналья он этакая, писать Вам, литератору, канцелярским способом, т. е. подписываться под письмом, написанным писарской рукой. Если увижу его, то нещадно выругаю. Знаком я с ним мало, отношений к нему никаких не имею, кроме разве того, что его орган «Моск<овский> листок» и его отец считаются моими литературными врагами, т. е. ругают меня при всяком удобном и неудобном случае*. Платит он отлично.

Что Вам, роднуша, сказать насчет «Предложения»*? Дело в том, что В. Н. Давыдов хотел сыграть его на Александринке*, по крайней мере, говорил об этом. Вы спросите у него. Если он не рассчитывает играть в «Предложении», то даю Вам карт-бланш, делайте с моей пресловуто-глупой пьесой что угодно, хоть цигарки из нее лепите.

Копаюсь в своем романе. Пока еще ничего не выкопал, но в занятии сем испытываю некоторое сладострастие.

Ваши книги я запаковал, связал веревкой и спрятал. Пусть лучше изображают из себя лежачий и мертвый капитал, чем рисковать ежеминутно быть украденными любознательными читателями, наполовину уже разворовавшими мою вифлиотеку. Если куплю себе хутор, то устрою там себе настоящую библиотеку, со всеми онерами.

Слушайте, зачем это про меня сплетничают в Петербурге? Кому это нужно? В том, что каждый сплетник теряет мое уважение, беды особенной нет; в том, что я презираю сплетню и идеалистов-шептунов, тоже нет беды особенной; но ведь я же в конце концов могу и рассердиться, а это может повлечь за собой беду даже очень особенную.

Как вы думаете провести лето? На месте Вашей жены я купил бы длинный хлыст и выгнал бы Вас им из Петерб<урга>. Ведь через 5-10 лет, живя безвыездно в доме № 19, кв. 5, Вы обратитесь в настоящего, заправского капитана, такого капитана, что хоть нос сандаль.

Больше писать не о чем. Новостей нет никаких, на улице метель, сугробы навалило, холодно. Геморрой мой в разгаре. Да хранит Вас небо, сыплющее снег!

Ваш Antoine.

Суворину А. С., 11 марта 1889*

621. А. С. СУВОРИНУ

11 марта 1889 г. Москва.

11 марта.

Перечисляя прелести харьковского имения, Вы не упомянули реки. Без реки нельзя. Если Донец, то покупайте. Если же Лопань или пруды, то не покупайте. У нас есть один профессор-хирург*, маленький, стриженый человечек с оттопыренными ушами и с глазами, как у Юзефовича; у него есть именье. Тех, кто ему симпатичен, он приглашает купить именье по соседству с ним. Обыкновенно берет симпатичного человека за бока, сантиментально глядит ему в лицо и говорит со вздохом: «А как бы мы с вами пожили!» Я тоже сантиментально смотрю на Вас и говорю: а как бы мы с Вами пожили! Вообще Вы приносите мне большой вред, что не покупаете именья.

Мне нужна только Ваша карточка*; мои же карточки нужны не мне, а тем лицам, которые делают вид, что моя карточка им очень и очень нужна. Ведь и у меня тоже есть почитатели! Нет того Сеньки, для которого нельзя было бы подобрать шапку.

А что Вы думаете? Я пишу роман!!* Пишу, пишу, и конца не видать моему писанью. Начал его, т. е. роман, сначала, сильно исправив и сократив то, что уже было написано. Очертил уже ясно девять физиономий. Какая интрига! Назвал я его так: «Рассказы из жизни моих друзей», и пишу его в форме отдельных законченных рассказов, тесно связанных между собою общностью интриги, идеи и действующих лиц. У каждого рассказа особое заглавие. Не думайте, что роман будет состоять из клочьев. Нет, он будет настоящий роман, целое тело, где каждое лицо будет органически необходимо. Григорович, которому Вы передали содержание первой главы, испугался, что у меня взят студент, который умрет и, таким образом, не пройдет сквозь весь роман, т. е. будет лишним. Но у меня этот студент – гвоздь из большого сапога. Он деталь.

Еле справляюсь с техникой. Слаб еще по этой части и чувствую, что делаю массу грубых ошибок. Будут длинноты, будут глупости. Неверных жен, самоубийц, кулаков, добродетельных мужиков, преданных рабов, резонирующих старушек, добрых нянюшек, уездных остряков, красноносых капитанов и «новых» людей постараюсь избежать, хотя местами сильно сбиваюсь на шаблон.

Корректуру «Княгини» сейчас получил и завтра пошлю ее прямо в типографию.

На закуску объявление из «Русских ведомостей»*.

Нужна особа средних лет в семейство, живущее близ Москвы в имении, для помощи в хозяйственных и воспитательных делах. Особа эта должна быть знакома с воззрениями на жизнь и воспитание наших писателей: доктора Покровского, Гольцева, Сикорского и Льва Толстого. Проникнутая взглядами этих писателей и понимая важность физического труда и вред умственного переутомления, она должна направить свою воспитательную деятельность к развитию в детях строгой правды, добра и любви к ближним.

Просят адресоваться письменно на № 2183, в комиссионерскую и справочную контору «В. Миллер», Москва, Петровка, д. Кабанова.

3150-1-1

Это называется свободою совести. За стол и квартиру барышня обязана быть проникнута воззрениями Гольцева и Кo, а дети, должно быть, в благодарность за то, что они имеют очень умных и либеральных родителей, обязаны от утра до вечера следить за собой, чтоб не переутомляться умственно и любить ближних.

Странно, что люди боятся свободы.

Между прочим, недавно в «Новом времени» среди газет и журналов была сделана цитата из какой-то* газеты, восхваляющей немецких горничных за то, что они работают целый день, как каторжные, и получают за это только 2–3 рубля в месяц. «Новое время» расписывается под этой похвалой и добавляет от себя, что беда-де наша в том, что мы держим много лишней прислуги. По-моему, немцы подлецы и плохие политико-экономы. Во-первых, нельзя говорить о прислуге таким тоном, как об арестантах; во-вторых, прислуга правоспособна и сделана из такого же мяса, как и Бисмарк; она – не рабы, а свободные работники; в-третьих, чем дороже оплачивается труд, тем счастливее государство, и каждый из нас должен стремиться к тому, чтобы за труд платить подороже. Не говорю уж о христианской точке зрения. Что же касается лишней прислуги, то держится она только там, где денег много, и получает больше, чем начальники отделений. Ее в расчет брать не следует, ибо она явление случайное и не необходимое.

Отчего Вы не едете в Москву? А как бы мы пожили!

Ваш А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 16 марта 1889*

622. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 марта 1889 г. Москва.

16 март.

Милый господин театрал, никаких заявлений от Базарова я не получал, и о желании его иметь моего «Болванова» я ничего не знаю*. Ста экземпляров у меня нет, но если ему угодно, то я могу выслать ему 25 экз., каковые валяются у меня на окне. Я вышлю, а Вы сдерите с него по рублю за экземпляр, а деньги отдайте Свободину для Общества вспомоществования сценическим деятелям.

В Москве есть «Театр Корша». Откройте в Петер<бург>е «Театр И. Щеглова»*. Я говорю серьезно.

Спешу, писать больше некогда, а потому прощайте, мон анж[12].

Меня злят сплетни* не потому, что Вы о них мне пишете, а потому, что все о них пишут, а студенты повторяют их. Все студенты толкуют о том, что я женюсь на миллионерше. Разврат.

Впрочем, всё вздор на этом свете.

Ваш Antoine Tshekof.

А вчера я вернулся из Харькова!

Леонтьеву (Щеглову) И. Л. 21 или 22 марта 1889*

623. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

21 или 22 марта 1889 г. Москва.

Я восхищаюсь Вашей шипучестью, милый Жан. Вы неутомимы. То Вы в военном магазине торгуете, то повести пишете, то театр затеваете*. Это лучше, чем киснуть без дела и ныть.

На повестке Костромитинова* я прочел: «Ответьте поскорее, не томите»… О чем отвечать? Насчет «Предложения» я уже писал Вам. Если Давыдов не намерен играть в этой пьесе (о чем он заявлял мне), то делайте с нею, что хотите. Вы просите позволения (?!) поставить мое «Предложение» хотя бы 1 раз. Я позволяю и благословляю в полной надежде, что Вы не злодей и поставите мой водевиль не менее пяти раз, иначе овчинка не будет стоить выделки. Во всяком разе судьба моего водевиля в руках Давыдова. Он хозяин. Коли он откажется от него, то становитесь Вы хозяином. Вот и всё.

Литераторам необходимо иметь свой собственный театр. Это так. Но к Суворину я Вам не советую обращаться*. Он всей душой, по-видимому, любит театр и 22 часа в сутки думает о нем, но 5 тысяч он не даст. Я не претендую на непогрешимое знание его денежных дел и кармана, но, насколько я могу судить по его письмам и разговорам со мной, в настоящее время у него лично нет ни одной тысячи свободных денег, если не считать тех 2–3 тысяч, которые он получит за свою «Татьяну Репину». Он мне говорил, что замок, воздвигаемый в Эртелевом переулке, феодосийская дача и имение, которое он покупает под Харьковом, поглотили все его свободные ресурсы и сильно подрезали ему крылья. Мне он говорил это, стало быть, не мне писать ему о пяти тысячах.

Допустим даже, что я напишу, что мое и Ваше красноречие воспламенит его, но… должен я Вам сказать, что каждое денежное требование неминуемо проходит через руки вечно бодрствующего А. П. Коломнина, который не замедлит наложить на Ваше прошение свое железное veto.

Погодите, через 3–4 года я дам Вам пять тысяч. У меня уж есть 1½ тысячи, а через 3–4 года я постараюсь иметь в 10 раз больше, если не подохну от тифа или чахотки. Если хотите основать театр на акциях (по 100 руб. акция), то Вы соберете больше 5 тысяч. Познакомьтесь с порядками «Харьковского товарищества»* – это кстати.

Базарову я пошлю «Иванова».

Поклонитесь Вашей жене и пожелайте ей, чтобы ее муж поскорее стал Федором Адамовичем Коршем.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 27 марта 1889*

624. Н. А. ЛЕЙКИНУ

27 марта 1889 г. Москва.

27 марта.

Добрейший Николай Александрович, Ваше поручение* я исполнил весьма охотно, на другой же день по получении от Вас письма, но – сто чертей и одна ведьма! – ничего не вышло из этого исполнения. У Печковской барышни распаковали при мне книги, сосчитали их весьма лениво и заявили мне, что ни одна книга не продана. Я удивился, зачем это Вы даете бабам на комиссию Ваши издания, и пошел к Салаеву. Тут мне сказали, что квитанция послана в петербургский склад, откуда Вы и можете получить ее; так как расчет был уже сделан в феврале, то в марте делать его опять нашли бесполезным, подкрепив свой отказ многозначительным уверением, что кроме 2 экз. «Пестрых рассказов» ни одна еще книга после расчета продана не была. Я поблагодарил и ушел.

У Печковской надо бы отобрать книги, а то, прежде чем она успеет продать хоть один экземпляр, Ваши книги полиняют в ее складе, поблекнут и на обложках их появятся пятна, словно от поллюции.

Недавно я был в Харькове. Был там в книжном магазине Суворина, справлялся, как идут Ваши книги. Мне сказали: хорошо. Мои тоже идут недурно. Харькову я полюбился. Книги мои там нарасхват, а пьесы даются даже в посту*.

На север в этом году я не поеду* по весьма уважительной причине: меня, как волка в лес, тянет на юг, где я уже нашел себе дачу. Буду жить там же, где жил в прошлое лето, т. е. близ Сум. Опять поеду на Кавказ и в Крым, а может быть, и дальше, коли денег хватит.

В типографии мне обещали сделать расчет к апрелю или в апреле. Я говорю о «Пестрых рассказах». Желательно получить пнензы* не позже 15 апреля, так как после сего числа я улетучиваюсь dahin, wo Citronen blühen*[13]. Не забудьте вычесть мой долг «Осколкам»; пусть буду чист. Когда пришлю рассказ в «Осколки», то начнем счет сначала. Псевдоним «А. Чехонте» мною упразднен. Буду подписываться иначе.

Избран в действительные члены Общества любителей словесности*. Сегодня читал, что питерцы почему-то выбрали меня в комитет Общества драматических писателей*. Какой я член Комитета, если я 8 месяцев не живу в Москве?

Кланяйтесь Прасковье Никифоровне и Федору Молчальнику. Желаю Вам всего хорошего и пребываю неизменно преданным

А. Чехов.

Маленькая просьба, за исполнение которой буду ужасно благодарен: когда будете на Невском, купите мне в книжном магазине Цинзерлинга мартовскую книжку «Русского богатства»* и вышлите мне ее заказною бандеролью. Или пошлите Павла.

Оболонскому Н. Н., 29 марта 1889*

625. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 марта 1889 г. Москва.

29 март.

Уважаемый Николай Николаевич!

Будьте добры поехать к моему больному брату-художнику, Николаю Павловичу Чехову, живущему близ Красных ворот на Каланчевской улице, в доме Богомолова, квартира (№ 42) Ипатьевой. У него pn. cruposa. Если желаете поехать вместе со мной, то дайте знать, когда я могу застать Вас дома, или же заезжайте завтра ко мне. Дерзаю просить о последнем, памятуя Ваше обещание побывать у меня (вспомните наш разговор за ужином у Корша). Было бы отлично, если бы Вы уведомили меня телеграммой. Живу я в Кудринской Садовой в доме Я. А. Корнеева.

Если поедете к брату solo, то вот Вам необходимое примечание. Брат жизнь вел совершенно художническую, но месяца два тому назад совсем бросил пить. Пульс у него всегда был плохой. Я распорядился поставить ему 8 сухих банок, прописал согрев<ающий> компресс. Простите ради создателя, что я так бесцеремонен и покушаюсь на Ваше время и труд.

Желаю Вам всего хорошего.

Уважающий

А. Чехов.

Оболонскому Н. Н., апрель 1889*

626. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

Начало апреля 1889 г. Москва.

Состояние здоровья известного художника Н. П. Чехова.

Вчера вечером 39,4.

Сегодня утром 38,3.

Ничего не болит. Кашель незначительный. Сегодня утром, окутавшись в одеяло с головой, изволил пропотеть. Бодр. Аппетит есть.

Лейб-медик Гирш.

P. S. Завтра заеду в 10 часов.

Суворину А. С., 8 апреля 1889*

627. А. С. СУВОРИНУ

8 апреля 1889 г. Москва.

8 апреля.

Поздравляю Вас, Анну Ивановну, Настюшу и Борю с праздником* и желаю Вам богатства, славы, почета, покоя и веселья на всю жизнь.

Погода в Москве подлая: грязь, холод, дождь. Художник всё еще упрямствует* и стоит на 39°. Езжу к нему 2 раза в день. Настроение мое похоже на погоду. Не работаю, а читаю или шагаю из угла в угол. Впрочем, я не жалею, что у меня есть время читать. Читать веселее, чем писать. Я думаю, что если бы мне прожить еще 40 лет и во все эти сорок лет читать, читать и читать и учиться писать талантливо, т. е. коротко, то через 40 лет я выпалил бы во всех вас из такой большой пушки, что задрожали бы небеса. Теперь же я такой лилипут, как и все.

Наши убирают, чистят, пекут, варят, трут, выбивают пыль, бегают по лестнице. Гвалт. Еду к художнику. Будьте здоровы. Приезжайте, поедем на Волгу или в Полтаву.

Ваш А. Чехов.

Исакову П. Н., 9 апреля 1889*

628. П. Н. ИСАКОВУ

9 апреля 1889 г. Москва.

9 апрель.

Многоуважаемый Петр Николаевич!

Очень рад служить и быть полезным Обществу*, но, к сожалению, в настоящее время я не имею возможности поехать в Петербург, так как у меня есть больные, которых мне нельзя оставить* (я ведь эскулап!). Думаю, что раньше первого мая меня не выпустят из Москвы. Что же касается рассказа для «Северных цветов»*, то спешу поблагодарить Вас за лестное приглашение и пообещать исполнить Ваше желание при первой возможности. В заключение позвольте мне поздравить Вас с праздником и пребыть искренно уважающим, всегда готовым к услугам

А. Чехов.

Общество мне чрезвычайно симпатично.

Ленскому А. П., 9 апреля 1889*

629. А. П. ЛЕНСКОМУ

9 апреля 1889 г. Москва.

9 апреля.

Христос воскрес, Александр Павлович! Посылаю Вам Марка Аврелия*, которого Вы хотели прочесть. На полях Вы увидите заметки карандашом – они не имеют никакого значения для читателя; читайте всё подряд, ибо всё одинаково хорошо.

Если можно, приходите к нам сегодня вечером. Я бы сам пришел к Вам, но у меня – больной*, которого мне не хотелось бы оставлять без наблюдающего ока. Сестра убедительно просит Лидию Николаевну пожаловать сегодня; я подчеркиваю это приглашение и тоже прошу убедительно. У нас будет музыка.

Душевно преданный

А. Чехов.

Плещееву А. Н., 9 апреля 1889*

630. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

9 апреля 1889 г. Москва.

9 апрель.

Христос воскрес, милый и дорогой Алексей Николаевич! Поздравляю Вас и всех Ваших и желаю всего, всего хорошего, а главное – чтобы исполнялись желания хороших людей. Давно уж я Вам не писал! Всё ждал, что Вы приедете в Москву, – об этом писал мне Свободин*, но Вы не приехали и обманули мои ожидания. Я с удовольствием побеседовал бы с Вами. А поговорить есть о чем. У меня в последнее время скопилось в голове столько хабур-чабуру и такая в моем нутре идет пертурбация, что хватило бы материала на сто бесед. Надоел бы я Вам, утомил бы – Вы это предчувствовали и не приехали.

У меня медицинская практика. Центром этой злополучной, весьма неприятной и утомительной практики служит одр моего брата-художника, страждущего брюшным тифом.

Человек я малодушный, не умею смотреть прямо в глаза обстоятельствам, и поэтому Вы мне поверите, если я скажу Вам, что я буквально не в состоянии работать. Вот уж три недели, как я не напасал ни одной строки, перезабыл все свои сюжеты и не думаю ни о чем таком, что было бы для Вас интересно. Скучен я до безобразия.

Роман значительно подвинулся вперед и сел на мель в ожидании прилива*. Посвящаю его Вам – об этом я уже писал. В основу сего романа кладу я жизнь хороших людей, их лица, дела, слова, мысли и надежды; цель моя – убить сразу двух зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы. Норма мне неизвестна, как неизвестна никому из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое честь – мы не знаем. Буду держаться той рамки, которая ближе сердцу и уже испытана людями посильнее и умнее меня. Рамка эта – абсолютная свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков, невежества, чёрта, свобода от страстей и проч.

Впрочем, это скучно. Куда Вы поедете летом? Жоржинька Линтварев премного одолжил бы меня, если бы зарядился красноречием и убедил Вас приехать в Сумы хоть на неделю. Теперь удобнее будет жизнь, чем в прошлое лето. Всё починено во флигеле, а лето обещает быть теплым.

В понедельник общее собрание драматических писателей. Хотят меня избрать в Комитет*. Ничего я в их Комитете не понимаю, и ничего я им путного не сделаю. Приняли бы они хоть то во внимание, что я 9 месяцев не живу в Москве. По-видимому, заседание будет беспокойное. Буду отстаивать 500–600 р. вдове Юрьева*, вместо тех 300, которые выбаллотировал Петербург. Обществу, тратящему на свою канцелярию более 15 тысяч, стыдно платить вдове своего председателя 300 рублей. Вообще у меня язык чешется и хочется мне поболтать.

Привет Вашей семье от моей. Сестра приказала кланяться Вам, поздравить и пригласить на Луку.

Погода в Москве поганая; холодно, грязно и облачно. Солнца не видим.

Будьте здоровы, счастливы и покойны духом.

Душевно преданный

А. Чехов.

Поклонитесь Анне Михайловне. Фельетон Буренина местами смешон, но в общем мелочен*. Надоела мне критика. Когда я читаю критику, то прихожу в некоторый ужас: неужели на земном шаре так мало умных людей, что даже критики писать некому? Удивительно всё глупо, мелко и лично до пошлости. А на критику «Северного вестника» просто не глядел бы. Мне даже начинает временами казаться, что критики у нас оттого нет, что она не нужна, как не нужна беллетристика (современная, конечно).

Лейкину Н. А., 10 апреля 1889*

631. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 апреля 1889 г. Москва.

10 апреля.

Добрейший Николай Александрович, поздравляю Вас с праздником и в ответ на Ваше поздравление восклицаю: воистину воскрес. Желаю всего, всего хорошего.

250 рублев я получил* и благодарю. Кстати о «Пестрых рассказах». Будьте добры распорядиться, чтобы Анна Ивановна отправила наложным платежом 5 экземпляров «Пестрых рассказов»* по адресу: «г. Ростов-на-Дону, книжный магазин Федора Степановича Романовича, Московская улица». Скидка 30%.

Весну и праздники встретил я невесело. Мой художник* около 25 марта заболел брюшным тифом, формою сравнительно легкой, но осложнившеюся верхушечным процессом. Тифозная температура зашалила и в последние 5–6 дней перешла в ту зловещую, которой я всегда так боялся, когда лечил тификов с конституцией моего художника. Притупление в правой верхушке, выше и ниже ключицы, хрипы слышатся в двух местах соответственно двум гнездам. Похудание.

Вот Вам сюрприз! Перевез больного к себе и начиняю теперь его всякою дрянью. Надо бы в Крым, но нет денег.

Билибин писал мне, что он читал где-то, будто я еду в Киев ставить своего «Иванова»*. Да, недоставало, чтобы я скакал по городам ставить свои пьесы. Они мне и в столицах опротивели. Вернее всего, что летом я поеду на воды на Кавказ, где открою лавочку и буду лечить минеральную публику.

Ну, будьте здоровы, поезжайте к себе на дачу, веселитесь и не унывайте. Поклон Прасковье Никифоровне и Феде. Написал бы Вам еще, да мне еще пять писем писать, в том числе Суворину, которому я давно уже не писал.

Настроение у меня гнусное.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 11 апреля 1889*

632. Ал. П. ЧЕХОВУ

11 апреля 1889 г. Москва.

11 апр.

Новый Виктор Крылов!

Не писал я тебе так долго просто из нерешительности. Мне не хотелось сообщать тебе одну неприятную новость. На горизонте появились тучки; будет гроза или нет – ведомо богу. Дело в том, что наш Косой* около 25 марта заболел брюшным тифом, формою легкою, но осложнившеюся легочным процессом. На правой стороне зловещее притупление и слышны хрипы. Перевез Косого к себе и лечу. Сегодня был консилиум, решивший так: болезнь серьезная, но определенного предсказания ставить нельзя. Всё от бога.

Надо бы в Крым, да нет паспорта и денег.

Ты написал пьесу?* Если хочешь знать о ней мнение, имеющее ценность, то дай ее прочесть Суворину. Сегодня я напишу ему о твоей пьесе*, а ты не ломайся и снеси. Не отдавай в цензуру, прежде чем не сделаешь поправок, какие сделаешь непременно, если поговоришь с опытными людьми. Одного Суворина совершенно достаточно. Мой совет: в пьесе старайся быть оригинальным и по возможности умным, но не бойся показаться глупым; нужно вольнодумство, а только тот вольнодумец, кто не боится писать глупостей. Не зализывай, не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок. Краткость – сестра таланта. Памятуй кстати, что любовные объяснения, измены жен и мужей, вдовьи, сиротские и всякие другие слезы давно уже описаны. Сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать. А главное – папаше и мамаше кушать нада. Пиши. Мухи воздух очищают, а пьесы очищают нравы.

Твоим капитанам Кукам и Наталье Александровне мой сердечный привет. Очень жалею, что я не могу и не мог к праздникам сделать для них что-нибудь приятное. У меня странная судьба. Проживаю я 300 в месяц, не злой человек, но ничего не делаю приятного ни для себя, ни для других.

Будь здрав.

Tuus magister bonus

Antonius XIII[14].

Суворину А. С., 11 апреля 1889*

633. А. С. СУВОРИНУ

11 апреля 1889 г. Москва.

11 апреля.

Ваше Превосходительство! Князю Потемкину живется не так весело, как кажется это Щеглову, Вам и прочим его завистникам. Судите сами. Художника* я перевез к себе. Сегодня позвал к себе на подмогу двух опытных и понимающих коллег и составил с ними консилиум, который остановился на конечном заключении, что у художника брюшной тиф, осложнившийся легочным процессом, сиречь чахоткою, с чем и поздравьте меня.

Что делать? Ехать с больным в теплые края? Хорошо, поеду. Но где те теплые края, где не спрашивают паспорта и где можно прожить с больным без риска залезть в невылазные долги? О Марк Аврелий Антонин! О Епиктет! Я знаю, что это не несчастье, а только мое мнение; я знаю, что потерять художника значит возвратить художника, но ведь я больше Потемкин, чем философ*, и решительно неспособен дерзко глядеть в глаза рока, когда в душе нет этой самой дерзости.

Вчера было заседание. Выбирали Боборыкина, но благодаря петербургским 36 голосам пересилил Майков*. Описать заседание нельзя, можно его только сыграть не сцене. Майков большой осел, которого били и который не стал от этого умнее. Было что-то странное, несуразное и донельзя не европейское, когда Майков, гофмейстер, тайный советник и старик, в ответ на крики: «Долой! Не нужно! Тшш! Пшш! Не желаем!», вместо того чтоб плюнуть и уйти домой спать, униженно моргал глазками и говорил: «Я отказался от председательства, но я, господа, беру свои слова назад… я хочу быть председателем»… Дело в том, что, когда его выбрали, он вдруг заявил, что не желает быть председателем; когда все обрадовались, он, видя, что его не просят взять свой отказ назад, сам отказался от своих слов… Такая чепуха! Язвительных слов был сказан миллион.

Почему приятно быть председателем? Почему приятно уязвить своего соседа? Почему так интересно уличать другого в ошибках? Все эти сладости я охотно бы променял на возможность уехать в степь, которая мне вчера снилась.

У Вас есть сын Михаил Алексеевич. Поклонитесь ему и скажите, что у меня есть одна знакомая барыня*, умная, очень грамотная, бойкая, деловая, годная и в юрисконсульты, и в гофмаклеры, прошедшая огонь, воду и медные трубы. Если у Михаила Алексеевича будет вакансия на одной из южных дорог, то не даст ли он мне знать? Этой барыне я кое-чем обязан (не воспоминаниями и не сладкими минутами), и хотелось бы мне найти ей место, о котором она просила. За деловитость я ручаюсь, за денежную порядочность тоже. Адрес барыни у меня.

У меня есть брат Александр. Сей человек на днях признался мне в письме, что Ваши и мои лавры не дают ему спать. Он написал пьесу*. Если у Вас с ним будет разговор насчет этой пьесы, то, в случае, если она Вам не понравится, не разочаровывайте сразу, а постепенно. Упадет духом и, чего доброго, опять начнет галлюцинировать. Писать пьесы для него не вредно.

Немирович-Данченко говорил, что пошлет Вам отчет о заседании*.

В «Новостях дня» о «Журавле в небе», новой пьесе Щеглова, было напечатано*. Третьего дня я опять читал в «Новом времени» о своем «Предложении»*.

Издайте «Поучение Владимира Мономаха». Томик «Дешевой библиотеки» с двумя текстами – славянским и русским, а в конце примечания. Издайте и «Слово о полку Игореве» – это как учебное пособие. Издайте «Домострой».

Анне Ивановне, Настюше и Боре, а также другу Ашинова* и о. Паисия А. А. Суворину мой сердечный привет и пожелание всего хорошего. Имею честь пребыть во всей своей светлости

Потемкин.

А венелевые «Рассказы»?* Велите мне кстати прислать и штук десять «Сумерек», купно с «Медеей».

На днях я лечил Верочку Мамышеву. За лечение возьму у Вульфа*, года через 2–3.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 12 апреля 1889*

634. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

12 апреля 1889 г. Москва.

12 апрель.

Здравствуйте, капитан! Моя мать сказала, что и «Дачный муж» и «Предложение» провалятся непременно, так как Вы ставите их под 13 число. Но я убежден, что Ваш режиссерский гений победил примету и что Вы вышли победителем. Только, душа моя, какой Вы дятел! Вы чуть ли не с самого октября долбите во всех газетах ежедневно про мое «Предложение»*! Зачем это? Про маленькое нельзя писать много, надо быть скромным и не давать своему имени мелькать, как пузыри в луже.

Значит, мое «Предложение» на казенной сцене уж не пойдет*. Делайте с ним, что хотите. Чем чаще будете ставить, тем, конечно, лучше, ибо прибыльнее. Для казны придется написать что-нибудь другое. Если новый водевиль (для казны) удастся, то посвящу его Вам.

Что Вы теперь пишете? Пишите, голубчик, не ленитесь и не унывайте.

Билибин писал мне, что Вы часто видаетесь с ним*. Он милый человек, но немножко сухарь и немножко чиновник. Он очень порядочен и, в чем я убежден уже давно, талантлив. Талант у него большой, но знания жизни ни на грош, а где нет знания, там нет и смелости. Держу пари на бутылку шампанского, что Вы уже пророчили ему, что из него выйдет первый русский водевилист*. Вы очень добрый и щедрый человек, но не желайте ему этого и своим театрально-писательским авторитетом не укрепляйте в нем его водевильных надежд. Он хороший фельетонист; его слабость – французисто-водевильный, иногда даже б<…> тон. Если же он примется родить цитварных ребят*, то уж ему во веки веков не отделаться от этого тона, и фельетонисту придется петь вечную память. Внушайте ему стиль строгий и чувства возвышенные, а водевиль не уйдет.

Мой брат-художник болен серьезно. Мой горизонт заволочен очень нехорошими тучами.

Суворин писал мне, что Вы были у него и вели речь о театре и об облаве на педерастию. Молодец Питер, старается! Где нет чистоты душ, там не ищите ее у тел.

Напишите мне. Будьте здоровы и веселы. За поздравление семья благодарит Вас и платит тем же.

Ваш А. Чехов.

Отчего бы Вам не написать драму? Повесть лучше драмы, но уж коли театральный зуд в руках, то лучше написать одну драму, чем три трехактные комедийки. Работа веселей и выгоднее.

Не забывайте передавать Вашей жене от меня поклоны.

Линтваревой Е. М., 17 апреля 1889*

635. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

17 апреля 1889 г. Москва.

17 апрель.

Уважаемая Елена Михайловна, начну с неприятностей. У меня болен художник. У него был брюшной тиф, осложнившийся хроническим легочным процессом. Притупление и хрипы выше правой ключицы и ниже ее на три пальца. Тиф уже кончился (селезенка нормальна), но температура не бывает во весь день, даже утром, ниже 39. Надо скорее везти его на юг. Ехать в Крым нет денег, стало быть, придется ограничиться одною Лукой и жить в ней, пока в историю болезни не вмешается intermittens[15]. Я рассчитываю выехать с художником в субботу на Фоминой. Какая у Вас теперь погода? Боюсь, как бы не приехать в дождь и холод. Если погода хороша, то я приеду к Вам в воскресенье с курьерским; если она плоха у Вас, то в пятницу будьте добры уведомить меня телеграммой: погода плоха. И тогда, конечно, я отложу свой приезд впредь до тех пор, пока другая Ваша телеграмма не известит меня о ясных днях. Мой адрес для телеграмм такой: «Москва, Кудрино, Чехову».

Я здоров, но настроение у меня скверное. С ним, т. е. с таким настроением, Вы достаточно знакомы, а потому рисовать его не стану. Иметь больного брата – горе; быть врачом около больного брата – два горя.

В Москве гостит А. Н. Плещеев. Сейчас обедал с ним у Островского (брата драматурга). Хороший старик. Жаль только, что этим летом он не приедет на Луку*. Кстати, где-то около Луки проф. Манассеин нанял себе дачу. Будем приглашать его на консилиум и конфузиться перед бездною его премудрости. Прежде на консилиумах я сильно конфузился, но теперь держу себя храбро, но Манассеина, должно быть, испугаюсь. Ведь редактор!* Подумать страшно.

Если Николаю станет легче, что очень возможно, то в июне или в июле я поеду в Кисловодск, где открою лавочку и буду лечить дам и девиц. Чувствую медицинский зуд. Опротивела литература.

Надеюсь, что все Ваши здоровы и веселы. Будьте добры поклониться им и пожелать всего хорошего.

Душевно преданный

А. Чехов.

Недавно я был в Харькове* и виделся с Тимофеевым.

Суворину А. С., 17 апреля 1889*

636. А. С. СУВОРИНУ

17 апреля 1889 г. Москва.

17 апрель.

Вы завидуете моей молодости, а я завидую Вам, что Вы едете в Тироль. Давайте поменяемся.

Итак, значит, летом мы не увидимся. До самого ноября я не увижу ни Вас, ни Анны Ивановны и не буду купаться в Феодосии. Обидно, ибо скучища летом будет ужасающая. Мне снилось, что я получил Станислава 3 степени. Мать говорит, что мне предстоит нести крест. Сон, вероятно, сбудется, ибо дела художника совсем плохи.

Я избран в комитет Общества драматических писателей*. Новых порядков не ждите. До тех пор не ждите этих порядков, пока в Обществе будут больше всех говорить и протестовать те, кто меньше всего заинтересован в делах Общества. Посылаю Вам маленькую глупость*, направленную против бунтарей, которые, если им дать волю, ухлопают Общество. Коли годится, напечатайте ее вместо субботника или как хотите, а коли не годится, то я пошлю ее в «Пет<ербургскую> газ<ету>».

Получил я вчера от Алексея Алексеевича из Курска «бюллетень весны»* с такой, между прочим, фразой: «теплота, свежесть и ласковость в воздухе…»

Не имея возможности писать роман, начал от скуки «Лешего». Выходит скучища вроде «Натана Мудрого»*. Все-таки уверяю Вас, что рано или поздно я сдеру с дирекции 5–6 тысяч в один сезон. Ах, как надменно я тогда буду смотреть на Вас!

Вашу «Татьяну» дают в Москве с изменениями. Так, Медведева не появляется в III акте*.

Не жениться ли мне? Или не уехать ли врачом на пароходе Добровольного флота?

Поговорите с Щегловым насчет убийства Бунаковым девицы Шаршавиной*. Интересное дело, и фельетоны будут интересные. Щеглов мне не пишет. Очевидно, сердится за «Журавля в небе»*.

Будьте здоровы.

Непременный член по драматическим делам присутствия

Ваш начальник

Чехов.

Шехтелю Ф. О., 19 апреля 1889*

637. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

19 апреля 1889 г. Москва.

Милый Франц Осипович! Буде Вы не переменили своего намерения повидаться с Николкой, то ведайте, что в субботу на этой неделе он и я уезжаем* на юг.

Теперь он ходит по комнатам. Тиф давно уже прошел, но легкие шалят по-прежнему.

Будьте здоровехоньки. Не встретимся ли мы с Вами на Кавказе? Я буду там в июне-июле.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Здесь.

Тверская, д. Пороховщикова

Его высокоблагородию

Францу Осиповичу Шехтель.

Оболонскому Н. Н., 20 апреля 1889*

638. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

20 апреля 1889 г. Москва.

Четверг.

Милый Николай Николаевич, Суворина легче всего застать в 2–3 часа пополудни и после 6 вечера.

Желаю Вам всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Баранцевичу К. С., 22 апреля 1889*

639. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

22 апреля 1889 г. Москва.

22 апр.

Милый коллега! завтра я еду на дачу. Адрес прошлогодний, т. е. Сумы, усадьба Линтваревой. По получении сего письма немедленно поезжайте в правление Вашей конно-лошадиной дороги и берите там отпуск. Вас ждут раки. Политико-эконом Воронцов уже живет на Луке и потирает руки в ожидании, когда он разобьет Вас в пух и в прах в литературном споре. Я тоже жду в надежде, что Вы проживете у меня недельки 3–4, попьянствуете со мной и опять дадите мне случай проводить Вас на вокзал и пережить прекраснейшее и оригинальнейшее утро, что Вы забудете у меня брюки и дадите мне возможность… впрочем, я надоел Вам. Ждут все, короче говоря. Если не приедете, то поступите так гнусно*, что никаких мук ада не хватит, чтобы наказать Вас.

Быть может, Вам не хочется ехать ко мне? В таком случае я прошу жертвы. Будьте жертвою великой идеи. А моя идея – создать климатическую станцию для пишущей братии.

Я нанял у Линтваревых два флигеля. Тесно не будет. Насчет того, что Вы стесните нас, не может быть и речи. Из всех наших гостей Вы и Плещеев были самыми покойными и удобными гостями.

Прощайте, голубчик, и не забывайте нас грешных. Привет мой Вашей жене, гусикам и утикам.

Был ли у Вас Е. М. Линтварев и передал ли он Вам «В сумерках»?

Жму руку и пребываю душевно преданным, желающим всего хорошего, уважающим

А. Чехов.

Суворину А. С., 22 апреля 1889*

640. А. С. СУВОРИНУ

22 апреля 1889 г. Москва.

22 апрель.

Дорогой Алексей Сергеевич, завтра, в воскресенье, я еду с художником к югу. Мой адрес прошлогодний: г. Сумы, Харьк. губ., усадьба Линтваревой. Тут я буду жить до той поры, пока температура художника не станет нормальною, а затем поеду на Кавказ, где буду шарлатанить.

Посылаю Вам водевиль*, который, если он годен, не печатайте раньше мая.

Так как меня ожидает скучища, то будьте добрым человеком, сжальтесь и пишите мне из Тироля о всякой веселой всячине, а я обещаю Вам во всё лето ничего не писать о скуке. Буду писать только о том, что может показаться интересным в каком-либо отношении.

Деньги у меня плывут со скоростью окуня, которого укусила за хвост щука. Трачу без конца и не знаю, когда кончу тратить. Отсюда мораль: надо работать для денег.

Сегодня отправляю мать с Мишей авангардом. Но скот Мишка не хочет ехать, ссылаясь на то, что университет не дал ему отпуска. Врет. По тону вижу, что малому хочется остаться в Москве. Он влюблен, и, кажется, в Верочку Мамышеву. Что за комиссия, создатель, быть опекуном! Один болен, другой влюблен, третий любит много говорить и т. д. Изволь возиться со всеми.

Надо укладываться. Будьте здоровы, счастливы и уезжайте поскорее из серого Петербурга.

Душевно Ваш

А. Чехов.

Ленский на днях едет в Тулу изображать Адашева*. Кстати: где же печатный экземпляр «Татьяны Репиной»* в I акте? Пришлите его в Сумы.

Сегодня у меня был бывший букинист Свешников*. Оборван и в лаптях. Глаза ясные, лицо умное. Идет пешком в Петербург, где хочет заняться прежним делом. Пить он бросил… У меня были его воспоминания, которые Вы видели. Помните?

Какая чудная погода!

Оболонскому Н. Н., 23 апреля 1889*

641. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

23 апреля 1889 г. Москва.

23 апр., воскресенье

Sire! Когда Вы вернетесь из Петрограда, я и мощи Лины Саломонской* будем уже сидеть на крылечке и слушать, как кричат соловьи и лягушки. Можете нам позавидовать. О здоровье художника буду сообщать Вам бюллетенями.

Мое благополучное семейство измышляет теперь, каким бы Станиславом наградить Вас за лечение нашего министра художеств. Если бы моя власть, то я нацепил бы на Вас Белого Орла; я Вам очень, очень обязан; но так как власти у меня нет, то Белого Орла я не нацеплю, а буду только просить Вас и умолять – не отказать моей семье в удовольствии поднести Вам Станислава, буде она его измыслит.

Написал бы Вам послаже и поласковей, да голова трещит, как у сукиного сына. Не пишется. Вчера до часа ночи был комитет*. После комитета я прошелся пешком от Сухаревой до Кудрина с Вл. Александровым и говорил с ним о пьесах и винокуренных заводах. Потом, простившись с ним, долго стоял у ворот и смотрел на рассвет, потом пошел гулять, потом был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд, потом пошел я в пакостные места, где беседовал со студентом-математиком и с музыкантами, потом вернулся домой, выпил водки, закусил, потом (в 6 часов утра) лег, был рано разбужен и теперь страдаю, ибо чувствую во всем теле сильное утомление и нежелание укладываться.

Да хранит Вас бог. Дружески жму Вам руку и благодарю 1000 раз. Сегодня из газет узнал, что Толстой болен* – теперь понимаю, зачем Вы в Питере.

Николай и сестра кланяются.

Ваш А. Чехов.

Это письмо разрешаю Вам напечатать через 50 лет в «Русской старине» и получить за него 500 рублей.

Давыдову В. Н., 26 апреля 1889*

642. В. Н. ДАВЫДОВУ

26 апреля 1889 г. Сумы.

26 апрель. Сумы, Харьк. губ., усадьба Линтваревой.

Милый Владимир Николаевич, будьте добры, уведомьте меня, в какой день и час Вы выедете из Киева в Харьков*. В Сумах я выйду на вокзал повидаться с Вами. Поезд простоит только 15 минут, но, думаю, времени хватит, чтоб порассказать Вам кое-что. Живу я теперь на лоне природы, сплю, ловлю раков и страдаю желудком.

Поклонитесь Н. Н. Соловцову, Н. Д. Рыбчинской и всем знаемым моим. Приехал бы я к Вам в Киев, да нельзя: брат болен, бросить его никак невозможно.

Да хранит Вас господь бог.

Ваш А. Чехов.

Чеховой М. П., 26 апреля 1889*

643. М. П. ЧЕХОВОЙ

26 апреля 1889 г. Сумы.

Привези мне полстяные туфли, к<ото>рые купи за рубль. Мерка – Иванова нога.

Погода хорошая, но зелени так же мало, как и в Москве. Воздух великолепный, Псел величественно ласков.

Вершу довезли благополучно.

Поклон папаше, Ивана́м*, тете со чадом*, Корнеевым, Ленским, Вермишелевой*, Макароновой и всем прочим.

Ждем тебя с нетерпением.

Николай бодр.

Послал ли Иван водевиль?*

Дорогою не стесняй себя в расходах.

Вишни и сирень еще не цвели. Артеменко ужасно обрадовался моему приезду.

Твой Antonio.

Бугай кричит. Соловьи и лягушки мешают спать.

Купи для мандолины струну .

На обороте:

Москва,

Кудринская Садовая, д. Корнеева

Марии Павловне Чеховой

для передачи Акакию Петровичу Накакиеву.

Чеховой М. П., 28 апреля 1889*

644. М. П. ЧЕХОВОЙ

28 апреля 1889 г. Сумы.

Повесь мое шелковое платье в гардероб (чтоб мыши не съели) и привези кухонные полотенца, которые забыла Красовская*. Горничная найдена. Привези Николаеву плетеную сумочку с карандашами (Рукой Н. П. Чехова: в материн<ой> комн<ате>) и фотографию «Шуты при Анне Ивановне» у Антона на окне в спальне. Мою занавеску с окна. Непременно фабричные чулки и ½ ф. бумаги и иголок № 6 и 7.

Рукой Н. П. Чехова:

Отыщи какой-либо подрамничек в сарае или у тети и привези. Для образца. Н. Ч.

Любящая тебя Мать твоя Евгения Чехова, а за ее безграмотностью сын ее Литератор.

Взять у тети подрамничек* для образца, чтоб заказать плотникам.

На обороте:

Москва,

Кудринская Садовая, д. Корнеева

Марии Павловне Чеховой.

Чехову И. П., апрель – май 1889*

645. И. П. ЧЕХОВУ

Конец апреля или начало мая 1889 г. Сумы.

Господ М. Р. Семашко и И. П. Чехова убедительно просим привезти следующие вещи: оставшуюся вершу, «Северный вестник» (май), крючков на волосках, колбасы, вина, стальных перьев и всего того, чего они по благости своей пожелают привезти.

Погода прекрасная. Раки ловятся хорошо. В Сумах плохой театр, скучная публика и отвратительное сантуринское. Миша уехал в Таганрог показывать барышням свои синие штиблеты и фуражку, которую он уж не имеет права носить. Николай в прежнем положении, хотя и выглядит бодрее и не так тощ, как был во время голодания. Дела его во всяком случае не блестящи. Характер генеральский.

Все Линтваревы пополнели и стали еще добрей, чем были. Я пишу каждый день.

В. П. Воронцов бывает у нас каждый день. Он очень милый человек.

Дурак тот, кто имеет возможность ехать на юг и не едет. И дураки все мы, что не едем в Париж на выставку*, которая бывает не каждый год. Этак помрешь и ничего не увидишь.

Погода хорошая, Псел великолепен, но мне скучно и разбирает злость.

Кланяюсь всем, папаше в особенности.

Будь здоров.

Твой А. Чехов.

Чехову Ал. П., 2 мая 1889*

646. Ал. П. ЧЕХОВУ

2 мая 1889 г. Сумы.

г. Сумы, усадьба Линтваревой.

Беззаконно живущий и беззаконно погибающий брат наш Александр!

Я живу уже на даче и тщетно ожидаю от тебя писем*. Погода великолепная, птицы поют, черемуха и всякие крины райского и земного прозябения* приятным запахо́м вертятся около носа, но настроение духа вялое, безразличное, чем я обязан отчасти своей старости, отчасти же косому Николаю, живущему у меня и неугомонно кашляющему день и ночь.

Обращаюсь к тебе с просьбой. Будь добр, возможно скорее попроси редакционного Андрея собрать мне «Новороссийский телеграф» с 15 апреля по 1 мая; если каких №№ нет, то пусть даст соответствующие №№ «Одесского вестника»*. Возьми и скорее вышли мне заказною бандеролью, чем премного меня обяжешь. Не забудь о сей просьбе и не поленись исполнить ее, иначе я тебя высеку.

Сумской театр со своими профессорами магии ждет тебя, чтобы совместно с тобою дать представление*.

Пиши, пожалуйста, не будь штанами.

Капитанам Кукам и Наталье Александровне мой сердечный привет.

Пришли-ка мне на прочтение свою пьесу*. Я все-таки, Саша, опытный человек и могу тебя наставить. Если же будешь вести себя хорошо, то могу и протежировать.

Остаюсь упрекающий в нерадении

Чехов 1-й.

Суворину А. С., начало мая 1889*

647. А. С. СУВОРИНУ

Начало мая 1889 г. Сумы.

Сумы, усадьба Линтваревой.

Я глазам не верю. Недавно были снег и холод, а теперь я сижу у открытого окна и слушаю, как в зеленом саду, не смолкая, кричат соловьи, удоды, иволги и прочие твари. Псел величественно ласков, тоны неба и дали теплы. Цветут яблони и вишни. Ходят гуси с гусенятами. Одним словом, весна со всеми онерами.

Стива не прислал лодок*, не на чем кататься. Хозяйские лодки где-то в лесу у лесника. Ограничиваюсь поэтому только хождением по берегу и острою завистью к рыбалкам*, которые снуют по Пслу на своих челноках. Встаю я рано, ложусь рано, ем много, пишу и читаю. Живописец* кашляет и злится. Дела его швах. – За неимением новых книг повторяю зады, прочитываю то, что читал уже. Между прочим, читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: за что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его «Обломов» совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много, натура не сложная, дюжинная, мелкая; возводить сию персону в общественный тип – это дань не по чину. Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет. Остальные лица мелкие, пахнут лейковщиной, взяты небрежно и наполовину сочинены. Эпохи они не характеризуют и нового ничего не дают. Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная. Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен. Ольга сочинена и притянута за хвост. А главная беда – во всем романе холод, холод, холод… Вычеркиваю Гончарова из списка моих полубогов*.

Зато как непосредственен, как силен Гоголь и какой он художник! Одна его «Коляска» стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего. Это величайший русский писатель. В «Ревизоре» лучше всего сделан первый акт, в «Женитьбе» хуже всех III акт. Буду читать нашим вслух.

Когда Вы едете? С каким удовольствием я поехал бы теперь куда-нибудь в Биарриц, где играет музыка и где много женщин. Если бы не художник, то, право, я поехал бы Вам вдогонку. Деньги нашлись бы. Даю слово, что в будущем году, коли останусь жив и здрав, непременно побываю в Европе. Содрать бы мне только с дирекции тысячи три да кончить роман.

В Вашем книжном шкафу на Сумском вокзале нет ни «Сумерек», ни «Рассказов», и давно уже не было. А в Сумах, между тем, я модный литератор – живу близко. Если б Михаил Алексеевич прислал полсотни*, то всё бы продано было.

По ночам ужасно воют собаки и не дают спать.

Мой «Леший» вытанцовывается.

Анне Ивановне, Насте и Боре мой сердечный привет. В эту ночь мне снилась m-lle Эмили. Почему? Не знаю.

Будьте счастливы и не забывайте меня в своих святых молитвах*.

Ваш Акакий Тарантулов*.

Суворину А. С., 4 мая 1889*

648. А. С. СУВОРИНУ

4 мая 1889 г. Сумы.

4 май.

Пишу Вам, дорогой Алексей Сергеевич, вернувшись с охоты: ловил раков. Погода чудесная. Всё поет, цветет, блещет красотой. Сад уж совсем зеленый, даже дубы распустились. Стволы яблонь, груш, вишен и слив выкрашены от червей в белую краску, цветут все эти древеса бело, отчего поразительно похожи на невест во время венчания: белые платья, белые цветы и такой невинный вид, точно им стыдно, что на них смотрят. Каждый день родятся миллиарды существ. Соловьи, бугаи, кукушки и прочие пернатые твари кричат без умолку день и ночь, им аккомпанируют лягушки. Каждый час дня и ночи имеет какую-либо свою особенность. Так, в девятом часу вечера стоит в саду буквально рев от майских жуков… Ночи лунные, дни яркие… Сего ради, настроение у меня хорошее, и если б не кашляющий художник и не комары, от которых не помогает даже рецептура Эльпе*, то я был бы совершенным Потемкиным. Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, т. е. делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным. Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать – конечно, это относится только к умным и благородным людям; эгоисты же и пустые люди и без того достаточно равнодушны.

Вы пишете, что я обленился. Это не значит, что я стал ленивее, чем был. Работаю я теперь столько же, сколько работал 3–5 лет назад. Работать и иметь вид работающего человека в промежутки от 9 часов утра до обеда и от вечернего чая до сна вошло у меня в привычку, в в этом отношении я чиновник. Если же из моей работы не выходит по две повести в месяц или 10 тысяч годового дохода, то виновата не лень, а мои психико-органические свойства: для медицины я недостаточно люблю деньги, а для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работою, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать; не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на 10 голов. Страсти мало; прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того ни с сего, вот уже два года, я разлюбил видеть свои произведения в печати, оравнодушел к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, успехам, неуспехам, к большому гонорару – одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни. Я не разочарован, не утомился, не хандрю, а просто стало вдруг всё как-то менее интересно. Надо подсыпать под себя пороху.

У меня, можете себе представить, готов первый акт «Лешего». Вышло ничего себе, хотя и длинно. Чувствую себя гораздо сильнее, чем в то время, когда писал «Иванова». К началу июня пьеса будет готова. Берегись, дирекция! Пять тысяч мои. Пьеса ужасно странная, и мне удивительно, что из-под моего пера выходят такие странные вещи. Только боюсь, что цензура не пропустит. Пишу и роман, который мне больше симпатичен и ближе к сердцу, чем «Леший», где мне приходится хитрить и ломать дурака. Вчера вечером вспомнил, что я обещал Варламову написать для него водевиль*. Сегодня написал и уж послал. Видите, какая у меня молотьба идет! А Вы пишете: обленился.

Наконец-то Вы обратили внимание на Соломона. Когда я говорил Вам о нем*, Вы всякий раз как-то равнодушно поддакивали. По моему мнению, «Экклезиаст» подал мысль Гёте написать «Фауста».

Мне чрезвычайно понравился тон Вашего письма о Лихачеве*. По-моему, это письмо может служить образцом для всякого рода полемики.

Был я в Сумах в театре и смотрел «Вторую молодость»*. Актеры были в таких штанах и играли в таких гостиных, что вместо «Второй молодости» получилась «Лакейская». В последнем акте за сценою били в барабан. Будут ставить «Татьяну Репину» и «Иванова». Схожу. Воображаю, каков будет Адашев!

Пришлите мне мою «Татьяну Репину», если она уж вышла из печати*.

Брат пишет, что он замучился со своей пьесой*. Я очень рад. Пусть помучится. Он ужасно снисходительно смотрел в театре «Т<атьяну> Репину» и моего «Иванова», а в антрактах пил коньяк и милостиво критиковал. Все судят о пьесах таким тоном, как будто их очень легко писать. Того не знают, что хорошую пьесу написать трудно, писать же плохую пьесу вдвое трудней и жутко. Я хотел бы, чтобы вся публика слилась в одного человека и написала пьесу и чтобы я и Вы, сидя в ложе «Лит<ера> И», эту пьесу ошикали.

Александр страдает от изобилия переделок. Он очень неопытен. Боюсь, что у него много фальшивых эффектов, что он воюет с ними и изнывает в бесплодной борьбе.

Привезите мне из-за границы запрещенных книжек и газет. Если б не живописец, то я поехал бы с Вами.

Бог делает умно: взял на тот свет Толстого и Салтыкова и таким образом помирил то, что нам казалось непримиримым*. Теперь оба гниют, и оба одинаково равнодушны. Я слышу, как радуются смерти Толстого, и мне эта радость представляется большим зверством. Не верю я в будущее тех христиан, которые, ненавидя жандармов, в то же время приветствуют чужую смерть и в смерти видят ангела-избавителя. Вы не можете себе представить, до чего выходит противно, когда этой смерти радуются женщины.

Когда Вы вернетесь из-за границы? Куда потом поедете?

Неужели я до самой осени буду сидеть на берегу Псла? О, это ужасно! Ведь весна недолго будет продолжаться.

Ленский зовет меня ехать с ним на гастроли в Тифлис*. Поехал бы, коли б не живописец, дела которого не блестящи.

Скажите Анне Ивановне, что я ей от всего сердца желаю самого веселого путешествия.

Если будете играть в рулетку, то поставьте за меня на мое счастье 25 франков.

Ну, дай бог Вам здоровья и всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 6 мая 1889*

649. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

6 мая 1889 г. Сумы.

6 май. Г. Сумы, усадьба Линтваревой.

Милый Жан, пишу Вам из лона природы под аккомпанемент птичек певчих, кричащих у меня под окном. Давно уж собирался перекинуться с Вами словечком, да всё подходящего времени не было. Живу я по-прошлогоднему, ни лучше, ни хуже. Впрочем, прошлогоднее житье было много привлекательнее, ибо Псел имел для меня прелесть новизны, чего не имеет теперь; к тому же еще со мною живет мой больной художник, без умолку кашляющий и наводящий на меня уныние неопределенностью своего будущего. Он болен серьезно, и бывают минуты, когда я искренно горюю, что я медик, а не невежда.

Ну, как Вы, приятель, живете? Что нового? Как идут Ваши театральные затеи?* Написали ли что-нибудь новое? Если да, то что именно? Не ленитесь, голубчик, и не поддавайтесь унынию, а валяйте во все лопатки и повести, и рассказы, и драмы, невзирая ни на что и ни на кого.

Если Вы летом напишете драму, то не пожелаете ли поставить ее на сцене Малого театра в Москве? Если да, то прошу распоряжаться мною, буде понадобится Вам уполномоченный. Я знаком с некоторыми артистами, с Ленским например. Мы с ним приятели и знакомы семейно. Если понадобится, чтоб он прочел Вашу пьесу, то мы прочтем вместе в самый короткий срок.

Ах, Жан, отчего мы не в Париже, волк нас заешь? Какого лешего мы сиднем сидим на одном месте? Ах, Жан, Жан!

Я пишу помалости. Кое-что нацарапал и довольно-таки ценное* (с материальной стороны). Осенью привезу в Питер продавать. Подумываю грешным делом соорудить на лоне природы и драмищу*. Кстати, капитан. На днях я вспомнил, что зимою мною было дано обещание Варламову переделать один из моих рассказов в пьесу. Вспомнил, сел и переделал довольно-таки плохо. Из рассказа на старую, заезженную тему получилась старая и плоская шутка. Называется она «Трагик поневоле». Послал я ее в цензуру* с просьбой выдать цензурованный экземпляр Базарову для литографии. Коли увидите Базарова, то скажите ему об этом или даже сообщите ему о сем письменно. Я бы и сам написал, да незнаком с ним. (Отдал ли он за «Иванова»* в Общество вспомощ<ествования> сцен<ическим> деятелям?)

Отчего бы Вам не приехать к нам?

В Сумах есть театр. Актеры собираются поставить 16 пьес из новейшего репертуара, не говоря уж о старом. Видел я «Вторую молодость». Сапожники.

Идут ли в провинции Ваши «Гг. театралы»? Должны идти, ибо провинция, особливо любительская, любит вещи одноактные и притом длинные.

Я выбран в члены комитета Общ<ества> драматических писателей*. Был уже на двух заседаниях, охранял авторские права и подписывал бумаги. Занятно. Даже очень занятно. Про дела Общества я одно только могу сказать: слава богу,

Мои Вам кланяются, а я жду от Вас письма. Читал, что в Арт<истическом> кружке артисты играли «На горах Кавк<аза>», как сапожники*; вспомнил Вас и подосадовал, что Вам приходится иметь дело с сапожниками. Сапожники хорошие и полезные люди, но если они лезут в литературу и на сцену, то дело плохо.

Будьте здравы и небесами хранимы. Желаю всего, всего хорошего.

Потемкин.

Почтение Вашей жене.

Суворину А. С., 7 мая 1889*

650. А. С. СУВОРИНУ

7 мая 1889 г. Сумы.

7 май.

Я прочел «Ученика» Бурже в Вашем изложении и в русском переводе («Сев<ерный> вестник»)*. Дело мне представляется в таком виде. Бурже талантливый, очень умный и образованный человек. Он так полно знаком с методом естественных наук и так его прочувствовал, как будто хорошо учился на естественном или медицинском факультете. Он не чужой в той области, где берется хозяйничать, – заслуга, которой не знают русские писатели, ни новые, ни старые. Что же касается книжной, ученой психологии, то он ее так же плохо знает, как лучшие из психологов. Знать ее всё равно, что не знать, так как она не наука, а фикция, нечто вроде алхимии, которую пора уже сдать в архив. Поэтому говорить о Бурже как о хорошем или плохом психологе я не стану. Роман интересен. Прочел я его и понял, почему он так занял Вас. Умно, интересно, местами остроумно, отчасти фантастично… Если говорить о его недостатках, то главный из них – это претенциозный поход против материалистического направления*. Подобных походов я, простите, не понимаю. Они никогда ничем не оканчиваются и вносят в область мысли только ненужную путаницу. Против кого поход и зачем? Где враг и в чем его опасная сторона? Прежде всего, материалистическое направление – не школа и не направление в узком газетном смысле; оно не есть нечто случайное, преходящее; оно необходимо и неизбежно и не во власти человека. Всё, что живет на земле, материалистично по необходимости. В животных, в дикарях, в московских купцах всё высшее, неживотное обусловлено бессознательным инстинктом, всё же остальное материалистично в них, и, конечно, не по их воле. Существа высшего порядка, мыслящие люди – материалисты тоже по необходимости. Они ищут истину в материи, ибо искать ее больше им негде, так как видят, слышат и ощущают они одну только материю. По необходимости они могут искать истину только там, где пригодны их микроскопы, зонды, ножи… Воспретить человеку материалистическое направление равносильно запрещению искать истину. Вне материи нет ни опыта, ни знаний, значит, нет и истины. Быть может, дурно, что г. Сикст, как может показаться, сует свой нос в чужую область, имеет дерзость изучать внутреннего человека, исходя из учения о клеточке? Но чем он виноват, что психические явления поразительно похожи на физические, что не разберешь, где начинаются первые и кончаются вторые? Я думаю, что, когда вскрываешь труп, даже у самого заядлого спиритуалиста необходимо явится вопрос: где тут душа? А если знаешь, как велико сходство между телесными и душевными болезнями, и когда знаешь, что те и другие болезни лечатся одними и теми же лекарствами, поневоле захочешь не отделять душу от тела.

Что касается «психологических опытов», прививок детям пороков и самой фигуры Сикста, то всё это донельзя утрировано.

Спиритуалисты – это не ученое, а почетное звание*. Они не нужны как ученые. Во всем же, что они делают, и чего добиваются, они такие же материалисты по необходимости, как и сам Сикст. Если, что невозможно, они победят материалистов и сотрут их с лица земли, то этой одной победой они явят себя величайшими материалистами, так как разрушат целый культ, почти религию.

Говорить о вреде и опасности матер<иалистического> направления, а тем паче воевать против него, по меньшей мере преждевременно. У нас нет достаточно данных для состава обвинения. Теорий и предположений много, но фактов нет, и вся наша антипатия не идет дальше фантастического жупела. Жупел противен купчихам, а почему? неизвестно. Попы ссылаются на неверие, разврат и проч. Неверия нет. Во что-нибудь да верят, хотя бы и тот же Сикст. Что же касается разврата, то за утонченных развратников, блудников и пьяниц слывут не Сиксты и не Менделеевы, а поэты, аббаты и особы, исправно посещающие посольские церкви.

Одним словом, поход Бурже мне непонятен. Если бы Бурже, идучи в поход, одновременно потрудился указать материалистам на бесплотного бога в небе, и указать так, чтобы его увидели, тогда бы другое дело, я понял бы его экскурсию.

Простите за философию. Еду на почту. Поклон всем Вашим, а Вы будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Чехову Ал. П., 8 мая 1889*

651. Ал. П. ЧЕХОВУ

8 мая 1889 г. Сумы.

8 май. Сумы, усадьба Линтваревой.

Лжедраматург, которому мешают спать мои лавры!

Начну с Николая. У него хронический легочный процесс – болезнь, не поддающаяся излечению. Бывают при этой болезни временные улучшения, ухудшения и in statu[16], и вопрос должен ставиться так: как долго будет продолжаться процесс? Но не так: когда выздоровеет? Николай бодрее, чем был. Он ходит по двору, ест и исправно скрипит на мать. Капризник и привередник ужасный.

Привезли мы его в первом классе и пока ни в чем ему не отказываем. Получает всё, что хочет и что нужно. Зовут его все генералом, и, кажется, он сам верит в то, что он генерал. Мощи.

Ты спрашиваешь, чем ты можешь помочь Николаю. Помогай, чем хочешь. Самая лучшая помощь – это денежная. Не будь денег, Николай валялся бы теперь где-нибудь в больнице для чернорабочих. Стало быть, главное деньги. Если же денег у тебя нет, то на нет и суда нет. К тому же деньги нужны большие, и 5-10 рублями не отделаешься.

Я уже писал тебе раз из Сум. Между прочим, я просил тебя выслать мне «Новороссийск<ий> телеграф»*. Теперь, не в службу, а в дружбу, я просил бы тебя выслать мне киевских газет с 1-го мая по 15*. Сначала вышли с 1-го по 7-е, потом с 7-го по 15. Заказною бандеролью. Больше я беспокоить тебя не буду.

Теперь о твоей пьесе*. Ты задался целью изобразить неноющего человека и испужался. Задача представляется мне ясной. Не ноет только тот, кто равнодушен. Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры. К последним должно отнестись отрицательно, а к первым положительно. Конечно, о тех равнодушных тупицах, которым не причиняет боли даже прижигание раскаленным железом, не может быть и речи. Если же под неноющим ты разумеешь человека неравнодушного к окружающей жизни и бодро и терпеливо сносящего удары судьбы и с надеждою взирающего на будущее, то и тут задача ясна. Множество переделок не должно смущать тебя, ибо чем мозаичнее работа, тем лучше. От этого характеры в пьесе только выиграют. Главное, берегись личного элемента. Пьеса никуда не будет годиться, если все действующие лица будут похожи на тебя. В этом отношении твоя «Копилка» безобразна и возбуждает чувство досады. К чему Наташа, Коля, Тося? Точно вне тебя нет жизни?! И кому интересно знать мою и твою жизнь, мои и твои мысли? Людям давай людей, а не самого себя.

Берегись изысканного языка. Язык должен быть прост и изящен. Лакеи должны говорить просто, без пущай и без теперича. Отставные капитаны с красными носами, пьющие репортеры, голодающие писатели, чахоточные жены-труженицы, честные молодые люди без единого пятнышка, возвышенные девицы, добродушные няни – всё это было уж описано и должно быть объезжаемо, как яма. Еще один совет: сходи раза три в театр и присмотрись к сцене. Сравнишь, а это важно. Первый акт может тянуться хоть целый час, но остальные не дольше 30 минут. Гвоздь пьесы – III акт, но не настолько гвоздь, чтоб убить последний акт. В конце концов памятуй о цензуре. Строга и осторожна.

Для пьес я рекомендовал бы тебе избрать псевдоним: Хрущов, Серебряков, что-нибудь вроде. Удобнее для тебя, и в провинции со мной путать не будут, да и кстати избежишь сравнения со мною, которое мне донельзя противно. Ты сам по себе, а я сам по себе, но людям до этого нет дела, им не терпится. Если пьеса твоя будет хороша, мне достанется; если плоха, тебе достанется.

Не торопись ни с цензурой, ни с постановкой. Если не удастся поставить на казенной сцене, то поставим у Корша. Ставить нужно не раньше ноября.

Если я успею написать что-нибудь для сцены, то это будет кстати: понесешь свою пьесу вместе с моей. Меня в цензуре знают и поэтому не задержат. Мои пьесы обыкновенно не держат долее 3–5 дней, а пьесы случайные застревают на целые месяцы.

Капитанам Кукам и Н<аталье> А<лександровне> мой привет из глубины сердца. Тебе желаю здравия и души спасения.

Твой А. Чехов.

Плещееву А. Н., 14 мая 1889*

652. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

14 мая 1889 г. Сумы.

14 май. Лука.

Наше Вам почтение, милый Алексей Николаевич! Как живете-можете? Что нового? Как Ваше здоровье? Каждый день всё собираюсь задать Вам сии вопросы, да всё некогда: то лень, то раков ловлю, то задумываюсь над своим больным художником, то чернила высыхают от жары, которая здесь давно уже наступила и обещает стоять долго, долго… Комаров видимо-невидимо, кусаются, подлецы, больно и мешают жить. Лука вся давно уже позеленела, сирень и черемуха цветут и распространяют благоухание, берега Псла трогательны и ласковы до сантиментальности, ночи теплые, чудные, соловьев пропасть, Линтваревы все пополнели и стали еще добрей, чем были в прошлом году. Жить можно, и если бы не кашляющий художник, то я был бы совсем доволен. Пожил бы до июня на Луке, а потом в Париж к француженкам, а из Парижа в Тифлис к грузинкам и этак бы канителил до самой осени, пока бы не обнищал совершенно. Деньги, заработанные «Ивановым» и книжками, у меня уже на исходе. Не обойтись без аванса. Заберу во всех редакциях аванс, прожгу его и потом, воздев очи к небу, стану взывать: «Боже Авраама, Исаака и Иакова, поразивый Голиафа, пятью хлебами насытивый пять тысящ, вонми гласу моления моего, разверзи землю и поглоти кредиторов моих; тебе же есть слава, честь и поклонение, отцу и сыну и святому духу, аминь».

Скучновато без Вас; не с кем мне поговорить и некого послушать. Молодежь склонна больше к спорам и дебатам, а я ленив для разговорных турниров; мне больше по сердцу речи покойные. Вообще говоря, скучно жить в деревне без людей, к которым привыкло сердце. Если б я женился на Сибиряковой*, то купил бы громадное имение, которое отдал бы в распоряжение тех десяти человек, которых люблю. Но так как на Сибиряковой я не женюсь и 200 тысяч никогда не выиграю, то и приходится мириться со своей судьбой и жить мечтами.

Неужели Вы не поедете на юг? А как бы мы проехались в Полтавскую губ<ернию> к Смагиным! Коляска покойная, лошади очень сносные, дорога дивная, люди прекрасные во всех отношениях. Я готов отказаться от многого, чтобы только вместе с Вами прокатиться в Украйну и чтобы Вы воочию убедились, что Хохландия в самом деле заслуживает внимания хороших поэтов. У Вас на севере, небось, холод, дожди, серое небо… бррр!

Обещал ко мне приехать Свободин*. Хорошо, если не обманет. У меня теперь большое помещение. Я нанял два флигеля.

Жоржик* вернулся и уже услаждает нас музыкой. Скоро к нам приедет виолончелист*, очень хороший. Дуэты будут славные.

Мне жаль Салтыкова*. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочный дух, который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет и Буренин, но открыто презирать умел один только Салтыков. Две трети читателей не любили его, но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения.

Напишите мне, дорогой мой, письмо. Я люблю Ваш почерк; когда я вижу его на бумаге, мне становится весело. К тому же, не скрою от Вас, мне льстит, что я переписываюсь с Вами. Ваши и суворинские письма я берегу и завещаю их внукам: пусть сукины сыны читают и ведают дела давно минувшие… Я запечатаю все письма и завещаю распечатать их через 50 лет, à la Гаевский*, так что гончаровская заповедь, напечатанная в «Вестнике Европы»*, нарушена не будет, хотя я и не понимаю, почему ее нарушать нельзя. Напишите мне о Вашем здоровье.

Жан Щеглов написал драму*. А я гуляючи отмахал комедию. Зададим мы работу Литературному комитету!*

В ноябре привезу в Питер продавать свой роман*. Дешевле как по 250 за лист не уступлю. Продам и уеду за границу, где, à la Худеков, задам банкет Лиге патриотов и угощу завтраком дон Карлоса, о чем, конечно, будет в газетах специальная телеграмма*.

Сердечный привет Вашим и Анне Михайловне. Последнее заседание Комитета* прошло у нас очень мирно и благополучно. Дела Общества, по-моему, идут превосходно. На конверте я не буду писать «его высокоблагородию»; разрешите мне это удовольствие. Вы для меня не высокоблагородие, а светлость. Мои все Вам кланяются и шлют пожелания. Пишите.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 14 мая 1889*

653. А. С. СУВОРИНУ

14 мая 1889 г. Сумы.

14 май.

Спасибо, получил свою «Татьяну Репину»*. Бумага очень хорошая. Фамилию свою я в корректуре зачеркнул, и мне непонятно, как это она уцелела. Зачеркнул, т. е. исправил, я и многие опечатки, к<ото>рые тоже уцелели. Впрочем, всё это вздор. Для большей иллюзии следовало бы напечатать на обложке не Петербург, а Leipzig*.

Мой живописец* никогда не выздоровеет. У него чахотка. Вопрос поставлен так: как долго будет продолжаться болезнь? А при такой постановке, согласитесь, оставлять его нельзя. К тому же, если бы я уехал, то семья осталась бы в тяжелом положении, которое Вы можете себе представить, если вообразите себе группу: мать, сестра и ежеминутно кашляющий, брюзжащий и неугомонно командующий художник. Без меня им оставаться нельзя <…>[17]

Щеглов мне не конкурент. Я не знаю его драмы*, но предчувствую, что в своих двух первых актах* я сделал в 10 раз больше, чем он во всех своих пяти. Его пьеса может иметь бо́льший успех, чем моя, но такой конкуренции я не боюсь. Говорю Вам сие, чтобы показать, как я доволен своей работой. Пьеса вышла скучная, мозаичная, но все-таки она дает мне впечатление труда. Вылились у меня лица положительно новые; нет во всей пьесе ни одного лакея, ни одного вводного комического лица, ни одной вдовушки. Всех действ<ующих> лиц восемь, и из них только три эпизодические. Вообще я старался избегать лишнего, и это мне, кажется, удалось. Одним словом, умный мальчик, что и говорить. Если цензура не хлопнет по шапке*, то Вам предстоит вкусить осенью такое наслаждение, какого Вы не испытаете, даже стоя на вершине Эйфелевой башни и глядя вниз на Париж. Скажите Буренину, что билета я ему опять не дам*, а Бежецкому скажите, что опять он может не быть на моей пьесе, сколько ему угодно. Если же цензура хлопнет по шапке, то так тому и быть, подождем будущего лета и напишем новую пьесу, а Буренину все-таки билета не дам.

Ваш ученый Эльпе рекомендует пить стакан молока в продолжение пяти минут*. Как это удобно для работающего человека. <…>[18] Мудрят наши ученые гуси! В ноябре приеду в Питер продавать с аукциона свой роман. Продам и уеду в Пиренеи.

Свободин обещал ко мне приехать*. Опять ужаснется, что я не читал Лессинга*.

Конец в новом романе Бурже* мне не нравится. Можно было бы лучше сделать. Это не конец умного романа, а шлейф, оторванный от Габорио и приколотый к умному роману булавками. Правосудие, «официальное бесстрастие» судей и прочее – всё это перестало уже трогать. Сикст, читающий «Отче наш», умилит Евгения Кочетова, но мне досадно. Коли нужно смело говорить правду от начала до конца, то такой фанатик ученый, как Сикст, прочитав «Отче наш», должен затем вскочить и, подобно Галилею, воскликнуть: «А все-таки земля вертится!» Та глава, где Шарлотта приходит отдаться, великолепно сделана и трогает.

Вы интересуетесь знать, продолжает ли Вас ненавидеть докторша*. Увы! Она пополнела и сильно смирилась, что мне чрезвычайно не нравится. Женщин-врачей осталось на земле немного. Они переводятся и вымирают, как зубры в Беловежской пу́стыни. Одни гибнут от чахотки, другие впадают в мистицизм, третьи выходят замуж за вдовых эскадронных командиров, четвертые крепятся, но уж заметно падают духом. Вероятно, на земле быстро вымирали первые портные, первые астрологи… Вообще тяжело живется тем, кто имеет дерзость первый вступить на незнакомую дорогу. Авангарду всегда плохо.

Как Евгения Константиновна? Небось, Алексей Алексеевич трусит? Помогай им бог*, дело хорошее. Кланяйтесь.

В деревне дифтерит. Ловлю раков. Со мной вместе ловит сапожник Мишка, лет 12–13, ужасный брехун.

Будьте здоровы и счастливы 1000 раз.

Ваш Потемкин.

Суворину А. С., 15 мая 1889*

654. А. С. СУВОРИНУ

15 мая 1889 г. Сумы.

15 май.

Если Вы еще не уехали за границу, отвечаю на Ваше письмо о Бурже. Буду краток. Вы пишете между прочим: «Пускай наука о материи идет своим чередом, но пусть также остается что-нибудь такое, где можно укрыться от этой сплошной материи». Наука о материи идет своим чередом, и те места, где можно укрыться от сплошной материи, тоже существуют своим чередом, и, кажется, никто не посягает на них. Если кому и достается, то только естественным наукам, но не святым местам, куда прячутся от этих наук. В моем письме* вопрос поставлен правильнее и безобиднее, чем в Вашем, и я ближе к «жизни духа», чем Вы. Вы говорите о праве тех или других знаний на существование, я же говорю не о праве, а о мире. Я хочу, чтобы люди не видели войны там, где ее нет. Знания всегда пребывали в мире. И анатомия, и изящная словесность имеют одинаково знатное происхождение, одни и те же цели, одного и того же врага – чёрта, и воевать им положительно не из-за чего. Борьбы за существование у них нет. Если человек знает учение о кровообращении, то он богат; если к тому же выучивает еще историю религии и романс «Я помню чудное мгновение»*, то становится не беднее, а богаче, – стало быть, мы имеем дело только с плюсами. Потому-то гении никогда не воевали, и в Гёте рядом с поэтом прекрасно уживался естественник.

Воюют же не знания, не поэзия с анатомией, а заблуждения, т. е. люди. Когда человек не понимает, то чувствует в себе разлад; причин этого разлада он ищет не в себе самом, как бы нужно было, а вне себя, отсюда и война с тем, чего он не понимает. Во все средние века алхимия постепенно, естественным мирным порядком культивировалась в химию, астрология – в астрономию; монахи не понимали, видели войну и воевали сами. Таким же воюющим испанским монахом был в шестиде<сятых> годах наш Писарев.

Воюет и Бурже. Вы говорите, что он не воюет, а я говорю, что воюет. Представьте, что его роман попадает в руки человека, имеющего детей на естественном факультете, или в руки архиерея, ищущего сюжета для воскресной проповеди. Будет ли что-нибудь похожее на мир в полученном эффекте? Нет. Представьте, что роман попал на глаза анатому или физиологу и т. д. Ни в чью душу не повеет от него миром, знающих он раздражит, а не знающих наградит ложными представлениями – и только.

Вы, быть может, скажете, что он воюет не с сущностью, а с уклонениями от нормы. Согласен, с уклонениями от нормы должен воевать всякий писатель, но зачем компрометировать самую сущность? Сикст орел, но Бурже сделал из него карикатуру. «Психологические опыты» – клевета на человека и на науку. Неужели, если бы я написал роман, где у меня анатом ради науки вскрывает свою живую жену и грудных детей или ученая докторша едет на Нил и с научною целью совокупляется с крокодилом и с гремучей змеей, – то неужели бы этот роман не был клеветой? А ведь я бы мог интересно написать и умно.

Бурже увлекателен для русского читателя, как гроза после засухи, и это понятно. Читатель увидел в романе героев и автора, которые умнее его, и жизнь, которая богаче его жизни; русские же беллетристы глупее читателя, герои их бледны и ничтожны, третируемая ими жизнь скудна и неинтересна. Русский писатель живет в водосточной трубе, ест мокриц, любит халд и прачек, не знает он ни истории, ни географии, ни естественных наук, ни религии родной страны, ни администрации, ни судопроизводства… одним словом, чёрта лысого не знает. В сравнении с Бурже он гусь лапчатый и больше ничего. Понятно, почему Бурже должен нравиться, но из этого все-таки не следует, что Сикст прав, когда читает «Отче наш», или что он правдив в это время.

Ну, больше не стану надоедать Вам с Бурже. Что касается Вашего таланта передавать в компактной форме такие романы, как «Disciple»*, то я читал и радовался за Вас. Очень хорошо. Вы отлично справились с философскою и ученою частью романа, и я не знал, что Вы это умеете. У меня бы всё перепуталось и получилось бы еще длиннее, чем у Бурже.

Мне скучно. Плещеев у меня не будет, а хорошо, если бы приехал. Он очень хороший старик.

Скоро я пришлю Вам письмо, написанное по-французски и по-немецки. Поклон Анне Ивановне, Насте и Боре.

Счастливого Вам путешествия.

Ваш А. Чехов.

Кондратьеву И. М., 18 мая 1889*

655. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

18 мая 1889 г. Сумы.

18 май, г. Сумы.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Недели две тому назад мною послана в цензуру и, вероятно, уже разрешена новая одноактная пьеска* «Трагик поневоле (Из дачной жизни)», шутка. Если можно вносить в каталог пьесы, еще не побывавшие в цензуре, то, чтобы мне еще раз не беспокоить Вас этим летом, кстати уж заодно внесите и мою пьесу «Леший, комедия в 4-х действиях», которая осенью пойдет на казенной сцене*. Затем, пожелав Вам всего хорошего, имею честь пребыть с искренним к Вам уважением

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 22 мая 1889*

656. Н. А. ЛЕЙКИНУ

22 мая 1889 г. Сумы.

22 май, г. Сумы (Харьк. губ.).

Здравствуйте, Николай Александрович, сколько зим, сколько лет! Давно уж я не писал Вам и не получал от Вас писем. Причины моего молчания кроются в постоянстве моего характера: я всегда одинаково и неизменно ленив, и всегда моя голова занята каким-нибудь обстоятельством; Вы же молчите, потому что Вы считаетесь визитами и ждете, когда я Вам напишу.

Живу я там же, где жил в прошлом году. Адрес мой краток: г. Сумы. Не ездил я никуда и, вероятно, до осени никуда не поеду, так как на руках у меня Николай, больной чахоткою и тающий от этой болезни. Дела его плохи, значит, плохи и мои дела, и Вы можете себе представить мое положение. Распространяться не стану.

В феврале у меня было около 1500 рублей. Я мечтал, что проживу всё лето до октября вольно и безбедно, объезжу весь свет вдоль и поперек и не буду работать. Вольно я еще не жил, и никуда я еще не ездил, а осталось у меня из полторы тысячи только 340 руб.

Я помаленьку работаю. Пишу маленькие рассказы, которые соединю воедино нумерацией, дам им общее заглавие и напечатаю в «Вестнике Европы»*. Хочу сразу получить денег побольше. Думал написать комедию*, но пока сделал только два акта, надоело, и я бросил. Да не тем голова занята. Обстановка у меня теперь совсем не писательская, а лазаретная.

Что поделывает Билибин? Я слышал, что он работает много для сцены. Это хорошо, хотя быть хорошим фельетонистом гораздо выгоднее, чем быть отличным водевилистом. Выгоднее, покойнее и солиднее.

Я читал, что в Питере жарко. У нас тоже вся весна была жаркая. В тени больше 30°. Купаемся поневоле два раза в день и спим ночью под простынями при открытых окнах. Дождей нет, земля высохла, листья на деревьях вялы, редиска червивая; вообще червей, моли и тли много, появилась вся эта гадость рано, и надо думать, судя по всему этому, что урожая не будет. Комары замучили.

Ездили Вы на Валаам? Если б художник был здоров, я поехал бы на Кавказ или в Париж; из Парижа писал бы юмористические фельетоны. Мне кажется, что когда я заживу по-человечески, т. е. когда буду иметь свой угол, свою, а не чужую жену, когда, одним словом, буду свободен от суеты и дрязг, то опять примусь за юмористику, которая мне даже снится. Мне всё снится, что я юмористические рассказы пишу. В голове кишат темы, как рыба в плесе.

Вы живете теперь в Ивановском? Сюда я и адресуюсь.

Поклон мой Прасковье Никифоровне и Феде.

Будьте здоровы и не забывайте Вашего

А. Чехова.

Тихонову В. А., 31 мая 1889*

657. В. А. ТИХОНОВУ

31 мая 1889 г. Сумы.

31 май.

Живу я, милый российский Сарду, не в Париже и не в Константинополе, а, как Вы верно изволили заметить на конверте Вашего письма, в г. Сумах, в усадьбе г-жи Линтваревой. Рад бы удрать в Париж и взглянуть с высоты Эйфелевой башни на вселенную, но – увы! – я скован по рукам и ногам и не имею права двинуться с места ни на один шаг. У меня болен чахоткою мой брат-художник, который живет теперь со мной.

Погода великолепная. Тепло, птицы поют, крокодилы квакают. Псел широк и величественен, как генеральский кучер. Но благодаря вышеписанному обстоятельству живется скучно и серо. Спасибо добрым людям – навещают меня и делят со мною скуку, иначе пришлось бы плохо. Гостил у меня дней шесть Суворин, сегодня приедет Свободин, бывают соседи – день идет за днем, разговор за разговором, ан глядь – уж и весны нет, июнь на носу.

Работаю, хотя и не усердно. Потягивает меня к работе, но только не к литературной, которая приелась мне. Пишу роман*. Кое-что как будто выходит; быстро писать не умею, тяну через час по столовой ложке и оттого не знаю, когда Вы будете иметь удовольствие в сотый раз убедиться, что я не такой великий человек, как вещал за обедом Соковнин*. Кончу я роман через 2–3 года.

Начал было я комедию*, но написал два акта и бросил. Скучно выходит. Нет ничего скучнее скучных пьес, а я теперь, кажется, способен писать только скучно, так уж лучше бросить.

Ваше томление я понимаю. Оно пройдет, и пьеса будет написана Вами* во благовремении. Ваше «Без коромысла и утюга» шло недавно в Одессе*. Стало быть, напрасно Вы отзываетесь презрительно о сией пьесе. Всё хорошо. Поймите раз навсегда, что драматургия – Ваша профессия, что Вам приходится писать ежегодно по одной, по две пьесы, что поэтому поневоле Вы не можете писать одни только шедевры. На десяток пьес должно приходиться семь неважных – таков удел всякой профессии. Поймите сие, и Вам станет понятно, что всё хорошо и всё слава богу.

Вы хотите, чтобы я повлиял на Жана Щеглова и вернул его на путь беллетристики*. В своих письмах я всякий раз усердно жую его, но все мои жидкие сентенции, как волны об утес, разбиваются в брызги, наталкиваясь на страсть. Страсть выбивается только страстью, а сентенциями да логикой ничего не поделаешь. Самое лучшее – оставить Жана в покое и ждать, когда в нем перекипит театральная бурда и сам он естественным порядком придет к норме.

Перед выездом из Москвы заседал я как новоиспеченный член в комитете Общества драмат<ических> писателей. Вынес такое впечатление: дела Общества идут превосходно.

Если верить газетам, то у Вас на севере теперь холодно. А у нас жарко.

Если не лень и если Вы еще не женились на рябой бабе*, бьющей Вас и мешающей Вам писать, то пишите мне.

Как Вы насчет спиритуозов?* Придерживаетесь или отрицаете?

Ну, будьте здоровы и счастливы. Моя фамилия благодарит Вас за поклон и тоже кланяется.

Ваш А. Чехов.

Если брату станет полегче, то уеду на Кавказ.

Оболонскому Н. Н., 4 июня 1889*

658. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

4 июня 1889 г. Сумы.

4 июнь 89 г.

Привет Вам, милый доктор! Не велите казнить за молчание*, а велите слово вымолвить. Не писал я Вам так долго по весьма уважительным причинам: во-1-х) не знал точно, где вы, в Москве или на Кавказе; во-2-х) сам собирался с сестрою поехать на Кавказ; в-3-х) каждый день ждал, когда Николай соберется, наконец, написать Вам обещанное curriculum vitae[19]. Да и к тому же ужасно скучно и лень писать, когда знаешь, что не напишешь ничего хорошего и веселого. Дела художника плохи. Дни стоят жаркие, молока пьет он много, но t° прежняя, вес тела с каждым днем уменьшается. Кашель не дает покою. В первый месяц дачного жития он (не кашель, а художник) половину дня проводил на воздухе, теперь же упрямо лежит в комнате, выходит на полчаса, да и то неохотно, лениво; часто спит и во сне бредит; предпочитает дремать в сидячем положении, а не в лежачем, так как последнее со второй половины мая стало обусловливать кашель… Аппетит сносный. Даю ipec., хинин, atrop. и проч.

Одним словом, позвольте мне не продолжать. Кроме уныния, ничего я не могу нагнать на Вас. Как Вы живете? Что поделываете? Существует ли «клуб благополучных идиотов»? Много ли в Кисловодске хорошеньких женщин? Есть ли театр? Вообще, как проводите лето? Напишите мне. Когда нет курицы, то довольствуются одним только бульоном; когда нельзя ехать на Кавказ, можно утолять слегка жажду письмами с Кавказа. Вы обещаете прислать мне целую поэму. Ладно. Я отвечу Вам повестью.

Быть может, я приеду в Кисловодск, но не раньше августа. Понятно, почему. А если приеду, то непременно напишу 3-хактную пьесу для Корша. Начал было я писать большую пьесу для казны, написал два акта и бросил. Не пишется. А надо бы кончить, ибо пьеса уже обещана в бенефис Свободину и Ленскому* и о ней протрещали во всех газетах.

У меня наступил «сезон гостей». Неделю гостил Суворин; сейчас гостит Свободин; завтра приедут из Москвы виолончелист* и еще кто-нибудь. Вообще, если бы не кашель в соседней комнате, то, пожалуй, жилось бы не скучно. Когда я вырасту большой и буду иметь собственную дачу, то построю три флигеля специально для гостей обоего пола. Я люблю шум больше, чем гонорар.

Опять о художнике. Когда я вез его из Москвы, на полдороге поднялась у него рвота. Рвота бывает и теперь. Еще одна подробность, более значительная: появились симптомы, указующие на заболевание гортани. Это уж совсем плохо, так как в горловых болезнях я швах и, кажется, во всем уезде нет ни единого ларингоскопа. Не порекомендуете ли Вы каких-нибудь вдыханий? Один туземный лекарь настойчиво рекомендует мне креозот.

У нас засуха. Дождей нет, хлеб плохой, фрукты съедены червями. Будет сплошной неурожай. Рыба ловится плохо.

Художник каждый день говорит о Вас и каждый день берет у меня почтовую бумагу, чтобы написать Вам. Скуки ради завел он себе котенка и забавляется им, как маленький. Грунтует циферблат на стенных часах, хочет писать на них женскую головку.

Моя фамилия кланяется и еще раз шлет Вам свое спасибо. Иду сейчас к Николаю и засажу его писать. Его письмо пошлю отдельно.

Жду поэмы, а пока крепко жму Вам руку, желаю побольше практики, побольше романов с красивейшими из кисловодских гурий и пребываю сердечно преданный

А. Чехов.

Мой адрес: г. Сумы.

Суворину А. С., 9 июня 1889*

659. А. С. СУВОРИНУ

9 июня 1889 г. Сумы.

9 июнь.

Нашли же Вы, наконец, дачу? Где? А пора бы уж найти, ибо через три дня солнце начнет уже клониться к зиме. Если дача в Тульской губ., то ко мне на Псел рукой подать. Приезжайте ради создателя. Мы поедем, куда Вам угодно и на чем угодно. В Полтавской губ<ернии> уже знают, что Вы туда приедете со мной.

Я положительно не могу жить без гостей. Когда я один, мне почему-то становится страшно, точно я среди великого океана солистом плыву на утлой ладье. Неделю тому назад приехал ко мне Свободин с своим девятилетним сынишкой, очень милым и симпатичным, неугомонно философствующим мальчиком. О Лессинге и гамбургской драматургии – ни полслова*. Зоненштейн*, к великому моему удивлению и удовольствию, сбросил с себя маску «образованного» актера и дурачился, как мальчик. Он пел, кривлялся, ловил раков во фраке, пил и вообще вел себя так, как будто не читал Лессинга. Вчера он уехал в Петербург, но с Ворожбы вернулся назад и теперь гуляет по саду.

Прочел я письмо Александра*, которое Вы прислали мне. Чувствую сильное искушение раскритиковать это удивительное письмо, но кладу печать на уста свои, чтобы не сказать чего-нибудь такого, что для Вас совсем неинтересно. Я сердит, как глупец, и не верю даже тому, чему по человеколюбию следовало бы верить.

Николай проговорился мне, что он просил у Вас денег. Если это правда, то спешу Вас уверить, что деньги ему решительно ни на что не нужны. Всё необходимое у него есть, и ни в чем отказа ему не бывает. Он говорил мне, что Вы пообещали ему, и я премного буду обязан Вам, если Вы забудете об этом обещании. Простите, что я надоедаю Вам таким вздором. Мне самому скучно говорить о деньгах, но что делать? Судьба соделала меня нянькою, и я volens-nolens[20] должен не забывать о педагогических мерах.

Насчет того, где будет напечатан мой великолепный роман, я полагаю, рассуждать еще рано. То есть рано еще обещать. Когда кончу, пришлю Вам на прочтение, и оба мы решим, как лучше. Если найдете, что его удобно печатать в газете, то сделайте милость, валяйте в газете. Сегодня я напишу одну главу. Чувствую сильное желание писать.

Дождей всё нет и нет. Неурожай – решенное дело. Жарища ужасная. На деревьях червей видимо-невидимо, но в земле их нет, ибо земля суха, как московские фельетоны.

Поздравляю «Новое время» с семейною радостью: говорят, что Курепин женился.

Мне Стасов симпатичен, хоть он и Мамай Экстазов. Что-то в нем есть такое, без чего в самом деле жить грустно и скучно. Читал я письма Бородина*. Хорошо.

Художник в прежнем положении: ни лучше, ни хуже.

Раки превосходно ловятся. Миша не успевает подсачивать.

Всем Вашим мой сердечный привет. Пребываю ожидающий Вас

А. Чехов.

Вчера я заставил одного юнца купить на вокзале «Военные на войне»*. Прочел и сказал: «Очень хорошо». С Маслова магарыч.

Оболонскому Н. Н., 17 июня 1889*

660. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

17 июня 1889 г. Сумы.

17 июня 89.

Художник скончался*. Подробности письмом или при свидании, а пока простите карандаш.

Жму горячо Вам руку.

Ваш душевно

А. Чехов.

На обороте:

Кисловодск,

Дача Жердевой

Доктору Николаю Николаевичу Оболонскому.

Шехтелю Ф. О., 18 июня 1889*

661. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

18 июня 1889 г. Сумы.

18 июня. г. Сумы.

Вчера, 17-го июня, умер от чахотки Николай. Лежит теперь в гробу с прекраснейшим выражением лица. Царство ему небесное, а Вам, его другу, здоровья и счастья…

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Москва,

Тверская, д. Пороховщикова

Францу Осиповичу Шехтель.

Дюковскому М. М., 24 июня 1889*

662. М. М. ДЮКОВСКОМУ

24 июня 1889 г. Сумы.

24 июня.

Отвечаю, милый Михаил Михайлович, на Ваше письмо*. Николай выехал из Москвы уже с чахоткою. Развязка представлялась ясною, хотя и не столь близкой. С каждым днем здоровье становилось всё хуже и хуже, и в последние недели Николай не жил, а страдал: спал сидя, не переставая кашлял, задыхался и проч. Если в прошлом были какие вины, то все они сторицей искупились этими страданиями. Сначала он много сердился, болезненно раздражался, но за месяц до смерти стал кроток, ласков и необыкновенно степенен. Всё время мечтал о том, как выздоровеет и начнет писать красками. Часто говорил о Вас и о своих отношениях к Вам. Воспоминания были его чуть ли не единственным удовольствием. За неделю до смерти он приобщился. Умер в полном сознании. Смерти он не ждал; по крайней мере ни разу не заикнулся о ней.

В гробу лежал он с прекраснейшим выражением лица. Мы сняли фотографию. Не знаю, передаст ли фотография это выражение.

Похороны были великолепные. По южному обычаю, несли его в церковь и из церкви на кладбище на руках, без факельщиков и без мрачной колесницы, с хоругвями, в открытом гробе. Крышку несли девушки, а гроб мы. В церкви, пока несли, звонили. Погребли на деревенском кладбище, очень уютном и тихом, где постоянно поют птицы и пахнет медовой травой. Тотчас же после похорон поставили крест, который виден далеко с поля. Завтра девятый день. Будем служить панихиду.

Вся семья благодарит Вас за письмо, а мать, читая его, плакала. Вообще грустно, голубчик.

Очень рад, что Вы женитесь. Поздравляю и желаю всего того, что принято желать при женитьбе.

Я написал Вам коротко, потому что сюжет слишком длинный, не поддающийся описанию на 2–3 листках. Подробности расскажу при свидании, а пока будьте здоровы и счастливы.

Вся моя фамилия Вам кланяется.

Ваш А. Чехов.

На конверте:

Москва.

Михаилу Михайловичу Дюковскому.

У Калужских ворот. Мещанское училище.

Сергеенко П. А., 25 июня 1889*

663. П. А. СЕРГЕЕНКО

25 июня 1889 г. Сумы.

Если Ленского зовут Александром Павловичем*, то выеду вторник*. Телеграфируй, какой остановиться гостинице.

Чехов.

На бланке:

Севастополь Театр Сергеенко

Плещееву А. Н., 26 июня 1889*

664. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

26 июня 1889 г. Сумы.

26 июнь.

Здравствуйте, мой дорогой и милый Алексей Николаевич! Ваше письма пришло на девятый день после смерти Николая, т. е. когда мы все уже начали входить в норму жизни; теперь отвечаю Вам и чувствую, что норма в самом деле настала и что теперь ничто не мешает мне аккуратно переписываться с Вами.

Бедняга художник умер. На Луке он таял, как воск, и для меня не было ни одной минуты, когда бы я мог отделаться от сознания близости катастрофы… Нельзя было сказать, когда умрет Николай, но что он умрет скоро, для меня было ясно. Развязка произошла при следующих обстоятельствах. Гостил у меня Свободин. Воспользовавшись приездом старшего брата*, который мог сменить меня, я захотел отдохнуть, дней пять подышать другим воздухом; уговорил Свободина и Линтваревых и поехал с ними в Полтавскую губ<ернию> к Смагиным. В наказание за то, что я уехал, всю дорогу дул такой холодный ветер и небо было такое хмурое, что хоть тундрам впору. На половине дороги полил дождь. Приехали к Смагиным ночью, мокрые, холодные, легли спать в холодные постели, уснули под шум холодного дождя. Утром была всё та же возмутительная, вологодская погода; во всю жизнь не забыть мне ни грязной дороги, ни серого неба, ни слез на деревьях; говорю – не забыть, потому что утром приехал из Миргорода мужичонко и привез мокрую телеграмму: «Коля скончался». Можете представить мое настроение. Пришлось скакать обратно на лошадях до станции, потом по железной дороге и ждать на станциях по 8 часов… В Ромнах ждал я с 7 часов вечера до 2 ч<асов> ночи. От скуки пошел шататься по городу. Помню, сижу в саду; темно, холодище страшный, скука аспидская, а за бурой стеною, около которой я сижу, актеры репетируют какую-то мелодраму.

Дома я застал горе. Наша семья еще не знала смерти*, и гроб пришлось видеть у себя впервые.

Похороны устроили мы художнику отличные. Несли его на руках, с хоругвями и проч. Похоронили на деревенском кладбище под медовой травой; крест виден далеко с поля. Кажется, что лежать ему очень уютно.

Вероятно, я уеду куда-нибудь. Куда? Не вем.

Суворин зовет за границу*. Очень возможно, что поеду и за границу, хотя меня туда вовсе не тянет. Я не расположен теперь к физическому труду, хочу отдыха, а ведь шатанье по музеям и Эйфелевым башням, прыганье с поезда на поезд, ежедневные встречи с велеречивым Дмитрием Васильевичем*, обеды впроголодь, винопийство и погоня за сильными ощущениями – всё это тяжелый физический труд. Я бы охотнее пожил где-нибудь в Крыму, на одном месте, чтоб можно было работать.

Пьеса моя* замерзла. Кончать некогда, да и не вижу особенной надобности кончать ее. Пишу понемножку роман, причем больше мараю, чем пишу.

Вы пьесу пишете?* Вам бы не мешало изобразить оригинальную комедийку. Напишите и уполномочьте меня поставить ее в Москве. Я и на репетициях побываю, и гонорар получу, и всякие штуки.

Если я уеду куда-нибудь, то с каждой большой станции буду посылать Вам открытые письма, а из центров закрытые письма.

Линтваревы здравствуют. Они великолепны. С каждым днем становятся всё лучше и лучше, и неизвестно, до чего они дойдут в этом направлении. В великодушии и доброте нет им равных во всей Харьк<овской> губернии. Смагины здравствуют и тоже совершенствуются.

Поздравляю «Северный вестник» с возвращением Протопопова и Короленко*. От критики Протопопова никому не будет ни тепло, ни холодно, потому что все нынешние гг. критики не стоят и гроша медного – в высшей степени бесполезный народ, возвращение же Короленко факт отрадный, ибо сей человек сделает еще много хорошего. Короленко немножко консервативен; он придерживается отживших форм (в исполнении) и мыслит, как 45-летний журналист; в нем не хватает молодости и свежести; но все эти недостатки не так важны и кажутся мне наносными извне; под влиянием времени он может отрешиться от них. Сестра благодарит за поклоны и велит кланяться. Мать тоже. А я целую Вас, обнимаю и желаю всяческих благ. Будьте счастливы и здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 2 июля 1889*

665. А. С. СУВОРИНУ

2 июля 1889 г. Сумы.

2 июль. Сумы.

Простите, что пишу на клочке.

Сейчас я получил от Вас письмо. Вы пишете, что пробудете в Тироле целый месяц. Времени достаточно, чтобы я мог съездить до заграницы в Одессу, куда влечет меня неведомая сила*. Значит, я выеду из Киева не во вторник, как телеграфировал*, а позже. Из Волочиска буду телеграфировать.

Из Одессы тоже буду телеграфировать*.

Бедняга Николай умер. Я поглупел и потускнел. Скука адская, поэзии в жизни ни на грош, желания отсутствуют и проч. и проч. Одним словом, чёрт с ним.

Всех Ваших от души приветствую, а Анне Ивановне целую руку.

Если хотите, телеграфируйте мне в Одессу (Одесса, Северная гостиница).

* * *

Пьяница Вам кланяется. Он живет теперь у меня* и ведет трезвую жизнь. Тифа у него не было*.

Не горюйте, что Вам приходится много тратить на телеграммы. Деньги, потраченные Вами на телеграммы ко мне, я пожертвую в кадетский корпус, который будет построен Харитоненком*, на учреждение стипендии имени А. А. Суворина.

Будьте счастливы и не старайтесь утомляться.

Ваш до конца дней моих

А. Чехов.

Чехову И. П., 16 июля 1889*

666. И. П. ЧЕХОВУ

16 июля 1889 г. Пароход «Ольга» (по пути из Одессы в Ялту).

Пароход «Ольга». Воскресенье 16 июля.

Я еду в Ялту и положительно не знаю, зачем я туда еду. Надо ехать и в Тироль, и в Константинополь, и в Сумы; все страны света перепутались у меня в голове, фантазия кишмя кишит городами, и я не знаю, на чем остановить свой выбор. А тут еще лень, нежелание ехать куда бы то ни было, равнодушие и банкротство… Живу машинально, не рассуждая.

Из Одессы выехал я не в понедельник, как обещал, а в субботу. Совсем было уж уложился, заплатил по счету, но пошел на репетицию проститься – и там меня удержали. Один взял шляпу, другая палку, а все вместе упрашивали меня так единодушно и искренно, что не устояла бы даже скала; пришлось остаться. Без тебя жил* я почти так же, как и при тебе. Вставал в 8–9 часов и шел с Правдиным купаться. В купальне мне чистили башмаки, к<ото>рые у меня, кстати сказать, новые. Душ, струя… Потом кофе в буфете, что на берегу около каменной лестницы. В 12 ч. брал я Панову и вместе с ней шел к Замбрини есть мороженое (60 коп.), шлялся за нею к модисткам, в магазины за кружевами и проч. Жара, конечно, несосветимая. В 2 ехал к Сергеенко, потом к Ольге Ивановне борща и соуса ради. В 5 у Каратыгиной чай, к<ото>рый всегда проходил особенно шумно и весело; в 8, кончив пить чай, шли в театр. Кулисы. Лечение кашляющих актрис и составление планов на завтрашний день. Встревоженная Лика*, боящаяся расходов; Панова, ищущая своими черными глазами тех, кто ей нужен; Гамлет-Сашечка*, тоскующий и изрыгающий громы; толстый Греков, всегда спящий и вечно жалующийся на утомление; его жена – дохленькая барыня, умоляющая, чтоб я не ехал из Одессы; хорошенькая горничная Анюта в красной кофточке, отворяющая нам дверь, и т. д. и т. д. После спектакля рюмка водки внизу в буфете и потом вино в погребке – это в ожидании, когда актрисы сойдутся у Каратыгиной пить чай. Пьем опять чай, пьем долго, часов до двух, и мелем языками всякую чертовщину. В 2 провожаю Панову до ее номера и иду к себе, где застаю Грекова. С ним пью вино и толкую о Донской области (он казак) и о сцене. Этак до рассвета. Затем шарманка снова заводилась и начиналась вчерашняя музыка. Всё время я, подобно Петровскому, тяготел к женскому обществу, обабился окончательно, чуть юбок не носил, и не проходило дня, чтоб добродетельная Лика с значительной миной не рассказывала мне, как Медведева боялась отпустить Панову на гастроли и как m-me Правдина (тоже добродетельная, но очень скверная особа) сплетничает на весь свет и на нее, Лику, якобы потворствующую греху.

Прощание вчера вышло трогательное. Насилу отпустили. Поднесли мне два галстуха на память и проводили на пароход. Я привык и ко мне так привыкли, что в самом деле грустно было расставаться.

Слышно, как на военном фрегате играет музыка. Жарко писать. Сейчас завтрак.

Нашим буду писать из Алупки, а пока кланяйся всем. Пилит ли Семашечка на своей поломанной жене*?

В Ялте Стрепетова* и, вероятно, кто-нибудь из литераторов. Придется много разговаривать.

Актрисы тебе кланялись.

«Горе от ума» сошло скверно, «Дон-Жуан» и «Гамлет» хорошо*. Сборы плохие.

Получил письмо от Боборыкина*. Если есть письма на мое имя, то пришли их (заказным) по адресу: Ялта, Даниилу Михайловичу Городецкому, для передачи мне. Пришли и почтовые повестки, я напишу доверенность.

У меня нет ни желаний, ни намерений, а потому нет и определенных планов. Могу хоть в Ахтырку ехать, мне всё равно. Маше буду писать, вероятно, завтра. Ну, оставайтесь все здоровы и не поминайте лихом.

А. Ч.

Кондратьеву И. М., 18 июля 1889*

667. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

18 июля 1889 г. Ялта.

18 июль, Ялта.

Многоуважаемый Иван Максимович!

Будьте добры выслать причитающийся мне гонорар по следующему адресу:

г. Сумы, Харьк<овской> губ., Марии Павловне Чеховой, для передачи мне.

Приеду я в Москву в первых числах сентября. Желаю Вам всего хорошего и пребываю искренно уважающим

А. Чехов.

Чеховой М. П., 18 июля 1889*

668. М. П. ЧЕХОВОЙ

18 июля 1889 г. Ялта.

18 июль.

Я живу в Ялте (дача Фарбштейн)*. Попросить тебя и Наталию Михайловну приехать сюда я не решаюсь, так как положительно не имею понятия о том, как долго я проживу здесь и куда поеду отсюда. Скука адская, и возможно, что я уеду отсюда завтра или послезавтра. Уеду в Сумы, а из Сум в Москву, не дожидаясь сентября. Лето мне опротивело, как редиска.

Живу я на очень приличной даче, плачу за 1½ комнаты 1 рубль в сутки. Море в двух шагах. Растительность в Ялте жалкая. Хваленые кипарисы не растут выше того тополя, который стоит в маленьком линтваревском саду налево от крыльца; они темны, жестки и пыльны. В публике преобладают шмули и бритые рожи опереточных актеров. Женщины пахнут сливочным мороженым.

К сожалению, у меня много знакомых. Редко остаюсь один. Приходится слушать всякий умный вздор и отвечать длинно. Шляются ко мне студенты и приносят для прочтения свои увесистые рукописи*. Одолели стихи. Всё претенциозно, умно, благородно и бездарно.

Сергеенко со мной нет, он в Одессе, чему я очень рад.

Купанье великолепное.

Когда я ехал из Севастополя в Ялту, была качка*. Дамы и мужчины рвали. Меня мутило, но только слегка; я имел дерзость даже обедать, хотя во всё время обеда боялся, что вырву в тарелку своей соседки, дочери одесского градоначальника.

Обеды дрянные. Ленивые щи, антрекот из подошвы, компот – цена 1 рубль. Вчера вечером в саду я громко жаловался на плохие ялтинские обеды; местный акцизный*, очень симпатичный и добродушный человек, внял моему гласу и робко пригласил меня к себе обедать. Пойду сегодня.

Уехал бы за границу, но потерял из виду Суворина*.

Через неделю по получении этого письма на твое имя придут от Кондратьева деньги*. Получи и распечатай. Если захочешь ехать куда-нибудь, то поезжай.

Вернусь я не позже 10 августа – это наверное.

Одинокий человек отлично может прожить в Ялте за 60–75 руб. в месяц. Дороговизну преувеличили.

Я скучаю по Луке. Во время бури у берега камни и камешки с треском, толкая друг дружку, катаются то сюда, то туда – их раскатистый шум напоминает мне смех Натальи Михайловны; гуденье волн похоже на пение симпатичного доктора. По целым часам я просиживаю на берегу, жадно прислушиваюсь к звукам и воображаю себя на Луке.

Отдай в чистку мой черный пиджак. Пусть Миша свезет в красильное заведение. Если на осеннем пальто есть пятна, то и его туда же. Не мешало бы выгладить.

Где Александр?

В Ялте можно работать. Если б не добрые люди, заботящиеся о том, чтобы мне не было скучно, то я написал бы много*.

Александре Васильевне, доктору, Наталье Михайловне, композитору, Семашечке и всем нашим передай мой сердечный привет. Если можно, не скучай. Денег не жалейте, чёрт с ними.

Я здоров.

Твой А. Чехов.

Графине Лиде и ее безнравственному полковнику поклон*.

Плещееву А. Н., 3 августа 1889*

669. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

3 августа 1889 г. Ялта.

3 августа.

Милый и дорогой Алексей Николаевич, можете себе представить, я не за границей и не на Кавказе, а вот уж две недели одиноко сижу в полуторарублевом Nомере, в татарско-парикмахерском городе Ялте. Ехал я за границу, но попал случайно в Одессу, прожил там дней десять, а оттуда, проев половину своего состояния на мороженом (было очень жарко), поехал в Ялту. Поехал зря и живу в ней зря. Утром купаюсь, днем умираю от жары, вечером пью вино, а ночью сплю. Море великолепно, растительность жалкая, публика всплошную шмули или больные. Каждый день собираюсь уехать и всё никак не уеду. А уехать надо. Совесть загрызла. Немножко стыдно сибаритствовать в то время, когда дома неладно. Уезжая, я оставил дома унылую скуку и страх.

Сие письмо имеет цель двоякую: 1) приветствовать Вас и напомнить о своем многогрешном существовании и 2) просить Вас уведомить Анну Михайловну, что рассказ она получит от меня не позже 1 сентября. Это уж решенное дело, ибо рассказ почти готов. Несмотря на жару и на ялтинские искушения, я пишу. Написал уж на 200 целковых, т. е. целый печатный лист.

Пьесу начал* было дома, но забросил. Надоели мне актеры*. Ну их!

У меня сегодня радость. В купальне чуть было не убил меня мужик длинным тяжелым шестом. Спасся только благодаря тому, что голова моя отстояла от шеста на один сантиметр. Чудесное избавление от гибели наводит меня на разные, приличные случаю мысли.

В Ялте много барышень и ни одной хорошенькой. Много пишущих, но ни одного талантливого человека. Много вина, но ни одной капли порядочного. Хороши здесь только море да лошади-иноходцы. Едешь верхом на лошади и качаешься, как в люльке. Жизнь дешевая. Одинокий человек отлично может прожить здесь за 100 рублей в месяц.

Кланяется Вам Петров, местный старожил, типограф, донжуан и любитель поэзии, сидящий сейчас возле меня и собирающийся угостить меня обедом. Он глухонемой и говорит поэтому ужасно громко. Вообще чудаков здесь много.

Если захотите подарить меня письмом, то адресуйте в Сумы, куда я вернусь не позже 10 августа.

Рассказ по случаю жары и скверного, меланхолического настроения выходит у меня скучноватый. Но мотив новый. Очень возможно, что прочтут с интересом.

Мне один местный поэт говорил, что в Ялту приедет Елена Алексеевна. Посоветуйте ей не приезжать до винограда, т. е. раньше 15–20 августа.

Поклонитесь всем Вашим. Крепко обнимаю Вас и пребываю, как всегда, искренно любящим Антуаном Потемкиным (прозвище, данное мне Жаном Щегловым).

Кстати: что поделывает Жан? Всё еще насилует Мельпомену? Если увидите его, то поклонитесь.

Миткевичу В. К., 12 августа 1889*

670. В. К. МИТКЕВИЧУ

12 августа 1889 г. Сумы.

12 авг. Сумы.

Простите, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Я был в Ялте и только вчера вернулся домой.

Против Вашего желания перевести моего «Медведя» я ничего не имею. Напротив, это желание льстит мне, хотя я заранее уверен, что на французской сцене, где превосходные водевили считаются сотнями, русский водевиль, как бы удачно он написан ни был, успеха иметь не будет.

Поблагодарив Вас за внимание и пожелав успеха, пребываю готовый к услугам

А. Чехов.

Лейкину Н. А., 13 августа 1889*

671. Н. А. ЛЕЙКИНУ

13 августа 1889 г. Сумы.

13 авг. Сумы.

Из дальних странствий возвратясь*, добрейший Николай Александрович, я нашел у себя Ваше письмо. Спасибо за память. Вот Вам мое curriculum vitae[21]. Последние дни Николая, его страдания и похороны произвели на меня и на всю семью удручающее впечатление. На душе было так скверно, что опротивели и лето, и дача, и Псел. Единственным развлечением были только письма добрых людей, которые, узнав из газет о смерти Николая, поспешили посочувствовать моей особе. Конечно, письма пустое дело, но когда читаешь их, то не чувствуешь себя одиноким, а чувство одиночества самое паршивое и нудное чувство.

После похорон возил я всю семью в Ахтырку*, потом неделю пожил с нею дома, дал ей время попривыкнуть и уехал за границу. На пути к Вене со станции Жмеринка я взял несколько в сторону и поехал в Одессу; здесь прожил я 10–12 дней, купаясь в море и варясь в собственном соку, сиречь в поте. В Одессе, благодаря кое-каким обстоятельствам, было прожито денег немало; пришлось насчет заграницы отложить всякое попечение и ограничиться одной только поездкой в Ялту. В сем татарско-дамском граде прожил я недели три, предаваясь кейфу и сладостной лени. Всё пущено в трубу, осталось только на обратный путь. В стране, где много хорошего вина и отличных коней, где на 20 женщин приходится один мужчина, трудно быть экономным. Наконец я дома, с 40 рублями.

Разъезжая по провинции, я приглядывался к книжному делу. Нахожу, что поставлено оно отвратительно. Торговля нищенская. Половина книгопродавцев кулаки или прямо-таки жулики, покупатель невоспитанный, легко поддающийся обману, откровенно предпочитающий в книгах количество качеству. Пока столичные книгопродавцы не пооткрывают в городах своих отделений, до тех пор дело не подвинется ни на один шаг вперед. На туземцев рассчитывать нельзя.

Из туземцев я встретил только одного благонадежного и вполне порядочного издателя-книгопродавца, которого рекомендую Вашему вниманию. Его адрес: «Ялта, Даниил Михайлович Городецкий». Он содержит типографию, издает всякую крымскую дрянь, редактирует ялтинский листок, продает книги и этим летом открывает отделения по всему Крымско-Кавказскому побережью, начиная с Одессы и кончая Батумом. Он, повторяю, порядочный человек, образованный и неглупый. Немного неопытен, но это недостаток поправимый. Издания берет он только на комиссию, расчет ежемесячный или по желанию. Он просил Вас выслать ему по 25 экз. всех Ваших изданий. Если вышлете, то ничего не проиграете. Я за него вполне ручаюсь, и в случае, если его дело не пойдет, я в будущем июле, проездом через Ялту, заберу у него все книги. Его условия: 40%, а для рублевых книг 30%. Пошлите ему 25 экз. «Пестрых рассказов» и столько же Пальмина. Баранцевичу я буду писать особо. Если хотите, я сам буду считаться с ним. Во всяком случае, напишите мне, я уведомлю его.

Кстати о «Пестрых рассказах»… Я должен Вам или Вы мне? Если второе, то не пришлете ли мне за спасение души малую толику? Я нищ и убог. Если первое, то Ваше счастье, так тому и быть.

Всем Вашим поклон. Будьте здоровы и благополучны. В Москву еду 2–3 сент<ября>.

Ваш А. Чехов.

Пишите.

Чехову Ал. П., 13 августа 1889*

672. Ал. П. ЧЕХОВУ

13 августа 1889 г. Сумы.

Журнальный лилипут!

В благодарность за то, что я не запретил тебе жениться*, ты обязан немедленно надеть новые штаны и шапку и, не воняя дорогою, пойти в магазин «Нового времени». Здесь ты: во-1-х) возьмешь 25 экз. «В сумерках» и 25 экз. «Рассказов» и с помощью кого-нибудь из редакционных доместиков* отправишь сии книжицы через транспортную контору по нижеследующему адресу: «г. Ялта, Даниилу Михайловичу Городецкому»;

во-2-х) возьмешь гроши, причитающиеся мне за книги, и немедленно вышлешь мне, чем премного обяжешь, ибо я сижу без гроша в кармане и выехать мне буквально не с чем.

Исполнение первого пункта ты можешь варьировать так: взявши книги, поехать в контору «Осколков» и завести там с Анной Ивановной такой разговор:

Ты. Здравствуйте. Не сделал ли Лейкин распоряжение об отсылке в Ялту Городецкому своих книг?

А. И. Да, сделал.

Ты. Так не будете ли вы любезны к Вашей посылке присоединить и сии книжицы? Я уплачу часть расходов… и т. д.

Если ты не исполнишь моих приказаний, то да обратится твой медовый месяц в нашатырно-квасцово-купоросный!

Писал и упрекал в нерадении

Твой брат и благодетель.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 29 августа 1889*

673. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

29 августа 1889 г. Сумы.

29 авг.

Милый Жанчик, в субботу я еду в Москву и прошу Вас адресоваться по-зимнему, т. е. Кудринская Садовая, д. Корнеева. Если в сентябре будете в Москве, то уж застанете меня вполне и всесторонне водворившимся.

Очень рад, что Вы охладели к Мельпомене* и вернулись в родное лоно беллетристики. Теперь Вы будете писать по одной пьесе в 1–2 года, иметь успех и считаться все-таки не драматургом, а беллетристом. Так и нужно. Я бы лично бросил театр просто из расчета: драматургов 300, а беллетристов почти совсем нет. Да и, между нами говоря, театр не дает столько денег, сколько наша проза. Ваши «Фамочка» и «Петух»* дали, небось, вдвое больше, чем «Театралы» и «Дачный муж».

В этот сезон я ничего не дам для театра, ибо ровно ничего не сделал. Начал было «Лешего»* (в мае и июне), но потом бросил.

Пишу теперь повестушку, которую публика узрит в печати не раньше ноября. В сей повести, изображая одну юную девицу, я воспользовался отчасти чертами милейшего Жана*.

Где Баранцевич? Если встретитесь, то попросите его, чтобы он прислал мне свой адрес.

Всё мое семейство здравствует и шлет Вам поклон. Когда будете в Москве, приходите чай пить, обедать и ужинать. Поговорим про Вашу роковую бабушку*, трагический смех и адски мелодраматический почерк.

Мне пишут, что в «Предложении», которое ставилось в Красном Селе, Свободин был бесподобен; он и Варламов* из плохой пьесёнки сделали нечто такое, что побудило даже царя сказать комплимент по моему адресу. Жду Станислава и производства в члены Государственного совета.

Видаетесь ли с Билибиным? Очень милый и талантливый парень, но под давлением роковых обстоятельсгв и петербургских туманов превращается, кажется, в сухаря чиношу.

Погода великолепная. Нужно бы работать, а солнце и рыбная ловля за шиворот тащат прочь от стола.

Поклонитесь Вашей жене и будьте счастливы, как Соломон в юности.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н… 3 сентября 1889*

674. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

3 сентября 1889 г. Сумы.

3 сентября 89, Лука.

Сим извещаю Вас, милый Алексей Николаевич, что сегодня в 4 часа ночи при 2 градусах тепла, при небе, густо покрытом облаками, я выезжаю на товарно-каторжном поезде в Москву. Предвкушая эту интересную поездку, заранее щелкаю зубами и дрожу всем телом. Адрес у меня остается прошлогодний, т. е. Кудринская Садовая, д. Корнеева.

Сегодня я написал Анне Михайловне, что рассказ для «Сев<ерного> вестника» уже готов*, и просил у нее позволения подержать его у себя дома и не высылать ей до следующей книжки. Я хочу кое-что пошлифовать и полакировать, а главное, подумать над ним. Ничего подобного отродясь я не писал, мотивы совершенно для меня новые, и я боюсь, как бы не подкузьмила меня моя неопытность. Вернее, боюсь написать глупость.

Линтваревы все кланяются Вам. Жоржик не имеет определенных планов* и, по всей вероятности, останется на зиму дома. В этом юноше я могу понять только то, что он, несомненно, любит музыку, несомненно, талантлив и хороший, добрый человек. В остальном же прочем я его не понимаю. На что он употребит свою энергию и любовь, неизвестно. Быть может, истратит всё на порывы, на отдельные вспышки и этим ограничится.

Смагины в этом году не были на Луке.

Вчера приехала Вата с мамашей. Замуж она еще не вышла, но рассчитывает скоро выйти и уже выставляет свой живот далеко вперед, точно репетирует беременность.

Что Вы сделали для сцены? Хотел я почитать про Галеви*, но не собрал «Русских ведомостей».

В Москве ожидают меня заседания Комитета*. Горева и Абрамова долго не продержатся*, но тем не менее, однако, успеют дать Обществу заработать тысячи две-три.

Мне симпатичен Боборыкин, и будет жаль, если он очутится в положении курицы, попавшей во щи. Труппа у него жиденькая*, набранная, если можно так выразиться, из элементов случайных. Мечтает он о классическом репертуаре – это хорошо, но что труппа его из классических вещей будет делать чёрт знает что – это очень скверно.

Кланяюсь всем Вашим, а Вас крепко обнимаю и целую. Будьте счастливы.

Ваш А. Чехов.

Жоржик скоро будет писать Вам.

Куманину Ф. А., 5 сентября 1889*

675. Ф. А. КУМАНИНУ

5 сентября 1889 г. Москва.

5 сентябрь.

Многоуважаемый Федор Александрович, простите, что запаздываю ответом на Ваше письмо. Приехал я в Москву только сегодня.

Мое «Предложение» было уже напечатано* в «Новом времени» № 4732, куда я обещал его еще в прошлом году. Что касается напечатания этой пьесы в «Артисте»*, то оно едва ли возможно. Не в моей власти разрешать печатать то, что уже было однажды напечатано в газете и за что мною уже получены деньги. Неловко. Если, конечно, Суворин разрешит перепечатать с соответственным примечанием, что эта-де пьеса была раньше помещена в «Новом времени», то я ничего не буду иметь против.

Из всех немногочисленных пьес моих можно напечатать только одну, а именно «Лебединую песню (Калхас)», драматическ<ий> этюд в одном действии, который шел когда-то у Корша и, кажется, пойдет в Малом театре*. Пьеса эта была раньше напечатана в «Сезоне» Кичеева, но не целиком, а в сильно сокращенном виде; в «Сезон» я дал только часть первого монолога*. Эту «Лебединую песню» можно достать у Рассохина*. Есть она и у меня, буде пожелаете.

Сегодня я получил письмо от В. С. Лихачева*, автора «В родственных объятиях» и переводчика «Тартюфа». Он мне пишет: «Сегодня я вычитал в газете объявление об издаваемом в Москве журнале „Артист“, а у меня как раз готова оригинальная пятиактная драма». Далее он, Лихачев, поручает мне узнать у Вас об условиях и проч. Если Вы не прочь напечатать у себя его пьесу, то благоволите меня уведомить возможно подробнее: я напишу ему.

А за сим позвольте пожелать Вам всего хорошего и пребыть уважающим

А. Чехов.

Лихачеву В. С., 5 сентября 1889*

676. В. С. ЛИХАЧЕВУ

5 сентября 1889 г. Москва.

5 сентябрь.

Добрейший коллега Владимир Сергеевич!

Сегодня я вернулся в Москву и через ½ часа по прибытии получил Ваше письмо. О существовании «Артиста», подобно Вам, я узнал тоже из газет. Как-то зимою виделся я с его издателем Куманиным, был у нас разговор о журнале, просил он, Куманин, у меня пьесу, но что это за журнал, и зачем он издается, и как его будут звать, я не знал. И теперь почти ничего не знаю.

Кстати, я нашел у себя на столе письмо этого Куманина. Отвечая ему, я писал, между прочим, о Вас и о Вашей пьесе* и попросил его, чтобы он ответил мне возможно скорее и возможно подробнее. Его ответ я сообщу Вам своевременно. Если Вы не прочь верить в предчувствия, то могу Вам сказать еще больше: я предчувствую, что этот Куманин на днях будет у меня. Если предчувствие не обманет, то разговор мой с ним я сообщу Вам письменно тотчас же.

А за сим позвольте пожелать Вам всего хорошего.

Душевно Вас уважающий

Ваш сват (по Академии)*

А. Чехов.

«Иванова» я отдельно не издавал*. Получил из «Сев<ерного> вестн<ика>» сто экземпляров*, но они разлетелись у меня быстро, как дым.

Майкову А. А., 5 сентября 1889*

677. А. А. МАЙКОВУ

5 сентября 1889 г. Москва.

5 сентябрь 89 г.

Многоуважаемый Аполлон Александрович!

Сегодня я вернулся в Москву, о чем имею честь известить Вас на случай, если Вам угодно будет созвать Комитет*. Адрес прежний, т. е. Кудринская Садовая, д. Корнеева.

С истинным почтением имею честь быть уважающий

А. Чехов.

Линтваревой Е. М., 6 сентября 1889*

678. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

6 сентября 1889 г. Москва.

6 сентябрь.

Здравствуйте, уважаемый и добрейший доктор! Наконец мы доехали до Москвы. Доехали благополучно и без всяких приключений. Закусывать начали в Ворожбе и кончили под Москвой. Цыплята распространяли зловоние. Маша во всю дорогу делала вид, что незнакома со мной и с Семашко, так как с нами в одном вагоне ехал проф<ессор> Стороженко, ее бывший лектор и экзаменатор. Чтобы наказать такую мелочность, я громко рассказывал о том, как я служил поваром у графини-Келлер и какие у меня были добрые господа; прежде чем выпить, я всякий раз кланялся матери и желал ей поскорее найти в Москве хорошее место. Семашко изображал камердинера.

В Москве холодно, в комнатах не прибрано, мебель тусклая. Вся душа моя на Луке. Хочется сказать Вам тысячи теплых слов. Если бы было принято молитвословить святых жен и дев раньше, чем ангелы небесные уносят их души в рай, то я давно бы написал Вам и Вашим сестрам акафист и читал бы его ежедневно с коленопреклонением, но так как это не принято, то я ограничиваюсь только тем, что зажигаю в своем сердце в честь Вашу неугасимую лампаду и прошу верить в искренность и постоянство моих чувств. Само собою разумеется, что среди этих чувств самое видное место занимает благодарность.

Кланяйтесь, пожалуйста, всем Вашим, не минуя никого, ни Григория Алекс<андровича>, ни Домнушки, ни Ульяши. Надеюсь, что Егор Михайлович уже перестал заниматься свинством, т. е., иначе говоря, уже не возится со своей свинкой. Александре Васильевне передайте, что она поступила несправедливо, не взяв с меня ничего за маленький флигель. Брали с Деконора, берете с Артеменко, а ведь я, надеюсь, ничем не хуже их.

Вчера в день приезда у меня уже были гости. Семейство мое шлет всем Вам сердечный привет. Семашко тоже.

Когда я рассказывал Ивану о том, как Валентина Николаевна увязывала мой багаж, то он минуту подумал, почесал у себя за ухом и глубоко вздохнул*. А багаж в самом деле был увязан так художественно, что мне не хотелось развязывать.

Хладнокровна ли Наталия Михайловна?

Ну, да хранит Вас создатель.

Душевно преданный

А. Чехов.

Посылаю Вам свою erysipelas*.

Евреиновой А. М., 7 сентября 1889*

679. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

7 сентября 1889 г. Москва.

7 сентябрь.

Ваша телеграмма застала меня врасплох, уважаемая Анна Михайловна. Послав Вам письмо*, я успокоился и, занявшись обработкой своей вещи*, исковеркал ее вдоль и поперек и выбросил кусок середины и весь конец, решив заменить их новыми. Что же мне теперь делать? Не могу я послать Вам того, что кажется мне недоделанным и не нравится. Вещь сама по себе, по своей натуре, скучновата, а если не заняться ею внимательно, то может получиться, как выражаются французы, чёрт знает что.

Возможна только одна комбинация, очень неудобная для меня и для редакции и которою можно воспользоваться только в случае крайней нужды. Я разделю свой рассказ на две равных доли: одну половину поспешу приготовить к 12–15 сентября для октябрьской книжки, а другую вышлю для ноябрьской. В рассказе 3–4 листа, и делить его можно.

Если согласны на такую комбинацию, то дайте мне знать.

Сюжет рассказа новый: житие одного старого профессора, тайного советника. Очень трудно писать. То и дело приходится переделывать целые страницы, так как весь рассказ испорчен тем отвратительным настроением, от которого я не мог отделаться во всё лето. Вероятно, он не понравится, но что шуму наделает и что «Русская мысль» его обругает*, я в этом убежден.

Что Короленко?*

Простите бога ради, что я причинил Вам столько хлопот. В другой раз буду исправнее. Поклонитесь Марии Дмитриевне и Алексею Николаевичу. Моя фамилия благодарит Вас за поклон (в телеграмме) и шлет Вам самый сердечный привет.

Душевно преданный

А. Чехов.

Суворину А. А., 7 сентября 1889*

680. А. А. СУВОРИНУ

7 сентября 1889 г. Москва.

7 сент. Москва, Кудринская Садовая, д. Корнеева.

Здравствуйте, почтенный друг. У меня к Вам есть дело такого рода.

В январе этого года, когда я был в Петербурге и ставил своего «Иванова», в один из вечеров мною было получено из Москвы письмо от М. Н. Островской*, сестры покойного драматурга и ныне благополучно генеральствующего министра*. Она поручала мне в этом письме спросить у Алексея Сергеевича, не возьмется ли он издать ее детские рассказы? (Она детская писательница; о чем и как пишет, я не знаю.) Я показал письмо Алексею Сергеевичу и получил приблизительно такой ответ: «Хорошо, я издам. Только теперь рано, надо издавать детские рассказы к Рождеству. Пусть пришлет осенью». Я тоже сказал «хорошо» и послал его ответ г-же Островской.

Вчера у меня был брат ее Петр Николаевич Островский и спросил меня, что ему и сестре его надлежит теперь делать. Я почел за благо сказать ему, что Алексей Сергеевич теперь за границею и что за разрешением вопроса я обращусь к Вам, ибо Вы, как выражается Богданов, наследник-цесаревич. Теперь напишите мне, что делать*: ждать ли Островской возвращения Алекс<ея> Серг<еевича> или высылать материал для набора (20 листов!!)?

Мне, конечно, очень лестно, что у меня бывают родные братья министров и великих писателей, но еще более лестно сознание, что я оказываю им протекцию. Но если бы они не впутывали меня в свои дела, мне было бы еще более и более лестно.

Был я в Одессе* и хаживал в Ваш магазин. Тамошний Ваш главный книжный метрдотель – джентльмен в сравнении с Богдановым. Очень приличный человек.

Как идет Ваш «Стоглав»?*

Будьте здоровы и веселы. Накатал я повесть* (600–700 руб.) и на днях посылаю ее в клинику женских болезней, т. е. в «Северный вестник», где я состою главным генерал-штаб-доктором.

Ваш А. Чехов.

Лихачеву В. С., 8 сентября 1889*

681. В. С. ЛИХАЧЕВУ

8 сентября 1889 г. Москва.

8 сент.

Вот Вам, добрейший Владимир Сергеевич, выдержка из куманинского письма, полученного мною сегодня утром: «Иметь нашим сотрудником г. Лихачева очень рады. Гонорар, который мы платим за пьесы, вообще небольшой и притом находится в прямой зависимости от того, шла ли пьеса и где, так как от этого зависит розничная продажа. За 4 и 5-актн<ые> пьесы, шедшие на импер<аторских> театрах, мы платим 100–150 р. за пьесу, а за пьесы, шедшие на частных сценах, не свыше 75 р., за пьесы же, нигде не поставленные, мы никакого гонорара не платим, разве несколько экземпляров».

Вот Вам то, что Вы хотели знать об «Артисте»*. Что же касается моей готовности быть Вам полезным, то она, надеюсь, не подлежала у Вас никакому сомнению. Рад служить и, буде Вы пожелаете обратиться ко мне с каким-либо поручением, то делайте это во всяк день и во всяк час, не утруждая себя ни извинениями, ни ссылками на беспокойство, которое, кстати говоря, редко бывает знакомо моей душе, когда мне приходится исполнять поручения хороших людей.

Будьте здоровы и поклонитесь нашим общим знакомым.

Душевно преданный

А. Чехов.

Куманину Ф. А., 9 сентября 1889*

682. Ф. А. КУМАНИНУ

9 сентября 1889 г. Москва.

9 сент.

Уважаемый Федор Александрович!

Суворин теперь за границею и вернется, вероятно, в конце октября. Лихачеву я написал*, а «Лебединую песню» посылаю*.

Уважающий А. Чехов.

Чехову Ал. П., 9 сентября 1889*

683. Ал. П. ЧЕХОВУ

9 сентября 1889 г. Москва.

9 сент.

Алкоголизмус!

Во-первых, напрасно ты извиняешься за долг; должен ты не столько мне, сколько Маше, да и не в долгах дело, а в хорошем поведении и в послушании, во-вторых, напрасно ты обвиняешь Суворина в какой-то ошибке, заставляющей тебя ныне бедствовать; напрасно, ибо мне из самых достоверных источников известно, что ты сам просил у него жалованье* за 2 месяца вперед; в-третьих, ты должен что-то тетке Ф<едосье> Я<ковлевне>, и мать насчет этого поет иеремиады, и, в-четвертых, сим извещаю тебя, что я уже вернулся в Москву. Адрес прежний.

Был Глебыч*. Долг Николая поделен на 4 части.

Супружнице своей вместе с поклоном передай прилагаемое письмо*, детей высеки, а сам иди на пожар.

Известный тебе N. N.

Сообщи свой домашний адрес.

Тихонову В. А., 13 сентября 1889*

684. В. А. ТИХОНОВУ

13 сентября 1889 г. Москва.

13 сент.

Здравствуйте, российский Сарду! Откликаюсь: я здесь!! Очень рад, что Вы живы, здравы и что скоро я буду иметь удовольствие лицезреть Вас и «Лучи и тучи»*, о которых слышал от Корша. Нового нет ни бельмеса. Всё старо, и всё по-прежнему превосходно, благополучно и гадко (густая помесь оптимизма с пессимизмом).

Корш говорил, что Ваше «Без коромысла и утюга» будет еще идти у него*; пойду поглядеть, так как еще не видел. Что еще написать Вам? Про погоду? Ничего, хороша.

Кончил длинную повесть*. Вещь тяжеловесная, так что человека убить можно. Тяжеловесна не количеством листов, а качеством. Нечто неуклюжее и громоздкое. Мотив затрагиваю новый.

Жду. Будьте здоровеньки.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 14 сентября 1889*

685. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

14 сентября 1889 г. Москва.

14 сентябрь.

Громы небесные и зубы крокодилов да падут на головы Ваших врагов и кредиторов, дорогой и милый Алексей Николаевич! Предпослав Вам такое восточное и грациозное приветствие, отвечаю на Ваше письмо нижеследующее. На телеграмму Анны Михайловны я ответил письмом, где умолял подождать до ноябрьск<ой> книжки; ответ я получил* такой: «Да будет по Вашему желанию. Отложим». Вы поймете всю цену и прелесть этого ответа, если вообразите себе г. Чехова, пишущего, потеющего, исправляющего и видящего, что от тех революционных переворотов и ужасов, какие терпит под его пером повесть, она не становится лучше ни на единый су. Я не пишу, а занимаюсь пертурбациями. В таком настроении, согласитесь, не совсем удобно спешить печататься.

В моей повести не два настроения, а целых пятнадцать; весьма возможно, что и ее Вы назовете дерьмом*. Она в самом деле дерьмо. Но льщу себя надеждою, что Вы увидите в ней два-три новых лица, интересных для всякого интеллигентного читателя; увидите одно-два новых положения. Льщу себя также надеждою, что мое дерьмо произведет некоторый гул и вызовет ругань во вражеском стане. А без этой ругани нельзя, ибо в наш век, век телеграфа, театра Горевой и телефонов, ругань – родная сестра рекламы.

Что касается Короленко, то делать какие-либо заключения о его будущем – преждевременно*. Я и он находимся теперь именно в том фазисе, когда фортуна решает, куда пускать нас: вверх или вниз по наклону. Колебания вполне естественны. В порядке вещей был бы даже временный застой.

Мне хочется верить, что Короленко выйдет победителем и найдет точку опоры. На его стороне крепкое здоровье, трезвость, устойчивость взглядов и ясный, хороший ум, хотя и не чуждый предубеждений, но зато свободный от предрассудков. Я тоже не дамся фортуне живой в руки. Хотя у меня и нет того, что есть у Короленко, зато у меня есть кое-что другое. У меня в прошлом масса ошибок, каких не знал Короленко, а где ошибки, там и опыт. У меня, кроме того, шире поле брани и богаче выбор; кроме романа, стихов и доносов, я всё перепробовал. Писал и повести, и рассказы, и водевили, и передовые, и юмористику, и всякую ерунду, включая сюда комаров и мух для «Стрекозы». Оборвавшись на повести, я могу приняться за рассказы; если последние плохи, могу ухватиться за водевиль, и этак без конца, до самой дохлой смерти. Так что при всем моем желании взглянуть на себя и на Короленко оком пессимиста и повесить нос на квинту я все-таки не унываю ни одной минуты, ибо еще не вижу данных, говорящих за или против. Погодим еще лет пять, тогда видно будет.

Вчера у меня был П. Н. Островский, заставший у меня петербургского помещика Соковнина. Петр Н<иколаевич> умный и добрый человек; беседовать с ним приятно, но спорить так же трудно, как со спиритом. Его взгляды на нравственность, на политику и проч. – это какая-то перепутанная проволока; ничего не разберешь. Поглядишь на него справа – материалист, зайдешь слева – франкмасон. Такую путаницу приходится чаще всего наблюдать* у людей, много думающих, но мало образованных, не привыкших к точным определениям и к тем приемам, которые учат людей уяснять себе то, о чем думаешь и говоришь.

Театр Горевой такая чепуха!* Сплошной нуль. Таланты, которые в нем подвизаются, такие же облезлые, как голова Боборыкина, который неделю тому назад составлял для меня почтенную величину, теперь же представляется мне просто чудаком, которого в детстве мамка ушибла. Побеседовав с ним и поглядев на дела рук его, я разочаровался, как жених, невеста которого позволила себе нечаянно издать в обществе неприличный звук.

Говорят, у Абрамовой дела идут хорошо. Уже встречал я гениальных людей, успевших нагреть руки около ее бумажника. Дает авансы.

Что делает Жан? Жив ли он? Не задавили ли его где-нибудь за кулисами? Не умер ли он от испуга, узнав, что в его «Дачном муже» вместо госпожи Пыжиковой будет играть г-жа Дымская-Стульская 2-я? Если Вам приходится видеть его и слушать его трагический смех, то напомните ему о моем существовании и кстати поклонитесь ему.

Всем Вашим мой сердечный привет.

Будьте здоровы. Дай бог Вам счастья и всего самого лучшего.

Ваш Antoine, он же Потемкин.

Адрес: Таврида, спальная Екатерины II.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 18 сентября 1889*

686. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

18 сентября 1889 г. Москва.

18 сент.

г. Театрал!*

Ответствую на Ваше почтенное письмо. Переделке «Гордиева узла» аплодирую*, но неохотно, так как я люблю этот роман и не могу допустить, чтобы он выиграл от переделки. Ваше распределение ролей является преждевременным. Труппа Корша несколько обновилась, и Вам, прежде чем распределять роли, необходимо познакомиться с ее новыми элементами. Я видел только Медведева (добродушный старик) и Потоцкую, милую барышню с огоньком и с благими намерениями, претендующую на сильные драматические роли. Есть еще Людвигов, Кривская, но этих я не видел.

Каков был Солонин в моем «Иванове», я не знаю, так как не успел еще побывать*. В среду, если пойдет «Иванов», схожу и посмотрю и возьму для Вас афишу. Думаю, что в Гориче он будет не особенно дурен.

Я вожусь с повестью*, и возня эта уже на исходе. Дней через пять тяжелая, увесистая белиберда пойдет в Питер в типографию Демакова. Это не повесть, а диссертация. Придется она по вкусу только любителям скучного, тяжелого чтения, и я дурно делаю, что не посылаю ее в «Артиллерийский журнал».

С моими водевилями целая революция. «Предложение» шло у Горевой – я снял с репертуара*; из-за «Медведя» Корш ругается с Абрамовой*: первый тщетно доказывает свое исключительное право на сию пьесу, а абрамовский Соловцов говорит, что «Медведь» принадлежит ему, так как он сыграл его уже 1817 раз*. Сам чёрт не разберет! Малый театр в обиде, что «Иванов» идет у Корша, и Ленский до сих пор еще не был у меня – должно, сердится. Беда с вами, гг. театральные деятели!

Ну-с, будьте здравы. Жду Вас в Москве. Условие: говорить о театре будем, но не больше часа в сутки. Или так: я буду говорить о нем, а не Вы. Идет?

Ваш А. Чехов.

Дмитриеву А., 21 сентября 1889*

687. А. ДМИТРИЕВУ

21 сентября 1889 г. Москва.

21 сентября 1889 г.

г. А. Дмитриеву

Милостивый государь!

Сим разрешаю Вам* и кому угодно ставить на частных сценах Петербурга мою пьесу «Трагик поневоле».

Так как эта пьеса новая и нигде еще не была играна, то считаю справедливым просить Вас – внести после первого представления в Общество вспомоществования сценическим деятелям пятнадцать рублей, чего, впрочем, не ставлю непременным условием.

Если г. Бабиков не откажется от роли Толкачова, то передайте ему, что, буде он пожелает, я не откажусь сократить длинный монолог, который, мне кажется, утомителен для исполнителя.

Готовый к услугам

А. Чехов.

Евреиновой А. М., 24 сентября 1889*

688. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

24 сентября 1889 г. Москва.

24 сентябрь.

Многоуважаемая Анна Михайловна!

Посылаю Вам рассказ – «Скучная история (Из записок старого человека)»*. История в самом деле скучная, и рассказана она неискусно. Чтобы писать записки старого человека, надо быть старым, но виноват ли я, что я еще молод?

К повести своей (или к рассказу – это всё равно) прилагаю прошение:

1) 25 оттисков.

2) Пришлите корректуру – это непременно. Кое-какие места я почищу в корректуре*; многое ускользает в рукописи и всплывает наружу, только когда бывает отпечатано. Корректуру я не продержу долее одного дня.

3) Было бы весьма желательно, чтобы рассказ вошел в одну книжку. Делить его на две части – значит сделать его вдвое хуже.

Цензуру он, вероятно, пройдет благополучно*. Если цензор зачеркнет на первой странице слово «иконостасом», то его можно будет заменить «созвездием» или чем-нибудь вроде.

Теперь о гонораре. Денег у меня пока много. Если для Вашей конторы удобнее высылать мне гонорар по частям, а не сразу, то предложите ей разделить его на 4–5 частей и высылать его мне ежемесячно. Если я должен что-нибудь, то велите погасить долг.

Ну, что Сибирякова?*

Все мои Вам кланяются, я тоже и желаю всего хорошего. Поклонитесь Марии Дмитриевне*, а Алексею Николаевичу я буду писать сейчас.

Душевно преданный

А. Чехов.

Те медицинские издания, которые присылаются в редакцию для отзыва, не бросайте, а, если можно, берегите для Вашего покорнейшего слуги. Я всегда с завистью гляжу на Ваш стол, где лежат эти издания, перемешанные со всякой всячиной.

Плещееву А. Н., 24 сентября 1889*

689. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

24 сентября 1889 г. Москва.

24 сентября.

Это письмо, дорогой Алексей Николаевич, посылается на почту вместе с рассказом, на который я наконец махнул рукой и сказал ему: изыди от меня, окаянный, в огнь скучной критики и читательского равнодушия! Надоело с ним возиться. Называется он так: «Скучная история (Из записок старого человека)»*. Самое скучное в нем, как увидите, это длинные рассуждения, которых, к сожалению, нельзя выбросить, так как без них не может обойтись мой герой, пишущий записки. Эти рассуждения фатальны и необходимы, как тяжелый лафет для пушки. Они характеризуют и героя, и его настроение, и его вилянье перед самим собой. Прочтите, голубчик, и напишите мне. Прорехи и пробелы Вам виднее, так как рассказ не надоел еще Вам и не намозолил глаз, как мне.

Боборыкин ушел от Горевой* и умно сделал. Человеку с такой литературной репутацией, как у него, не место в этом театре, да и не к лицу быть мишенью для насмешек и сплетен разных прохвостов и ничтожеств. Он не перестал быть для меня симпатичным*; я писал Вам, что он показался мне чудаком в высшей степени, и он в самом деле чудак. Его пребывание у Горевой, его «Дон Карлосы» и «Мизантропы», разыгрываемые сапожниками*, это если не шалость, то чудачество.

Островский вовсе не консерватор*. Он просто обыватель, ведущий замкнутую жизнь, сердитый на себя в настоящем, любящий свое прошлое и не знающий, на чем бы сорвать свое сердце. Человек он добрый и в высшей степени добропорядочный; но спорить с ним трудно. Трудно не потому, что высказывает он противоположные взгляды, а потому, что приемы для спора у него времен очаковских и покоренья Крыма*.

Сейчас иду на заседание Комитета – это первое заседание в этом сезоне.

Все говорят и пишут мне, что<бы> я написал большую пьесу. Актеры Малого театра берут с меня слово, что я непременно напишу. Эх, кабы было время! Хорошей пьесы не написал бы, но деньжищ заграбастал бы достаточно.

Смешно сказать, «Иванов» и книжки сделали меня рантьером. Будь я один, мог бы прожить безбедно года два-три, лежа на диване и пуская плевки в потолок.

Напишите мне. Видели ли Григоровича?

Будьте живы, здравы, покойны и богаты. Обнимаю Вас крепко и целую. Вашим мой нижайший поклон.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 27 сентября 1889*

690. А. П. ЛЕНСКОМУ

27 сентября 1889 г. Москва.

Ленский А. П.

Московской сцены Гамлет и Отелло,

В гостиных – Лир, с друзьями – Мазаньелло*.

Что значит Мазаньелло?

Очень жалеем, что в воскресенье вечером нас не было дома: ходили слушать «Русалку»*.

Повесть* свою уже послал. Пьесу начал* и уже написал половину первого акта. Если ничто не помешает и если мои вычисления верны, то кончу ее не позже 20 октября. Семь мужских ролей и четыре женские, не считая прислуги и гостей.

Завтра пойду смотреть «Село Знаменское»* и мечтаю увидеться с Вами.

Поклон Лидии Николаевне и благочестивейшему, самодержавнейшему Александру Александровичу, именуемому Сасиком.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 30 сентября 1889*

691. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

30 сентября 1889 г. Москва.

30 сент.

Здравствуйте, милый Алексей Николаевич! Большущее Вам спасибо за письмо и за указания, которыми я непременно воспользуюсь, когда буду читать корректуру. Не согласен я с Вами только в очень немногом.* Так, наприм<ер>, заглавия повести переменять не следует – те прохвосты, к<ото>рые будут, по Вашему предсказанию, острить над «Скучной историей», так неостроумны, что бояться их нечего; если же кто сострит удачно, то я буду рад, что дал к тому повод. Профессор не мог писать о муже Кати, так как он его не знает, а Катя молчит о нем; к тому же мой герой – и это одна из его главных черт – слишком беспечно относится к внутренней жизни окружающих и в то время, когда около него плачут, ошибаются, лгут, он преспокойно трактует о театре, литературе; будь он иного склада, Лиза и Катя, пожалуй бы, не погибли.

Да, о прошлом Кати вышло и длинно и скучно. Но иначе ведь ничего не поделаешь. Если б я постарался сделать это место более интересным, то, согласитесь, моя повесть стала бы от этого вдвое длиннее.

Что касается письма Михаила Фед<оровича> с кусочком слова «страстн…», то натяжки тут нет. Повесть, как и сцена, имеет свои условия. Так, мне мое чутье говорит, что в финале повести или рассказа я должен искусственно сконцентрировать в читателе впечатление от всей повести и для этого хотя мельком, чуть-чуть, упомянуть о тех, о ком раньше говорил. Быть может, я и ошибаюсь.

Вас огорчает, что критики будут ругать меня. Что ж? Долг платежом красен. Ведь мой профессор бранит же их!

Я теперь отдыхаю… Для прогулок избрал я шумную область Мельпомены, куда и совершаю ныне экскурсию. Пишу, можете себе представить, большую комедию-роман и уж накатал залпом 2<SPPAN lang=ru>½ акта. После повести комедия пишется очень легко. Вывожу в комедии хороших, здоровых людей, наполовину симпатичных; конец благополучный. Общий тон – сплошная лирика. Называется «Леший».

Я просил высылать гонорар по частям не столько из деликатности*, которую Вы слишком преувеличиваете, сколько из расчета. Если бы мне выслали всё сразу, то я сразу бы и прожил. Я чувствую какой-то зуд и ноздревский задор, когда знаю, что у меня в столе лежат деньги. Когда будете в конторе, то скажите, что первую часть гонорара я жду первого октября, а вторую – первого ноября и т. д. Первого числа я рассчитываюсь с лавочником и с мясником.

Все мои здравствуют и шлют Вам поклон. «Лешего» кончу к 20 октября и пришлю в Питер, а затем отдыхаю неделю и сажусь за продолжение своего романа.

В заседании Комитета, о котором я писал, разбиралось много дел, но всё мелких, мало интересных, хотя и курьезных. Хозяйство ведется превосходно, и Кондратьев человек незаменимый. Александров держится хорошо. Он юрист, и это много помогает нам при разрешении разных дел кляузного свойства.

Поклон Вашим. Будьте здоровы, и еще раз большое спасибо.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 6 октября 1889*

692. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

6 октября 1889 г. Москва.

6 окт.

Дорогой Алексей Николаевич! Податель сего П. М. Свободин, мой хороший знакомый, которого рекомендую Вам за весьма трезвого и надежного человека, имеет Вам вручить корректуру моей прокламации*, которую благоволите при оказии отослать к Анне Михайловне для ноябрьской книжки.

Насчет гонорара и моей просьбы, которая Вам не понравилась*, я того же мнения, что и Вы; мне самому не по нутру подобные просьбы, и если я обратился к Вам, то только благодаря своей неуклюжей недогадливости. Даю слово впредь не одолевать Вас денежными, гонорарными и иными, более или менее щекотливыми поручениями.

При сем прилагаю стихотворение, которое просил меня послать в «Северный вестник» автор студент Гурлянд (русский)*. Как я ни уверял его, что два раза слово «навоз» в первых строках – слишком жирное удобрение для стихов, он не поверил мне.

А я написал комедию!* Хоть плохую, а написал! В сентябре и в начале октября работал так, что в голове даже мутно и глаза болят. Теперь 2 недели буду отдыхать.

Прислал ли что-нибудь Короленко?* Жаль, если нет. Ноябрьская и декабрьская книжки должны быть обмундированы вовсю.

Если не поленитесь заглянуть в корректуру, то увидите, что Ваши указания имели подобающую силу*. Не забывайте нас грешных и впредь. Советы, указания и мелкие замечания – всё это я мотаю на ус и приобщаю к делу. У меня ведь только два указчика! Вы и Суворин. Был когда-то еще Григорович, да сплыл*.

Пусть Свободин расскажет Вам о московской погоде.

Всем Вашим мой поклон и привет.

Будьте счастливы.

Ваш А. Чехов.

Вы жалуетесь, что у Вас денег нет. Ах, зачем Вы не служите в цензуре?

Ленскому А. П., 7 или 8 октября 1889*

693. А. П. ЛЕНСКОМУ

7 или 8 октября 1889 г. Москва.

Пьеса готова и уже переписывается начисто. Если она сгодится, то очень рад служить и буду весьма польщен, если мое детище увидит кулисы Малого театра*. Роль Ваша вышла большая и, надеюсь, не легкая. Хороши также роли, которые я имею в виду предложить Гореву, Садовскому, Южину, Рыбакову и Музилю.

Пьеса пойдет 31 октября в Питере* в бенефис. Стало быть, 25–28 придется ехать в Питер. Не хочется.

Поклон Лидии Николаевне и Сасику.

Экземпляр пьесы притащу через 2–3 дня, когда кончу переписывать.

Ваш А. Чехов.

Линтваревой Е. М., 8 октября 1889*

694. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

8 октября 1889 г. Москва.

8 окт.

Доктор! Если Ваш брат* дома, то передайте ему, что книга «Дидро и энциклопедисты»*, изд. Солдатенкова, имеется в продаже и может быть выписана через вокзальную барышню. Кстати, передайте дамам и барышням всего мира, что после отказа госпож Оффенберг и Луцкевич* я потерял всякую охоту быть дамским покровителем. Нет больше мест! Ну их к лешему!

Весь сентябрь работал, как барано́вский Моисей. Совершил два великих дела: кончил повесть для ноябр<ьской> книжки «Сев<ерного> вест<ника>» и написал пьесу, которая пойдет в Питере* 31 окт<ября>. Некуда девать денег.

Ваш А. Панов*.

Куманину Ф. А., 10 октября 1889*

695. Ф. А. КУМАНИНУ

10 октября 1889 г. Москва.

10 октябрь.

Моя пьеса называется так: «Леший», комедия в 4 действ<иях>. Вы спрашиваете*, уверен ли я, что она пойдет на сцене Малого театра? Пока она не пройдет сквозь цензуру и Литерат<урно>-театр<альный> комитет и пока не будет прочитана актерами Малого театра, я ничего не могу сказать Вам с уверенностью. Что же касается «Калхаса», то в прошлый сезон о нем был у меня с Ленским разговор; собирались ставить и всё откладывали. Теперь же я до поры до времени не хотел бы напоминать об этом ни печатно, ни устно. Рисунок Пастернака* очень хорош. Простите, что задержал.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Его высокоблагородию

Федору Александровичу

Куманину.

Чайковскому П. И., 12 октября 1889*

696. П. И. ЧАЙКОВСКОМУ

12 октября 1889 г. Москва.

Многоуважаемый Петр Ильич!

В этом месяце я собираюсь начать печатать новую книжку своих рассказов; рассказы эти скучны и нудны, как осень, однообразны по тону, и художественные элементы в них густо перемешаны с медицинскими, но это все-таки не отнимает у меня смелости обратиться к Вам с покорнейшей просьбой: разрешите мне посвятить эту книжку Вам*. Мне очень хочется получить от Вас положительный ответ, так как это посвящение, во-первых, доставит мне большое удовольствие, и, во-вторых, оно хотя немного удовлетворит тому глубокому чувству уважения, которое заставляет меня вспоминать о Вас ежедневно. Мысль посвятить Вам книжку крепко засела мне в голову еще в тот день, когда я, завтракая с Вами у Модеста Ильича, узнал от Вас, что Вы читали мои рассказы*.

Если Вы вместе с разрешением пришлете мне еще свою фотографию*, то я получу больше, чем стою, и буду доволен во веки веков. Простите, что я беспокою Вас, и позвольте пожелать Вам всего хорошего.

Душевно преданный

А. Чехов.

12 окт. 89.

Чехову Ал. П., 12 или 13 октября 1889*

697. Ал. П. ЧЕХОВУ

12 или 13 октября 1889 г. Москва.

Великолепный и женатый брат мой Саша!

У меня к тебе есть просьба, которая очень затруднит тебя, но тем не менее подлежит скорейшему исполнению. Я спешно приготовляю материал для новой книжки. В сию книжицу между прочим войдет рассказ «Житейская мелочь»*. Первая часть этого рассказа помещена в 4404 № «Нового времени» (июнь 1888 г.) и имеется у меня, вторая же часть помещена в одном из ближайших по 4404 номеров и у меня не имеется. Я убедительно прошу тебя поспешить отыскать эту вторую часть. Если можно достать номер газеты, то вышли номер; если нельзя достать, то поручи кому-нибудь скопировать. Копировать можно хоть куриным почерком, лишь бы только скорее. Не откажи.

Когда приедет Суворин?*

Твой посаженый папаша держит экзамены*. Зубрит. Все здоровы. Батька стареет.

Твоей половине и двум шестнадцатым мой поклон и благословение навеки нерушимое.

Твой А. Чехов.

Хотел было приехать в Питер к 25 октября, но ваша дирекция забраковала мою новую пьесу*. Подробности узнаешь у Свободина.

Суворину А. С., 13 октября 1889*

698. А. С. СУВОРИНУ

13 октября 1889 г. Москва.

13 октябрь (нехорошее число для начала).

С приездом!!

Приглашением остановиться у Вас я, конечно, воспользуюсь очень охотно. Тысячу раз благодарю. Приеду же я гораздо позже, чем в октябре или в ноябре.

У меня всё обстоит благополучно. Я почти здоров, семья тоже, настроение хорошее, деньги есть, и хватит их мне до Нового года, лени пока нет. Летом я бездельничал, в последние же месяцы сделал больше, чем можно было ожидать от такого литературного тюленя, как я. Во-первых, написал я повесть* в 4½ листа; закатил я себе нарочно непосильную задачу, возился с нею дни и ночи, пролил много пота, чуть не поглупел от напряжения – получилось вместе и удовольствие, и дисциплинарное взыскание за летнее безделье. Напечатана будет повесть в ноябр<ьской> книжке «Сев<ерного> вестника».

Во-вторых, едва успев кончить повесть и измучившись, я разбежался и по инерции написал четырехактного «Лешего», написал снова, уничтожив всё, написанное весной*. Работал я с большим удовольствием, даже с наслаждением, хотя от писанья болел локоть и мерещилось в глазах чёрт знает что. За пьесой приехал ко мне Свободин и взял ее для своего бенефиса (31 октября). Пьеса читалась Всеволожским, Григоровичем и Кo. О дальнейшей судьбе ее, коли охота, можете узнать от Свободина, лица заинтересованного, и от Григоровича, бывшего председателем того военно-полевого суда, который судил меня и моего «Лешего». Пьеса забракована*. Забракована ли она только для бенефиса Свободина (великие князья будут на бенефисе) или же вообще для казенной сцены, мне неизвестно, а уведомить меня об этом не сочли нужным.

В-третьих, я тщательно приготовляю материал для третьей книжки рассказов. Конечно, с книжкой обращусь опять к Вам – это 1 или 2-го ноября, не раньше. Теперь я, отдыхаючи, переделываю рассказы, кое-что пишу снова*.

Вот и всё. Интересного ничего нет.

Говорить ли, отчего я не поехал за границу? Если не скучно, извольте. 1-го июля я выехал за границу в подлейшем настроении, оставив в таком же настроении всю семью. Настроение было безразличное: в Тироль ли ехать, в Бердичев, в Сибирь ли – всё равно. Зная, что в Тироле Вы проживете целый месяц, я решил заехать по пути в Одессу, куда телеграммами приглашал меня Ленский. В Одессе я застал труппу Малого театра. Тут я, лениво философствуя и не зная, куда деваться от жары, размыслил, что на дорогу у меня не хватит денег, но все-таки решил ехать в Тироль. Но вот что ударило меня по ногам и сбило с толку: Ваши телеграммы я получал, а мои телеграммы не доходили до Вас, и я получал такой ответ (документы целы): «Souvorin inconnu Dépêche en dépôt-direction»[22]. А тут пошли всякие соблазны, финансовые соображения и проч., что всё вместе взятое окончательно сбило меня, спутало, и я из Одессы, имея в кармане менее 400 руб., поехал в Ялту. Здесь застрял. Описывать свои крымские похождения не стану, ибо для этого у меня не хватает таланта английского юмориста Бернарда*.

Я жалею, что не был за границей, мне стыдно перед самим собой и Вами, которому я доставил столько хлопот, но в то же время я немножко рад этому. Ведь если бы я поехал, то я завяз бы по уши в долги, вернулся бы только теперь, ничего бы не сделал, а всё это для такого труса, как я, пуще Игоревой смерти*.

Я часто вспоминаю о Вас. Как Ваше здоровье? Что написали нового или что задумали? Что привезли?

У меня забытый Вами Бальзак, взятый Елизаветой Захаровной из библиотеки. Что с ним делать? С лодками Оболенского* целая история. О ней после.

Анне Ивановне передайте мой сердечный привет. Насте и Боре тоже.

Будьте здоровы и не сердитесь на

Вашего А. Чехова.

Пью рыбий жир и Obersalzbrunnen. Противно!

Чайковскому П. И., 14 октября 1889*

699. П. И. ЧАЙКОВСКОМУ

14 октября 1889 г. Москва.

89 14/X

Очень, очень тронут, дорогой Петр Ильич, и бесконечно благодарю* Вас. Посылаю Вам и фотографию, и книги*, и послал бы даже солнце, если бы оно принадлежало мне.

Вы забыли у меня портсигар. Посылаю Вам его. Трех папирос в нем не хватает: их выкурили виолончелист, флейтист и педагог*.

Благодарю Вас еще раз и позвольте пребыть сердечно преданным.

А. Чехов.

Суворину А. С., 15 октября 1889*

700. А. С. СУВОРИНУ

15 октября 1889 г. Москва.

15 окт.

Теперь, дорогой Алексей Сергеевич, позвольте о скучных делах:

1) Мне прислал Павленков корректуру медиц<инского> отдела в «Русском календаре»*, прося подробных поправок. Если Павленков будет бранить меня за медленность, то скажите ему, что исполнить его желание я могу только в будущем году. Собирать теперь необходимые справки поздно. Количество кроватей, плата за больных и проч. – всё это неизвестно ни одному календарю и может быть приведено в известность только двумя путями: или официальным порядком, который не в моей власти, или же исподволь, через расспросы врачей и проч., что я помалости и делаю теперь.

2) В январе, живучи у Вас, я получил из Москвы письмо*, подписанное братом покойного А. Н. Островского. Сей человек поручал мне спросить у Вас: не возьметесь ли Вы издать детские рассказы его сестры Н. Н. Островской, сотрудницы детских журналов? Я это письмо показал Вам, и Вы ответили мне так:

– Хорошо, я издам. Только теперь не время издавать детские рассказы. Пусть присылает осенью.

Сегодня был у меня Островский и спрашивал у меня, как ему быть и что делать. Приходил он ко мне и раньше, но я отговаривался тем, что Вы за границей. Теперь Вы приехали. Что сказать ему? Если Ваш ответ, данный мне зимою, остается в прежней силе, то куда посылать рукописи: Вам или Неупокоеву?

Кстати, еще об одном моем протеже. Как-то раз вечером Вы, Анна Ивановна и я разговорились о романах, которые нам приходилось читать в давно минувшее время. Вспомнили, между прочим, роман некоего Райского «Семейство Снежиных»* – роман, если верить моей памяти, очень недурной. Когда я и Анна Ивановна припоминали содержание этого романа, Вы сказали, что недурно бы его издать, а я пообещал отыскать автора*. Поиски мои ни к чему не повели, так как Райский оказался беспаспортным, не прописанным, живущим в пространстве. Я забыл и о нем и об его романе, но на днях он явился ко мне. Оборванный, истерзанный недугами, развинченный… Оказывается, что летом у него был пожар, который уничтожил единственный бывший у него экземпляр романа, всё имущество, рукописи и любимую, дорого стоящую собаку. После пожара была нервная горячка. Он обещал сходить к букинистам и поискать свой роман, но, по-видимому, о своем обещании забыл, так как ко мне не показывается и о нем ни слуху ни духу.

3) Больше никаких дел нет.

Вчера был у меня П. Чайковский, что мне очень польстило: во-первых, большой человек, во-вторых, я ужасно люблю его музыку, особенно «Онегина». Хотим писать либретто*.

Что с Боткиным?* Известие о его болезни мне очень не понравилось. В русской медицине он то же самое, что Тургенев в литературе… (Захарьина я уподобляю Толстому) – по таланту.

Поклонитесь Вашим и пребывайте здоровым и счастливым.

Ваш А. Чехов.

Корнееву Я. А., октябрь 1889*

701. Я. А. КОРНЕЕВУ

Середина октября 1889 г. Москва.

Добрейший Яков Алексеевич, посылаю Вам для прочтения прилагаемое письмо. Начинайте читать с адреса*.

Так как оно писано Мудрым, писателем, да еще переводчиком с русского, то не поместить ли его в хрестоматию*, как образчик чистейшего русского языка?

Ваш А. Чехов.

По прочтении смотрите на обороте*.

Я ответил ему так*:

«Извиняйте, что я опаздывал отвечать на Ваши ласковые письмена, которые прочитал с большою любезностью», и т. д.

Суворину А. С., 17 октября 1889*

702. А. С. СУВОРИНУ

17 октября 1889 г. Москва.

17 окт.

Насчет медиц<инского> отдела для календаря я вчера написал Вам*. Сегодня Островский, о котором я тоже уже писал, притащил целый тюк рассказов своей сестры.

Гореву бьют и бранят*, и, конечно, несправедливо, так как бить и бранить публично следует только за зло, да и то с разбором. Но Горева ужасно плоха. Я был раз в ее театре и чуть не околел с тоски. Труппа серая, претензии подавляющие.

Не радуйтесь, что Вы попали в мою пьесу*. Рано пташечка запела. Ваша очередь еще впереди. Коли буду жив, опишу феодосийские ночи, которые мы вместе проводили в разговорах, и ту рыбную ловлю, когда Вы шагали по палям линтваревской мельницы, – больше мне от Вас пока ничего не нужно. В пьесе же Вас нет да и не может быть, хотя Григорович со свойственною ему проницательностью и видит противное. В пьесе идет речь о человеке нудном, себялюбивом, деревянном, читавшем об искусстве 25 лет и ничего не понимавшем в нем; о человеке, наводящем на всех уныние и скуку, не допускающем смеха и музыки и проч. и проч. и при всем том необыкновенно счастливом. Не верьте Вы, бога ради, всем этим господам, ищущим во всем прежде всего худа, меряющим всех на свой аршин и приписывающим другим свои личные лисьи и барсучьи черты. Ах, как рад этот Григорович! И как бы все они обрадовались, если бы я подсыпал Вам в чай мышьяку или оказался шпионом, служащим в III отделении. Вы скажете, конечно, что всё это пустяки. Нет, не пустяки. Если бы моя пьеса шла, то вся публика с легкой руки изолгавшихся шалопаев говорила бы, глядя на сцену: «Так вот какой Суворин! Вот какая его жена! Гм… Скажите, а мы и не знали».

Мелочь, согласен, но от таких мелочей погибает мир. На днях я встретился в театре с одним петербургским литератором*. Разговорились. Узнав от меня, что летом в разное время перебывали у меня Плещеев, Баранцевич, Вы, Свободин и другие, он сочувственно вздохнул и сказал:

– Напрасно вы думаете, что это хорошая реклама. Вы слишком ошибаетесь, если рассчитываете на них.

То есть Вас я пригласил к себе, чтобы было кому писать обо мне, а Свободина приглашал, чтобы было кому всучить свою пьесу. И после разговора с литератором у меня теперь во рту такое чувство, как будто вместо водки я выпил рюмку чернил с мухами. Всё это мелочи, пустяки, но, не будь этих мелочей, вся человеческая жизнь всплошную состояла <бы> из радостей, а теперь она наполовину противна.

Если Вам подают кофе, то не старайтесь искать в нем пива. Если я преподношу Вам профессорские мысли*, то верьте мне и не ищите в них чеховских мыслей. Покорно Вас благодарю. Во всей повести есть только одна мысль, которую я разделяю и которая сидит в голове профессорского зятя, мошенника Гнеккера, это – «спятил старик!» Всё же остальное придумано и сделано… Где Вы нашли публицистику? Неужели Вы так цените вообще какие бы то ни было мнения, что только в них видите центр тяжести, а не в манере высказывания их, не в их происхождении и проч.? Значит, и «Disciple» Бурже* публицистика? Для меня, как автора, все эти мнения по своей сущности не имеют никакой цены. Дело не в сущности их; она переменчива и не нова. Вся суть в природе этих мнений, в их зависимости от внешних влияний и проч. Их нужно рассматривать как вещи, как симптомы, совершенно объективно, не стараясь ни соглашаться с ними, ни оспаривать их. Если я опишу пляску св. Витта, то ведь Вы не взглянете на нее с точки зрения хореографа? Нет? То же нужно и с мнениями. Я вовсе не имел претензии ошеломить Вас своими удивительными взглядами на театр, литературу в проч.; мне только хотелось воспользоваться своими знаниями и изобразить тот заколдованный круг, попав в который добрый и умный человек, при всем своем желании принимать от бога жизнь такою, какая она есть, и мыслить о всех по-христиански, волей-неволей ропщет, брюзжит, как раб, и бранит людей даже в те минуты, когда принуждает себя отзываться о них хорошо. Хочет вступиться за студентов, но, кроме лицемерия и жителевской ругани*, ничего не выходит… Впрочем, всё это длинная история.

Ваши сынки подают большие надежды. Цену за «Стоглав» повысили*, а объем его убавили. Обещали мне за рассказы бочонок вина и надули*, а чтоб я не сердился, поместили мой портрет vis-à-vis с шахом персидским*. Кстати о шахе. Читал я недавно стихи «Политический концерт»*, где про шаха говорится приблизительно так: и шах персидский, чудак всегдашний, поехал в Париж, чтобы сравнить <…> с Эйфелевой башней. Приезжайте в Москву. Пойдем вместе в театр.

Ваш Чехов.

Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 21 октября 1889*

703. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

21 октября 1889 г. Москва.

21 ок.

Милая, трагическая Жанушка! За браконьерство, за охоту по дачным мужьям в Вашем лесу* я уже достаточно наказан роком: мой «Леший» хлопнулся и лопнул*. Успокойте Ваши щеглиные нервы, и да хранит Вас небо!

Нового ничего нет. Читал я Вашего «Кожаного актера»* и очень рад, что могу салютовать Вам. Рассказ превосходный. Особенно пластично то место, где мелькает малый в дубленом полушубке. Молодец Вы, Жанушка. Только на кой чёрт в этом теплом, ласковом рассказе сдались Вам такие жителевские перлы, как «облыжный», «бутербродный» и т. п.? К такой нежной и нервной натуре, каковою я привык считать Вас, совсем не идут эти ёрнические слова. Бросьте Вы их к анафеме, будь они трижды прокляты, <…>!!

Очень хорошо «нажми педаль», хороша рожа у гастролера. Заглавие тоже хорошее.

Напишите с десяток таких рассказов из театральной жизни, соберите в один томик*…Успех будет полный.

Очень, очень рад, что цензура запретила переделку «Гордиева узла»*. Так Вам и нужно! Это урок: в другой раз не будете покушаться на свои романы и повести.

В Москве был Тихонов*.

Щеглова в Москве еще не было. Но его нетерпеливо ждут. Когда он приедет?

Ну, будьте счастливы. Родите поскорее еще кожаного актера.

Кланяйтесь Вашей жене и позвольте дружески пожать Вам щеглиную лапку.

Ваш А. Чехов.

Серьезно, когда приедете?

Мои благодарят за память и кланяются.

Плещееву А. Н., 21 октября 1889*

704. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

21 октября 1889 г. Москва.

21 октябрь.

Привет Вам, дорогой Алексей Николаевич! Большое спасибо за письмо. Что же касается моего здоровья и настроения, о которых Вы спрашиваете, то нельзя сказать, чтобы они были плохи. Живется сносно, изредка выпадают хорошие минуты, а в общем, выражаясь языком биржевиков, настроение вялое.

Один доктор*, очень милый человек (иль завистью его лукавый мучил, или медицинский стол ему наскучил*), поручил мне во что бы то ни стало послать в «Сев<ерный> вестн<ик>» два стихотворения, которые и прилагаю. Хочет он, чтобы стихи эти были напечатаны непременно и не позже декабря. Но так как Вы из свойственного всем поэтам духа конкуренции не пожелаете их напечатать, то потрудитесь написать мне, что стихи хороши, но что по случаю накопления срочного и очередного материала они могут быть напечатаны не раньше августа, а я прочту ему.

Свободин нисколько не виноват*. Если пьеса в самом деле не годится и если не велит начальство, то что поделаешь? Виноват он только в нерасчетливости: дорога ко мне* обошлась ему не меньше ста рублей.

О моей пьесе ни слуху ни духу. Съели ли ее мыши, пожертвовала ли ее дирекция в Публичную библиотеку, сгорела ли она со стыда за ложь Григоровича, который любит меня, как родного сына*, – всё может быть, но мне ничего не известно. Никаких извещений и мотивировок ни от кого я не получал, ничего не знаю, а запросов никаких не делаю из осторожности, чтобы запрос мой не был истолкован как просьба или непременное желание венчать себя александринскими лаврами. Я самолюбив ведь, как свинья.

Упорное молчание гг. членов того военно-полевого суда, который судил моего «Лешего», я могу объяснить не чем иным, как только горячим сочувствием к моему таланту и желанием продлить то райски-сладострастное наслаждение, какое доставляет мне приятное неведение. Кто знает? Быть может, моя пьеса признана гениальной… Разве не сладко гадать?

«Петерб<ургская> газета» извещает*, что моя пьеса признана «прекрасной драматизированной повестью». Очень приятно. Значит, что-нибудь из двух: или я плохой драматург, в чем охотно расписываюсь, или же лицемеры все те господа*, которые любят меня, как родного сына, и умоляют меня бога ради быть в пьесах самим собою, избегать шаблона и давать сложную концепцию.

Южаков ушел?* Ничего, вернется. Если Михайловский, Южаков и Кo в конце концов не поступят в болгарские министры, то рано или поздно они все вернутся в «Северный вестник». Держу пари. Уход Южакова – это громадная, незаменимая потеря для тех читателей, которых летом одолевают мухи. Статьи Южакова, как сонно-одуряющее средство, действительнее мухомора.

Не выпускайте Стасова. Он хорошо читается и возбуждает разговоры. А статья его о парижской выставке* совсем-таки хорошая статья.

При той наклонности, какая существует даже у очень хороших людей, к сплетне, ничто не гарантировано от нечистых подозрений. Таков мой ответ на Ваш вопрос относительно неверно понимаемых отношений Кати к профессору*. Уж коли отвыкли от веры в дружбу, в уважение, в безграничную любовь, какая существует у людей вне половой сферы, то хоть бы мне не приписывали дурных вкусов. Ведь если б Катя была влюблена в полуживого старика, то, согласитесь, это было бы половым извращением, курьезом, который мог бы интересовать только психиатра, да и то только как неважный и доверия не заслуживающий анекдот. Будь только одно это половое извращение, стоило бы тогда писать повесть?

Погода в Москве скверная, хуже полового извращения. Буду скоро печатать новую книжку*. Собираю рассказы и погубил несколько дней на переделку заново некоторых вещей.

Поклон всем Вашим. Будьте счастливы и небом хранимы.

Ваш душой

А. Чехов.

Суворину А. С., 23 октября 1889*

705. А. С. СУВОРИНУ

23 октября 1889 г. Москва.

23 окт.

Я опять о делах.

Был Островский, брат министра. Он послал Вам тюк рассказов* и пачку рисунков. Рисунки плохи*, но сносны. Несколько, по моему совету, забраковано; забракуйте и Вы несколько – дешевле обойдется книга. Когда я спросил его об условиях, он сказал: «Условия обыкновенные, вот как у Вас… Как все, так и мы, т. е. 30%». Выкурил затем плохую сигару, продушил ею всю мебель, испортил воздух и ушел… Человек он очень хороший.

У нас в Москве издается новый журнал «Артист», печатающий пьесы текущего репертуара, весьма приличный снаружи и скучный внутри. Он уж 20 раз просил у меня водевили, напечатанные в «Новом времени». Я всякий раз рекомендовал обратиться с этой просьбой к Вам. «Артист» к Вам обращаться не хочет, поручая сделать это мне самому. Что Вы скажете? Если Вы не согласитесь, то я не пострадаю от этого ни на один сантим, так как водевили пойдут бесплатно; если же согласитесь, то соглашайтесь не иначе, чтобы водевили были напечатаны с примечанием: «Сей водевиль перепечатывается из такого-то № „Нового времени“». Иначе выйдет нехорошо – таково мое мнение. Ответьте мне, а Ваш ответ я пошлю «Артисту». «Артист» не согласен печатать с примечанием*. Это его дело. Пусть не хочет, но только пусть прекратит свои запросы, которыми я завален вообще.

Очень рад за Ежова, что он печатается в «Новом времени»*. Кстати: посылает он Вам рассказы без моего ведома; я не читаю их ни в рукописях, ни в печати. Если б я жил в Петербурге, то напросился бы к вам в редакторы беллетристического отдела. Я бы чистил и шлифовал все одобренные Вами и Бурениным рассказы и протежировал бы тем, по-видимому, никуда не годным вещам, из которых путем сокращения наполовину и путем корректуры можно сделать сносные рассказы. А я наловчился корректировать и марать рукописи. Знаете что? Если Вас не пугает расстояние и скука, то пришлите мне заказною бандеролью всё то беллетристическое, что имеется у Вас под руками и Вами забраковано. Пришлите сами, никому не поручая, иначе ничего не выйдет. Я читаю быстро. Помнится, зимою, ночью, сидя у Вас, я из плохого брошенного рассказа Кони сделал субботник, который на другой день многим понравился*.

Ваша статья насчет «Власти сердца» очень хороша, мне понравилась, только не следовало упоминать о «Татьяне Репиной»* и о тех упреках, которые делал Вам кто-то в пространстве. Жена Цезаря не должна быть подозреваема*; так и писатель таких размеров, как Вы, должен быть выше упреков. Да и неосторожно. Раз Вы упомянули вначале о «Т<атьяне> Репиной», Вы тем самым напрашиваетесь на сравнение с «Властью сердца», которую браните.

Я написал Щеглову, что очень рад его горю*. Так ему и нужно! Ведь пьеса, о которой он плачется, переделка из его романа «Гордиев узел». Значит, это не пьеса, а свинство. Роман хорош, зачем его портить? И что за бедность такая? Точно сюжетов нет.

Из-за женщин, конечно, не следует стреляться; не должно, но можно. Любовь не шутка. Если из-за нее стреляются, то, значит, относятся к ней серьезно, а это важно.

Я писал Вам не о том*, что моя повесть хороша или плоха, а о том, что мнения, которые высказываются действующими лицами, нельзя делать status’ом[23] произведения, ибо не в мнениях вся суть, а в их природе. Чёрт с ней, с повестью! Она может не стоить ни гроша, не в ней дело.

24 декабря я праздную 10-летний юбилей своей литературной деятельности.* Нельзя ли получить камергера?

Миша может написать историч<еский> роман для детей.

Он хочет жениться.

Видел я Верочку Мамышеву. Очень счастлива.

Поклонитесь Анне Ивановне.

Ваш А. Чехов.

Скажите Гею, чтобы он поскорее выздоравливал, и приезжайте в Москву.

Суворину А. С., 28 октября 1889*

706. А. С. СУВОРИНУ

28 октября 1889 г. Москва.

28 окт.

Опять о делах.

Кн. Сумбатов-Южин убедительно просит Вас ответить ему на его письмо. Он ставит в свой бенефис «Макбета»* и что-то писал Вам насчет постановки, прося указаний* и проч.

Островский опять был. Он просит Вас поступать с книгой его сестры* так, как Вы найдете нужным и лучшим. Он и она на всё согласны, лишь бы имя Островской прогремело по всей Европе.

Был у меня В. С. Мамышев, звенигородский Лекок*. Он сильно похудел, постарел и как-то согнулся. У него болят и слегка парализованы ноги; по-видимому, что-то скверное творится в спинном мозгу.

Вы пишете, что презреннее нашей либеральной оппозиции ничего выдумать нельзя… Ну, а те, которые не составляют оппозиции? Едва ли эти лучше. Мать всех российских зол – это грубое невежество, а оно присуще в одинаковой степени всем партиям и направлениям. А за то, что Вы хвалите немецкую культуру и подчеркиваете всеобщую грамотность*, Вы будете в раю, а я Вас за это глубоко уважаю.

«Лешего» я Вам не дам читать* из страха, что Вы о нем будете говорить с Григоровичем. Месяц тому назад (или 20 дней – не помню) мне многих усилий стоило, чтобы не писать Вам о своей пьесе, теперь же я совершенно успокоился и со спокойным духом могу не писать о ней. Теперь развелось очень мною ноющих, пострадавших за правду драматургов. Они мне так надоели и кажутся такими бабами, что мне даже жаль, что я впутался в их кашу и написал пьесу, которой мог бы совсем не писать.

Вы как-то летом писали мне о всеобщей вежливости, которую Вы наблюдали в Тироле. Напишите о ней в газете. Мало Вы писали и о Франции. Шест, который Вы рекомендовали при плавании, вспоминаю я с содроганием. В Ялте меня им чуть не убили.

Кланяюсь Вашим.

Попросите Жителя не употреблять в фельетонах слово «аппетит»*.

Ваш А. Чехов.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 1 ноября 1889*

707. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

1 ноября 1889 г. Москва.

1 ноябрь.

Добрейший Александр Семенович! Водевиль Ваш получил и моментально прочел*. Написан он прекрасно, но архитектура его несносна. Совсем не сценично. Судите сами. Первый монолог Даши совершенно не нужен, ибо он торчит наростом. Он был бы у места, если бы Вы пожелали сделать из Даши не просто выходную роль и если бы он, монолог, много обещающий для зрителя, имел бы какое-нибудь отношение к содержанию или эффектам пьесы. Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него*. Нельзя обещать. Пусть Даша молчит совсем – этак лучше.

Горшков говорит много, так много, что Кашалотов 1000 раз успел бы отозвать его в сторону и шепнуть: «Замолчи, старая скотина! Жена здесь!» Но он этого не делает… Откуда такая неосторожность? Черта характера? Если да, то надо бы пояснить… Засим жена, если глядеть на нее как на женскую роль, совсем скудна. Она говорит мало, так мало, что Дашу и ее может исполнять немая актриса. Горшков хорош, только в приеме его воспоминаний чувствуется некоторое однообразие… Нужно побольше увлечения и побольше разнообразия. Так, наприм<ер>, об актрисах, за которыми ухаживал Кашалотов, он говорит таким же тоном, как о картах и кутузке, те же переходы, точно арифметическая прогрессия… А мог бы он так говорить: «А какие прежде актрисы были! Взять, к примеру, хоть Лопорелову! Талант, осанка, красота, огонь! Прихожу раз, дай бог память, к тебе в номер – ты тогда с ней жил, – а она роль учит…» И т. д. Тут уж другой прием.

Расчетливый человек, давая в пьесе четырех лиц, поступил бы на Вашем месте так: он дал бы одну сильную мужскую роль и одну сильную женскую, а две остальные ввел бы аксессуарно. Сильная мужская у Вас готова – это Горшков. Женскую легко сделать из жены, а мужа и Дашу надо побоку. Я бы так сделал: входит муж и рекомендует жене старого друга, которого встретил в «Ливорно». «Напой его, матушка, кофейком, а я на минутку сбегаю в банк и сейчас вернусь»; остаются на сцене жена и Горшков; последний начинает вспоминать и выбалтывает всё, что нужно; вернувшийся муж застает разбитую посуду и старого друга, спрятавшегося от страха под стол; кончается тем, что Горшков с умилением, с восторгом глядит на разъяренную супругу и говорит: «Из Вас, сударыня, вышла бы сильная трагическая актриса! Вот бы кому Медею играть!» Супруги бранятся, а он говорит страшный монолог из «Лира», якобы под бурю… или что-нибудь вроде… дальше уж не мое дело.

Таково мое мнение. Буду ждать Вашего письма*. Выбирайте любое: или я отдам пьесу в ее настоящем виде – она и так может пойти, ибо она лучше сотни водевилей, или же я вышлю ее Вам обратно для переделки. Спешить незачем, успеете еще с Вашей женой наслушаться аплодисментов.

Серьезно у Зингера пропали Ваши деньги?* Вы этим не шутите.

Рад, что Вы собираетесь писать субботник*. Я не доживу до этого, доживут мои внуки – и на том спасибо.

Будьте здоровы.

Если бы Вы не прислали мне марок, то от этого не пострадали бы ни я, ни литература. Что за рыцарство? Точно я Плюшкин или беден, как Диоген. Не пришлете ли уж кстати почтовой бумаги и конвертов?

Читаю Ваши рассказы. Прогресс замечаю огромный. Только бросьте Кузю, имя Семен* и обывательски-мещански-титулярный тон Ваших героев. Побольше кружев, опопанакса, сирени, побольше оркестровой музыки, звонких речей… Сиречь, пишите колоритней. Физиономия Ваша уже выработалась, с чем я Вас и поздравляю. Это хорошо, и я рад Вашим успехам.

Будьте здоровы. Поклонитесь Вашей жене.

Ваш А. Чехов.

Когда приедете?

Пишите.

Город Балаганск* есть в Сибири.

Суворину А. С., 1 ноября 1889*

708. А. С. СУВОРИНУ

1 ноября 1889 г. Москва.

1-го ноября.

При сем посылаю Вам обратно 2 рассказа г-жи Орловой*. Посылаю заказною бандеролью – этак дешевле. Из «Таперши» не мог выжать ничего; что-то вышло, но как бы авторша не обиделась. Из корабля я сделал гвоздь. Из «Наташи» же получилось нечто во вкусе Достоевского, что, как мне думается, можно напечатать, только Вы еще раз прочтите в корректуре. Г-жа Орлова не без наблюдательности, но уж больно груба и издергалась. Ругается, как извозчик, и на жизнь богачей-аристократов смотрит оком прачки.

Очень рад служить и впредь.

Поздравляю Вас с семейною радостью: а) Курепин женился и b) Ваш сотрудник Ан. Чехов начал родить субботник*. Теперь я занят всякой чепухой, так что пришлю его не раньше будущей недели. Начало вышло ничего себе.

У меня есть только один экз<емпляр> «Лешего», да и тот валяется у Ленского. Если хотите прочесть, то пошлите Андрея или Василия к своему соседу Лессингу*, живущему на М. Итальянской, 37. У него имеется экземпляр*, даже два. Сей Лессинг (сиречь Свободин), мудрствуя по обыкновению и роясь глубокомысленно в классиках, нашел пьесу для своего бенефиса: «Студент» Грибоедова*. Прочтите моего «Лешего», коли угодно, но не говорите о нем никому ни единого слова, ибо каждое мое слово в Петербурге понимается как просьба, а каждое Ваше как протекция. Ну их к ироду!

Выходит какая-то глупая игра в бирюльки: людям хочется сделать мне одолжение, и ждут они, чтоб я попросил, а мне хочется показать, что я ни в грош ставлю свои пьесы, и я упрямо, как скотина, пишу в своих письмах только о погоде, не заикаясь о пьесе. То же и в Москве.

Пьеса «Леший», должно быть, несносна по конструкции. Конца я еще не успел сделать; сделаю когда-нибудь на досуге*. Но она лучше «Лучей и туч», которые я видел* и которые Вы будете видеть в пятницу*.

Не будем торопиться.

Миша кончил курс*. Если б я был министром, то сделал бы его податным инспектором или акцизным. Его тянет к серенькой обывательской жизни, и хочется ему жениться во что бы то ни стало хотя бы на разбитой сковороде, да только бы поскорей.

Ах, как много пьес приходится читать мне! Носят, носят, без конца носят, и кончится тем, что я начну стрелять в людей.

Завтра вышлю материал для новой книжки*. Или подождать? Хорошо, погожу… Если в типографии теперь много работы, то месяц или два подождать можно…

Свободин гостил у меня летом. Он, уверяю Вас, очень добрый, не хитрый и нескучный человек. Главное – не давайте ему рассуждать. Актерам нельзя позволять рассуждать. Уж очень скучно слушать. А в остальном народ весьма и весьма сносный.

Будьте здоровы. Когда же в Москву?

Хочу открыть в Ялте книжный магазин. Возьму место в городском саду и украшу город мавританским павильоном. Торговать буду шибко.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 2 ноября 1889*

709. А. П. ЛЕНСКОМУ

2 ноября 1889 г. Москва.

2 ноябрь.

Большое Вам спасибо, дорогой Александр Павлович, за то, что прочли мою поганую пьесищу*. Спасибо и за комментарии: в другой раз уж не буду писать больших пьес. Нет на сие ни времени, ни таланта и, вероятно, нет достаточной любви к делу.

И я занят по самое горло. «Лешего» переделывать не стану, а продам его в единое из частных театральных капищ*. Дам другое название, возьму 500 целковых и чёрт с ним.

Когда выпадет снег, не поехать ли нам вместе к Левитану? Я был бы очень рад.

Сегодня напишу в Питер*, чтобы там не ставили «Лешего». И в Питере пущу в частный театр. Пусть слоняется, аки тень нераскаянного грешника, из вертепа в вертеп, из потемок во мглу…

Пишу рассказик*. После 20, кажется, поеду в Питер.

Почтение Лидии Николаевне.

Ваш А. Чехов.

Еще раз спасибо от души.

Суворину А. С., 5 ноября 1889*

710. А. С. СУВОРИНУ

5 ноября 1889 г. Москва.

5 ноябрь.

Податель сего, мой братец, желающий поступить на государственную службу и жениться*, передаст Вам сверток рукописей для будущей моей книги* и письмо для г. Неупокоева.

Посылается Миша в департамент окладных сборов хлопотать о месте вице-директора. Говорят, что университетские люди нужны, а коли нужны, то и пусть едет. Всё равно, что дома болтаться, что в департаменте ненужные бумаги писать.

Моя фамилия редеет: один умер, другой уходит… Это мне не нравится.

Если Миша своим приходом помешает Вам работать, то не сердитесь. Покажите ему Настю и Бориса.

Будьте здоровы и счастливы 1000 раз.

Ваш А. Чехов.

Евреиновой А. М., 7 ноября 1889*

711. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

7 ноября 1889 г. Москва.

7 ноябрь.

Многоуважаемая Анна Михайловна!

Благодарю Вас за деньги и за обещание познакомить меня с миллионершей*. Кстати: настоящие ли у нее миллионы? Если настоящие, а не дутые, то почему она до сих пор не вышла замуж? Я человек подозрительный…

Пьеса у меня есть*, но говорить о ней я могу только нерешительно… По моему мнению, пьесы можно печатать только в исключительных случаях. Если пьеса имела успех на сцене, если о ней говорят, то печатать ее следует, если же она, подобно моей, еще не шла на сцене и смирнехонько лежит в столе автора, то для журнала она не имеет никакой цены.

В Петербург я приеду, должно быть, в декабре.

Ко мне один за другим ходят посетители и мешают мне кончить это письмо. Вообще мне очень мешают, и я охотно бы переселился на Северный полюс, где, как известно, с визитами не ходят.

Был ли у Вас мой брат, новоиспеченный юрист? Если хотите, он расскажет Вам про государственную комиссию, которая его экзаменовала. Нам труднее было экзаменоваться.

Моя фамилия благодарит за поклон и кланяется. Часто вспоминают, как вместе с Вами ехали до Иванина*.

В Москве читает гигиену ученик Петенкоффера, проф. Федор Федорович Эрисман, много знающий, очень талантливый и литературный человек. Пригласите его работать в «Сев<ерном> вестн<ике>». Чтобы облегчить ему задачу (приглашения от редакций ставят обыкновенно в тупик, и приглашенный больше года тратит на выбор подходящего сюжета), Вы прямо закажите ему «Санитарное значение кладбищ» или «Водопроводы», или «Вентиляция», или что-нибудь вроде. Пригласите также проф. Кайгородова, пригласите проф. нашей Петровской академии Стебута, написавшего прекрасную «Полевую культуру»*. Приглашайте настоящих ученых и настоящих практиков, а об уходе ненастоящих философов и настоящих социолого-наркотистов не сожалейте*.

Поклонитесь Марии Дмитриевне и Алексею Николаевичу. Будьте здоровы! Есть ли у Вашей миллионерши именье в Крыму? Ах, как это было бы кстати! Я бы ее выкурил из этого имения и сам жил бы в нем с какою-нибудь актрисочкой.

Прощайте.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 7 ноября 1889*

712. Н. А. ЛЕЙКИНУ

7 ноября 1889 г. Москва.

7 ноябрь.

Первую страницу в последнем номере «Осколков»*, добрейший Николай Александрович, принимаю не иначе, как выражение ко мне особого внимания редакции. Покорнейше благодарим. Когда будем издавать свой юмористический журнал, то нарисуем Вас на вершине Эйфелевой башни, построенной из Ваших книг.

Упрек в пристрастии к сцене и в измене беллетристической форме я принимаю, хотя он относится ко мне в гораздо меньшей степени, чем, например, к Билибину или Гнедичу. Я за всю свою жизнь работал для сцены в общей сложности не больше месяца, а теперь мечтаю о сценической деятельности так же охотно, как о вчерашней каше. Не льстит мне конкуренция с 536 драматургами*, пишущими ныне для сцены, и нисколько не улыбается успех, который имеют теперь все драматурги, хорошие и плохие.

Кто-то, кажется, Билибин, писал мне*, что будто Вы сердитесь на меня за то, что я не уведомил Вас о получении ста рублей. Я не понимаю, что дурного в этом неуведомлении… Во-первых, почта российская исправна, во-вторых, деньги, если бы я не получил их, пришли бы к Вам обратно, в-третьих, я не находил нужным уведомлять Вас, так как Анна Ивановна, посылая мне деньги, писала мне, что высылаются они по поручению Голике, в-четвертых, у меня в голове всё так перепуталось и я так занят, что заслуживаю снисхождения.

Городецкому я не писал. Дело у него новое, он просил поддержки, а написать ему то, что Вы хотели, значило бы совершенно отказать ему*. Я не думаю, чтобы 40% было невыгодно для издателей и авторов. Книжная торговля теперь так плоха, что, будь я хозяином своих книг и не будь я ленив, я отпускал бы со скидкою 50% всякую свою книгу, которая уже окупилась. Окупившуюся книгу можно уподобить вольной птице; чем раньше она уйдет из склада, тем раньше ее место может занять новое издание. Если бы, повторяю, я был хозяином своих книг, то мои бы «В сумерках» и «Рассказы» теперь продавались бы не третьим изданием, а восемнадцатым.

Как Вам путешествовалось и отчего Вы так недолго были за границей?* Я и чихнуть не успел, как Вы уже вернулись.

Говорят, что Билибин болен. В чем дело? Он писал мне*, что болит сердце. Вероятно, развинтились нервы, ибо сердце в его годы не болит. Ведь не грудная же жаба, не перерождение сердечных сосудов, не аневризма же. Ему бы на юг поехать, в море купаться. За 200 рублей можно целый месяц прожить на южном берегу Крыма; хватит не только на жилье и харчи, но даже и на девиц, буде он на старости лет пожелает иметь их.

Грузинский совсем уже выписался и определился; он крепко стал на ноги и обещает много. Ежов тоже выписывается; таланта у него, пожалуй, больше, чем у Грузинского, но не хватает его ума. Про семгу уже оба не пишут*. Журю их обоих за мещанистый тон их разговорного языка и за однообразно-бурый колорит описаний. Их даже самые лучшие рассказы своим колоритом напоминают мне деревянные лестницы в квартире Пальмина. Кстати, где теперь сей любимец богов?* Где живет, или, вернее, куда переехал? Не сообщите ли Вы мне его семиэтажного адреса? Я у него давно уже не был, и, вероятно, он теперь бранит меня:

– Мальчишка! Чёгт!

В Москве выпал снег.

Прасковье Никифоровне и Федору Лейкину мой нижайший поклон.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 7 ноября 1889*

713. А. С. СУВОРИНУ

7 ноября 1889 г. Москва.

7 ноябрь.

Рассказ Ежова* переделан автором и посылается Вам в другой редакции.

Миша уж уехал в Петерб<ург>*, так что Ваше письмо, где Вы писали о нем, не застало его в Москве.

Получил от Евреиновой письмо. Не заметил ничего особенного, а уж я ли не психиатр? А сойти с ума есть из-за чего. Господа философы, социологи и политико-экономы забирают авансы и уходят из журнала*, оставляя пустую кассу. Ах, как мало на этом свете денежно-порядочных людей! Сегодня был у меня мой портной и жаловался. Платье носят, а платить за него не хотят.

Жаль, что Вы не приедете в Москву, очень жаль. В Москве выпал снег, и у меня теперь на душе такое чувство, какое описано Пушкиным – «Снег выпал в ноябре, на третье в ночь… В окно увидела Татьяна…»* и т. д. Приезжайте, а вернемся в Питер вместе.

Анне Ивановне мой сердечный привет.

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 7 ноября 1889*

714. В. А. ТИХОНОВУ

7 ноября 1889 г. Москва.

7 ноябрь.

Отвечаю Вам тотчас же по получении Вашего письма. В редакции «Артиста» я еще не был и потому сообщаю Вам пока то, что мне известно. «Артисту» нужны пьесы, разрешенные только драматической цензурой; в общей цензуре он не нуждается и обходится без нее. Засим, я уже видел корректуру ноябрьской книжки, стало быть, «Ручи-Пучи»* могут быть напечатаны только в докабр<ьской> или в январск<ой>. Значит, я пойду в «Артист» по получении от Вас экземпляра и пришлю Вам подробный ответ только после того, как Куманин прочтет Вашу пьесу.

Поздравляю Вас с успехом*, которому я, впрочем, очень не рад. Профессиональным драматургам, пока они молоды, надо нещадно шикать, особенно за те пьесы, которые пишутся сплеча. А то, господа, балуетесь очень и об себе много понимаете. Если б я составлял собою публику, то поощрял бы молодежь только денежно, а лавры приберегал бы к старости.

Говорят, что «Перекати-поле» Гнедича* милая вещь. Надо бы пойти посмотреть. Я сему писателю очень сочувствую.

Будьте здоровы, счастливец, и да приснится Вам, мирно почивающему на лаврах, чёрт с рогами!

Ваш А. Чехов.

Гольцеву В. А., 8 ноября 1889*

715. В. А. ГОЛЬЦЕВУ

8 ноября 1889 г. Москва.

8 ноябрь.

Многоуважаемый Виктор Александрович!

Мой петербургский знакомый Н. М. Соковнин проездом через Москву поручил мне послать* в редакцию «Русской мысли» прилагаемое стихотворение.

Исполняя его желание, пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать Вам свое глубокое уважение и пожелать всего хорошего.

А. Чехов.

Оболонскому Н. Н., 8 ноября 1889*

716. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

8 ноября 1889 г. Москва.

Несчастный доктор, не находящий себе места от любви к неизвестной мне девице!!*

Вы как-то обещали приехать ко мне на целый день. Обещания этого Вы до сих пор не исполнили. Делаю Вам на первый раз замечание. Если же Вы не приедете ко мне в продолжение трех дней, то я вынужден буду лишить Вас некоторых прав и преимуществ.

А. Чехов.

На обороте:

Здесь,

Петровка, д. Кабанова

Доктору

Николаю Николаевичу

Оболонскому.

Плещееву А. Н., 8 ноября 1889*

717. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

8 ноября 1889 г. Москва.

8 ноябрь.

Дорогой Алексей Николаевич, на днях буду писать Вам подробно и длинно, теперь же буду краток, ибо у меня гости и писать неудобно. Дело вот в чем. Недавно я послал Вам два стихотворения, принадлежащие перу нашего талантливого поэта Н. О.*, очень милого человека. Автор в настоящее время сидит у меня за столом и просит меня убедительно узнать о судьбе его стихотворений.

Привет всем Вашим. Мой братишка Миша теперь в Питере. Был ли он у Вас?

Ваш до гробовой доски

А. Чехов.

Гламе-Мещерской А. Я., 9 ноября 1889*

718. А. Я. ГЛАМЕ-МЕЩЕРСКОЙ

9 ноября 1889 г. Москва.

9 ноябрь.

Многоуважаемая Александра Яковлевна!

Простите, что я до сих пор не поблагодарил Вас за любезное письмо и за прекрасную фотографию. Виновен, но заслуживаю снисхождения. Во-первых, мне долго не высылали моих карточек из Петербурга, и, во-вторых, я собирался нанести Вам визит и вручить свою фотографию собственноручно. Погода безнравственна и обещает быть таковою еще долгое время, а медицина не пускает меня из дому в дурную погоду. Посему визит отлагаю до ясных дней, а карточку посылаю теперь и прошу Вас бросить ее под стол, так как она в миллион раз хуже Вашей.

А какой у Вас чудесный почерк! Если по почерку судить о характере, то Вы должны быть мужественны, смелы и великодушны; последнее дает мне право рассчитывать, что Вы уже не сердитесь и простили искренно Вас уважающего и душевно преданного моветона

А. Чехова.

Тихонову В. А., 11 ноября 1889*

719. В. А. ТИХОНОВУ

11 ноября 1889 г. Москва.

Ваше благородие, г. Сарду!

На обороте сего Вы узрите подробный ответ*. Не высылаю Вам Вашей пьесы в чаянии получить от Вас письмо или телеграмму с распоряжением снести пьесу к Рассохину*. Напишите скорее, и я сделаю всё так, как Вам угодно, не медля ни одной минуты.

Будьте здоровы. Поклонитесь Червинскому. Он хороший малый и с настоящим талантом.

Вы пишете роман?* Ах Вы, разбойник! Созреть-то вы созрели, да вот в чем запятая: лень раньше Вас созрела. Начнете роман, допишете до середины, а потом ляжете на диван и будете лежать полгода.

Будьте здоровехоньки.

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 12 ноября 1889*

720. А. С. СУВОРИНУ

12 ноября 1889 г. Москва.

12 ноябрь.

Посылаю рассказ* для фельетона. Несерьезный пустячок из жизни провинциальных морских свинок. Простите мне баловство… Между прочим, сей рассказ имеет свою смешную историю. Я имел в виду кончить его так, чтобы от моих героев мокрого места не осталось, но нелегкая дернула меня прочесть вслух нашим; все взмолились: пощади! пощади! Я пощадил своих героев, и потому рассказ вышел так кисел. В фельетон он влезет, а если не влезет, то придется мне сократить его…

Спасибо за прочтение пьесы*. Я и сам знал, что IV акт никуда не годится, но ведь я же давал пьесу с оговоркой, что сделаю новый акт. Больше половины Ваших замечаний таковы, что я ими непременно воспользуюсь. Абрамова покупает у меня пьесу весьма выгодно. Пожалуй, продам. Если буду ставить, то многое изменю так, что Вы не узнаете.

Я бы с удовольствием приехал к Вам повидаться, да меня пугает мысль о 343 визитах, которые мне придется делать в Петербурге.

У меня в квартире сплошной хохот.

Спешу послать сей пакет на почту.

Будьте здоровы. Отчего у Вас голова болит? Должно быть, погода виновата.

Influenza – болезнь, давно уже известная врачам, а потому врачи и не находят нужным кричать о ней. Это грипп; болеют им и люди, и лошади.

Ваш А. Чехов.

Если не затруднит, пришлите мне корректуру.

Суворину А. С., около 15 ноября 1889*

721. А. С. СУВОРИНУ

Около 15 ноября 1889 г. Москва.

На обороте сего Вы найдете письмо, которое я получил от В. С. Мамышева. Его машины я не видел*, и помочь я не могу. Может помочь только магазин, где она куплена, или же доктор, который рекомендовал ее. Обратитесь к любезности того, кто покупал машину, и попросите его исполнить просимое Мамышевым. Больные нетерпеливы. Чем раньше будет исполнено его желание, тем лучше и душеспасительнее.

Пишу Вам и жалею, что с Вами говорит перо, а не мой язык. Ужасно хочется повидаться.

Будьте здоровы и не забывайте меня в своих святых молитвах.

Ваш А. Чехов.

Ленской Л. Н., 15 ноября 1889*

722. Л. Н. ЛЕНСКОЙ

15 ноября 1889 г. Москва.

15 ноябрь.

Уважаемая Лидия Николаевна!

Будьте моей благодетельницей, переведите мне прилагаемую при сем рецензию*. Наши барышни бились два часа и, насколько я понял их, сумели перевести только одно слово – «Antoine». Полный перевод был бы незаслуженною роскошью; для меня было бы совершенно достаточно, если бы Вы взяли на себя труд перевести только по кусочку из начала, середины и конца; поймаете общий тон статьи – и на том спасибо, а подробности пусть читают французы. Так как Александр Павлович уже сбросил с себя ложноклассические кандалы, о которых писал, т. е. уж не штудирует больше «Эрнани»*, то, стало быть, я могу приехать, не рискуя помешать ему. Приеду за переводом в пятницу или в субботу. Если перевод будет не готов, то не беда, спешить с ним нет надобности.

Мне вдвойне совестно: беспокою Вас и не знаю языков. Ах, с каким бы удовольствием я себя выпорол! Без знания языков чувствуешь себя, как без паспорта. Учите Сасика трем языкам – не меньше.

Хочется поговорить с Александром Павловичем. Поклонитесь ему и пожелайте всего хорошего.

Простите за беспокойство уважающего Вас и преданного

А. Чехова.

Суворину А. С., 15 ноября 1889*

723. А. С. СУВОРИНУ

15 ноября 1889 г. Москва.

15 ноябрь.

Простите, с рассказом Бибикова я ничего не могу сделать*: ни сократить, ни исправить, ни рекомендовать Вам напечатать его в том виде, в каком он есть. В рассказе я не вижу ни Ветерона, ни Желтого дома. Ветерона нет, потому что нет живого лица, а Желтого дома автор, слава богу, и не нюхал, хотя и говорит, что наблюдал его в течение целого года. Если хотите, прочтите. Прочтите 3–4 последние странички, и Вы увидите, в чем дело.

Присылайте еще рассказов. Я готов служить. Сия работа меня развлекает, да и приятно сознавать, что некоторым образом, так сказать, имеешь власть над чужими музами: хочу – лучину щиплю, хочу – с кашей ем.

Сегодня я купил у Вас в магазине книг на 6 р. 90 коп. и позавидовал Вам, что у Вас такие хорошие покупатели. Ваш благообразный Богданов, считающий меня Вашим шпионом, сделал мне 10% скидки.

У меня болят зубы. Сегодня ездил лечить одну дохлую старушку, ездил далеко, и, должно быть, меня продуло.

Будьте здоровы 10 000 раз.

Анне Ивановне, Настюше и Борису мой поклон.

Ваш А. Чехов.

Червинскому Ф. А., 16 ноября 1889*

724. Ф. А. ЧЕРВИНСКОМУ

16 ноября 1889 г. Москва.

16 ноябрь.

Уважаемый Федор Алексеевич

Ужиная с Вами, я показал Вам стихотворение одного моего приятеля, желающего во что бы то ни стало попасть на Парнас. Вы, прочитав стихи, любезно предложили мне протекцию, обещав сосватать их с «Живописным обозрением». Если Вам не скучно, то попытайтесь осчастливить человека. Авось, и в самом деле напечатают.

Как Ваша пьеса?* Я многого жду от нее.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 19 ноября 1889*

725. А. П. ЛЕНСКОМУ

19 ноября 1889 г. Москва.

Александров ждет Каратыгину в понедельник не позже девяти часов утра.

Чехов.

На бланке:

Большой Афанасьевский пер.,

дом Терновской

Александру Павловичу Ленскому.

Суворину А. С., 20 ноября 1889*

726. А. С. СУВОРИНУ

20 ноября 1889 г. Москва.

20 ноябрь.

Возвращаю Вам рассказы. Из «Певички» можно было сделать «Птички певчие», а другой рассказ никуда не годится. В «Певичке» я середину сделал началом*, начало серединою и конец приделал совсем новый*. Девица, когда прочтет, ужаснется. А маменька задаст ей порку за безнравственный конец… Маменька аристократическая, жантильная…

Девица тщится изобразить опереточную труппу, певшую этим летом в Ялте*. Тюлева – это Вельская, а Борисов – баритон Владимиров. С хористками я был знаком. Помнится мне одна 19-тилетняя, которая лечилась у меня и великолепно кокетничала ногами. Я впервые наблюдал такое уменье, не раздеваясь и не задирая ног, внушить вам ясное представление о красоте бедр. Впрочем, Вы этого не понимаете. Чтоб понимать, нужно иметь особый дар свыше. Хористки были со мной откровенны <…> Чувствовали они себя прескверно: голодали, из нужды б<…>, было жарко, душно, от людей пахло потом, как от лошадей… Если даже невинная девица заметила это и описала, то можете судить об их положении…

Теперь о делах, чёрт бы их побрал. На днях встретился мне пресный Левинский и просил узнать у Вас о судьбе его статьи*, где он со свойственною ему глубиною трактует о сожигании трупов, которое он наблюдал где-то, кажется в Италии… Сожигание трупов – сюжет интересный. Велите поискать.

Вы обещали князю Сумбатову прислать несколько книг или статей, касающихся «Макбета»*. Он просит не затруднять Вас присылкою; для него было бы совершенно достаточно, если бы Вы указали, какие это книги и статьи…

Я охотно верю Здекауэру, который пророчит холеру*. Это опытный старик. Трепещу заранее… Ведь во время холеры никому так не достанется, как нашему брату эскулапу. Объявят Русь на военном положении, нарядят нас в военные мундиры и разошлют по карантинам… Прощай тогда субботники, девицы и слава!

Приезжайте в Москву. Мой «Леший» пойдет 10 декабря в театре Абрамовой*. Кстати, Вы посмотрите «Эрнани», который идет в Малом театре. Играют в общем недурно, не хуже французов, хотя, впрочем, Эрнани-Горев плох, как сапожник.

Прикажите бить в набат: Лейкину не понравилась парижская выставка*.

Щеглов Жан собирается в Москву показывать публике горничную и влюбленного в нее молодого человека*. Очень приятно.

Миша пошел в Казенную палату.

В Обществе драматических писателей я, в качестве Вашего прямого начальника, заглянул в Ваш счет. Я и другой Ваш начальник, секретарь Кондратьев, стали считать и почувствовали трепет: мы должны выдать Вам за «Татьяну Репину» более пятисот рублей!*

Вчера было у нас заседание Комитета. Хлопочем о новом уставе.

Вы пишете, что Настя переросла Анну Ивановну. Нужно расти не вверх, а в ширину. Высокий рост, когда плечи не широки, не в ладу со здоровьем. Надо гимнастику делать, а то я замуж не возьму. В гимнастику я верю сильно.

Поклон всем Вашим. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш А. Чехов.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 23 ноября 1889*

727. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

23 ноября 1889 г. Москва.

23 ноябрь.

Добрейший Александр Семенович!

Ваш Горшков*, как я решил на consilium’е с Ежовым, пойдет в театр Абрамовой. Сегодня или завтра отдам его Соловцову.

«Кто победил» возвращаю обратно*. «Артист» печатает только те пьесы, которые уже разрешены драматическою цензурою и имеют быть репертуарными. Скорее перепишите Вашу пьесу в двух экземплярах и пошлите ее в цензуру. Две марки в 80 к. Прошение: «В Главное управление по делам печати. Надворного советника А. С. Л., живущего там-то, прошение. Прилагая при сем два экземпляра пьесы моего сочинения „Кто пообедал“, имею честь просить Главное управление разрешить ее к представлению на сцене. Такой-то».

Цензурованный экземпляр Вы пришлете мне, а я отдам его Рассохину для литографии. А «Артист» совсем не нужен. Для чего печатать в нем пьесу, если по воле автора она не идет на сцене? Какой смысл?

Во всех театрах ворохи новых пьес. Если б я захотел пророчествовать, то не сказал бы Вам ничего хорошего. Я держусь такого правила: пишу пьесы зимою, но не для зимы, а для осени. «Медведя» и «Предложение» я написал за полгода до начала сезона. Иначе трудно конкурировать. И Вам я советую не роптать на судьбу, если Ваши пьесы не пойдут в этом сезоне. Поговорим об этом, когда приедете в Москву.

Будьте здоровы. «Кто победил» – немножко изысканно и претенциозно. Назовите иначе, одним словом.

Бейте в набат: Лейкину парижская выставка не понравилась*. Бедные французы.

Ваш А. Чехов.

Тихонравову Н. С., 23 ноября 1889*

728. Н. С. ТИХОНРАВОВУ

23 ноября 1889 г. Москва.

23 ноября 89 г.

От дейст<вительного> члена А. П. Чехова*.

Милостивый государь Николай Саввич!

В ответ на письмо Ваше о предполагаемых изменениях в уставе Общества имею честь заявить о своем согласии.

Примите уверение в глубоком уважении и преданности Вашего покорнейшего слуги

А. Чехова.

Суворину А. С., 25 ноября 1889*

729. А. С. СУВОРИНУ

25 ноября 1889 г. Москва.

25 н.

Едучи в Москву, берите с собой шубу и вообще одевайтесь потеплей, так как в Москве морозище и на улице и в домах. Снегу нет.

Вы пишете, что больше уж не будете присылать мне рассказов. Сие я понимаю так: мои поправки и сокращения Вам не нравятся. Если я ошибаюсь, то продолжайте высылать*. Чтение рассказов и поправки отнимают у меня каждый раз не более ½–1 часа и развлекают меня. Гимнастика для ума некоторым образом.

Напрасно Вы бросили Марину Мнишек*; из всех исторических б<…> она едва ли не самая колоритная. А что касается ее отношения ко всему русскому, то ведь на это начихать можно. Русские сами по себе, а она сама по себе, да и слишком она баба и мелка, чтобы придавать значение ее воззрениям.

К рождеств<енскому> номеру рассказ будет*. Даже раньше будет. А мои «Обыватели»?* Годятся?

Пьеса Додэ «Борьба за существ<ование>» идет у нас сразу в трех театрах*.

Сазонов скверно играет в «Медведе». Это очень понятно. Актеры никогда не наблюдают обыкновенных людей. Они не знают ни помещиков, ни купцов, ни попов, ни чиновников. Зато они могут отлично изображать маркеров, содержанок, испитых шулеров, вообще всех тех индивидуев, которых они случайно наблюдают, шатаясь по трактирам и холостым компаниям. Невежество ужасное.

Сегодня напишу Сумбатову Ваш ответ*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 25 ноября 1889*

730. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

25 ноября 1889 г. Москва.

Посылаю Вам кусочек «The Graphic»[24], к<ото>рый я получил из суворинского контрагентства для передачи Вам. Мне сдается, что Суворин Вас не понял*. Что, собственно, Вам нужно? Если нужна какая-нибудь книга из его библиотеки, то я попрошу поискать.

Будьте 10 000 раз здоровы. Полнеть я Вам теперь разрешаю.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Леонтьевский пер., д. Сорокоумовского

Его сиятельству

Александру Ивановичу Сумбатову.

Плещееву А. Н., 27 ноября 1889*

731. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

27 ноября 1889 г. Москва.

27 ноябрь.

Здравствуйте, дорогой и милый Алексей Николаевич! Простите, что так долго не писал Вам. В лености житие мое иждих, опихся, без ума смеяхся, объедохся, или, выражаясь более выспренно, был малодушно погружен в заботы суетного света*, ничего не делал и никому не писал.

С чего начать? Начну с «Лешего»… Попасть в толстый журнал для пьесы – честь превеликая*; я благодарю, но прошу позволения уклониться от этой чести, ибо пьеса моя, пока ее не дадут на сцене и не изругают в рецензиях, для журнала не представляет ценного материала, и в напечатании ее многие справедливо узрят пристрастие «Сев<ерного> вестн<ика>» к Чехову. Скажут: пьеса Чехова нигде не шла и напечатана, почему же не печатают тех пьес, которые шли на сцене и имели успех? Это раз. Во-вторых, я не считаю ту пьесу готовою для печати, которая еще не была исправлена на репетициях. Погодите, голубчик, время еще не ушло. Когда пьеса будет исправлена на репетициях, я обращусь к Вашей любезности, не дожидаясь приглашения.

Что «Сев<ерный> вестник»? В Москве упорно держится слух, что он переходит к Чуйко*. Я, конечно, не верю этому. Толстых журналов в России меньше, чем театров и университетов; судьбою их заинтересована вся читающая и мыслящая масса; за ними следят, от них ждут и проч. и проч. Их поэтому надо всячески оберегать от разрушения – в этом наша прямая обязанность. Вы писали мне: будем держаться. Отвечаю: будем.

Мне ужасно хочется поехать в Питер; хочется повидаться с Вами, с Сувориным, с Жаном, но меня пугает тот миллион визитов, который я должен буду сделать. Хорошо бы приехать incognito. Суворин писал мне, что он скоро будет в Москве. Если это верно, то вернется он в Петербург вместе со мной.

У нас три недели гостила Наташа Линтварева. Стены нашего комодообразного дома дрожали от ее раскатистого смеха. Завидное здоровье и завидное настроение. Пока она у нас жила, в нашей квартире даже в воздухе чувствовалось присутствие чего-то здорового и жизнерадостного.

Вы перевели пьесу Додэ и ставите ее у Абрамовой? Говорят, что Абрамова уже не заведует театром* и что актеры составили из себя товарищество. Насколько это верно, не знаю. Пьеса Додэ идет также у Горевой и у Корша.

Немирович Владимир говорил, что виделся с Вами. Мне кажется, что сей Немирович очень милый человек и что со временем из него выработается настоящий драматург. По крайней мере, с каждым годом он пишет всё лучше и лучше. Нравится он мне и с внешней стороны: прилично держится и старается быть тактичным. По-видимому, работает над собой.

У меня в голове скопление сюжетов. Столько накопилось всякой чепухи, что можно ожидать в скором времени обвала.

Как Ваше здоровье? Миновала ли Вас всеобщая influenza?

Все мои любят Вас по-прежнему и каждый день вспоминают, как Вы гостили у нас на Луке. Они кланяются. Сестра велит кланяться и Елене Алексеевне.

Я тоже кланяюсь, крепко обнимаю Вас и, в ожидании от Вас письмеца, пребываю душевно преданным.

А. Чехов.

Суворину А. С., 27 ноября 1889*

732. А. С. СУВОРИНУ

27 ноября 1889 г. Москва.

27 ноябрь.

Ваше превосходительство! Сегодня был у меня редактор «Артиста» и просил меня обратиться к Вам с следующими предложениями:

1) Редакция оного журнала хотела бы иметь свои отделения в Ваших петербургском, одесском и харьковском магазинах – <как> для приемки подписки, так и для продажи отдельными номерами частным лицам и книжным магазинам. За это «Артист» предлагает повысить размер скидки. Он хочет быть у Вас на положении «Сельского хозяина» и, подобно ему, украшать по понедельникам объявления о вновь вышедших книгах.

2) Редакция желала бы получать из московского магазина продающиеся у Вас пьесы и книги со скидкою, какую Вы делаете для книжников и фарисеев; скидка эта необходима, ибо сам «Артист» занимается продажею пьес, которые выписывают у него театры и салоны. За это он обещает печатать у себя объявления о всех пьесах и книгах по искусству, продающихся у Вас, печатать заодно с теми пьесами, к<ото>рые продаются в редакции.

Просят скорейшего ответа*, конечно, утвердительного. Когда приедете в Москву, познакомьтесь с Куманиным, редактором «Артиста». Дело стоит солидно, хотя и не широко. Хотят печатать уж второе издание первых книжек.

У нас мороз, но снегу нет. Жду с нетерпением Вас и нарочно величаю вашим превосходительством, чтобы это напомнило Вам «Славянский базар»*. Извозчики в Кудрине уж и меня величают превосходительством.

«Артист» издается бестолково. Нет редактора. Денег тратят много, а не догадаются пригласить меня в редакторы (по 1000 руб. в м<еся>ц). Первым делом я наложил бы лапу на Гольцева и Стороженко. У меня зуб на профессоров, хотя я и знаю, что они прекрасные люди. Как у авторов, у них нет смелости и много важности.

Помните, что я жду Вас. В день выезда телеграфируйте мне, я приеду в «Слав<янский> базар».

Насчет головной боли. Не пожелаете ли Вы посоветоваться в Москве с Захарьиным? Он возьмет с Вас сто рублей, но принесет Вам пользы minimum на тысячу. Советы его драгоценны. Если головы не вылечит, то побочно даст столько хороших советов и указаний, что Вы проживете лишних 20–30 лет. Да и познакомиться с ним интересно. Тип.

Вышли лекции Захарьина*. Я купил и прочел. Увы! Есть либретто, но нет оперы. Нет той музыки, какую я слышал, когда был студентом. Из сего я заключаю, что талантливые педагоги и ораторы не всегда могут быть сносными писателями. Если я напишу рецензию об его лекциях и напечатаю ее в «Новом времени», то он ничего не возьмет с Вас за визит. Но я этого не сделаю. Зачем Вас баловать?

Будьте здоровы и бодры, и да хранят Вас ангелы небесные.

Анне Ивановне мой сердечный привет. Мне ужасно хочется поговорить с нею.

Ваш А. Чехов.

Оболонскому Н. Н., 29 или 30 ноября 1889*

733. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 или 30 ноября 1889 г. Москва.

Influenza, овладевшая всем моим существом, лишает меня возможности посетить Вас и рекомендовать Вам возможно скорее приобрести 4940 № «Нового времени» (вторник), где напечатан рассказ, украшенный инициалами Вашего имени.

Да погибнет influenza и да здравствуют великие люди, в том числе и мы с Вами! А в каком положении Ваша любовь?

А. Чехов.

На конверте:

Здесь,

Петровка, д. Кабанова

Доктору Николаю Николаевичу

Оболонскому

от признательной пациентки.

Оболонскому Н. Н., ноябрь-декабрь 1889*

734. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

Конец ноября или начало декабря 1889 г. Москва.

Страдающий инфлуэнцею, осложненною месопотамской чумой, сапом, гидрофобией, импотенцией и тифами всех видов, сим имеет честь уведомить нашего маститого поэта Н. О., что стихотворения его, в которых я и все мои ближние обозваны пошлыми и жалкими людьми, будут напечатаны* в «Живописном обозрении» в начале января 1890 г.

С почтением

Блок и Кo*.

Кондратьеву И. М., 2 декабря 1889*

735. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

2 декабря 1889 г. Москва.

2 декабрь 89.

Уважаемый Иван Максимович!

Будьте добры записать в члены Общества* Николая Михайловича Ежова, автора следующих классических пьес:

«Енотовый мопс», шутка в 1 действ<ии>.

«Спортсмен и сваха», ком<едия> в 1 действ<ии>.

Его адрес: Москва, Плющиха, д. Коптева.

Прилагаю 15 рублей и афишу.

Уважающий

А. Чехов.

Киселевой М. В., 3 декабря 1889*

736. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

3 декабря 1889 г. Москва.

3 декабрь.

Многоуважаемая Мария Владимировна!

Сегодня утром явился ко мне некий гусь от кн. Урусова и просил у меня небольшой рассказ для охотничьего журнала*, издаваемого оным князем. Конечно, я отказал, как отказываю всем, прибегающим с мольбами к подножию моего пьедестала. В России есть теперь две недосягаемые высоты: вершина Эльборуса и я.

Получив отказ, княжеский посол сильно опечалился, едва не умер с горя и в конце концов стал умолять меня рекомендовать ему писателей-беллетристов, знакомых с охотою. Я подумал и очень кстати вспомнил об одной писательнице, которая мечтает о монументе и вот уж год как больна от зависти к моей литературной славе. Короче говоря, я дал Ваш адрес, и на днях Вы получите приглашение* прислать к январю охотничий рассказ, конечно, небольшой, полный поэзии и всяких красот. Вы не раз наблюдали охоту с гончими, псковичей* и проч., и Вам не трудно будет создать что-нибудь подходящее. Например, Вы могли бы написать очерк «Иван Гаврилов» или «Раненая лось»* – в последнем рассказе, если не забыли, охотники ранят лось, она глядит по-человечьи, и никто не решается зарезать ее. Это недурной сюжет, но опасный в том отношении, что трудно уберечься от сантиментальности; надо писать его протокольно, без жалких слов, и начать так: «Такого-то числа охотники ранили в Дарагановском лесу молодую лось»… А если пустите немножко слезы, то отнимете у сюжета его суровость и всё то, что в нем достойно внимания…

Я учу Вас, как писать. Вы скажете: это дерзость! Пусть так. Вы не можете себе представить, какое наслаждение сознавать себя великим и злорадствовать над завистниками!

В случае, если Урусов пришлет Вам приглашение и Вы согласитесь, то в ответном письме не забудьте сделать следующий P. S.: «Что касается моих условий, то для Вашего журнала я не буду делать исключений и возьму с Вас 80-100 руб. за лист – обычный журнальный гонорар».

Не пора ли Вам выздоравливать?

У меня форменная инфлуэнца.

Передайте мой сердечный привет Алексею Сергеевичу, Василисе и Елизавете Александровне.

Душевно преданный

А. Чехов.

Вся моя фамилия кланяется.

Суворину А. С., 5 декабря 1889*

737. А. С. СУВОРИНУ

5 декабря 1889 г. Москва.

5 дек.

Выпал снег.

Будьте добры, скажите в телефон, чтобы контора выслала мне гонорар за «Обывателей». Чёрт подери, нет денег. «Северн<ый> вестн<ик>», очевидно, бедствует, так как не выслал мне еще половины гонорара за мой рассказ* – это между нами. Жаль.

Не знаю, куда ехать: в Питер или в деревню.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Вы обругали «Старые годы». Но ведь раньше они у Вас были похвалены*. Знаете, как актрисы называют Шпажинского? Обгорелая каланча и траурный сургуч. И то и другое к нему одинаково подходит.

Суворину А. С., 7 декабря 1889*

738. А. С. СУВОРИНУ

7 декабря 1889 г. Москва.

7 дек.

Сегодня утром я послал Вам рукопись Овсянникова*; я выкинул немножко меньше половины. Мне было очень неловко вычеркивать буренинские поправки, но я не мог оставить их, так как они касаются расстрелянного писаря, которого я в корректуре упразднил до minimum’а, ибо считаю, что он Овсянниковым сделан препогано и прелицемерно. Буренин согласится со мною, если прочтет корректуру. Овсянников просто глуп и нерасчетлив. Он старается, чтобы его писарь мыслил, рассуждал и чувствовал возможно умнее, заставляет его полюбить евангелие и выпаливать чуть ли не афоризмами – и в то же время, устами своего героя – графа Толстого, старается убедить суд и читателя, что этот умный писарь не что иное, как идиот, и что его нужно помиловать только ради этого идиотизма. Вообще странно.

В Петербург я поехал бы с удовольствием, но… у меня прежестокий кашель, мало денег и нужно писать к празднику рассказы. На деньги можно наплевать, но с кашлем нужно быть осторожнее, а езда в вагоне у меня всегда делает кашель. Боюсь кровохарканья, которое всегда меня пугало.

У Боткина камни в печени. Так, по-видимому, думает сам Боткин, основываясь, опять-таки, по-видимому, на болях, которые чувствует. Печень – это слабая сторона, это пятка Боткина. Он всегда ошибался, ошибается и теперь. Если правда, что в его скорой* кончине прежде всего заинтересована печень, то виноваты не камни, а рак.

Доброславина жалко*. Зря умер. Брюшной тиф зарезал одного из злейших врагов своих.

Князь Сумбатов убедительно просит выслать те книги, в которых есть хотя что-нибудь про «Макбета»*. Обещает возвратить в исправности и клянется тенями своих армянских предков. Высылайте мне, а я пошлю ему. Я буду, таким образом, благородным свидетелем.

В понедельник или во вторник, в 3½ часа пополудни, пожалует к Вам московский журналист С. Н. Филиппов, тот самый, который когда-то писал Вам насчет «Татьяны Репиной»* и которому Вы послали экземпляр Вашей пьесы и письмо. Он едет в Петербург искать работы и убедительно просил меня рекомендовать его Вам. Я знаю его только как театрального рецензента, по преимуществу ругателя, и как автора книги «По Крыму»*. Работал он в «Русском курьере», работает в «Русских ведомостях». Насчет его идей и прочего я ничего не знаю, что же касается слога, бойкости, уменья обыкновенное слово поставить в кавычки и показать кукиш в кармане сильному человеку в то время, когда тот посажен уж в тюрьму, то в этом отношении он может дать Курепину 20 очков вперед*. Он хороший работник, по крайней мере, может быть таковым, но, к сожалению, он явится к Вам не с готовою работою, а с просьбою о работе. Т. е. Вы должны будете сочинить для него работу. Он годен для командировок. Для фельетона московской жизни и вообще для фельетона он неудобен, ибо, во-1-х, у Вас есть уже Курепин, и, во-2-х, он слишком еще молод, чтобы садиться на такие легкие хлеба, как фельетон о том, о сем, с обыкновенными словами в кавычках. Найдите ему какую-нибудь «каторжную работу», чтоб он раз пять вспотел – это для него будет самое лучшее. Брат его* – профессор Москов<ского> универ<ситета>. По-видимому, и из журналиста вышел бы большой толк, если бы ему удалось побывать в хорошей школе. На «Новое время» он возлагает большие надежды и, кажется, едет в Петербург только ради «Нового времени».

Что поделывает Алексей Алексеевич? Как идет его «Стоглав»? Передайте ему мою глубокую, искреннюю благодарность за бочонок вина*. Вино великолепно. Я этого вина не получал и не пил, но о достоинствах его могу судить по письму, полученному мною еще летом от А<лексея> А<лексеевича>. Вообще Вам можно позавидовать: Ваши сыновья подают большие надежды. Тонкие люди! Если бы я не был с Вами в хороших отношениях, то давно бы уж упрятал их в тюрьму.

Инфлуэнца делает у меня чёрт знает что. Заболели мать, сестра, кухарка и горничная. Я болен, но это не помешало мне быть вчера на мальчишнике у одного доктора*, который женится на балерине. У балерины я шафером. Мне скучно на нее смотреть, так как я в балете ничего не понимаю и знаю только, что в антрактах от балерин пахнет, как от лошадей. Когда я был во 2-м курсе, то влюбился в балерину и посещал балет. Потом я знавал драматических актрис, перешедших из балета в драму. Вчера перед мальчишником я был с визитом у одной такой актрисы*. Балет она теперь презирает и смотрит на него свысока, но все-таки не может отделаться от балетных телодвижений. Ступни ее ног, когда она стоит, находятся всегда в таком отношении (а и b – это носки), что не кажется безобразным.

В январе мне стукнет 30 лет… Здравствуй, одинокая старость, догорай, бесполезная жизнь!*

Анне Ивановне, Настюше и Берке сердечный привет. Алексею Алексеевичу тоже… Зачем он ежегодно катается в Палестину? Не хочет ли он стать Иерусалимским патриархом?

Ваш А. Чехов.

Тихонову В. А., 7 декабря 1889*

739. В. А. ТИХОНОВУ

7 декабря 1889 г. Москва.

7 дек.

Милый Сарду, у меня кашель, насморк, сап, импотенция, гидрофобия и проч. и проч. Кроме того, я зол, как ящерица, которой наступила собака на хвост, и занят по самое горло. В-третьих, квартира моя изображает из себя госпиталь. Больны и моя фамилия, и прислуга.

Ваши «Качучи-чучи» давно уже сданы*через Комитет Рассохину и, вероятно, уж вышли в свет. Отдал я пьесу в тот самый час, когда получил от Вас надлежащее распоряжение.

Поздравляю Вас с дочкой*. Желаю, чтобы она вышла замуж за графа Шереметьева и чтобы в будущем открыла «Театр Тихоновой», в котором платила бы Вам и мне по 40% с валового сбора.

Приеду я в Питер не раньше января.

Ваш А. Чехов.

Ленскому А. П., 8 декабря 1889*

740. А. П. ЛЕНСКОМУ

8 декабря 1889 г. Москва.

8 дек.

Дорогой Александр Павлович, сегодня я получил от Каратыгиной письмо*. Злополучная Пенелопа пишет между прочим следующее: «Попросите Ленского осторожно узнать у Черневского о моем деле. Черневский обещал мне помочь, поддержать перед Пчельниковым… Я напустила Варламова на Кривенко, и тот будто бы сказал, что Пчельников самостоятельно может распорядиться». Подчеркнуто в подлиннике.

Моя инфлуэнца продолжается, так что я начинаю подозревать, что у меня не инфлуэнца, а другое какое-нибудь свинство.

Сердечный привет Лидии Николаевне и Сасику.

Ваш А. Чехов.

Оболонский женится. Я у него шафером.

Плещееву А. Н., 12 декабря 1889*

741. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

12 декабря 1889 г. Москва.

XII, 12.

Милый Алексей Николаевич, пишу Вам сии строки, сидя в редакции «Артиста». Оная редакция просит меня написать Вам, что

во-1-х) Ваш перевод опоздал; уже набирается и печатается перевод Маттерна* (ма́терный перевод),

во-2-х) редакция, прежде чем послать Ваш перевод Абрамовой, хотела бы поскорее узнать от Вас: кому, собственно, она должна послать перевод? Абрамова театром уже не заведует; хозяйничает товарищество* с Соловцовым, Чарским и Киселевским во главе… Прикажете послать товариществу?

Я хвораю. Инфлуэнца, кашель, болят зубы. Сестра тоже больна. Хочу поехать к Вам и не могу выбрать дня. Если не вырвусь из Москвы раньше 18-го дек<абря>, то приеду после Нового года. Ужасно я соскучился, и ужасно мне хочется повидаться. Буду у Вас непременно в день своего приезда; если не застану Вас дома, то поеду искать Вас по Петербургу.

Поклон Вашим. Будьте здоровы.

Если не приеду скоро, то напишу Вам большое письмо*.

Ваш А. Чехов.

Сумбатову (Южину) А. И., 14 декабря 1889*

742. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

14 декабря 1889 г. Москва.

14 декабрь

Милый Александр Иванович, посылаю Вам пьесу*, о которой у нас была речь. Я вчера получил ее из цензуры, прочел и теперь нахожу, что после «Макбета», когда публика настроена на шекспировский лад, эта пьеса рискует показаться безобразной. Право, видеть после красивых шекспировских злодеев эту мелкую грошовую сволочь, которую я изображаю, – совсем не вкусно.

Прочтите. Не думаю, чтобы она пришлась по вкусу Федотовой.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Оболонскому Н. Н., середина декабря 1889*

743. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

Середина декабря 1889 г. Москва.

Счастливейший избранник Гименея, добрейший доктор и восхитительный мужчина!

На обороте сего Вы найдете письмо, полученное мною от дочери врача Ольги Шварц. Я у нее уже был осенью и ничего хорошего не сделал, ибо у нее базедова болезнь. Если у Вас будет свободная четверть часа, если Вы приедете ко мне и если пожелаете проехаться по Большой Грузинской улице, то не найдете ли Вы возможным посмотреть больную? Быть может, Вы придумаете что-нибудь такое этакое… Больная живет в 8 минутах езды от меня. Если же не желаете, то так тому и быть.

Сестра лежит. Утром и вечером t° повышена. Что-то тифоидное. Вся моя квартира превратилась в госпиталь.

Будьте здравы.

Ваш А. Чехов.

Редактору «Смоленского вестника», декабрь 1889*

744. РЕДАКТОРУ «СМОЛЕНСКОГО ВЕСТНИКА»

Середина декабря 1889 г. Москва.

Милостивый государь г. редактор! Позвольте мне обратиться к Вам с покорнейшей просьбою.

В Москве проживает смоленский дворянин Николай Аполлонович Путята, сын одного из крупнейших землевладельцев Смоленской губ<ернии>. Занимался он до последнего времени исключительно литературою, был известен как отличный переводчик и одно время негласно редактировал московские уже прекратившиеся издания «Мирской толк», «Свет и тени» и «Европейскую библиотеку». Года 2–3 тому назад он заболел хроническим воспалением легких настолько серьезно, что потерял способность к труду. Болен он и по сие время. Надежды на выздоровление нет никакой. Поправиться настолько, чтобы самому зарабатывать себе хотя бы на лекарства, он не может, так как живет при самой нездоровой обстановке, в грязи, в чаду. Средств у него нет; ни одежды, ни обуви, ни лекарств! За всё время, пока он болен, мы обращались в Литературный фонд, откуда получали помощь, обращались в московские газеты, к товарищам-литераторам и, наконец, исчерпали до дна все те немногие источники, на которые может рассчитывать литератор, находящийся в положении Путяты. Теперь у нас осталась одна только надежда на родственников и друзей Путяты, проживающих в Смоленской губерн<ии>.

Не найдете ли <возможным?> через посредство Вашей почтенной газеты известить о тягостном и совершенно безвыходном положении Путяты всех знающих или знавших его? Этим извещением Вы окажете громадную услугу как больному и нам, так равно и родственникам и друзьям его, которые, быть может, до сих пор были лишены возможности помочь ему только потому, что не знали его адреса или не были извещены о его болезни. Форма извещения вполне зависит от Вашего усмотрения; больной выражает только желание, чтобы Вы в заметке о нем назвали его полные имя, отчество и фамилию, на что у меня имеется его письменное разрешение.

Адрес Путяты: г. Москва, 1-я Мещанская, д. Шелапутина, кв. Фроловой.

Имею честь пребыть с почтением

А. Чехов.

Суворину А. С., около 20 декабря 1889*

745. А. С. СУВОРИНУ

Около 20 декабря 1889 г. Москва.

<…>[25] очерков, фельетонов, глупостей, водевилей, скучных историй, многое множество ошибок и несообразностей, пуды исписанной бумаги, академическая премия, житие Потемкина – и при всем том нет ни одной строчки, которая в моих глазах имела бы серьезное литературное значение. Была масса форсированной работы, но не было ни одной минуты серьезного труда. Когда я на днях прочел «Семейную трагедию» Бежецкого*, то этот рассказ вызвал во мне что-то вроде чувства сострадания к автору; точно такое же чувство испытываю я, когда вижу свои книжки. В этом чувстве есть правда величиною с муху, но мнительность моя и зависть к чужим трудам раздувают ее до размеров слона. Мне страстно хочется спрятаться куда-нибудь лет на пять и занять себя кропотливым, серьезным трудом. Мне надо учиться, учить всё с самого начала, ибо я, как литератор, круглый невежда; мне надо писать добросовестно, с чувством, с толком, писать не по пяти листов в месяц, а один лист в пять месяцев. Надо уйти из дому, надо начать жить за 700–900 р. в год, а не за 3–4 тысячи, как теперь, надо на многое наплевать, но хохлацкой лени во мне больше, чем смелости.

Продал «Лешего» Абрамовой* – это зря. Значит, рассуждает моя вялая душа, на 3–4 месяца хватит денег. Вот моя хохлацкая логика. Ах, какие нынче поганые молодые люди стали!

Здоровье у всех домочадцев поправилось. Я тоже уже не кашляю. Ужасно хочется повидаться с Вами. Приеду, должно быть, в начале января.

Дни становятся больше. К весне повернуло, а зимы еще не было.

В январе мне стукнет 30 лет. Подлость. А настроение у меня такое, будто мне 22 года.

Не болейте, пожалуйста, и скажите Анне Ивановне, чтобы она подарила свои болезни кому-нибудь.

Не приехать ли мне в Питер встречать Новый год?

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 25 декабря 1889*

746. Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 декабря 1889 г. Москва.

25 дек.

С праздником Вас поздравляю, добрейший Николай Александрович! Спасибо за внимание ко мне, за память и за долготерпение. Внимание и память выражены Вами в присылке мне двух книг (без факсимиле, впрочем), что весьма пользительно для моей библиотеки и для меня, охотника посмеяться; долготерпение же Ваше я легко усматриваю в Вашем отношении к моему безнравственному, инквизиции достойному поведению: я не ответил на Ваше последнее письмо* и не поблагодарил своевременно за книги…

Не писал я, потому что каждый день собираюсь в Питер и каждый день уверен бываю, что завтра увижу Вас. Когда я приеду? Скоро, но дня назначить не могу. Остановлюсь у Суворина, а к Вам приеду в день своего приезда, многое – на другой день. Визитов никому делать не буду, ибо приеду incognito, на манер бразильского дон Педро. Побываю только у старых знакомых, по которым соскучился, и у кое-кого из молодежи. Есть и дела.

В каком положении у Вас подписка? Лучше прошлогодней? Да? Должна быть хуже – это я сужу по той неохоте, с какою вся Русь в этот сезон посещает театр и читает. Сезон пропащий, нужно на нем крест поставить.

До скорого свидания. Прасковье Никифоровне и Феде мой сердечный привет и поздравление. Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Плещееву А. Н., 25 декабря 1889*

747. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

25 декабря 1889 г. Москва.

25 дек.

Здравствуйте, милый Алексей Николаевич, поздравляю Вас с Рождеством и с наступающим Новым годом!

Впрочем, начну с самого начала. Был я как-то в редакции «Артиста» и застал там редактора, перелистывающего Ваш перевод «Борьбы за существование». Около редактора сидел еще кто-то, какой-то икс на манер редакционного секретаря или Гольцева. Оба сидели и рассуждали о том, что перевод не будет напечатан. Боясь, чтобы они не наврали Вам чего-нибудь, я попросил позволения сесть и написать Вам* о судьбе Вашего перевода; будет напечатан перевод Маттерна, которому давно уже было обещано, и меня удивляет эта бесшабашная редакция, утруждавшая Вас и знавшая наверное, что Ваш перевод не может пойти. Я их обругал. Теперь о театре Абрамовой. Насколько я могу понять Соловцова с братией, «Борьбу» они вовсе не будут ставить, хотя и врут, что поставят после праздников. Короче говоря, лучший перевод «Борьбы» останется при пиковом интересе, что страшно возмущает меня. Кроме Вашего, мне известны еще три перевода, которые уже делают свое дело в провинции; переводы плохие, язык драповый… Говорят, что перевод, идущий у Корша, плох до смешного*. Порядки, чёрт бы их взял!

Получил я «Струэнзе»*. Сердечно благодарю. Я прочел. Пьеса хорошая, но много в ней красок, напоминающих немецкую подносную живопись. Например, сцены с пастором*…Конец меня не удовлетворил. Но в общем пьеса мне понравилась. России тоже нужен свой Струэнзе, как был когда-то нужен Сперанский*…Господа вроде Ранцау попадаются у нас изредка среди предводителей дворянства, в земстве, в армии, но в Петербурге их нет. Зато много Келлеров* и придворных дам, которые одинаково вредны и бесцветны во всех дворах и во всех пьесах.

Я рвусь к вам в Петербург, но не могу выехать раньше собрания членов О-ва драм<атических> писателей*, на котором я обязан присутствовать, как член Комитета. Когда будет это собрание, пока еще неизвестно. Должно быть, в начале января. Ваше петербургское собрание многого не поняло* и много напутало, так что и распутать трудно. Я жалею, что не поехал тогда в Петербург; следовало бы кому-нибудь из членов Комитета присутствовать у вас на собрании и дать разъяснения. При свидании я расскажу Вам, в чем дело.

Мой «Леший» идет в театре Абрамовой 27 декабря.

Был я на репетиции*. Мужчины мне понравились в общем, а дам я еще не разглядел*. Идет, по-видимому, бойко. Актерам пьеса нравится. О печатании ее поговорим тоже при свидании. Насколько можно судить по репетиции, пьеса шибко пойдет в провинции, ибо комического элемента достаточно и люди все живые, знакомые провинции.

Зима в Москве плохая, хоть плюнь. Снегу нет.

Все мои здоровы, я тоже. Инфлуэнца прошла у всех. А Вы как поживаете? Что Ваши? Видаете ли Жана Щеглова?

Голова у меня болит. Поеду погулять, подышать свежим воздухом.

Все мои кланяются. Сестра шлет свой привет и поздравление. Я кланяюсь всем Вашим и молю небо, чтобы оно охранило Вашу квартиру от всякого врага и супостата. Дай бог Вам всего хорошего!

Ваш А. Чехов.

Суворину А. С., 27 декабря 1889*

748. А. С. СУВОРИНУ

27 декабря 1889 г. Москва.

27 дек.

Юные девы и агнцы непорочные носят ко мне свои произведения; из кучи хлама я выбрал один рассказик, помарал его и посылаю Вам. Прочтите. Маленький и без претензий. Вероятно, сгодится для субботника. Называется он «Утро нотариуса Горшкова»*.

Тоном Жана Щеглова, просящего Вас поговорить с ним о театре, я прошу: «Позвольте мне поговорить с Вами о литературе!» Когда я в одном из своих последних писем писал Вам о Бурже и Толстом*, то меньше всего думал о прекрасных одалисках и о том, что писатель должен изображать одни только тихие радости. Я хотел только сказать, что современные лучшие писатели, которых я люблю, служат злу, так как разрушают. Одни из них, как Толстой, говорят: «не употребляй женщин, потому что у них бели; жена противна, потому что у нее пахнет изо рта; жизнь – это сплошное лицемерие и обман, так как человек по утрам ставит себе клистир, а перед смертью с трудом сидит на судне, причем видит свои исхудалые ляжки». Другие же, еще не импотенты, не пресыщенные телом, но уж пресыщенные духом, изощряют свою фантазию до зеленых чёртиков и изобретают несуществующего полубога Сикста* и «психологические» опыты. Правда, Бурже приделал благополучный конец, но этот банальный конец скоро забывается, и в памяти остаются только Сикст и «опыты», которые убивают сразу сто зайцев: компрометируют в глазах толпы науку, которая, подобно жене Цезаря, не должна быть подозреваема*, и третируют с высоты писательского величия совесть, свободу, любовь, честь, нравственность, вселяя в толпу уверенность, что всё это, что сдерживает в ней зверя и отличает ее от собаки и что добыто путем вековой борьбы с природою, легко может быть дискредитировано «опытами», если не теперь, то в будущем. Неужели подобные авторы «заставляют искать лучшего, заставляют думать и признавать, что скверное действительно скверно»? Неужели они заставляют «обновляться»? Нет, они заставляют Францию вырождаться, а в России они помогают дьяволу размножать слизняков и мокриц, которых мы называем интеллигентами. Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает всё, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать; которая не женится и отказывается воспитывать детей и т. д. Вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях – и всё это в силу того, что жизнь не имеет смысла, что у женщин бели и что деньги – зло.

Где вырождение и апатия, там половое извращение, холодный разврат, выкидыши, ранняя старость, брюзжащая молодость, там падение искусств, равнодушие к науке, там несправедливость во всей своей форме. Общество, которое не верует в бога, но боится примет и чёрта, которое отрицает всех врачей и в то же время лицемерно оплакивает Боткина и поклоняется Захарьину, не смеет и заикаться о том, что оно знакомо с справедливостью.

Германия не знает авторов вроде Бурже и Толстого, и в этом ее счастье. В ней и наука, и патриотизм, и хорошие дипломаты, и всё, что хотите. Она побьет Францию, и союзниками ее будут французские авторы.

Мне помешали писать, а то бы я накатал Вам сегодня пять листов. Когда-нибудь после.

Сегодня идет «Леший». IV акт совсем новый*. Своим существованием он обязан Вам и Влад<имиру> Немировичу-Данченко, который, прочитав пьесу, сделал мне несколько указаний, весьма практических*. Мужчины не знают ролей и играют недурно; дамы знают роли и играют скверно*. О том, как сойдет моя пьеса, напишет Вам нудный Филиппов*, который просил у меня на днях сюжета для письма к Вам. Скучные люди.

Поздравляю Вас с праздником.

Ваш А. Чехов.

Всем Вашим привет из глубины души.

Сумбатову (Южину) А. И., 27 или 28 декабря 1889*

749. А. И. СУМБАТОВУ (ЮЖИНУ)

27 или 28 декабря 1889 г. Москва

Милый Александр Иванович, поздравляю Вас и княгиню с праздником и посылаю Вам три макбетистых книжицы, полученные мною сегодня от Суворина.

Ваш А. Чехов.

На обороте:

Князю Александру Ивановичу Сумбатову.

Кондратьеву И. М., 28 декабря 1889*

750. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

28 декабря 1889 г. Москва.

28 декабрь.

Уважаемый Иван Максимович!

Пьесу «Леший» я отдал театру Абрамовой по 15 февраля 1890 г.* С Александринским театром в Петербурге заключены мною условия* относительно следующих моих пьес:

«Иванов», «Медведь» – по 25 января 1891 г.

«Предложение» – по сентябрь 1891 г.

«Лебединая песня» – по 28 декабря <18>91 г.

Сегодня я еду в деревню, а из деревни в Петербург*, где остановлюсь в редакции «Нового времени». Буду жить в Петербурге впредь до получения от Вас повестки.

Поздравляю Вас с праздниками и желаю всего хорошего.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

Комментарии

Условные сокращения

Архивохранилища

ГБЛ – Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина. Отдел рукописей (Москва).

ГЛМ – Государственный литературный музей (Москва).

ГМТ – Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ГПБ – Государственная публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Отдел рукописей (Ленинград).

ДМЧ – Дом-музей А. П. Чехова (Ялта).

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР. Рукописный отдел (Ленинград).

ТМЧ – Литературный музей А. П. Чехова (Таганрог).

ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

Печатные источники

В ссылках на настоящее издание указываются серия (Сочинения или Письма) и том (арабскими цифрами).

Вокруг Чехова – М. П. Чехов. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. Изд. 4-е. М., «Московский рабочий», 1964.

Записки ГБЛ – Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

Из архива Чехова – Из архива А. П. Чехова. Публикации. М., 1960.

Лейкин – Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке. СПб., 1907.

Летопись – Н. И. Гитович. Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. М., Гослитиздат, 1955.

ЛН, т. 68 – «Литературное наследство», т. 68. Чехов. М., Изд-во АН СССР, 1960.

На памятник Чехову – На памятник А. П. Чехову. Стихи и проза. СПб., 1906.

Неизд. письма – А. П. Чехов. Неизданные письма. Ред. Е. Э. Лейтнеккера. Коммент. К. М. Виноградовой, Н. И. Гитович и Е. Э. Лейтнеккера. Вып. 1. М. – Л., Госиздат, 1930 (Публ. б-ка СССР им. В. И. Ленина. Музей им. А. П. Чехова).

Новые письма – Чехов. Новые письма (Из собраний Пушкинского дома). Под ред. Б. Л. Модзалевского. Пг., «Атеней», 1922.

Письма – Письма А. П. Чехова. Издание М. П. Чеховой, т. II. М., 1912.

Письма, изд. 2-е – Письма А. П. Чехова. Под ред. М. П. Чеховой. Т. I–III. Изд. 2-е. Кн-во писателей в Москве, 1913–1915.

Письма Ал. Чехова – Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова. Подготовка текста писем к печати, вступит. статья и коммент. И. С. Ежова. М., Соцэкгиз, 1939 (Всес. б-ка им. В. И. Ленина).

ПССП – А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 20-ти т. М., Гослитиздат, 1944–1951.

Слово, сб. 2 – Слово. Сборник второй. К десятилетию смерти А. П. Чехова. Под ред. М. П. Чеховой. Кн-во писателей в Москве, 1914.

Собр. писем под ред. Брендера – Собрание писем А. П. Чехова. Под ред. и с коммент. Вл. Брендера. Вступит. статья Ю. Айхенвальда. Т. I. М., «Современное творчество», 1910.

Чехов и его среда – Чехов и его среда. Сб. под ред. Н. Ф. Бельчикова. Л., Academia, 1930.

Чехов, Лит. архив – А. П. Чехов. Сборник документов и материалов. Подготовили к печати П. С. Попов и И. В. Федоров. Под общей ред. А. Б. Дермана. М., Гослитиздат, 1947. (Литературный архив, т. 1).

Чеховский сб. – Чеховский сборник. Найденные статьи и письма. Воспоминания. Критика. Библиография. М., изд. О-ва А. П. Чехова и его эпохи, 1929.

В третьем томе печатаются письма Чехова с октября 1888 по декабрь 1889 года.

В это время велась интенсивная переписка с А. Н. Плещеевым и А. С. Сувориным. Письма к ним, а также к другим литераторам: Д. В. Григоровичу, К. С. Баранцевичу, И. Л. Леонтьеву (Щеглову), А. С. Лазареву (Грузинскому), В. А. Тихонову – содержат ценный материал для изучения эстетических взглядов Чехова, его писательской работы, творческой истории отдельных произведений. Он писал о задачах художественного творчества, о современном театре, критике, о русской и западноевропейской литературе (Гончарове, Достоевском, Салтыкове-Щедрине, Льве Толстом, П. Бурже, Э. Золя и др.).

Значительно расширился круг адресатов: в томе печатаются первые письма к В. А. Гольцеву, П. А. Гайдебурову, А. М. Евреиновой, А. И. Сумбатову (Южину), А. П. и Л. Н. Ленским, Е. М. и Н. М. Линтваревым, Н. Н. Оболонскому и др. – всего 25 новых адресатов. К 1889 году относится знакомство и начало переписки с П. И. Чайковским, сближение с артистом П. М. Свободиным. Письма Чехова к Свободину не сохранились. О характере переписки можно судить лишь по ответным письмам П. М. Свободина (см. раздел «Несохранившиеся и ненайденные письма»).

В эти годы написаны повести и рассказы: «Именины», «Княгиня», «Припадок», «Скучная история», выдвинувшие Чехова в ряд самых крупных писателей. Шла работа над романом, который не был закончен, и повестью, оставшейся в первоначальном варианте ненапечатанной. Письма являются едва ли не единственным источником сведений об этих произведениях (см. примечания к письмам 539* и 621*).

В конце 1888 и начале 1889 г. Чехов переделывал пьесу «Иванов» перед постановкой ее в Александринском театре, а в 1889 г. работал над пьесой «Леший», также намечавшейся к постановке в этом театре, но отвергнутой Литературно-театральным комитетом. Впервые «Леший» был поставлен в московском театре М. М. Абрамовой 27 декабря 1889 г. Письма раскрывают творческую и сценическую историю этих пьес, а также водевилей «Предложение», «Трагик поневоле», «Свадьба», написанных в 1888 и 1889 годах, и водевиля «Медведь», поставленного в конце 1888 года.

В конце 1888 г. вышло 2-е издание сборника рассказов «В сумерках», в 1889 г. – сборник «Детвора», 2-е издание книги «Рассказы» и 3-е издание «В сумерках». В октябре 1888 г. Чехов получил за книгу «В сумерках» половинную Пушкинскую премию. В конце 1889 г. была подготовлена к печати новая книга рассказов – «Хмурые люди». Многие письма касаются этих событий.

Чехов редактировал рукописи начинающих писателей, переделывал рассказы, отвергнутые редакцией «Нового времени», после чего они печатались в газете. Это также нашло отражение в переписке.

В настоящий том включены письма, ранее не входившие в эпистолярные тома собраний сочинений А. П. Чехова: к А. М. Евреиновой от 8 и 17 февраля 1889 г., Н. А. Лейкину от 21 февраля 1889 г., А. Н. Маслову (Бежецкому) от середины октября 1888 г., Е. А. Сысоевой от 2 ноября 1888 г. и неустановленному лицу от 11 декабря 1888 г. (эти письма были опубликованы в «Литературном наследстве», т. 68), И. М. Кондратьеву от 28 декабря 1889 г. (напечатано в сборнике «Вопросы театра», ВТО, М., 1966), к М. П. Чеховой от 28 апреля 1889 г. (М. П. Чехова. Из далекого прошлого. М., 1960). Три письма к М. М. Дюковскому – от 5 октября, 13 декабря 1888 г., 7 января 1889 г. – и телеграмма к А. К. Шеллеру-Михайлову от 10 октября 1888 г. публикуются впервые.

24 письма, печатавшихся ранее по копиям и печатным источникам, даются по обнаруженным ныне автографам: № 490, 491, 493, 521, 543, 556, 558, 588, 608, 611, 624, 631, 636, 639, 642, 662, 673, 686, 699, 703, 712, 723, 730, 742. Автографы 31 письма по-прежнему остаются неизвестными.

В тексты некоторых таких писем внесены поправки по копиям М. П. Чеховой (ДМЧ). В ряде случаев уточнены даты писем.

Тексты писем подготовили к печати и примечания к ним составили Н. И. Гитович (с октября по декабрь 1888 г. и с июля по декабрь 1889 г.) и И. Е. Гитович (с января по июнь 1889 г.); два письма (501 и 750) подготовил В. П. Нечаев, три (492, 547 и 577) – М. П. Гриельская, одно (644) – А. В. Ханило.

Раздел «Несохранившиеся и ненайденные письма» подготовлен Н. И. Гитович.

Указатели к письмам составила И. Е. Гитович.

В редактировании тома принимал участие Ф. И. Евнин.

1888

488. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

1 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 404–405, с датой: 1 октября 1889; дата исправлена в Письмах, изд. 2-е, т. II, стр. 165–166.

Год устанавливается по ответному письму А. Н. Плещеева от 2 октября 1888 г. (ЛН, т. 68, стр. 331–332).

…«Медные лбы» Скриба. – Автор пьесы «Медные лбы» – Эмиль Ожье.

489. А. С. СУВОРИНУ

2 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 158–159, без начала и окончания, которое дано как отдельное письмо с датой: октябрь 1888 г. – стр. 177. В Письмах, изд. 2-е, т. II начало письма восстановлено, но окончание дано также как отдельное письмо (стр. 166–168 и 189–190). В ПССП это же окончание дано как отдельное письмо с датой: 11–12 октября 1888 г. (т. XIV, стр. 190–191).

театр попадет в такие надежные руки. – Продажа театра не состоялась. Ф. А. Корш оставался его владельцем до 1918 года.

прислал письмо, которое ~ прилагаю. – В письме Корша от 1 октября 1888 г. сообщались цифры приходов и расходов по театру и условия передачи театра А. С. Суворину. Письмо сохранилось в архиве А. С. Суворина (ЦГАЛИ, ф. 459).

Ваша девица…– Вероятно, секретарь А. С. Суворина.

моему брату…– Ал. П. Чехову.

«Листки» – т. е. мелкая пресса.

«Дачный муж» провалился…– 30 сентября 1888 г. в театре Ф. А. Корша состоялась премьера комедии Ив. Щеглова «Дачный муж». См. примечания* к следующему письму.

«Горы Кавказа» имели успех…– См. в т. 2 Писем, примечания к письму 448.

Повестушку свою я кончил. – «Именины».

Читал~ «Иванова» ~исправлю и пошлю в Александринку. – Переделка «Иванова» была задумана для постановки в Александринском театре, – режиссер театра Ф. А. Федоров (Юрковский) просил дать пьесу для своего бенефиса.

Нет ли у Маслова пьесы? Я бы поставил ее у Корша. – См. примечания к письму 505*.

490. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

4 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 29, 18 июля, стр. 2 и 1905, № 7, 13 февраля, стр. 3 и № 9, 27 февраля, стр. 3, полностью – Письма, т. II, стр. 159–161.

Год устанавливается по сообщению о провале пьесы Щеглова «Дачный муж» в театре Ф. А. Корша.

Рассказ~переписал и послал в редакцию. – Речь идет о рассказе «Именины».

я послал Вам из театра Корша письмо. – Письмо 488.

надо бросить дешевую мораль. – После смерти Чехова в «Петербургском дневнике театрала», 1904, № 30, 25 июля было напечатано «Письмо в редакцию» И. Л. Щеглова по поводу участия Чехова в его, Щеглова, «драматургической судьбе», о сделанных им указаниях для переработки пьесы «Дачный муж»: «… перечитывал пьесу в рукописи, присутствовал с семьей в ложе на первом представлении, сделал мне несколько крайне ценных указаний… Между прочим, он советовал совсем откинуть третий акт, напичканный, по его выражению, „дешевой моралью“, и заключить пьесу стоном „Дачного мужа“ как доминирующим аккордом.

К сожалению, театральная и иная суета помешала мне тогда же воспользоваться чуткими поправками Чехова – и лишь очень недавно, года три тому назад, приступив к печатанью второго тома моих драматических сочинений („Новые пьесы“, изд. А. С. Суворина. СПб., 1900), я включил означенную пьесу как „двухактную“, вместе со всеми „чеховскими помарками“. Причем для отличия пьесы от моих беллетристических очерков того же названия озаглавил ее „На летнем положении“».

В письме к Анне Михайловне…– Письмо к А. М. Евреиновой неизвестно.

той окраски, какой я всегда боялся. – См. следующее письмо.

491. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

4 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 407–408, с датой: 1889 г., октябрь. В автографе описка: вместо «двумя часами раньше» – «двумя часами позже».

Датируется по письму А. Н. Плещеева от 2 октября 1888 г., на которое Чехов отвечает, и ответному письму Плещеева от 5 октября (ЛН, т. 68, стр. 331–334).

известие, которое очень не понравится Светлову~рекомендовать «Дурного человека». – Плещеев писал Чехову по поводу перевода пьесы «Медные лбы» (см. письма 488 и 490): «Дирекция <Александринского театра> мне сама заказала перевод этой пьесы – не Скриба, а Эмиля Ожье – и заплатила за него 500 рублей; но вместе с тем заставила подписать условие, что я не могу ее давать ни на какой частной и даже провинциальной сцене <…> Играть ее русским актерам очень трудно, ибо они незнакомы с этими типами, на которых лежит слишком сильный отпечаток французской культурно-политической жизни. И актеры Александринского театра ее блистательно провалили <…>. Не говорю уже о том, что цензура у меня выкинула целые сцены целиком и все политические монологи обкорнала.

Это очень язвительная сатира на все политические партии и на продажную прессу <…> Порекомендуйте, голубчик, Светлову мою переводную пьесу „Дурной человек“ с немецкого <пьеса Ю. Розена>. Это очень веселая и остроумная по идее пьеска, нигде не игранная».

мой рассказ был бы послан Вам…– Плещеев спрашивал: «Не пришлете ли Вы рассказ свой прямо мне?»

в Басков пер<еулок>. – В Басковом переулке помещалась редакция «Северного вестника».

Был бы рад прочесть, что написал Мережковский. – О статье Мережковского см. письмо 520 и примечания* к нему.

492. М. М. ДЮКОВСКОМУ

5 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГЛМ). Публикуется впервые.

Открытка. Датируется по почтовому штемпелю: 5 <октя>бря 1888 г. Москва. Название месяца не поддается прочтению, однако ясно, что оно состоит из семи букв; <дека>брь исключается, так как в это время Чехов был в Петербурге.

493. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 161–163.

Год устанавливается по сообщению о повести «Именины» и ответному письму Н. А. Лейкина от 8 октября 1888 г. (ГБЛ).

Вчера кончил повесть для «Северн<ого> вестника»… – «Именины».

спасибо за «Пух и перья». – Лейкин прислал Чехову свою книгу: Пух и перья. Рассказы с рис. худ. А. И. Лебедева. СПб., 1888. В книге напечатано 37 небольших рассказов. Этот экземпляр не сохранился. В ТМЧ находится другой экземпляр книги, подаренный Чехову в 1895 году (см. Чехов и его среда, стр. 253).

рассказ, где два приказчика приезжают к хозяину в гости…– «В гостях у хозяина».

своего мнения о «Сатире и нимфе». – Лейкин несколько раз спрашивал у Чехова, какого он мнения о его романе «Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны», который он послал Чехову еще в феврале 1888 г. Книга с надписью: «Антону Павловичу Чехову на добрую память. Н. Лейкин. 25 февр. 1888. СПб.» хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 249).

ниже «Стукина и Хр<устальникова>». – Книгу «Стукин и Хрустальников. – Банковая эпопея» (СПб., 1886) Чехов получил от автора в апреле 1888 г. с надписью: «Антону Павловичу Чехову на добрую память. Н. Лейкин. 28 апр. 1888». Хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 251). Лейкин ответил Чехову: «Спасибо за критику „Стукина“ и „Сатира“. Я и сам тех же мыслей об этих моих романах, но представьте Вы себе, невзирая на то, что „Стукин“ лучше и имеет больше литературного значения, он раскупается очень плохо, тогда как „Сатир“ продается хорошо».

Николай сделал рисунок~посоветовал ему послать его в «Осколки». – Лейкин ответил: «Рисунок его я получил и поместил в № 41, но опять это рисунок на целую страницу, а я больше одного рисунка на целую страницу впредь ставить не буду. Нельзя, слишком много места занимает. Читателям надо преподносить мелкие рисунки. Один – большой, а остальные мелкие. Пожалуй, я буду присылать через Вас темы Вашему брату…». Рисунок Н. П. Чехова «Осенью» («Иллюстрация к „осеннему бюллетеню“ проф. Д. Кайгородова») помещен на последней странице «Осколков», 1888, № 41, 8 октября.

494. А. С. СУВОРИНУ

5 или 6 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 163–165.

Датируется по связи с письмами от 2 октября (письмо написано по получении ответа на него) и 7 октября 1888 г. (повторение фразы: «Жан Щеглов всё еще говорит о „Дачном муже“, о Корше, о Гламе, о Соловцове…»).

Корша я успокою…– Вероятно, об этом просил Чехова А. С. Суворин.

не покупайте театра. – См. письмо 489.

всё еще говорит о «Дачном муже»… – О постановке этой пьесы в театре Ф. А. Корша, не имевшей успеха.

Заметка о его книге~придавать ей значение не следует…– В «Северном вестнике», 1888, № 10, в отделе «Новые книги» напечатана без подписи рецензия Протопопова на книгу: А. Н. Бежецкий. На пути. Рассказы и очерки. СПб., 1888. По мнению рецензента, самый удачный рассказ в книге – «Собачья война», «действующими лицами которого являются <…> собаки». Писатель «живописует собак, – писал Протопопов, – гораздо лучше, нежели людей. Не в том беда, что г. Бежецкий относится к собакам, как к людям, беда в том, что он относится к людям, как к собакам, т. е. чисто внешним образом, по наружности, по кличкам, по шерсти» (стр. 136–137).

Маслов сделал бы недурно, если бы послал Евреиновой повесть. – А. Н. Плещеев писал Чехову 2 октября 1888 г.: «Бежецкого мне не удалось привлечь, потому что его Протопопов в нынешней книжке облаял ни за что ни про что, что мне крайне досадно. Случилось это без моего ведома <…> Я уже говорил об этом с Масловым. Впоследствии я все-таки постараюсь его залучить в „Северный вестник“» (ЛН, т. 68, стр. 332).

Что же касается «Русской мысли» ~Сердит я на «Русскую мысль»… – В библиографическом отделе «Русской мысли», 1888, № 9, напечатана без подписи рецензия на книгу А. Н. Бежецкого «На пути». Произведения Бежецкого сравнивались с уже отжившими рассказами «отставных военных», которые «бывали всегда очень однообразны, вертелись вечно на разных „похождениях с дамочками“ и без дамочек» и т. д. Во всей книге рецензент не увидел «ни просвета, ни проблеска», а только «перлы гарнизонного остроумия» (стр. 431–433).

Раньше в «Русской мысли» были напечатаны, также без подписи, отзывы о книге Чехова «В сумерках» (1887, № 10, стр. 589–590) и повести «Степь» (1888, № 4, стр. 208–210). По мнению рецензента, сравнение сборника «В сумерках» (1887) с «Пестрыми рассказами» (1886) показывает, что Чехов «не сделал ни шага вперед» и «на лучший конец можно сказать, что г. Чехов не пошел и назад, – не начал еще исписываться и повторяться». «Степь» названа во второй рецензии «унылой» и «бесплодной»: «…трудно сказать даже, ради чего написана эта вещь и кто к чему пристроен в ней – люди к природе или природа к людям, потому что в отношении и к той, и к другим автор соблюдает совершенно одинаковую, однообразную и „скучную“ манеру письма <…> В ней нет <…> ни мыслей, ни ярких образов, ни психологии, ни фабулы, ни даже этнографического интереса – одна пластика».

ведет там дама. – Библиографический отдел в «Русской мысли» вела Е. С. Щепотьева. (Установлено Л. М. Долотовой.)

У Виктора Петровича…– Буренина.

«Иван Ильич» – повесть Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича», опубликованная в 1886 г.

переделал 2 и 4 акты. – См. примечания к пьесе «Иванов» в т. XI Сочинений.

повесть «Довольно!» – Название рассказа И. С. Тургенева (1865).

Отелло-Ленский хорош. Хочу написать~рецензию…– Чехов смотрел трагедию Шекспира «Отелло» в московском Малом театре 28 сентября 1888 г. Рецензию он, видимо, не написал.

Байрону – Борису Суворину.

495. А. С. СУВОРИНУ

7 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 145–146.

Год устанавливается по упоминанию пьесы Щеглова «Дачный муж», поставленной в театре Ф. А. Корша.

Я~попробовал нацарапать статейку…– Фельетон «Московские лицемеры» («Новое время», 1888, № 4531, 9 октября, без подписи).

496. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ

9 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Ежегодник императорских театров», 1910, вып. II, стр. 2–5.

Год устанавливается по письму Д. В. Григоровича от 8 октября 1888 г. (Слово, сб. 2, стр. 211–213), на которое отвечает Чехов.

писали мне, что Вы уже совершенно здоровы~читали даже свою новую повесть…– Вероятно, о возвращении Григоровича в Петербург писал Чехову А. С. Суворин. О том же, что Григорович читал свою повесть, написал Чехову 19 сентября 1888 г. А. Н. Плещеев (Слово, сб. 2, стр. 254). Повесть Д. В. Григоровича, озаглавленная «Не по хорошу мил, – по милу хорош», была затем напечатана в «Русском вестнике», 1889, № 1. Григорович подарил Чехову оттиск с надписью: «Дорогому товарищу по литературе Антону Павловичу Чехову на память от сердечно ему преданного Григоровича. СПб., 19 <или 10> янв. 1889 г.». Хранятся в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 232).

Премия для меня, конечно, счастье…– 7 октября 1888 г. Академия наук присудила Чехову половину Пушкинской премии (500 рублей) за сборник рассказов «В сумерках». См. примечания к письму 498*.

Вчера и сегодня~только думаю. – 7 октября Чехову была послана телеграмма: «Сейчас радостный Григорович принес Вам и мне радостную весточку. Академия наук присудила Вам единогласно вторую премию 500 руб. за Ваши рассказы. Поздравляю от всей души. Суворин» (ГБЛ). 9 октября было получено письмо Григоровича: «Дорогой Антон Павлович, вчера из Академии наук, где присуждались Пушкинские премии „за лучшие литературные произведения, которые отличаются высшим художественным достоинством“, я поехал к А. С. Суворину сообщить радостную весть о том, что Вам присуждена единогласно премия в 500 руб. Немедленно послана была Вам телеграмма. Спешу поделиться с Вами этой радостью, но вместе с тем считаю долгом прибавить следующее: присуждая Вам единогласно премию, единогласно также выражено было искреннее сожаленье о том, что Вы мало цените свой талант, сотрудничая в мелкой прессе и часто принуждая себя к спешной работе. Не то же самое и я говорил Вам всякий раз, как мы встречались? Не лучше ли написать внимательно – вдоль и поперек два-три рассказа и напечатать их сразу в „Русской мысли“, „Русском вестнике“ и т. д.? Так делал Тургенев со своими записками охотника и стихотворениями в прозе».

Короленко~свою книгу. – В. Г. Короленко. Очерки и рассказы. М., 1887.

Мысль о премии подал Я. П. Полонский…– Об этом Чехов узнал из письма Ал. П. Чехова от 18 октября 1887 г. См. в т. 2 примечания к письму 323.

стояли горой за меня. – Об этом писал Чехову 1 октября 1888 г. Ал. П. Чехов: «Друже, сию минуту Д. В. Григорович (в 4 ч. дня) встретил меня на пороге редакции и в присутствии Б. В. Гея, крепко пожимая мою руку, произнес следующий монолог:

„Как я рад, милейший мой Чехов, что встретил вас: я давно хотел вас видеть. Напишите брату (т. е. тебе), что в пятницу (7/Х) я буду в Академии наук для присуждения премий за сочинения. Передайте брату, что за него я лягу костьми, слышите? Лягу костьми не из… (из чего он не сказал: замялся), а по убеждению. Пусть он так и знает. Горой буду стоять и надеюсь…“» (Письма Ал. Чехова, стр. 217).

роман~Начал и боюсь продолжать. – См. в т. 2 письма 357, 372 и примечания к ним, а также примечания к письму 477.

Запретить брату подписываться его фамилией я не имею права. – Григорович писал: «Очень не нравится мне, что братья Ваши стали появляться со своими рассказами и под своим именем: это сбивает с толку читателей, и Вам приписывается то, чего не следует. Так или иначе надо уладить это дело». Лейкин в письме к Чехову от 1 ноября 1888 г. сообщал, что рецензент сборника «В сумерках» А. Ф. Бычков, докладывавший на заседании в Академии наук о рассказах Чехова, приписал ему рассказы Ал. П. Чехова и отозвался о них как о слабых. См. примечания к письму 520*.

я сказал ему, что ничего не имею против. – См. в т. 2 письмо 486.

497. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

9 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2, 1905, № 10, 6 марта, стр. 2–3; «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; «Слово», 1905, № 196, 3 июля; полностью – Письма, т. II, стр. 166–169.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 6 октября 1888 г. (Слово, сб. 2, стр. 256–258), на которое отвечает Чехов.

Вы правы! Середина моего рассказа скучна…– Плещеев писал Чехову по прочтении рассказа «Именины»: «…середина повести, признаюсь Вам, – скучновата. Очень долго действие топчется на одном месте; повторяются иногда даже одни и те же выражения, так что читатель вместе с хозяевами начинает желать, чтоб гости разъехались поскорей. Но последние главы опять становятся интересны».

не боюсь ли я, чтобы меня сочли либералом? ~ Я не имел в виду Павла Линтварева. ~ Что же касается человека 60-х годов ~ значит опошлять его. – Ответ на следующие строки письма Плещеева: «Вы очень энергично отстаиваете Вашу душевную независимость; и справедливо порицаете доходящую до мелочности боязнь людей либерального направления, чтоб их не заподозрили в консерватизме; но – простите меня, Антон Павлович, – нет ли у Вас тоже некоторой боязни, чтоб Вас не сочли за либерала? Вам прежде всего ненавистна фальшь – как в либералах, так и в консерваторах. Это прекрасно; и каждый честный и искренний человек может только сочувствовать Вам в этом. Но в Вашем рассказе Вы смеетесь над украинофилом, „желающим освободить Малороссию от русского ига“, и над человеком 60-х годов, застывшим в идеях этой эпохи, – за что собственно? Вы сами прибавляете, что он искренен и что дурного он ничего не говорит. Другое дело, если б он напускал на себя эти идеи – не будучи убежден в их справедливости, или если б, прикрываясь ими, он делал гадости? Таких действительно бичевать следует… Украинофила в особенности я бы выкинул. Верьте, что это бы не повредило объективизму повести. Дядюшка либерал достаточно бы оградил Вас от подозрений в либерализме, в тенденциозности в эту сторону. (Мне сдается, что Вы, изображая этого украинофила, имели перед собой Павла Линтварева, который – хотя и без бороды – но всё больше молчит и думает… может быть, действительно думает об освобождении Малороссии)».

не вычеркну я ни украйнофила, ни этого гуся, который мне надоел! – В отдельном издании рассказа «Именины», выпущенном в 1893 г. «Посредником», Чехов всё же снял в 3-й главе и «украйнофила», и «человека 60-х годов».

Теперь о мелочах. – В письме Плещеева: «Наконец последнее замечание (это, пожалуй, мелочь – недосмотр, но все-таки лучше бы исправить): в Петербурге нет медицинского факультета, а студент два раза отвечает Ольге, что он на медицинском факультете. Не поставить ли – „я медик“ или „я в Медицинской академии“?»

Вы правы, что разговор с беременной бабой смахивает на нечто толстовское~И насчет затылка Вы правы. – В письме Плещеева: «…разговор Ольги Мих. с бабами о родах и та подробность, что затылок мужа вдруг бросился ей в глаза, – отзывается подражанием «Анне Карениной», где Долли также разговаривает в подобном положении с бабами и где Анна вдруг замечает уродливые уши у мужа». В издании «Посредника» слова о затылке мужа сняты.

жених~знакомой нам барышни. – О ком идет речь, не установлено.

Завтра сажусь писать рассказ для Гаршинского сборника~не раньше будущего воскресенья. – Ответ на вопрос Плещеева в письме от 5 октября (ЛН, т. 68, стр. 333): «Напишите положительно, будет ли от Вас что-нибудь в Гаршинский сборник».

Светлову ответ~послан. – См. письмо 491 и примечания* к нему.

498. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

9 октября 1888 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 180–182, где публиковалось по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано с пропусками: «Солнце России», 1911, № 35 (75), стр. 3.

Год устанавливается по сообщению о скором выходе Гаршинского сборника и о получении премии.

Е. М. Линтварева ответила письмом, не имеющим даты: «Примите мое, хотя запоздалое, поздравление с получением премии» (ГБЛ).

сборник выйдет в декабре. Задержка от беллетристов~Я тоже даю. – Сборник «Памяти В. М. Гаршина» вышел в конце ноября 1888 г. Кроме рассказа Чехова «Припадок», в нем напечатаны сказка «Ворон-челобитчик» М. Салтыкова-Щедрина, «На Волге (Отрывок)» В. Короленко, «Счастливое открытие» С. Каренина, «Будничные сцены (Наброски)» А. Михайлова, «Смерть В. М. Гаршина» Гл. Успенского.

из газетных телеграмм. – 9 октября 1888 г. в газетах было напечатано сообщение о присуждении Пушкинских премий.

Официально объявят об этом 19-го окт<ября>… – 19 октября 1888 г. на публичном заседании Академии наук академиком Я. К. Гротом был прочитан «Отчет о четвертом присуждении Пушкинских премий в 1888 году»: «закрытая баллотировка» дала «следующие результаты: труд Л. Н. Майкова по изданию сочинений Батюшкова удостоен единогласно полной премии в 1000 р.; сотруднику г. Майкова по составлению примечаний в этом издании В. И. Саитову присуждена поощрительная премия в 300 р.; автору рассказов, изданных под заглавием „В сумерках“, А. П. Чехову половинная премия в 500 р., и наконец переводчик Мольерова „Тартюфа“ В. С. Лихачев признан заслуживающим почетного отзыва». Были также зачитаны (в извлечениях) рецензии, послужившие основанием для решения комиссии о присуждении премий (в комиссию, помимо четырех членов отделения, входили: К. Н. Бестужев, А. Д. Галахов, А. А. Голенищев-Кутузов и Д. В. Григорович). Отзыв о книге Чехова дал директор Публичной библиотеки академик А. Ф. Бычков. См. брошюру «Четвертое присуждение Пушкинских премий». СПб., 1888 (Приложение к LIX тому Записок императ. Академии наук, № 3, стр. 2, 46–53).

«Прощай, покой, прости, мое довольство!..» – Монолог Отелло в трагедии Шекспира (д. 3, сц. 3), пер. П. И. Вейнберга. Этот монолог включен Чеховым в одноактный этюд «Лебединая песня (Калхас)».

Написал, чтобы Вам выслали Гаршинский сборник. – См. письмо 497.

499. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 174.

Год устанавливается по ответному письму А. Н. Плещеева от 15 октября 1888 г. (ЛН, т. 68, стр. 334).

нельзя ли прислать корректурку моего рассказа? – Плещеев ответил: «Большая часть Вашей повести <«Именины»> уже напечатана и потому при всем желании не могу исполнить Вашего требования или, правильнее сказать, нахожу исполнение его теперь бесполезным».

500. А. С. СУВОРИНУ

10 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропусками – Письма, т. II, стр. 171–174; полностью – ПССП, т. XIV, стр. 187–190.

Год устанавливается по сообщению об отправке рассказа «Припадок» для сборника «Памяти В. М. Гаршина».

Известие о премии…– См. письмо 496 и примечания* к нему.

любительница талантов…– Вероятно, С. П. Кувшинникова.

инспектор Мещанского училища…– М. М. Дюковский.

написал повестушку…– «Именины».

Надо бы напечатать объявление об обеих моих книгах…– См. в т. 2 примечания к письму 476.

Что мне делать с братом? – А. С. Суворин жаловался на Ал. П. Чехова (см. письма 503 и 504). 14 октября 1888 г. Александр Павлович писал брату: «Выдержал у Суворина вполне заслуженную и подавляющую всепрощением встрепку за поклонение Бахусу. Повесил было нос, но теперь снова наладилось и старичина снова ласков со мною» (Письма Ал. Чехова, стр. 219).

брат-учитель…– И. П. Чехов.

харьковский профессор…– В. Ф. Тимофеев, гостивший летом 1888 г. у Линтваревых.

художник…– Н. П. Чехов.

Я напишу ему…– См. письмо 503.

моя передовая…– «Московские лицемеры». См. примечания к письму 495*.

Рассказ о молодом человеке и о проституции…– «Припадок».

Список врачей я послал в календарь. – См. в т. 2 примечания к письму 480.

Маслов пишет мне…– В письме от 7 октября 1888 г. (ГБЛ).

рассказ учителя Ежова. – Н. М. Ежов писал в своих воспоминаниях, что он принес Чехову рукопись своего рассказа: «„Одна“! – произнес он, прочтя заглавие. – Значит, это рассказ грустный? Прекрасно, прочтемте его вместе с вами.

Чехов взял карандаш и, читая вслух, делал кое-где поправки.

– Назовем ваш рассказ попроще, например „Леля“, по имени девицы, вашей героини. Мне рассказ нравится, оставьте его, я сам отправлю его Суворину» («Юмористы 80-х годов прошлого столетия». – ЦГАЛИ).

В письме от 9 октября 1888 г. Ежов просил Чехова: «Если мой „субботник“ еще у Вас – будьте так добры, если это не стеснит Вас, – отошлите его в „Новое время“ с маленькой запиской от себя» (ГБЛ). Рассказ Н. М. Ежова «Леля» был напечатан в «Новом времени», 1888, № 4537, 15 октября.

Чехов передал Ежову отзыв А. С. Суворина о рассказе: «Только что получил письмо от Суворина. Там и о вас есть… <…> „Тема рассказа банальна, но в нем есть некоторая грация, это мне понравилось, и я поместил его в „Субботниках“» (Н. М. Ежов. Алексей Сергеевич Суворин. – «Исторический вестник», 1915, № 1, стр. 115).

501. А. К. ШЕЛЛЕРУ-МИХАЙЛОВУ

10 октября 1888 г.

Телеграмма. Печатается впервые, по рукописной копии переводчика и библиографа Ф. Ф. Фидлера (ЦГАЛИ, ф. 518, 3, 22, стр. 252). Подлинник неизвестен.

Дата устанавливается по помете Фидлера о посылке телеграммы в связи с 25-летним юбилеем литературной деятельности А. К. Шеллера-Михайлова, состоявшимся 10 октября 1888 г. в Петербурге.

502. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 или 11 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 404.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 6 октября 1888 г., на которое отвечает Чехов (Слово, сб. 2, стр. 256–258).

Не исключено, что это письмо, не имеющее начала, является припиской к предыдущему письму Плещееву (499) или же написано вслед за ним. В пользу этого говорят слова: «Ах, как я Вам надоел!» (Чехов снова возвращается к ответу на письмо от 6 октября).

Неужели и в последнем рассказе не видно «направления»? – А. Н. Плещеев писал: «Что касается до „направления“, о котором Вы мне писали в одном из Ваших писем, то – я не вижу в Вашем рассказе никакого направления. В принципиальном отношении тут нет ничего ни против либерализма, ни против консерватизма». О том, что «Именины» – рассказ с «направлением», Чехов писал Плещееву 30 сентября 1888 г. (см. в т. 2 письмо 487).

говорили мне, что в моих рассказах ~ нет симпатий и антипатий…– 14 апреля 1888 г. Плещеев писал Чехову: «…сколько мне случалось слышать от разных лиц – то Вас обвиняют в том, что в Ваших произведениях не видно Ваших симпатий и антипатий. Иные, впрочем, приписывают это желанию быть объективным, намеренной сдержанностью… другие же индифферентизму, безучастию» (Слово, сб. 2, стр. 245).

Цензуру я боюсь ~ вычеркнет ~ председательство Петра Дмитрича. – Плещеев писал, что цензура, по его мнению, ничего не выбросит: «Если она покусится на князя <графа>, – то это будет ужасно жаль, потому что он – хотя и не является в рассказе, но необыкновенно мил с своей фразой: „Помолчите немножко, защита“».

503. Ал. П. ЧЕХОВУ

13 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Литературный критик», 1939, № 7, стр. 81–82.

Год устанавливается по упоминанию о полученной премии.

Ал. П. Чехов ответил 24 октября 1888 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 219).

Хождение твое в Академию не пропало даром: премию я получил. – Еще в октябре 1887 г. встал вопрос о присуждении Чехову Пушкинской премии. 18 октября 1887 г. Ал. П. писал брату: «…Суворин рекомендовал мне написать тебе как можно спешнее следующее: твои „Сумерки“ известны Академии наук. Президент Академии Грот сказал Я. П. Полонскому, Полонский Суворину, а Суворин мне, что твоей книжке предрешено дать одну из Пушкинских премий (ну не хам ты?), если не 1-ю, то 2-ю в 500 р., но для этого ты должен представить как можно скорее свои потемки на конкурс ради формальности. Суворин так уверен в успехе и так кипятится, что готов гнать меня по шее, чтобы я скорее известил тебя и испросил твое согласие. Завтра я бегу в Академию узнавать обряд подачи на соискание <…> Полонский несколько раз заезжал к Суворину по поводу твоей книги и этого вопроса» (Письма Ал. Чехова, стр. 180–181).

где было объявлено о премии…– См. примечания к письму 498*.

объявление о книгах должно быть и 19 и 20. – См. в т. 2 примечания к письму 476.

Передовая – «Московские лицемеры». См. примечания к письму 495*.

…«По пути» Бежецкого ~ украсит свою книгу факсимиле. – Книга: А. Н. Бежецкий. На пути. Рассказы и очерки. Изд. А. С. Суворина. СПб., 1888, была послана Чехову автором с надписью: «Антону Павловичу Чехову от уважающего его автора. 1888, 18 октября». Хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 219).

Отец ~ писал в прошении к Алферачихе и в письме к Щербине…– В семейном архиве Чеховых (ГБЛ) хранится черновой вариант прошения П. Е. Чехова к Л. К. Алфераки (жене крупного таганрогского коммерсанта), в котором он просил «ее превосходительство» принять сына Николая под свое покровительство, содействовать его переходу в петербургскую Академию художеств и «дать ему такое образование по художеству, которым многие уже Вами осчастливлены». Свою просьбу Павел Егорович мотивировал тем, что в течение 12 лет он с сыном читал и пел в придворной церкви – «когда Вы произносили молитвы ко всевышнему богу с большим усердием». О письме к Щербине ничего не известно.

504. А. С. СУВОРИНУ

14 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропусками – Письма, т. II, стр. 174–177; без приписки – Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 187–189.

В письмо вложена вырезка из журнала: карикатура «Записки г. Стасова». Под ней рукой Чехова: «См. „Северный вестник“, октябрь».

Год устанавливается по упоминанию о пьесе А. Н. Маслова «Севильский обольститель» (см. письмо 505).

мое письмо со вложением рассказа ~ Ежова. – См. письмо 500.

в Окружном суде…– В 1884 г. Чехов присутствовал в Московском окружном суде на судебном процессе Рыкова. См. в т. 1 письма 90–92, 94–96.

Вы написали мне, я написал ему…– См. письма 500 и 503 и примечания к письму 500*.

мой жилец-гимназист, внук Ашанина…– Сережа Киселев, внук В. П. Бегичева, выведенного под фамилией Ашанин в романе Б. М. Маркевича «Четверть века назад».

О «Севильском обольстителе» я поговорю у Корша…– См. примечания* к следующему письму.

Драматич<еское> общество – Общество русских драматических писателей и оперных композиторов.

505. А. Н. МАСЛОВУ (БЕЖЕЦКОМУ)

Середина октября 1888 г.

Печатается по тексту: ЛН, т. 68, стр. 174–175, где опубликовано впервые, по копии, находящейся в собрании И. С. Зильберштейна (Москва). Автограф неизвестен.

Датируется по связи с письмами А. Н. Маслова к Чехову от 11 (дата поставлена Чеховым) и 27 октября 1888 г. (ГБЛ).

Коршу он не ко двору. – В первом письме Маслов писал Чехову: «…Алексей Сергеевич мне сказал, что Вы спрашивали – нет ли у меня пьесы и что Вы ее поставили бы у Корша. Новой я не написал за неимением времени, и у меня есть только „Севильский обольститель“ (главная роль в жанре Петипа). Если эту пьесу можно поставить, то напишите; я пришлю». Из письма Маслова от 27 октября видно, что в следующем (несохранившемся) письме к нему, которое было написано Чеховым после разговора с Коршем, шла речь о том, что пьеса может пойти: Чехов называл в качестве возможного исполнителя главной роли – Рощина-Инсарова и просил провести «Севильского обольстителя» через цензуру и прислать ему экземпляр. «Завтра, в пятницу, мне только дадут в цензуре экземпляр <…> – писал в ответ Маслов. – Чтобы Вас не задерживать, я завтра же думаю переслать Вам пьесу курьерским поездом, с кондуктором <…> Предоставляю Вам вполне распоряжаться у г. Корша; стихов там вовсе немного, и это его остановить не может. Сокращения пусть делает с Вашего согласия».

«Тартюф» – пьеса Мольера.

Петипа, которого ошикала Москва, собирается уезжать в Петербург. – Исполнение артистом Петипа роли Армана в пьесе Дюма-сына «Дама с камелиями», поставленной в театре Ф. А. Корша впервые 26 сентября 1888 г., вызвало отрицательные отзывы. 7 октября 1888 г. в газете «Новости дня» появилась заметка: «Г. Петипа, артист театра Корша, снова переходит, как носятся в Петербурге слухи, на казенную службу в Александринский театр».

у меня пойдут две ~ штуки: одна у Корша, другая на казенной сцене. – «Медведь» в театре Ф. А. Корша и «Лебединая песня (Калхас)», намеченная к постановке в Малом театре (постановка не состоялась).

506. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

17 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 1; полностью – Письма, т. II, стр. 178.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 15 октября 1888 г., на которое Чехов отвечает; Плещеев ответил 22 октября (ЛН, т. 68, стр. 334–336).

пьесу «Калхас»~ Нельзя ли прочесть ее в Литературном комитете и пропустить? – См. письмо 512 и примечания* к нему.

Безденежье одолело ~ чтобы она не беспокоилась. – Плещеев писал в ответ на просьбу Чехова о присылке гонорара за рассказ «Именины»: «…Анна Михайловна <Евреинова> убедительнейше просит Вас повременить несколько деньков. Со дня на день ожидается получение денег от издательницы. И в редакции в настоящий момент нет ничего. <…> Разумеется, Анне Михайловне крайне тяжела такая зависимость, ставящая ее в необходимость отказывать сотрудникам, которыми она наиболее дорожит. Как только деньги получит, я постараюсь, чтоб в тот же день было Вам выслано».

Скучно и грустно…– Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно и грустно…».

507. А. С. СУВОРИНУ

18 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 179–185.

В автографе вместо «Галахов» первоначально было «Гаранин» (стр. 34, строка 36).

Год устанавливается по содержанию: в письме – конспект пьесы «Леший», задуманной совместно с А. С. Сувориным. Впоследствии Суворин отказался от намерения писать эту пьесу, и летом 1889 г. Чехов писал пьесу один (см. письма 511 и 532).

воздвигнем памятник нерукотворный…– Перефразировка первой строки стихотворения А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный».

превратился в ревизора. – А. А. Суворин ревизовал в Москве книжный магазин «Нового времени».

508. А. С. КИСЕЛЕВУ

20 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 187–189.

В автографе вместо: 36,5 – 39,5° (описка).

Год устанавливается по содержанию – Сережа Киселев поселился у Чеховых 14 сентября 1888 г.

ждут в Москве государя. – Александр III был в Москве 20 октября по пути в Петербург, куда он возвращался с семьей после путешествия по Кавказу. Встреча была особенно пышной, так как царская семья едва не погибла при крушении поезда 17 октября на ст. Борки Курско-Харьковско-Азовской ж. д.

509. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

20 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Биржевые ведомости», 1909, № 153, 2 июля.

Год устанавливается по письму А. С. Лазарева (Грузинского) от 13 октября 1888 г., на которое отвечает Чехов; Лазарев (Грузинский) ответил 29 октября (ГБЛ).

за поздравление ~ льстецом я Вас никогда не обзывал…– Лазарев (Грузинский) писал Чехову: «Позвольте, уважаемый Антон Павлович, в первых строках сего послания поздравить Вас с наградой Академии наук. Сия награда приятна мне „лично“ уже помимо того, что я радуюсь за Вас. Дело в том, что мне неоднократно приходилось слыхать от Вас: „какой, однако же, вы льстец, А. С.!“, хотя я говорил искренно. Посмейте-ка теперь назвать меня льстецом! Спасибо Академии: наградив Вас, она и с меня сняла совершенно незаслуженную и некрасивую кличку».

…«счастья баловень безродный»… – Цитата из поэмы Пушкина «Полтава» (Песнь третья).

я ~ выскочивший из недр «Развлечения» и «Волны»… – О начале литературной деятельности Чехова в юмористических журналах см. т. I Сочинений и т. 1 Писем.

Ежов ~ послал уже другой субботник. – Рассказ «Пощечина», который не понравился А. С. Суворину и не был напечатан в «Новом времени». См. примечания к письму 515*.

Ваш субботник вручил я Суворину-фису…– Рассказ «Первый урок». Лазарев сообщал: «Я написал „субботник“ небольшой, строк на 300. Прилагаю Вам его на просмотр <…> если, по Вашему мнению, он пригоден для „Нового времени“, пошлите оный „субботник“ – туда». См. примечания к письму 527*.

раздумали подписаться Лазаревым? ~ Дайте себе свободы. – Лазарев (Грузинский) ответил Чехову: «„Грузинским“ я подписался под „суб<ботником>“ случайно, кажется, по привычке <…> спасибо за советы и указания. Во многом (почти во всем) я с Вами согласен: Вы очень метко указываете мои недостатки; постараюсь исправиться».

…«В усадьбе». – Рассказ «В усадьбе (Сценка)» напечатан в «Петербургской газете», 1888, № 251, 12 сентября.

в описаниях медового месяца…– Вероятно, имеется в виду рассказ «Драма» («Петербургская газета», 1888, № 279, 10 октября).

510. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

20 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. I, стр. 339, дата: 20 окт. 1887; полностью – ПССП, т. XIV, стр. 203–204.

Год устанавливается по письму Ф. О. Шехтеля от 20 октября 1888 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

Конец Вашего письма…– Шехтель обращался к Чехову: «Мне чрезвычайно хочется Вас видеть <…> Если бы Вы решились зайти как-нибудь ко мне, этим бы Вы уничтожили во мне сложившееся убеждение, что и Вы имеете что-то против меня. По крайней мере, черкните мне пару словечек».

Что касается моего блудного брата…– Шехтель писал: «Выручите меня бога ради! Сообщите, что́ Николай, где Николай. Отдайте, по крайней мере, посыльному доски для образов иконостаса церкви фон Дервиза, пока еще есть время, я отдам их писать. Пропадание Николая и вообще весь его поступок со мною и этот раз, как две капли воды, похож на историю с Лентовским. Эскизов образов, которые он должен был сделать уже давно, – добиться нельзя, сам он пропадает, не говоря уже о ста рублях, взятых им вперед <…>. Я хотел в последний раз попробовать дать дело Николаю – он же продолжает платить мне всё одною и тою же монетою. Верните, пожалуйста, доски посланному – я, помимо нравственного ущерба, несу также и материальный, так как плачу неустойки 150 р. в день, в случае неокончания церкви к сроку».

511. А. С. СУВОРИНУ

24 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 192.

Год устанавливается по упоминанию о задуманной пьесе «Леший».

написал заметку…– Заметка (некролог) о Н. М. Пржевальском, умершем 20 октября 1888 г., напечатана в «Новом времени», 1888, № 4548, 26 октября, без заглавия и подписи.

Я заказал к «Каштанке» рисунки. – «Каштанка» с иллюстрациями А. С. Степанова была издана А. С. Сувориным отдельной книжкой только в 1892 г.

512. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

25 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано отрывок – «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 193–195.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 22 октября 1888 г., на которое Чехов отвечает; Плещеев ответил письмом, датированным 4 или 5 ноября (ЛН, т. 68, стр. 335–337).

Спасибо Вам за «Калхаса»~ Кто ~ переписывал второй экземпляр? – Плещеев писал: «Сегодня мы Вашего „Калхаса“ читали и пропустили. У меня дома даже переписали второй экземпляр, так как в комитет нужно было представить два».

Елена Алексеевна ~ Днем просидела 6 минут, а вечером 22 минуты. – «Дочь моя говорит, – отвечал Плещеев, – что она у вас посидела недолго (несмотря на то, что ваше семейство произвело на нее самое хорошее впечатление), потому что жена молодого Суворина, бывшая у вас в тот же вечер, показалась ей очень несимпатичной… и как-то свысока на нее поглядывала. А может быть, ей это просто так почудилось».

Вы пишете, чтобы я про «Сев<ерный> вестник» держал в секрете. – Плещеев писал: «Я скажу Вам по секрету, что в настоящий момент он переживает кризис весьма и весьма тяжелый. Надо во что бы то ни стало спасать журнал, потому что эта скаредная издательница <А. В. Сабашникова> готова закрыть его (при четырех тысячах подписчиков!), лишь бы не давать больше денег. Анна Михайловна энергически бьется, изыскивает всевозможные меры, и есть надежда, что дело не погибнет. Только бы подписка не уменьшилась. Поведем тогда журнал сами на свой риск и страх. При расчетливом, скромном ведении дела можно будет существовать и с четырьмя тысячами подписчиков. Пожалуйста, Вы никому об этом не говорите, Антон Павлович. А то журналу и без того ножку все подставляют».

получил письмо от некоего литератора ~ описывал мне кризис…– Н. А. Лейкин, узнав, что Чехов отдает рассказ «Именины» в «Северный вестник», писал ему 8 октября: «Лучше бы Вам отдать повесть Стасюлевичу в „Вестник Европы“. Журнал-то Стасюлевича много солиднее. Про бабий же „Северный вестник“ я слышал на похоронах Полетики, что там в настоящее время денежная суть совсем в умалении. Рассказывают, что издательница Сабашникова надсадилась уже поддерживать его своим карманом и сказала – баста. Этим, как мне передавали, и объясняется скудость содержания октябрьской книжки, тогда как октябрьская книжка должна бы была быть казовою» (ГБЛ).

на похоронах Полетики. – В. А. Полетика похоронен 21 сентября 1888 г.

полюбуйтесь на 1-й номер «Эпохи»! Какое мальчишество! – Чехов имел в виду предисловие издателя А. Колачевского к первому номеру «Эпохи» (вышел в 20-х числах октября) – «Откровенное объяснение. От издателя». Предисловие предназначалось для подписчиков и большинства сотрудников, не имевших о журнале «ни малейшего представления». Колачевский пространно знакомил читателя со своей биографией и своими личными убеждениями. Он сообщал, что привлеченные им «помощники» – Н. Н. Златовратский и В. П. Воронцов (см. в т. 2 примечания к письму 467) вели себя как «руководители», которые, как «непрошенные и нечаянные вами няньки, навязываются вам с своим руководительством». Издание «Эпохи» прекратилось из-за внезапной смерти издателя. Вышел только первый номер.

Ваша попытка возбудить его может иметь хорошие результаты. – Плещеев писал о Г. М. Линтвареве: «Я успел его кое с кем познакомить из музыкального мира. Предложил ехать с ним к Рубинштейну, но он не хочет. Чего-то страшится».

Теперь о зависти. – Плещеев писал, что, по словам А. С. Суворина, присуждение Чехову Пушкинской премии возбуждает большую зависть: «Еще бы! И в Москве, я думаю, тоже. Вся тля, пишущая рассказишки не только в газетах, но и в толстых журналах, должна прийти в ярость…»

господа Леманы и Кo…– См. в т. 2 примечания к письму 483.

513. А. П. ЛЕНСКОМУ

26 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 200–201.

Год устанавливается по содержанию (ср. предыдущее письмо.)

оставил «Калхаса»… – А. П. Ленский хотел поставить пьесу в Малом театре. Постановка не состоялась.

цензурованный экземпляр ~ пойдет к Рассохину. – Для литографирования.

514. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

27 октября 1888 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 210–212, где было опубликовано по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 201–202.

Ответ на недатированное письмо Е. М. Линтваревой: «Примите мое, хотя запоздалое, поздравление с получением премии» (ГБЛ).

не будем ~ говорить ни о мерах, ни об «Эпохе»… – Линтварева писала: «Бесконечно жаль, что Ваше предсказание относительно „Эпохи“ исполнилось, хотя Вы и не такую смерть ей предсказывали <…> Правда ли, Антон Павлович, что Ваше здоровье плохо? Ведь это очень нехорошо и грустно. Неужели Вы не принимаете никаких мер?»

Вашей фразы ~ я не понял. – Линтварева писала: «…я, к сожалению, не принадлежу к благородным и возвышенным душам и потому некоторых мотивов, руководящих таковыми душами, никак понять не могу».

о Вашем пианисте…– Г. М. Линтвареве.

515. А. С. СУВОРИНУ

27 октября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 196–200.

Год устанавливается по содержанию (Чехов пишет о рассказе Н. М. Ежова, посланном в «Новое время», о своем рассказе «Именины», о постановке «Медведя» в театре Ф. А. Корша).

Ежов не воробей ~ не дело художника решать узкоспециальные вопросы. – Очевидно, А. С. Суворин писал о рассказе Ежова «Пощечина», не принятом в «Новое время», и о письмах, которыми они обменялись с Ежовым. Н. М. Ежов в воспоминаниях привел это письмо Суворина в сокращении: «…в нем <рассказе> <…> столько психологической путаницы, что даже досадно становится. Отношения лиц романа, повести и рассказа, запомните это, должны быть ясны автору, а я уверен, что Вы сами не дадите себе отчета в некоторых поступках своих героев. Вы бы прочитали рассказ Чехова, где доктор ударил фельдшера. Посмотрите, как просто и понятно объясняет Чехов душевное состояние этих лиц после скандального происшествия. Читатель скажет: да, это верно, так и бывает на деле… Но беда автору, если читающая публика, остановившись на каком-нибудь месте, заметит: что-то странно… бывает ли так в жизни? Вот и у Вас такой случай: не верится, что так бывает… <…> надо описывать то, что Вы сами способны представить себе ясно. Повторяю, поглядите, как всё ясно в рассказах Чехова, а у вас, новейших дебютантов, темно» (Н. Ежов. Алексей Сергеевич Суворин. – «Исторический вестник», 1915, № 1, стр. 119). На это письмо Ежов ответил Суворину: «Вы пишете, что мне следовало бы <…> разрешить вопрос, что же сделать с шулерами, как от них избавиться? Не знаю, что делать и как избавиться. Это не мое дело <…> Рассказ свой я читал Чехову еще до отправки к Вам. Вчера – сейчас же по получении Вашего письма – я высказал Антону Павловичу свои взгляды относительно «Пощечины», и последний согласился со мной, что не дело беллетриста решать поставленные вопросы. Но Антон Павлович прибавил, что, может быть, эпизод с шулером вышел чересчур ярким, и на первый взгляд кажется, что побитый – центр рассказа. Это – быть может. Таким образом, для меня и для того, кто согласен со мной, рассказ ясен» (ЦГАЛИ, ф. 459).

Написал я еще один водевиль…– «Предложение».

Один из романов задуман уже давно…– О сюжете первого варианта романа рассказали А. С. Лазарев (Грузинский) и И. Л. Леонтьев (Щеглов). См. в т. 2 письмо 357 и примечания к нему.

мои статейки. – В октябре 1888 г. в «Новом времени» напечатаны: фельетон Чехова «Московские лицемеры» (№ 4531, 9 октября) и некролог <«Н. М. Пржевальский»> (№ 4548, 26 октября).

почтовые правила ~ Его медицинский отдел…– В иллюстрированном календаре «Стоглав» на 1889 год имеются отделы: «Почта и телеграф» и «Домашняя медицина».

Арестовано много литераторов, в том числе и всюду сующийся Гольцев, автор «Девятой симфонии». – В. А. Гольцев был арестован 10 октября 1888 г. «во время массовых арестов в Москве… по-видимому, вследствие того, что к нему обращался, в поисках работы, какой-то нелегальный, скрывшийся из ссылки» (Ч. Ветринский. В. А. Гольцев. – Сб. «Памяти Виктора Александровича Гольцева». М., 1910, стр. 52–53). Рассказ Гольцева «Девятая симфония» напечатан в «Русской мысли», 1885, № 9.

За одного из них хлопочет В. С. Мамышев…– За кого хлопотал Мамышев, не установлено.

516. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

2 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 202–204.

Год устанавливается по ответному письму М. В. Киселевой от 4 ноября 1888 г. (ГБЛ).

Маша получила от Вас письмо…– Это письмо неизвестно.

водевиль ~ имеет удивительный успех. – Одноактная шутка Чехова «Медведь» шла в театре Ф. А. Корша. Первый спектакль состоялся 28 октября 1888 г. Главные роли исполняли Н. Д. Рыбчинская и Н. Н. Соловцов.

Васильев в «Моск<овских> вед<омостях>» обругал…– В «Московских ведомостях», 1888, № 302, 31 октября, в обзоре «Театральная хроника», содержится отзыв С. Васильева (Флерова) о «Медведе». Рецензент нашел, что Чехов допустил «такую вопиющую невозможность, как вызов женщины на дуэль. Эта необдуманная подробность тем более бросается в глаза, что на ней построен перелом пьесы, перемена отношений между действующими лицами».

остальные же ~ на седьмом небе. – Большой успех первого спектакля «Медведя» у Ф. А. Корша, поставленного в бенефис Н. В. Светлова, отметили «Русские ведомости», 1888, № 300, 31 октября, в обзоре «Театр и музыка»; «Самой интересной пьесой бенефиса была новая одноактная шутка г. Ант. Чехова „Медведь“. Это очень грациозная вещица, написанная хорошим языком и с большим талантом. Это шутка, но в ней много жизненного <…> Пьеска дышит свежестью таланта и оригинальностью сцен <…> Автора шумно вызывали два раза». Хвалебные отзывы поместили также «Новости дня», 1888, № 1910, 29 октября, «Русский курьер», 1888, № 301, 31 октября и «Будильник», 1888, № 43, 6 ноября.

Отчего Вы не пишете в «Роднике»? – М. В. Киселева ответила: «Всё это время, несмотря на болезнь, я что-то такое писала, кое-как довела до конца и хочу послать в „Родник“, но почти убеждена, что возвратят». 13 ноября она написала Чехову, что повесть ее «Счастливая доля» принята: «Расхвалила Сысоиха до небес <…> Пишет: „… если бы не педагогическая струя, нет-нет да и врывающаяся в общий тон рассказа, „Счастливая доля“ была бы образчиком (?), как надо писать для детей“».

Поклон Барину. – А. С. Киселеву.

517. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

2 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу „Нива“ на 1905 г.», июнь, стлб. 245; полностью – Новые письма, стр. 21–24.

Год устанавливается по сообщению о постановке «Медведя» в театре Ф. А. Корша.

Ответ на письма И. Л. Леонтьева-Щеглова от 30 сентября и 18 октября 1888 г.; Леонтьев-Щеглов ответил 4 ноября (ГБЛ).

за Ваши хлопоты. – Щеглов выполнил поручения Чехова, данные ему в Москве. Он писал 18 октября: «„Калхас“ в цензуре, лишь выйдет – вручу Плещееву. „Медведь“ выползет на свет в 20-х числах. Цензурованного „Медведя“ нельзя получить, ибо при литографировании он остается по закону в литографии». И уже 25 октября сообщил: «Вчера, в 8 ч. вечера, я опустил в почтовый ящик Николаевской ж. д. заказное письмо, заключающее в себе: а) вдвойне процензурованногоМедведя“ (и для печати) и b) одобренный Лит<ературно>-т<еатральным> к<омитетом> экземпляр „Калхаса“, дозволенный под именем: „Лебединая песня“. (Под этим последним именем и литографируйте!)

Базаров, разумеется, ждал от Вас цензурованного „Медведя“ обратно – это пачпорт для литографии, – но я (на ухо, как товарищ) посоветую Вам следующее: возвратите ему затраченные две восьмигривенные марки и отдайте экземпляр для литографии Рассохину, мотивируя Базарову тем, что он слишком затянул дело». 30 сентября Щеглов сам говорил с Базаровым, после чего написал Чехову: «Он решительно ничего не имеет против того, чтобы Вы отлитографировали „Медведя“ в Москве».

Все газетчики, кроме Васильева, расхвалили…– См. примечания* к предыдущему письму.

Второй раз играла Глама…– Второй спектакль «Медведя» в театре Корша состоялся 31 октября 1888 г.

Что касается «Театрального воробья»… – Комедия-шутка в 2-х действиях И. Щеглова.

С «Дачным мужем» не торопитесь. – Щеглов писал 25 октября: «Относительно „Дачного мужа“ я пришел к тому убеждению, что у Корша он лучше бы прошел в 2-х актах – 3-й слишком уж нищенски обставлен! (Воображаю, как Соловцов будет торжествовать, зная, что я пришел к такому убеждению!) А может быть, Вы мне посоветуете совсем забыть о „Дачном муже“ и ограничиться „Воробьем“? Во всяком случае надоумьте слегка С<оловцова>!!» 4 ноября Щеглов ответил Чехову: «Относительно 3-го акта „Дачного мужа“ нахожусь в колебании. Что он слабее двух первых – это верно, но что его варварски обставили – это тоже верно. Если я буду его ставить здесь, то непременно в трех. Вы согласны?»

Я сделаюсь популярным водевилистом! ~«Силу гипнотизма» я напишу летом…– 30 сентября Щеглов писал: «Что Ваша „Сила гипнотизма“? Почем знать, – может быть, наперекор всем суждениям, Вам суждено сделаться популярнейшим водевилистом?!» Задуманный Чеховым еще в 1887 г. водевиль «Сила гипнотизма» написан не был. 11 декабря 1887 г. Щеглов записал в своем дневнике: «У „Палкина“ с Плещеевым и с Чеховым. Импровизации Чехова. <…> Водевиль „Сила гипнотизма“ Чехова и т. д.» (ЛН, т. 68, стр. 480). В воспоминаниях о Чехове Щеглов рассказывал, что в его памяти «сохранилась лишь часть „сценария“»:

«Какая-то черноглазая вдовушка вскружила головы двум своим поклонникам: толстому майору с превосходнейшими майорскими усами и юному, совершенно безусому аптекарскому помощнику. Оба соперника – и военный и штатский – от нее без ума и готовы на всякие глупости ради ее жгучих очей, обладающих, по их уверению, какой-то особенной демонической силой. Происходит забавная любовная сцена между соблазнительной вдовушкой и толстым майором, который, пыхтя, опускается перед вдовушкой на колени, предлагает ей руку и сердце и клянется, что из любви к ней пойдет на самые ужасные жертвы. Жестокая вдовушка объявляет влюбленному майору, что она ничего не имеет против его предложения и что единственное препятствие к брачному поцелую… щетинистые майорские усы. И, желая испытать демоническую силу своих очей, вдовушка гипнотизирует майора и гипнотизирует настолько удачно, что майор молча поворачивается к дверям и направляется непосредственно из гостиной в первую попавшуюся цирюльню. Затем происходит какая-то водевильная путаница, подробности которой улетучились из моей головы, но в результате которой получается полная победа безусого фармацевта. (Кажется, предприимчивый жених, пользуясь отсутствием соперника, подсыпает вдовушке в чашку кофе любовный порошок собственного изобретения.) И вот в тот самый момент, когда вдовушка падает в объятия аптекаря, в дверях появляется загипнотизированный майор и притом в самом смешном и глупом положении: он только что сбросил свои великолепные усы… Разумеется, при виде коварства вдовушки, „сила гипнотизма“ моментально кончается, а вместе с тем кончается и водевиль.

Помню, над последней сценой, то есть появлением майора без усов, мы оба очень смеялись. По-видимому, „Силе гипнотизма“ суждено было сделаться уморительнейшим и популярнейшим из русских фарсов, и я тогда же взял с Чехова слово, что он примется за эту вещь, не откладывая в долгий ящик» («Ежемесячные… приложения к журналу „Нива“», 1905, июнь, стлб. 234–235. См. также кн.: Чехов в воспоминаниях современников. М., Гослитиздат, 1954, стр. 143).

После смерти Чехова Щеглов сделал попытку восстановить его водевиль. В книге Щеглова «Жизнь вверх ногами. Юмористические очерки и пародии», СПб., 1911, он напечатан под тем же названием: «Сила гипнотизма. Шутка в одном действии. Ан. Чехова и Ив. Щеглова. (К представлению дозволено)».

«Если текст в реставрированной „Силе гипнотизма“ принадлежит всецело мне, – сообщал Щеглов в предисловии, – то весь сценарий и контуры действующих лиц слишком рельефно были намечены Чеховым, чтобы являлась необходимость от них отступать.

Только „майора“ (чин ныне исчезнувший) я произвел в „полковники“, а „мнимого почтальона“ обратил в настоящего жениха, воспользовавшись им для развязки водевиля».

напишу один водевильчик…– В конце декабря 1888 г. Чехов сообщил А. С. Суворину, что он придумал водевиль под заглавием «Гром и молния». Но этот водевиль, по-видимому, не был написан. В мае 1889 г. Чехов написал водевиль «Трагик поневоле».

Видаюсь с Тихоновым. – В. А. Тихонов приезжал в Москву в связи с намечавшейся постановкой в театре Ф. А. Корша пьесы «Без кормила и весла».

518. Е. А. СЫСОЕВОЙ

2 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 173–174.

Год устанавливается по письму Е. А. Сысоевой от 20 октября 1888 г. (ГБЛ), на которое отвечает Чехов.

Е. А. Сысоева писала: «Милостивый государь Антон Павлович. Весенний очерк, обещанный Вами для „Родника“, увы! для нас остался золотой мечтой. Неужели в награду за это лишение Вы не подарите „Роднику“ хоть зимнюю картинку, достойную соперницу Вашей очаровательной „Степи“, которой я просто бредила? Читая описания мальчика, ехавшего на возу, я с завистью думала: „О! если бы со временем у нас в „Роднике“ появилось нечто такое же очаровательное, как эта картина!..“

Да видно нам не дается счастье иметь в числе сотрудников Вас, Антон Павлович! Но если Вы захотите порадовать нас бесконечно, то пришлите, вместе с своими условиями, небольшой очерк к 15-му ноябрю. Не поленитесь черкнуть два слова к горячей поклоннице Ваших произведений. Екатерина Сысоева» (частично опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 174).

Рассказ Чехова в «Роднике» так и не появился. В 1889 г., в № 7–8 журнала напечатан рассказ М. П. Чехова «Полтораста верст (История одного путешествия)» за подписью: А. Богемский (вероятно, в журнале опечатка – М. П. Чехов подписывался: М. Богемский). Рассказ по теме близок чеховской «Степи». Возможно, что, зная пожелания Сысоевой, Чехов посоветовал брату написать этот рассказ.

519. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

3 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: первая половина письма – «Петербургский дневник театрала», 1905, № 9, 27 февраля, стр. 2; полностью – Письма, т. II, стр. 204–205.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 2 ноября 1888 г., на которое отвечает Чехов; Плещеев ответил письмом, датируемым 4 или 5 ноября (ЛН, т. 68, стр. 336–337).

рассказ для Гаршинского сборника уже начат…– Плещеев писал: «Вы нас губите. Что же рассказ-то для Гаршинского сборника? Неужели не будет? Ради всего святого поторопитесь».

прошу ~ дать мне одну неделю сроку. – Плещеев ответил: «Очень Вас благодарю от лица всех издателей сборника за обещание выслать рассказ через неделю. Это еще будет совсем не поздно».

маленькая семейная неурядица…– См. письмо 525.

Подписчики для сборника будут. – Плещеев спрашивал: «Да не подпишутся ли у вас кто из знакомых на несколько экземпляров? Тогда пришлите списочек».

Баранцевич требует для своего сборника рассказ. – Чехова снова просили дать в сборник «Красный цветок» рассказ, уже бывший в печати (посланный ранее рассказ «Беглец» был возвращен Чехову – см. в т. 2 примечания к письму 420). Щеглов писал Чехову: «Автор „Рабы“ очень недоволен Вашей неаккуратностью: Гаршинский сборник начался печататься и будет задержан, если Вы не пришлете своей беллетристической лепты» (18 октября). «Был вчера и Баранцевич. Он слезно просит прислать что-нибудь для сборника, ну хоть на две странички? Отчего бы Вам не прислать отрывок из начатого романа – помните?» (25 октября). Раньше, 30 сентября, Щеглов уведомил Чехова, что он рекомендовал Баранцевичу его «превосходнейший рассказец» «Шампанское» (ГБЛ).

За статью Мережковского спасибо. – См. письма 520 и 531 и примечания к письму 520*.

Мой «Медведь» прошел у Корша шумно. – См. примечания к письму 516*.

Как дела в «Сев<ерном> вестн<ике>»? Держитесь! – См. письмо 512 и примечания* к нему.

520. А. С. СУВОРИНУ

3 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. II, стр. 205–210; полностью – ПССП, т. XIV, стр. 215–219.

Год устанавливается по содержанию: Чехов пишет о статье Д. С. Мережковского, напечатанной в «Северном вестнике», 1888, № 11.

В «Сев<ерном> вестнике»~ статья поэта Мережковского ~ Рекомендую Вашему вниманию ее конец. – Статья Д. С. Мережковского «Старый вопрос по поводу нового таланта» напечатана в «Северном вестнике», 1888, № 11, стр. 77–99. Разбирая сборники «В сумерках» (1887) и «Рассказы» (1888), Мережковский выделял две, по его мнению, главные особенности Чехова-художника, гармонически связанные между собою: необычайно «широкое и мистическое» «чувство природы» и «трезвый, здоровый реализм». Он отмечал «гуманное отношение к самым обыкновенным, сереньким людям», но в то же время утверждал, что в рассказах Чехова фигурирует один излюбленный тип героя – тип мечтателя-неудачника. В конце статьи Мережковский защищал Чехова от упреков, что в его произведениях отсутствует «общественная тенденция», и делал попытку биологически обосновать творческий процесс.

студент, чуть ли не естественник. – Мережковский был студентом историко-филологического факультета Петербургского университета.

Архимеду хотелось перевернуть землю…– Фраза, произнесенная Архимедом: «Дайте мне точку опоры, и я сдвину землю».

моего монаха, сочинителя акафистов…– Николай в рассказе «Святою ночью».

Один ученый немец приучил кошку, мышь, кобчика и воробья есть из одной тарелки. – В повести Чехова «Три года» (гл. X) (1895) об этом же говорит Ярцев: «Достиг же один ученый того, что у него кошка, мышь, кобчик и воробей ели из одной тарелки».

Вернулся я с бала ~ Ленский читал мой рассказ…– Чехов был на обеде, устроенном в связи с открытием Общества искусства и литературы. А. П. Ленский прочел на этом вечере рассказ Чехова «Ну, публика!» («Русские ведомости», 1888, № 304, 4 ноября, отдел «Московские вести»).

Получил сегодня от Лейкина письмо. Пишет, что был у Вас. – 1 ноября 1888 г. Лейкин писал: «На днях я был у Суворина, и он мне торжественно объявил, что ни одной строчки Вашего брата не поместит за подписью „Чехов“, хотя бы он прибавил к фамилии и имя Александр. Суворин мне сказал про себя, что он был просто взбешен, когда Ваш критик Бычков, докладывая в Академии о Ваших рассказах, приписал Вам рассказы Вашего брата Александра, помещенные в „Новом времени“ (в том числе и „Письмо“), и, разумеется, отозвался о них как о слабых рассказах» (ГБЛ).

кредитка прогонит…– Лейкин был членом правления Общества взаимного кредита.

Грянул гром на голову одного из братьев…– См. письмо 525.

Что за комиссия, создатель, быть главою семейства! – Перефразировка слов Фамусова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. I).

Француженки ~ пускают в глаза атропин…– См. письмо 525.

Пьесу Маслова читает Петипа. – Пьесу «Севильский обольститель» (см. письма 504 и 505 и примечания* к ним), которую М. М. Петипа предполагал поставить в свой бенефис. В театре Ф. А. Корша она поставлена не была.

Запишите меня в члены Литературного общества. – Чехов был избран членом Русского литературного общества в Петербурге 19 декабря 1888 г. (см.: Отчет Русского литературного общества за 1888–1889 год. СПб., 1889).

521. Н. А. ЛЕЙКИНУ

5 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовало: Письма, т. II, стр. 210–211.

Год устанавливается по упоминанию о полученной Чеховым Пушкинской премии.

Ответ на письмо Н. А. Лейкина от 1 ноября 1888 г.; Лейкин ответил 7 ноября (ГБЛ).

насчет рисунков я дал знать Николаю…– Лейкин писал Чехову: «Три недели прошло, добрейший Антон Павлович, как Билибин переслал к Вам темы рисунков для Вашего брата, а между тем рисунки им всё еще не доставлены. Вы вызвались, что брат Ваш будет работать под Вашим наблюдением, так, пожалуйста, поторопите его <…> среди тем, ему заданных, есть срочная тема о солдатском жребии. Завтра уже начнется по городским присутствиям вынутие жребия и продлится не более 10 дней. Ежели Ваш брат к этому сроку опоздает с рисунком, то рисунок будет не годен: нельзя подавать после ужина горчицу». См. примечания к письму 526*. В «Осколках», 1888, № 45, 5 ноября был напечатан на эту тему рисунок С. И. Эрбера «После вынутия жребия».

Ваш водевиль присылайте непременно. – В том же письме Лейкин писал: «Есть у меня одноактная пьеса-шутка „Кум пожарный“, переделанная из одного моего рассказа. Переделал я ее давно, но на сцене она не была. Ныне я ее почистил, поправил и печатаю брошюркой. Недели через две она выйдет, и я пришлю Вам экземпляр. Будете у Корша, так предложите ему эту пьеску». Эту брошюрку Лейкин прислал Чехову с надписью: «А. П. Чехову от Н. Лейкина». Хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 251).

У Вас вышла книга – сценические произведения. – В трех номерах «Осколков» (1888, №№ 42–44, 15, 22 и 29 октября) печатались объявления о продаже книги Н. А. Лейкина. «Шуточные сцены (шесть театральных пьес; „Привыкать надо“ – „Медаль“ – „На случай несостоятельности“ – „Именины в углах“ – „Портрет“ – „Петербургский Фигаро“)». Чехов думал, что это новая книга Лейкина. Но в письме от 7 ноября 1888 г. Лейкин пояснил: «Книжка старая, отпечатанная в 1880 г. <…> у книгопродавца Бортневского имеется этой книги больше ста экземпляров, я и публиковал о ней, чтобы продавать из конторы „Осколков“» (ГБЛ). Это было второе издание книги, первое вышло в 1872 г.

семейная неурядица…– См. письмо 525.

за «Пестрые рассказы»… – За первое издание «Пестрых рассказов» (1886).

Если Ежов в самом деле не ведает, что творит…– Лейкин писал: «Внушайте ему <Ежову>, что он непременно должен поступить куда-нибудь учителем, ибо жить литературным трудом ему невозможно. Всё, что он присылает для „Осколков“, с каждым присылом хуже и хуже. А между тем чудак женился и бросил место учителя. Я слышал стороной, что Вы разжигаете в Ежове страсть к писательству, а, по-моему, тут надо действовать наоборот и уговаривать его учительствовать и учительствовать, а писательство иметь только как удовольствие после трудов праведных по части учительства. Вообще Вы сделаете доброе дело, ежели уговорите Ежова поступить на место».

Виктор Викторович – Билибин.

522. Ал. П. ЧЕХОВУ

6 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 220–221.

Год устанавливается по упоминанию о Пушкинской премии.

Ответ на письма Ал. П. Чехова от 14 и 24 октября 1888 г.; Ал. П. Чехов ответил 7 ноября (Письма Ал. Чехова, стр. 218–221).

должен около 300 и не шлет. – За напечатанную в № 11 «Северного вестника» повесть «Именины».

Если Николка всё еще продолжает быть нем…– Ал. П. Чехов писал 14 октября о сыне Николае: «…Николай нем, как рыба, и видимо страдает от того, что не может выговорить так чисто, как Антон. Жаль смотреть, как он ворочает языком, силится сказать вслед за Антоном и не может».

523. Ал. П. ЧЕХОВУ

6 или 7 ноября 1888 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. I, стр. 438, где опубликовано с датой: 1887, ноябрь. Дата исправлена в ПССП, т. XIV. Автограф неизвестен. Впервые опубликовано: Письма, т. I, стр. 355.

Датируется по ответному письму Ал. П. Чехова от 8 ноября 1888 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 221–223).

В ответном письме Ал. П. Чехов написал, также на латинском языке, шуточную эпитафию на смерть собаки Корбо.

524. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

7 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Ежемесячные… приложения к „Ниве“», 1905, июль, стлб. 413; полностью – Собр. писем под ред. Брендера, стр. 116–118.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 4 ноября 1888 г., на которое Чехов отвечает; Леонтьев (Щеглов) ответил 9 ноября (ГБЛ).

прошу вручить дедусе ~ поезжайте в Комитет. – Водевиль «Медведь» должен был быть передан А. Н. Плещееву для проведения через Литературно-театральный комитет.

Вы рекомендуете Савину и Сазонова? – Щеглов писал, что он склоняется «на сторону Тихонова относительно перенесения пьески на Александринку» (см. письмо 517): «Савина, если захочет, наделает чудеса из Вашей грациозной „Поповки“, а Сазонов, хотя и будет „дуть в одну ноту“, но с Савиной сыграется как нельзя лучше…»

послал его в цензурию ~ выслать в библиотеку Рассохина. – Сохранился экземпляр «Предложения» с датой цензурного разрешения: 10 ноября 1888 г. (Театр. биб-ка им. А. В. Луначарского). Пьеса отлитографирована в Московской театральной библиотеке Е. Н. Рассохиной в декабре 1888 г.

«Предложение» ставить в столицах не буду. – Позднее пьеса шла в Москве в театре Е. Н. Горевой и в Малом театре.

Творец Милашкина…– Прапорщик Милашкин, действующее лицо комедии С. Ф. Рассохина «На маневрах» (1886). Шла в театре Ф. А. Корша.

венецианским дожам – т. е. членам Литературно-театрального комитета. См. письмо 528.

«Театр<ального> воробья» ставьте…– Щеглов писал, что хочет предложить Н. Н. Соловцову пьесу «Театральный воробей».

Глама-Мещерская ~ уходит от Корша. – А. Я. Глама-Мещерская перешла в театр М. М. Абрамовой.

«Шампанское» я утерял. – Щеглов снова просил Чехова прислать для сборника памяти В. М. Гаршина «Красный цветок» рассказ «Шампанское»: «Пришлите, пожалуйста, Баранцевичу Ваш рассказ „Шампанское“? Сборник начал печататься, и автор „Рабы“ в отчаянии. – Или что другое – только вышлите сейчас же!!!» В конце письма Щеглова от 12 ноября 1888 г. имеется приписка К. С. Баранцевича: «Так как Вашего рассказа „Шампанское“ ни в конторе „Пет<ербургской> газеты», нигде, не нашли, то мы взяли из „Невин<ных> речей“ хорошенький рассказ „Нахлебники“. Сборник уже отпечатан, готовятся только рисунки и виньетка. Преданный К. Баранцевич». Сборник «Красный цветок» вышел всё же без рассказа Чехова. Вероятно, Чехов возражал против напечатания в нем «Нахлебников».

Я раз послал Баранцевичу рассказ, но мне возвратили…– Чехов посылал рассказ «Беглец». См. в т. 2 примечания к письму 420.

525. А. С. СУВОРИНУ

7 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, т. II, стр. 214–216; полностью – ПССП, т. XIV, стр. 223–225.

Год устанавливается по упоминанию о постановке «Медведя» в театре Корша.

я написал Вам…– См. письмо 520.

инспектор народных училищ…– Вероятно, В. П. Малышев.

был Ежов. Огорчен. – Очевидно тем, что его рассказ не был принят «Новым временем». См. примечания к письму 515*.

Я с сестрой сыграли бы лучше. – По воспоминаниям М. П. Чеховой, она вместе с братом участвовала в спектакле, который он организовал в гимназические годы (см. М. П. Чехова. Из далекого прошлого. М., 1960, стр. 18).

«Медея» – драма в 4-х действиях, написанная в прозе и стихах А. С. Сувориным и В. П. Бурениным в 1883 году.

Виктор Крылов ~ чтоб он был председателем. – Предстояли выборы председателя Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. С 1885 г. председателем был С. А. Юрьев.

526. Н. А. ЛЕЙКИНУ

8 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 216–217.

Год устанавливается по содержанию (ср. письмо 525).

Н. А. Лейкин ответил 24 ноября 1888 г. (ГБЛ).

Брат Николай просит у Вас извинения. – См. письмо 521 и примечания* к нему.

Рисунки будут высланы через два дня…– 24 ноября Лейкин писал Чехову: «От брата Вашего Николая Павловича и до сих пор рисунки не получены. Скажите ему, чтобы он уж и не делал рисунков. Темы о воинской повинности опоздали. Набор закончен. Очень жаль, что попытка привлечь Николая Павловича к работе в „Осколках“ не удалась <…> я больше пытаться не буду».

попал в такой переплет, что хоть караул кричи. – На это Лейкин ответил: «Вы писали, что над Н. П. стряслась беда, но не упомянули какая. Суворин объяснил мне, какая это беда. Н. П. не явился для вынутия воинского жребия».

527. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)

10 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Оса», 1909, № 28, 19 декабря, стр. 3.

Открытка. Год устанавливается по почтовым штемпелям: Москва, 11 ноября 1888 и Киржач, 12 ноября 1888.

А. С. Лазарев (Грузинский) ответил 14 ноября 1888 г. (ГБЛ).

Ваше детище дебютирует у Суворина ~ Получил за Вас благодарность ~ несколько сокращено…– 8 ноября 1888 г. А. А. Суворин писал Чехову: «Рассказ Лазарева пойдет, вероятно, в эту же субботу. В середине он очень хорош, и эти 80-100 строк чрезвычайно живо рисуют ребенка за уроком. Но да не посетует Лазарев на некоторые переделки и сокращения в своем рассказе. Отрывок настоящей беллетристики лежит у него на фоне весьма обыденного сочинительства, которое даже досадует при чтении <…> За него, однако, примите благодарность» (ГБЛ).

Рассказ А. С. Лазарева (Грузинского) «Первый урок» напечатан в «Новом времени», 1888, № 4565, 12 ноября, подпись: А. Л-в.

«Бодро, старик!»~ в какой-то мелодраме. – О какой мелодраме идет речь, не выяснено.

528. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

10 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2, 1905, № 9, 27 февраля, стр. 2–3; полностью – Письма, т. II, стр. 217–218.

Ответ на письмо А. Н. Плещеева от 4 или 5 ноября 1888 г.; Плещеев ответил 16 ноября (ЛН, т. 68, стр. 337–338, 340).

рассказ близится совсем к концу. – «Припадок». См. письмо 530.

Пришлите подписную книжку…– Плещеев писал, что члены редакции сборника «Памяти В. М. Гаршина» «запаслись подписными книжками». Он спрашивал Чехова: «Не прислать ли Вам подписную книжку?»

наглую статью Евгения Гаршина в «Дне»? ~величает меня нововременцем и благохвалит за «своенравие». – Статья Е. Гаршина «Литературная беседа» напечатана не в газете «День», как думал Чехов, прочитавший ее, вероятно, в газетной вырезке, а в «Биржевых ведомостях», 1888, № 304, 6 ноября. Е. Гаршин подверг критике статью Д. С. Мережковского «Старый вопрос по поводу нового таланта»: «Стоит ли разговаривать с подобной критической шавкой, выпущенной из подворотни „Северного вестника“ с целью оправдания г. Чехова в том, что в произведениях его „нет того, что принято у нас называть тенденцией“, и что „чувство, одушевляющее их, не есть резко обозначенное политическое направление, а скорее несколько неопределенная, расплывчатая, но задушевная, теплая гуманность“. Новоиспеченный критик до того замолился, что даже завел речь о „политическом направлении“ <…> В произведениях г. Антона Чехова нет ни политического направления, ни тенденциозности, но есть задатки стройного миросозерцания, есть не перебродившие еще, но здоровые идеи, которые постепенно облекаются на его поэтическом языке в изящные и живые формы <…> Спокойная сила творчества, можно сказать, брызжет в произведениях г. Чехова <…> В своей коронной вещи „Степь“ г. Чехов показал себя виртуозом изобразительности». Переходя затем к рассказу «Именины», Е. Гаршин говорил о его героине: «Эта развитая женщина наверно читала и читает „Северный вестник“, на страницы которого попала волею своенравного нововременца <…> г. Чехов, затмив своим дарованием всю ту шушеру, которая до сих пор копошилась в „Северном вестнике“, разведет, быть может, новые дрожжи в этой пенкоснимательнице, которая с первого дня своего существования до сих пор представляла собою „плод, до времени созревший“».

как он раньше ругал меня. – В статье «Литературные беседы» («Биржевые ведомости», 1888, № 70, 11 марта) Е. Гаршин писал, что «Степь» скучна и «требует от читателя чрезмерного напряжения, чтобы стало охоты воспринимать все прелести художественного изложения автора этого произведения». Возможно, что Чехов имел в виду еще и анонимную статью о «Степи» в приложении к газете «День» («Ежемесячное приложение», 1888, № 218, 27 марта), зная или, может быть, только думая, что автором ее был Гаршин. Именно поэтому он мог считать, что присланная ему статья Гаршина («Биржевые ведомости», 1888, 6 ноября) также напечатана в газете «День». (Плещеев же подозревал, что автором анонимной статьи был А. Введенский – см. его письмо к Чехову от 1 апреля 1888 г. – ЛН, т. 68, стр. 317.) По мнению анонимного автора, «Степь» – «произведение чисто декоративное», не имеющее «никакой фабулы», повесть очень растянута и «читается чрезвычайно вяло», «слог и стиль в „Степи“ далеко неотделанные». «Читатель видит, – так заканчивалась статья, – насколько несостоятельно произведение г. Чехова, и, следовательно, приравнивание его к столпам нашей литературы – чистая насмешка над молодым автором».

послал ~ свою безделку «Медведь»… – Плещеев ответил: «Всё я получил, что Вы мне послали: и „Медведя“, который в тот же день прошел в Комитете (в отделении Григоровича, большинством голосов)…»

529. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

11 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Ежемесячные… приложения к „Ниве“», 1905, июль, стлб. 244; полностью – На памятник Чехову, стр. 169–170.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 9 ноября 1888 г. (ГБЛ), на которое отвечает Чехов.

О желании Савиной играть «Медведя»~ чем о желании Абариновой… – Щеглов писал: «Как раз на днях, по наущению В. П. Буренина, я передал Вашего „Медведя“ артистке Абариновой. У ней бенефис, и, если „Медведь“ ей понравится, она возьмет его под свое бенефисное покровительство. Так как бенефис ее в декабре, а Вы к тому времени прибудете в Питер, то воочию убедитесь, что – если она сыграет „Поповку“ не лучше Савиной, то, во всяком случае, не хуже тихоновской Васильевой. Если Абаринова возьмет – что узнаю на этих же днях, – то она же справит, по театральному обычаю, все хлопоты по комитету и т. д.».

по получении Вашего письма…– От 4 ноября, в котором Щеглов сам назвал Савину (см. письмо 524 и примечания* к нему).

успел послать свое согласие ~ Марии Гавриловне. – См. письмо 530.

Вы хотите спорить со мной о театре. ~ пишете «плохие повести». – В ответ на письмо Чехова от 7 ноября (см. письмо 524) Щеглов писал: «О значении театра буду с Вами много спорить при свидании, а пока скажу – это единственное живое дело, возбуждающее мою литературную энергию… К сожалению, я не могу писать в настоящее время пьесы, ибо, чтобы жить, должен кропать плохие повести».

На днях мне Карпов похвастал…– Чехов встретился с Е. П. Карповым в театре Корша, вероятно, 9 ноября, когда шла пьеса Карпова «Крокодиловы слезы» (см. также письмо 530). В этот день в «Новостях дня» (№ 1921) была напечатана рецензия Никса <Н. П. Кичеев> об этой пьесе. Ее, по-видимому, имел в виду Карпов.

до «Гордиева узла» и военных очерков! – Роман «Гордиев узел». СПб., 1887, и кн. «Первое сражение и др. рассказы». СПб., 1887.

«Серенький козлик» – комедия в 3-х действиях В. А. Тихонова (1888).

«Мышонок» – комедия в 3-х действиях Пальерона, переведенная на русский язык (1888).

«Вольная пташка» – комедия в 3-х действиях Е. П. Карпова (1887).

530. А. С. СУВОРИНУ

11 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 220–222.

Год устанавливается по упоминанию о рассказе «Припадок».

В ответ ~ написал…– См. предыдущее письмо.

кончил рассказ для «Гаршинского сборника»… – «Припадок». Напечатан в сборнике «Памяти В. М. Гаршина». СПб., 1889

начну строчить для «Нового времени». – См. письмо 532.

объясняюсь в нелюбви к театру. – См. письма 524 и 529.

Масловская пьеса – «Севильский обольститель».

Для своего будущего романа я написал строк триста о пожаре в деревне…– Возможно, что написанное для романа, оставшегося неосуществленным, частично вошло в позднейшие рассказы Чехова. Ср. описание пожара в деревне в повести «Мужики», гл. V (1897).

пьеса «Анна Каренина». – Кто инсценировал роман Толстого – неизвестно.

531. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

13 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2, 1905, № 9, 27 февраля, стр. 2, № 10, 6 марта, стр. 3, № 11, 13 марта, стр. 2; На памятник Чехову, стр. 162–163; полностью – Письма, т. II, стр. 222–224.

Год устанавливается по сообщению о рассказе «Припадок».

А. Н. Плещеев ответил 16 ноября 1888 г. (ЛН, т. 68, стр. 338, 340).

Рассказ ~ неграциозный и отдает сыростью водосточных труб. – А. Н. Плещеев ответил: «Мне рассказ этот понравился, напротив, понравилась его серьезность, сдержанность, понравился и самый мотив. Но всё же мы очень боимся, чтоб цензура не вырезала его из сборника. Она не любит, чтоб касались „этого предмета“. Насчет целомудрия строга. Нехорошо будет, если Вас да Щедрина вырежут и выйдет сборник куцый».

деньги ~ чтобы мне выслали в мгновение ока…– Плещеев написал: «Деньги Вы получите переводом, по телеграфу, не сегодня – завтра».

Прислал ли он повесть? – В. Г. Короленко дал «Северному вестнику» рассказ «Ночью». Напечатан в декабрьском номере журнала за 1888 год.

Статья Мережковского…– См. письма 519 и 520 и примечания к письму 520*.

примечание редакции…– Статья напечатана со следующим примечанием редакции «Северного вестника»: «Статья г. Мережковского, расходясь с мнениями некоторых из наших сотрудников лишь в подробностях эстетических воззрений на искусство, в основных своих принципах настолько приближается к этим мнениям, что мы сочли возможным дать ей место на страницах „Северного вестника“».

Савина хочет играть моего «Медведя»… – Об этом сообщил Чехову А. С. Суворин (см. письмо 530). В ноябре и декабре 1888 г. М. Г. Савина исполняла роль Поповой в «Медведе» на спектаклях, поставленных с благотворительной целью (см. примечания к письму 553*), а затем в Александринском театре, где «Медведь» шел впервые 6 февраля 1889 г.

номер с «Медведем». – № 4491 «Нового времени» от 30 августа 1888 г., в котором напечатан «Медведь».

Спасибо за желание читать корректуру моих рассказов. – Ответ на слова А. Н. Плещеева в письме, датированном 4 или 5 ноября 1888 г.: «Огорчило меня также, что в Вашей повести <„Именины“> тьма опечаток. Этого я никак не ждал. Обыкновенно у нас корректуру держат тщательно. Вперед буду держать сам корректуру всех Ваших вещей» (ЛН, т. 68, стр. 337).

532. А. С. СУВОРИНУ

15 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 224–226.

Год устанавливается по упоминанию о рассказе «Припадок», посланном издателям сборника «Памяти В. М. Гаршина».

Как Ваш рассказ? – Очевидно, рассказ, который был позднее озаглавлен А. С. Сувориным «Счастливые мысли» (см. письмо 540).

Репина говорит…– героиня пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

писать вместе «Лешего»? – См. письмо 507.

«Юдифь» – опера А. Н. Серова на библейский сюжет, осенью 1888 года поставленная в Мариинском театре (Петербург).

Сюжетов много. Можно «Соломона» написать…– Из перечисленных сюжетов Чехов, вероятно, пробовал писать «Соломона». В его бумагах сохранился отрывок – монолог Соломона, царя иудейского.

Описываю одну поганую бабу. – Чехов писал рассказ «Княгиня».

533. Ал. П. ЧЕХОВУ

16 ноября 1888 г.

Печатается по тексту: ПССП, т. XIV, стр. 234–236. Автограф неизвестен. Впервые опубликовано без последних четырех строк: «Солнце России», 1912, № 120 (21), стр. 3 и «Волны», 1912, № 5, стр. 96–98.

Год устанавливается по содержанию – Чехов посылал доверенность на получение Пушкинской премии.

Ответ на письмо Ал. П. Чехова от 8 ноября 1888 г.; Ал. П. Чехов ответил 22 ноября (Письма Ал. Чехова, стр. 221–224).

доверенность открывает пред тобою ~ радужные перспективы…– Ал. П. Чехов ответил: «Доверенность твою я получил и должен сообщить тебе, что ты далеко не так гениален, как сам о себе это думаешь. При выдаче мне твоей премии доверенность твою Академия наук подошьет к делу. Об этом меня любезно уведомили в канцелярии Академии (да я и сам это предчувствовал, как знакомый с таможнею)».

извещение о незаконном браке получил. – Ал. П. Чехов сообщил, что он женился на Н. А. Гольден; она также написала Чехову: «Знаю, что это письмо Вас крайне поразит, но и сама я не менее поражена. Чего на свете не бывает. Мне очень хотелось бы знать Ваше мнение обо всем случившемся» (ГБЛ). Ал. П. Чехов и Н. А. Гольден повенчались позднее – летом 1889 г.

Аверкиев ничего не может знать о «Северном вестнике». – Ал. П. Чехов писал: «О „Северном вестнике“ ходят слухи, в „рассуждении финансов“ очень невыгодные. Аверкиев и люди близкие к делу поговаривают, будто касса редакции настолько небогата, что и старца Плещеева находят дорогим и не по средствам».

«Родина» объявляет ~ Не Митрофан ли? – Шутка; в «Новом времени», 1888, № 4566, 13 ноября напечатано объявление о приеме подписки на журнал «Родина» на 1889 год. В списке сотрудников литературного отдела указан М. Чехов (М. П. Чехов).

с Эфросой – Е. И. Эфрос.

534. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 или 17 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Ежемесячные… приложения к „Ниве“», 1905, июль, стлб. 413; полностью – Новые письма, стр. 24–27.

Датируется по сообщению И. Л. Леонтьева (Щеглова) в ответном письме от 18 ноября 1888 г., что он «только что получил» письмо Чехова. Ответ на письма Леонтьева (Щеглова) от 9, 12 и 13 ноября 1888 г. (ГБЛ).

для Смоленска…– Еще 30 сентября 1888 г. Щеглов писал Чехову, что экземпляр его водевиля «Медведь» он хочет послать «в Смоленск, директору гг. смоленских любителей», и 25 октября напомнил, что ждет от Чехова три экземпляра «Медведя» – «для высылки в Смоленск и для постановки на частной сцене» (ГБЛ).

Если произойдет смущение…– См. письма 529 и 530. Щеглов ответил, что Абаринова ставит в свой бенефис суворинскую «Татьяну Репину» и, вероятно, его (Щеглова) одноактную комедию «Господа театралы». «„Медведь“ не в ее духе, и таким образом относительно Савиной нет никакого недоразумения».

поговорим о воробье – т. е. о возможности постановки в театре Ф. А. Корша «Театрального воробья» И. Щеглова.

Зачем Вы дразните меня Потемкиным? – Щеглов писал 12 ноября: «Padre <Плещеев> утверждает, что Вашу пьесу Потехин поставит и без бенефиса. Радуйтесь, Вы, Потемкин Вы эдакий! Это не то, что мы, грешные, третий год дожидающиеся своей очереди на пороге Александринки с „Господами театралами“».

заранее приветствую «Корделию». – 13 ноября Щеглов писал, что он «с превеликим отвращением начал новую повесть „Корделия“ и, если бы не нужда, с каким наслаждением уселся за писание веселой комедии!!» Эта повесть Щеглова напечатана в журнале «Артист», 1889, №№ 2–4, октябрь – декабрь.

Коклен-младший. – Так Чехов прозвал сына Киселевых Сережу (по имени французского актера-комика Коклена-младшего, в то время гастролировавшего в России).

535. А. С. СУВОРИНУ

18 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 228–229.

Год устанавливается по упоминанию о предполагаемой постановке пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Посылаю ~ заметку. – «Наше нищенство». Напечатана в «Новом времени», 1888, № 4587, 4 декабря, без подписи.

Рассказ застрял…– «Княгиня» (см. письмо 532).

я норовлю приехать к первому представлению. – Премьера «Татьяны Репиной» в Александринском театре состоялась 11 декабря 1888 г. Чехов на премьере присутствовал.

а он, мятежный, бури ищет! – Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Парус». У Лермонтова: «А он, мятежный, просит бури…»

изучаю Кадмину…– Артистка Е. П. Кадмина умерла в 1881 году 28 лет, покончив с собой во время спектакля на сцене драматического театра в Харькове. Это событие положено в основу пьесы Суворина «Татьяна Репина». На этот же сюжет написали рассказы: И. С. Тургенев – «Клара Милич» (1883) и А. И. Куприн – «Последний дебют» (1889).

536. Ал. П. ЧЕХОВУ

18 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 229–230.

Месяц и год устанавливаются по ответному письму Ал. П. Чехова от 22 ноября 1888 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 223–224), число – по фразе: «Сегодня я послал третью передовую» (ср. письмо 535).

преподаватель…– Вероятно, А. П. Ленский.

слышал только трех: Плевако, Федченко и Покровского…– Известно, что Чехов слышал Ф. Н. Плевако на процессе Рыкова в 1884 г. – см. его фельетон «Дело Рыкова и комп. (От нашего корреспондента)» в т. 16 Сочинений.

поройся в старом «Новом времени»~ Нужны речи по поводу смерти Гюго и похорон его. – Краткое сообщение о речах, произнесенных на похоронах В. Гюго, имеется в статье «Похороны Виктора Гюго», напечатанной в «Новом времени», 1885, № 3316, 24 мая. Ал. П. Чехов ответил: «Насчет письма о продуктах элоквенции на смерть Гюго я со стариком генералом не говорил, но fils рекомендует тебе порекомендовать спрашивающему тебя следующее соч.: „Шмаков. Европейские ораторы“. По словам А<лексея> Ал<ексеевича>, здесь есть всё, так что работа моя в поисках в „Нов. вр.“ делается излишнею».

третью передовую. – См. примечания к письму 535*.

когда в Александринке пойдет мой «Медведь»… – Ал. П. Чехов ответил: «Завтра же я еду к Савиной и, если она соблаговолит принять меня во фраке, немедленно отпишу, ибо „Медведя“ хочет и хлопочет ставить она». Вероятно, Александр Павлович писал об этом, но некоторые его письма не сохранились (следующее известное письмо – от 24 февраля 1889 г.).

537. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

23 ноября 1888 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 241–243, где опубликовано по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 230–232.

Год устанавливается по сообщению о предстоящем выходе сборника «Памяти В. М. Гаршина».

Ответ на недатированное письмо Е. М. Линтваревой: «Уважаемый товарищ! Примите мое, хотя запоздалое, поздравление с получением премии»; Линтварева ответила письмом без даты: «Ну, Антон Павлович, теперь я уж решительно не могу припомнить точную цену этим злополучным плахтам» (ГБЛ).

Мой рассказ…– «Припадок».

в последней книжке «Русской мысли». – В кн. 11 за 1888 год.

Плещеев пишет мне, что Ваш композитор работает. – В письме от 16 ноября Плещеев сообщал о Г. М. Линтвареве: «Он начал брать уроки музыки и уверяет, что работает сильно».

Зинаида Михайловна писала Мише…– Письмо не сохранилось.

буду видеться с Вашим братом. – Чехов собирался поехать в Петербург.

переведена на немецкий язык. – Перевод статьи Чехова о Пржевальском был напечатан (без заглавия и подписи) в газете «St. Petersburger Zeitung», 1888, № 302, 28 октября.

о татарах…– Чехов намеревался написать газетную статью о необходимости организации татарских школ (см. письмо 539).

об уличном нищенстве…– См. примечания к письму 535*.

538. Ал. П. ЧЕХОВУ

23 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 240–241.

Датируется по письму Ал. П. Чехова от 22 ноября 1888 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 223–224), на которое отвечает Чехов, и по помете на письме Чехова рукою неизвестного лица: 23 ноября 1888 г.

Ты идешь к Савиной…– См. примечания к письму 536*.

трактуется только о судебных ораторах. – См. письмо 536 и примечания* к нему.

Получил ли ты от матери письмо? – Письмо не сохранилось.

Таких статей, какую ты прислалЮжный край»)… – В харьковской газете «Южный край», 1888, № 2711, 19 ноября напечатана статья-рецензия «„Литературные заметки“ (Д. Мережковский). „Старый вопрос по поводу нового таланта“, „Северный вестник“, ноябрь 1888 г.»; подпись: Г. (Ю. Н. Говоруха-Отрок). Статью Д. С. Мережковского о Чехове автор рецензии расценил, как «набор фраз». У критиков, подобных Мережковскому, писал он, нет «ни мысли, ни вкуса, ни даже простой начитанности, а есть лишь набор фраз, бессмысленно нахватанных из тех или других случайно попавшихся под руку книжек». Автор отнес Чехова к писателям, не имеющим «объединяющей мысли», в тоне и приеме которых «какая-то растерянность, а в изображении – какая-то недоконченность, так что иногда ровно ничего и понять нельзя».

Еще раньше, 20 августа 1888 г., в № 2624 «Южного края», была напечатана рецензия того же автора (подпись: Г.) на книгу Чехова «Рассказы» (СПб., 1888). В этой рецензии Г. также писал, что у Чехова нет «объединяющей идеи». Из рассказов он выделил как лучший – «Степь», но заметил, что талантливо написана в нем только одна фигура – о. Христофора. «Чехов две трети своего рассказа посвящает на ненужное, скучное и плохое описание степи, грозы в поле, обоза и обозчиков <…> Г-н Чехов очень любит описывать природу – и решительно не умеет этого делать, впадая в нестерпимую и смешную манерность». Остальные рассказы, кроме «недурного» рассказа «Письмо», по мнению рецензента, «совсем плохи». В них есть «кое-что живое, но это живое решительно потопает в массе ненужного <…> и оставляет чувство какого-то досадного недоумения».

В связи с присуждением Академией наук Пушкинских премий в «Южном крае» (1888, № 2690, 29 октября) появилась заметка Говорухи-Отрока, под тою же подписью, «О современной беллетристике». Имея в виду Чехова, но не называя его, он писал об «измельчании современной беллетристики». По поводу сделанного рецензентом Академии наук замечания, что Чехов «употребляет свое дарование на „незначительные вещицы“», Г. высказал мнение, что это объясняется только тем, что «дарование незначительное».

Одну из этих статей, вероятно, из номера «Южного края» от 19 ноября, и прислал брату Ал. П. Чехов.

Старичина – А. С. Суворин.

Лейкину буду писать. Обругаю. – Ал. П. Чехов писал брату о Лейкине: «Обо мне он между прочим по секрету передал Лялину (Петербуржцу), что я перефразирую его рассказы и выдаю за свои. Мало того, он приезжал к Суворину с замечанием, что я дал в газету „Нов<ое> вр<емя>“ неверное сообщение о ледоходе и собаке, занесенной льдом в таможенный пакгауз. Этим изобразил из себя просто нелепого идиота, вызвал целый поток сарказмов со стороны Буренина; мои заметки печатаются по-прежнему, я нисколько не пострадал; но он сделал еще лучше, чтобы поправиться: поехал в адмиралтейство справляться, шел ли лед, и об этом торжественно заявил при публике на юбилее Максимова. Все только рты разинули. Я едва удержался от дерзости. До сих пор никто не знает, чего именно он хочет, к чему стремится? Если ты с ним еще в переписке, напиши ему, чтобы он не подымал себя на смех у нововременцев, знающих меня хорошо, подозрением в переделке его рассказов». 8 октября Лейкин сам писал Чехову: «… я слышал, что Вам приписывали рассказ Александра Павловича „Письмо“, помещенный в „Н<овом> вр<емени>“. Кстати-сказать, этот рассказ рабская переделка моего рассказа, озаглавленного, кажется, тоже „Письмо“, а не „Письмо“, так „Писание письма“» (ГБЛ). Писал ли Чехов по этому поводу Лейкину, неизвестно. Ближайшее письма к нему Чехова – от 22 декабря.

«Не пиши, Денис, больше не нужно!» – фраза (в иной редакции) приписывается Г. А. Потемкину, который якобы сказал это Фонвизину после премьеры «Недоросля». Однако установлено, что на премьере «Недоросля» Потемкин не был («История русской литературы», изд. Академии наук СССР, т. IV, ч. 2. М., 1947, стр. 178, 180). В письме Белинского к Герцену от 6 февраля 1846 г. эти слова отнесены к комедии Фонвизина «Бригадир». Использовано Чеховым в рассказе «Ионыч»: «Умри, Денис, лучше не напишешь».

539. А. С. СУВОРИНУ

24 или 25 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: без первых четырех строк – Письма, т. II, стр. 232–233.

Датируется по сообщению о полученном водевиле Н. А. Лейкина (о посылке его автор сообщил Чехову в письме от 24 ноября) и по связи с письмом 540 (см. строки о новом рассказе).

Ах, какой я начал рассказ! ~ о Казбеке…– Изложенная в письме фабула рассказа, вероятное место действия (Кавказ), упомянутая деталь: «…мельком говорю…. о Печорине, об Онегине, о Казбеке…», как и фраза из письма Чехова к М. П. Чеховой от 14 июля 1888 г.: «Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего» (о таврической степи), попавшие в повесть «Дуэль», дают основание предполагать, что это был первый вариант повести, заново написанной летом 1891 г. Чехов закончил рассказ, как и думал (см. письмо 540), во время своего пребывания в Петербурге с 2 по 15 декабря 1888 г. Рассказ был набран в типографии А. С. Суворина, но не печатался, и Чехов взял корректуру с тем, чтобы продолжить его (см. письмо 552). Именно в этот рассказ он вставил легенду, присланную ему Л. Н. Ленской (см. письмо 545), а позднее, в феврале 1889 г., сообщил ей, что «повестушка», в которую вошла легенда, будет печататься летом (см. письмо 600). Но в печати этот рассказ не появился. Имеются свидетельства современников, что «Дуэль» не была принята «Вестником Европы». Об этом писал Б. А. Лазаревский в одном из писем В. С. Миролюбову: «От лица, которому я не имею основания не верить, мне известно, что «Дуэль» Чехова не была принята в „Вестник Европы“» (ИРЛИ). В воспоминаниях «Сильный человек» («Новый журнал для всех», 1909, № 9) Лазаревский писал, что об этом ему сообщил М. П. Чехов. Сведения, сообщенные Лазаревским, подтверждаются письмом И. П. Чехова к М. П. Чеховой от 20 сентября 1909 г.: «Стасюлевич не принимал Антошу в „Вестник Европы“, находя его вовсе не подходящим для своего журнала, – это он <А. П. Чехов> мне сам говорил в 1891 году, в 1 Миусском училище, будучи у меня в классе» (ГБЛ). Этот факт не мог относиться к известному варианту «Дуэли», написанному в 1891 году, так как еще до окончания повести она предназначалась Чеховым для «Нового времени» и была послана А. С. Суворину сразу же по окончании. См. в т. 4 письма к А. С. Суворину от 24 и 29 июля, 6 и 13 августа 1891 г.

Лейкин прислал ~ водевиль своего сочинения. – См. примечания к письму 521*.

судьба его пьесы решается…– Решался вопрос о постановке в театре Ф. А. Корша пьесы «Севильский обольститель».

Одну испанскую пьесу поставили и провалились…– В театре Корша была поставлена пьеса «Мелочи жизни» – перевод пьесы испанского драматурга Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре «Великий Галеото». В первый раз шла 18 ноября 1888 г. в бенефис М. М. Петипа.

540. А. С. СУВОРИНУ

28 ноября 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 234–235.

Год устанавливается по упоминанию о пьесе А. Н. Маслова (Бежецкого) «Севильский обольститель».

«Счастливые мысли» – очевидно, предполагавшееся заглавие рассказа А. С. Суворина.

под этим заглавием мысли бернардовского пошиба. – «Счастливые мысли» («Happy Thoughts») и «Еще счастливые мысли» («More Happy Thoughts») – названия книг английского юмориста Бернанда (F. C. Burnand). В предисловии к первой книге автор так охарактеризовал эти «счастливые мысли»: «Это не „глубокие мысли“ и не „размышления в ночной тиши кабинета“. Это просто те самые мысли, которые, при данных положениях, мелькали бы в уме 99-ти человек из сотни, занеслись бы в записную книжку, если бы она существовала в уме, и могли бы побудить к действиям, если бы человек действовал по первому побуждению…» Это предисловие и отрывки из книги «Happy Thoughts» перевел на русский язык Л. Полонский. Перевод напечатан в «Вестнике Европы», 1876, № 12 – в статье «Современный английский юморист», подписанной инициалами: Л. П. Статья вошла в книгу: Л. Полонский. На досуге. Т. I. СПб., изд. Р. Голике, 1884. Перевод отрывков из книги «More Happy Thoughts» напечатан в «Вестнике Европы», 1877, № 3, подпись: Л. П.

Свой рассказ…– См. письмо 539 и примечания* к нему.

Директора московск<их> театров – В. П. Бегичева.

Эчегерая можно играть…– См. примечания к письму 539*.

пьеса Маслова…– «Севильский обольститель». У Ф. А. Корша не была поставлена.

что Петипа – Дон-Жуан? – Дон-Жуан – действующее лицо в пьесе Маслова (Бежецкого) «Севильский обольститель». Автор находил, что эту роль хорошо мог бы исполнить артист М. М. Петипа.

541. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

1 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 219, с датой: начало декабря 1888 г.

Датируется по письму Ф. О. Шехтеля (ГБЛ), на которое Чехов отвечает (на нем рукой Чехова проставлена дата получения: 88, XII, 1), и сообщению: «Завтра я еду в Петербург». (В ПССП, г. XIII, стр. 398. напечатано с датой: 28 ноября 1887 г.)

Шехтель писал Чехову: «Результаты вчерашних поисков самые неутешительные <…> Где мне его искать? Не можете ли Вы хоть примерно верно направить мои поиски: где еще бы его поискать? Доски и, главное, материал (книги и рисунки) мне нужны до зареза». См. также примечания к письму 510*.

542. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

2 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 36.

Открытка. Датируется по почтовым штемпелям: Почтовый вагон, 2 дек. 1888; Петербург, 3 дек. 1888.

Вместо: «Станиславович» в автографе первоначально было «Болеславович».

приятель полковник, которого зовут Болеславом…– Знакомый по Воскресенску, где Чехов жил летом в 1882–1884 гг., – Болеслав Игнатьевич Маевский.

543. В. А. ТИХОНОВУ

2 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 243.

Открытка. Датируется по почтовым штемпелям: Почт. вагон, 2 дек. 1888; Петербург, 3 дек. 1888.

544. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

8 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 36.

Открытка. Датируется по почтовому штемпелю: Петербург, 8 дек. 1888.

545. А. П. ЛЕНСКОМУ

8 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 203–204.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящем выступлении в Литературном обществе.

благодарен ей за легенду. – Л. Н. Ленская записала, по просьбе Чехова, со слов А. П. Ленского легенду о происхождении кавказских горных вершин и передала ее Чехову как литературный материал.

вставлю ее в повесть, где она послужит украшением. – См. примечания к письму 539*.

Вейнберговская хрестоматия…– П. И. Вейнберг. Практика сценического искусства. СПб., 1888.

читаю в Литературном обществе свой новый рассказ. – 12 декабря 1888 г. в Русском литературном обществе в Петербурге состоялось чтение рассказа «Припадок». Прочел рассказ артист В. Н. Давыдов. Об участии Чехова в обсуждении рассказа см.: «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 329*.

546. НЕУСТАНОВЛЕННОМУ ЛИЦУ

11 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 178.

547. М. М. ДЮКОВСКОМУ

13 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГЛМ). Публикуется впервые.

Датируется по почтовому штемпелю: Петербург, 13 дек. 1888 г.

1 экз. «Сборника в память Гаршина». – Сборник «Памяти В. М. Гаршина». СПб., 1889. (Вышел в конце 1888 г.)

548. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

13 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. I, стр. 358–359, с датой: 13 декабря 1887 г.

Год устанавливается по упоминанию о чтении рассказа в Литературном обществе и по письму А. С. Киселева от 12 декабря 1888 г. (ГБЛ).

Киселева ответила 16 декабря 1888 г. (там же).

что Вы ей мало платите. – Чехов говорил с Е. А. Сысоевой по поводу гонорара М. В. Киселевой после получения письма от А. С. Киселева: «Мария Владимировна скорбит, и я за ней тоже, что к празднику мы без гроша. Одна надежда на „Родник“, просите, умоляйте выдать авансом за „Счастливую долю“. Хорошо бы сделала редакторша, увеличив гонорар бедной труженице. Думаю, что это от Вас зависит представить ей все доводы о малом вознаграждении в 30 р. за лист. Похлопочите…» (ГБЛ).

за последний рассказ…– Повесть М. В. Киселевой «Счастливая доля» напечатана в журнале «Родник», 1889, №№ 1, 2 и 3; подпись: М. Киселева.

едва ли назовет Вас «моя дорогая»… – 13 ноября 1888 г. Киселева сообщила Чехову, что Сысоева, расхвалившая ее рассказ «Счастливая доля», в письме к ней «через каждые десять строк» называла ее «моя дорогая». В ответ на письмо Чехова Киселева в шутку писала: «За выторгованные 10 р. чувствительно благодарю Вас, Антон Павлович, но за искажение моих „тихих жалоб“ и за урон, нанесенный моим достоинствам, думаю привлечь Вас к суду. – Что Вы наговорили Сысоихе? Выставили меня, конечно, нахалкой и сребролюбицей?.. Вы портите мне мою биографию, Вы для будущего моего некролога даете некрасивый материал… Завтра же делаю духовное завещание и аптечку отказываю Сысоевой, а Вам – к…..!!! Вы завистник!»

15 дек<абря> я буду уже в Москве. – Чехов вернулся в Москву 16 декабря.

549. П. П. ГНЕДИЧУ

15 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 248.

Год устанавливается по сообщению об отъезде из Петербурга и о получении книги П. П. Гнедича, на которой имеется надпись, датированная 14 декабря 1888 г.

За книжку…– П. П. Гнедич. Семнадцать рассказов. СПб., 1888. Книга с надписью: «Антону Павловичу Чехову от автора. 14 декабря 1888 г. С.-Петербург» хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 227).

550. Ф. О. ШЕХТЕЛЮ

16 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 220.

Год устанавливается по дате возвращения Чехова из Петербурга в Москву и письмам к нему Ф. О. Шехтеля (от октября – декабря 1888 г.), в которых он просил разыскать Н. П. Чехова. См. примечания к письму 541*.

посылаю Николаю письмо…– Это письмо не сохранилось.

551. А. С. СУВОРИНУ

17 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовало: Письма, т. II, стр. 238–239, без начала (со слов: «Будьте добры, дайте сестре…»); полностью – ПССП, т. XIV, стр. 246–247.

Год устанавливается по содержанию – в письме идет речь о постановке пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина» в Малом театре.

послал Вам телеграмму…– Не сохранилась.

…«Теофано» ~ «Шильонским узником»… – Пьесы Д. В. Аверкиева «Теофано» и А. Ф. Федотова «Шильонский узник» готовились к постановке в Малом театре.

рассказ Ежова. – Вероятно, «Пощечина». См. примечания к письму 515*.

пароход «Дир», на котором мы плыли летом в Поти…– См. в т. 2 письмо 465.

Получил я от Худекова телеграмму. – Телеграмма не сохранилась.

Постараюсь нацарапать какую-нибудь кислятинку. – См. примечания к письму 553*.

Я уже принялся за «Иванова». – Чехов перерабатывал пьесу для постановки в Александринском театре.

Жду от Вас дальнейших полномочий. – Поручений, связанных с постановкой в Малом театре пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Мне скучно и грустно. – Измененная строка стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно и грустно, и некому руку подать…»

552. А. С. СУВОРИНУ

18 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Неизд. письма, стр. 146–148.

Год устанавливается по содержанию – в письме идет речь о пьесе А. С. Суворина «Татьяна Репина», переданной для постановки в Малый театр.

Звон победы раздавайся…– Из стихотворения Державина «Хор для кадрили». У Державина: «Гром победы раздавайся, веселися, храбрый Росс».

с письмом. – Это письмо Никулиной не сохранилось.

пьеса Крылова…– Возможно, пьеса «Торжество добродетели», поставленная в театре Корша впервые 25 ноября 1888 г.

Кречинский – муж Никулиной, Н. М. Дмитров. Чехов назвал его именем главного действующего лица пьесы А. В. Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского».

корректуру своего рассказа…– См. письма 539 и 540.

553. А. С. СУВОРИНУ

19 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 239–243.

Год устанавливается по содержанию – в письме идет речь о пьесе А. С. Суворина «Татьяна Репина», готовившейся к постановке в Малом театре, и пьесе «Иванов» – в Александринском.

срочной телеграммой. – Телеграмма неизвестна.

письмо от Никулиной. – Письмо не сохранилось.

настаивайте на Гореве. – Ф. П. Горев в «Татьяне Репиной» не участвовал.

Послал ему письмо…– Письмо неизвестно.

Давыдов эту роль играл в Москве. – В театре Ф. А. Корша в 1887 году.

моего «Медведя» играют у министров? – «Медведь» был поставлен на музыкально-драматическом вечере, устроенном с благотворительной целью у министра финансов И. А. Вышнеградского 27 ноября 1888 г. (см. «Новое время», 1888, № 4582, 29 ноября). Роли исполняли: М. Г. Савина, Н. Ф. Сазонов и К. А. Варламов. В дневнике С. И. Смирновой-Сазоновой имеется запись, сделанная 9 декабря 1888 г.: «Выходя из театра, Н. <Сазонов> встретил Чехова <…> Н. объяснился с Чеховым по поводу „Медведя“, которого он играет в министерствах без авторского разрешения. Савина сказала ему, что роль эта назначается Давыдову. Чехов говорил, что он никому ее раньше не назначал, а Давыдов сам писал ему и просил роль» (ИРЛИ). 15 декабря, как указано в газетной земетке, «в помещении министерства иностранных дел г-жей Гамбургер <женой министра> был устроен музыкально-драматический вечер в пользу Красного Креста», на котором был также сыгран «Медведь» в исполнении Савиной, Давыдова и Варламова («Новое время», 1888, № 4600, 17 декабря).

Щеглов прислал мне программу: длинный список своих пьес…– В письме от 17 декабря Щеглов писал Чехову о возобновляемых и предполагаемых новых постановках пьес: «Театральный воробей», «Господа театралы», «Комик по натуре» и «Дачный муж» (ГБЛ).

Не пригласить ли к нему Мержеевского? – Шутка (И. П. Мержеевский – известный психиатр).

Житель прислал мне свою книжку. – А. А. Дьяков (Житель). Картинки и этюды. СПб., 1889. Книга с надписью: «Антону Павловичу Чехову от автора» хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 236).

«Княгиню» напишу непременно. – Рассказ был закончен только в марте 1889 г. Напечатан в «Новом времени», 1889, № 4696, 26 марта.

дам сказку. – «Сказка» (в собрании сочинений – «Пари») напечатана в «Новом времени», 1889, № 4613, 1 января.

буду писать Худекову на такую жалкую тему…– Рассказ «Сапожник и нечистая сила». См. примечания к письму 559*.

Спасибо Вам за сестру. – М. П. Чехова ездила в Петербург с Чеховым и оставалась там после его отъезда.

554. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

20 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – «Ежемесячные… приложения к „Ниве“», 1905, июль, стлб. 244; с пропуском – Письма, т. II, стр. 243–244; в ПССП, т. XIV, стр. 254 так же, как в Письмах.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 17 декабря 1888 г., на которое Чехов отвечает; Леонтьев (Щеглов) ответил 22 декабря (ГБЛ).

веленью Вашему послушный…– Вероятно, перефразировка строки из стихотворения Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»: «Веленью божию, о муза, будь послушна». Щеглов писал Чехову: «Не получая до сих пор никаких известий об участи „Театрального воробья“, обращаюсь к Вам, дорогой Антуан, напомнить Соловцову его обещание».

…«Театралов» (трехактных)…– Трехактная комедия Щеглова «Свободные любители», переделанная из одноактной пьесы «Господа театралы».

«Комик по натуре» – водевиль Щеглова.

не побывал у Вас…– Во время пребывания в Петербурге.

рассказ для «Петерб<ургской> газеты». – «Сапожник и нечистая сила». См. примечания к письму 559*.

о Соболевом переулке? – В Соболевом переулке в Москве находились дома терпимости.

555. В. А. ТИХОНОВУ

20 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Мир божий», 1905, № 8, стр. 18; полностью – Письма, т. II, стр. 245.

Год устанавливается по упоминанию о возвращении из Петербурга и о пьесе В. А. Тихонова «Без кормила и весла».

Тихонов ответил 24 декабря 1888 г. (ГБЛ).

поставят «Без коромысла и утюга». – Новая пьеса В. А. Тихонова «Без кормила и весла», комедия в четырех действиях, была поставлена в театре Ф. А. Корша впервые 2 декабря 1888 г. в бенефис Е. Н. Полтавцева.

Когда будете жениться на рябой бабе, которая будет Вас бить…– Эту фразу объясняют воспоминания В. А. Тихонова, в которых он рассказывал о своем разговоре с Чеховым в Петербурге в декабре 1888 г.:

«– Что если б Вы не были женаты, на ком бы Вы женились?

– На рябой бабе, – ответил я ему.

Антон Павлович сделал большие глаза. На этот раз, видимо, я его огорошил.

А я стал дальше развивать мою мечту.

– Видите ли, – говорю, – высшее счастье можно постигнуть, только женившись на толстой рябой бабе и поселившись с ней в маленькой избушке на берегу Волги, причем получать пенсию – 7 руб. 50 коп. в месяц. И жить на эту пенсию. И чтоб у этой бабы характер был самый гнусный, и чтоб она вас походя колотила: то вальком, то скалкой, а то прямо кулаком по затылку. Мало того, чтоб она завела себе любовника, какого-нибудь сельского писаря, и вот, когда этот писарь будет приезжать к ней в гости, чтобы вместе с ней пьянствовать, то на это время она совсем вас будет выгонять из дому и вы будете с удочкой уходить вниз, на самую Волгу, садиться где-нибудь в кустах ивняка и удить рыбу. А рыба совсем не будет попадаться вам на удочку. И вам будет ужасно грустно, и вы начнете плакать горькими-горькими слезами. И вот в это-то самое время рябая баба, т. е. супруга ваша, вдруг вспомнит об вас, сжалится, кликнет вас наверх и из своих рук поднесет вам стаканчик водки. И это будет самая счастливая минута вашей жизни, и вы тогда увидите, что на небе горит солнце, Волга величественна, а в кустах орешника поют птицы. И из ваших глаз брызнут слезы, но на этот раз уже слезы радости.

Чехов, выслушав эту картинку, задумчиво сказал:

– Да, в этом есть что-то такое» (сб. «О Чехове». М., 1910, стр. 242–243).

556. Н. А. ЛЕЙКИНУ

22 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ, собрание Ю. Г. Оксмана). Впервые опубликовано: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 259–260.

Год устанавливается по упоминанию о новой пьесе Н. А. Лейкина «Кум пожарный».

Лейкин ответил 30–31 декабря 1888 г. (ГБЛ).

счеты и деньги – вырученные московскими книжными магазинами Ступина, Салаева и Васильева за продажу книги Чехова «Пестрые рассказы» (1886).

рассказ – «Сапожник и нечистая сила». См. примечания к письму 559*.

557. Н. А. НИКУЛИНОЙ

22 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: отрывок – в письме Чехова к А. С. Суворину от 23 декабря 1888 г. – Письма, т. II, стр. 246–247; полностью – Чехов, Лит. архив, стр. 209.

Год устанавливается по содержанию – в письме идет речь о пьесе А. С. Суворина «Татьяна Репина», готовившейся к постановке в Малом театре в 1888 году.

558. Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ, собрание Ю. Г. Оксмана). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 256.

Год устанавливается по ответному письму Н. А. Лейкина от 30–31 декабря 1888 г. (ГБЛ).

559. А. С. СУВОРИНУ

23 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 246–252.

Год устанавливается по содержанию: речь идет о пьесе А. С. Суворина «Татьяна Репина», готовившейся к постановке в Малом театре в 1888 году.

пьесу я получил…– «Татьяну Репину» с последними авторскими поправками.

расхвалили мой «Припадок»… – На обсуждении в Русском литературном обществе 12 декабря.

описание первого снега заметил один только Григорович. – Об этом, вероятно, написал Чехову А. С. Суворин, а через несколько дней, 27 декабря 1888 г., Д. В. Григорович сам сообщил о впечатлении от рассказа «Припадок», который он прочитал в сборнике «Памяти В. М. Гаршина»: «Мнение мое диаметрально противоположно мнению лиц, возмущающихся цинизмом мотива, и тех также, которые находят, что припадок главного лица ничем не мотивирован в начале рассказа. Первое обвинение – сущий вздор, – хуже того: сквозь него просвечивает лицемерие, которое начинает теперь быть в моде <…> 2-е обвинение объясняется небрежностью читателя <…> С первых страниц видно, что Васильев в высшей степени нервная, болезненно-впечатлительная натура <…> Припадок, напротив, подготовляется постепенно, с замечательным искусством; чувствуешь, что Васильев неизбежно кончит чем-нибудь трагическим, и, горячо всё время ему сочувствуя, радуешься, что дело обошлось, разрешилось только припадком и он снова будет жить и чувствовать по-прежнему. Наконец, несправедливо, мне кажется, останавливаться только на Васильеве и сваливать на его голову все свои неудовольствия; главное лицо здесь вовсе не он; не в нем кристаллизируется вся суть дела; оно главным образом в высоком человечном чувстве, которое от начала до конца повести всё в ней освещает и всё оправдывает; меня по крайней мере чувство это преследовало всё время и хватало за душу. Вечер с сумрачным небом, только что выпавшим и падающим мокрым снегом, – выбран необыкновенно счастливо; он служит как бы аккордом меланхолическому настроению, разлитому в повести, и поддерживает его от начала до конца. Впечатления природы переданы у Вас с бо́льшим еще мастерством, чем в других Ваших рассказах; несколько строк всего, – но все так глубоко прочувствовано, так мастерски передано, – что точно сам переживаешь впечатленье. Страница 296 – строки от 6-й до 11-й – просто прелесть!» (Слово, сб. 2, стр. 214–215). В указанных строках – описание первого снега.

Отсутствие Саши в конце IV акта…– А. С. Суворин читал «Иванова» после первой переработки пьесы для Александринского театра. См. примечания к пьесе «Иванов» в Сочинениях, т. 11.

«Медведь» печатается вторым изданием. – В декабре 1888 г. пьеса была вторично отлитографирована «Театральной библиотекой» С. Ф. Рассохина.

и министров…– См. примечания к письму 553*.

«Гром и молния». – Водевиль не был написан Чеховым.

Послал Худекову ~ рассказ…– «Сапожник и нечистая сила». Напечатан в «Петербургской газете», 1888, № 355, 25 декабря.

явилась баба…– жена Л. И. Пальмина.

Возился я с ним, с пьяным, часа полтора-два…– Об этом посещении Пальмина подробно рассказал Н. М. Ежов, который был у него вместе с Чеховым. «…лоб Пальмина, – писал Ежов, – имел огромную рассечину, крови вышло много. Рану промыли, засыпали йодоформом, Чехов сжал края и в трех местах наложил кусочки липкого пластыря <…> „Боюсь, чтобы у Пальмина не сделалось воспаление надкостницы!“», – говорил Чехов Ежову на обратном пути. «Но лечение Чехова помогло. Осложнений не было, и Пальмин скоро совсем оправился…» («Юмористы 80-х годов прошлого столетия». – ЦГАЛИ, ф. 189).

Материал для «Детворы» пришлю…– Книга под названием «Детвора», состоящая из шести рассказов: «Детвора», «Ванька», «Событие», «Кухарка женится», «Беглец», «Дома», – вышла в изд. А. С. Суворина в марте 1889 г.

Соберу также материал для третьей книжки «Рассказов» – «Хмурые люди». См. примечания к письму 698*.

К Новому году пришлю сказку, а в январе «Княгиню». – «Сказка» («Пари») была послана 28 декабря, рассказ «Княгиня» только в марте 1889 г.

560. Д. В. ГРИГОРОВИЧУ

24 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Ежегодник императорских театров», 1910, вып. II, стр. 1–2, с датой: 14 декабря 1888 г.

Год устанавливается по ответному письму Д. В. Григоровича от 27 декабря 1888 г. (Слово, сб. 2, стр. 213–215).

Если Вы напишете мне, что не сердитесь…– Григорович ответил: «Дорогой Антон Павлович, я действительно огорчился тем, что Вы не зашли ко мне <…> Огорчение мое было в сердце, которое так горячо Вас полюбило; мне показалось, Вы почему-то вдруг ко мне охладели; за что, думал я, за что? – и вот собственно эта мысль и печалила меня – не оставляя, впрочем, в душе признака какого-нибудь раздраженья против Вас».

московские актеры сыграют гораздо лучше ваших петербургских. – Пьеса А. С. Суворина «Татьяна Репина» впервые была поставлена в Петербурге в Александринском театре 11 декабря 1888 г. в бенефис А. И. Абариновой. Главные роли исполняли: Репина – М. Г. Савина, Оленина – Пащенко, Кокошкина – А. И. Абаринова, Адашев – В. Н. Давыдов, Сабинин – В. П. Далматов, Матвеев – К. А. Варламов, Зоненштейн – П. М. Свободин, Котельников – Н. Н. Сазонов, Раиса Соломоновна – В. В. Стрельская. Чехов присутствовал на премьере.

561. С. П. КУВШИННИКОВОЙ

25 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Чеховский сб., стр. 58–59, с датой: 25 декабря 1891 г.; дата исправлена в ПССП, т. XIV, стр. 262.

Год устанавливается по упоминанию о картине С. П. Кувшинниковой, приобретенной для картинной галереи, и по письму С. П. Кувшинниковой, на которое Чехов отвечает. В письме (недатированном) – приглашение на субботу 24 декабря (этот день приходился на субботу в 1888 году), а также упоминание о поездке М. П. Чеховой в Петербург, состоявшейся в декабре 1888 г.

Ваша картина ~ взятая в галерею…– 25 декабря 1888 г. в Москве открылась 8-я периодическая выставка Общества любителей художеств, на которой были выставлены две картины С. П. Кувшинниковой: «Внутренность древней церкви» и «Улица в Плесах». Первую из них приобрел П. М. Третьяков для своей картинной галереи (в каталоге Третьяковской галереи названа «В Петропавловской церкви города Плеса на Волге»).

562. А. С. СУВОРИНУ

26 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 252–255.

Год устанавливается по содержанию: обещание прислать в скором времени «Сказку» и «Княгиню», упоминание о предыдущем письме А. С. Суворина (от 23 декабря).

в «Новом времени» не было моего рассказа ~«Петерб<ургская> газета» всё съест. – Суворин, очевидно, был обижен тем, что Чехов не прислал рассказа для рождественского номера «Нового времени», а в «Петербургскую газету» дал рассказ «Сапожник н нечистая сила».

Не помню, каков тон был у моего письма…– См. письмо 559.

Пальмин с расшибленным лбом…– См. примечания к письму 559*.

сказку ~«Княгиню». – См. примечания к письму 559*.

Вы хотите ~ чтобы я выпустил Сашу. – См. письмо 559 и примечания* к нему.

говорить о «Татьяне». – Т. е. о «Татьяне Репиной».

Мой живописец на прежнем положении. – См. письмо 525.

Осенью я переезжаю в Петербург. – Своего намерения Чехов не осуществил.

Ваш отрывок? – Вероятно, имеется в виду напечатанная в «Новом времени», 1888, № 4608, 25 декабря под названием «Божий человек» сцена из драмы А. С. Суворина «Мать Ивана Грозного».

«История одной ночи» – рассказ А. С. Суворина, напечатанный в «Новом времени», 1888, № 4603, 20 декабря; подпись: Н. Лаврецкий.

дать пьесу – «Татьяна Репина».

На похоронах Юрьева, я, вероятно, познакомлюсь с Ермоловой…– Похороны С. А. Юрьева, умершего 26 декабря, происходили 29 декабря. Состоялось ли знакомство в этот день с М. Н. Ермоловой, неизвестно.

563. А. С. СУВОРИНУ

28 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 255–257.

Год устанавливается по упоминанию о похоронах С. А. Юрьева.

Сказка ~ почти готова. – См. примечания к письму 559*.

Есть еще одна сказка. – Сказка неизвестна.

Читал я ~ про своего «Иванова». – В «Петербургской газете», 1888, № 356, 27 декабря, а отделе «Театральное эхо» напечатана заметка: «Мы слышали, что Ан. П. Чехов переделал заново написанную им год тому назад пьесу „Иванов“, которая шла в театре Корша. Пьеса в новой редакции получена уже и пойдет в бенефис режиссера Ф. А. Федорова-Юрковского».

Плещеев-фис – А. А. Плещеев.

Дорогой учитель дерптских студентов…– Библиотекарь Общества студентов «Concordia» («Согласие») в Дерпте (Юрьеве) обратился к Чехову 8 декабря 1888 г. с просьбой прислать экземпляр книги «Рассказы» для создаваемой библиотеки. Обращение к Чехову в начале и конце письма: «Дорогой учитель» (ГБЛ).

564. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

30 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2; 1905, № 9, 27 февраля, стр. 2; «Новое время», 1906, № 10717, 14 января; полностью – Письма, т. II, стр. 257–259.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей постановке «Иванова» в Александринском театре.

А. Н. Плещеев ответил 31 декабря 1888 г. (ЛН, т. 68, стр. 340–342).

осталась недовольна, ушла…– Плещеев ответил: «Дочь мне писала, что была у вас, обедала и что все вы были с ней очень любезны. Не знаю положительно, почему Вы думаете, что она осталась чем-то недовольна. Ничуть не бывало».

в мартовской книжке. – Пьеса «Иванов» напечатана в «Северном вестнике», 1889, № 3.

IV акт переделан коренным образом…– В январе 1889 г. 4-й акт «Иванова» был вторично переделан Чеховым. Об авторских изменениях «Иванова» см. в примечаниях к этой пьесе в т. 12 Сочинений и в статье И. Ю. Твердохлебова «К творческой истории пьесы „Иванов“» – сб. «В творческой лаборатории Чехова». М., «Наука», 1974.

Рассказ я пришлю для апрельской книжки. – См. письмо 619 и примечания* к нему.

будет моя сказка. – См. примечания к письму 559*.

565. А. С. СУВОРИНУ

30 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 259–268.

Год устанавливается по содержанию («Иванов» в Александринском театре).

за поправки – к пьесе «Татьяна Репина».

Режиссер ~ Савина спрашивает, почему Иванов подлец? – Мнение Ф. А. Федорова (Юрковского) и вопрос М. Г. Савиной, вероятно, были переданы Чехову А. С. Сувориным.

в письме Тихомирова к царю. – Имеется в виду верноподданническое письмо Александру III бывшего члена комитета революционной организации «Народная воля», находившегося в эмиграции, Л. А. Тихомирова, который выпустил в 1888 г. в Париже брошюру «Почему я перестал быть революционером». В письме к Александру III Тихомиров писал о своем «горьком раскаянии» и просил разрешения вернуться в Россию.

Даже Михайловский говорит, что все шашки теперь смешались…– Где и когда говорил или писал об этом Н. К. Михайловский, не установлено.

Болгария утомила…– Избранный в 1887 году князем Болгарии немецкий принц Фердинанд Кобургский вместе со ставшим во главе правительства Стамболовым проводил резко враждебную России политику, что привело к разрыву русско-болгарских дипломатических отношений.

Цукки утомила…– Итальянская балерина Вирджиния Цукки с 1885 г. в течение трех лет состояла в труппе Мариинского театра; в 1888 г. во главе собственной балетной труппы выступала в Москве и других городах России.

Пропорьев, Охлябьев, Наварыгин…– Персонажи пьес А. И. Сумбатова (Южина): «Цепи» (Пропорьев), «Арказановы» (Наварыгин) и В. А. Тихонова: «Козырь» и «Без кормила и весла» (Охлопьев).

Котельников, Сабинин – персонажи пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Аржантон у Додэ сказал: жизнь не роман! – В романе А. Доде «Жак», гл. XI.

566. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

31 декабря 1888 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Письма А. П. Чехова. Собраны Б. Н. Бочкаревым. М., 1909, стр. 182–183.

Ответ на письмо И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 29 декабря 1888 г.; Леонтьев (Щеглов) ответил 2 января 1889 г. (ГБЛ).

Говорили о Вашей пьесе. – О постановке трехактной пьесы Щеглова «Свободные любители».

Федоров-Юрковский изъявил желание поставить в свой бенефис моего «Иванова»… – Щеглов писал Чехову: «Сегодня виделся с Федоровым <…> Он имел в руках Вашего исправленного „Иванова“ и, мне сдается, имеет намерение поставить его в свой бенефис, в конце января. Присутствовавший при нашей беседе Сазонов помог мне и много способствовал укреплению этой мысли. Сазонов цепко держится за „Медведя“ и не прочь, видимо, сыграть Иванова (что он лучше сделает, гораздо теплее Давыдова, которого прямое дело – Лебедев)…».

Сегодня я послал письмо…– А. С. Суворину. См. письмо 565.

пьесами Мея…– В 1888 г. в Александринском театре с большим успехом шла пьеса Л. А. Мея «Псковитянка».

А недостатки в моей пьесе непоправимы. – Щеглов ответил: «Какие бы недостатки у „Иванова“ ни были, всё же это будет самая свежая вещь последнего сезона. К силам Петербургской труппы она подходит как нельзя более».

567. Е. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

Конец декабря 1888 г.

Печатается по тексту: «Солнце России», 1911, № 35 (75), июль, стр. 3–4, где опубликовано впервые, по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.

Датируется по содержанию: поздравление с рождеством и Новым годом и упоминание о выходе Гаршинского сборника.

Из кокетства пишу на бумаге ~ Харитоненко. – «Письмо <…> написано на изящном листике почтовой бумаги, с обрезами и красными цветочками. Без даты» («Солнце России», 1911, № 35, июль, стр. 3).

виделся с Вашим братом. – Г. М. Линтваревым.

Получили ли Гаршинский сборник? – Сборник «Памяти В. М. Гаршина», СПб., 1889.

1889

568. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

2 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывок – «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 270–273.

Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 31 декабря 1888 г., на которое отвечает Чехов; Плещеев ответил 3 января 1889 г. (ЛН, т. 68, стр. 340–343).

Дергает эту обер-офицерскую вдову нечистая сила за язык! ~ разговор был в шутливом тоне…– А. Н. Плещеев писал: «Приехала сюда обер-офицерская вдова <прозвище И. Л. Леонтьева (Щеглова)> и говорила Жоржиньке <Г. М. Линтвареву>, что Вы переселяетесь сюда, с семейством, так как Вам Суворин предлагает место при „Новом времени“ с жалованием пятьсот рублей в месяц, или шесть тысяч в год».

Мои взгляды на дело ~ приносили некоторую пользу. – Чехов ответил на высказанные Плещеевым опасения: «Конечно, это условия блистательные, но не желал бы я (да и очень многие, уважающие Вас и Ваш талант) этого для Вас. Иное дело помещать в „Новом времени“ беллетристические рассказы и повести, иное дело записаться в армию нововременцев, состоящую в большинстве из нахалов и дряни. В „Новом времени“ один только человек – Суворин, с которым можно быть близким. Может быть, еще Маслов. Да и не это еще одно, а за пятьсот рублей в месяц должны же Вы будете писать передовые статьи, заметки и пр. и пр. Вы незаметно втянетесь в газетную работу, истощающую человека, высасывающую из него силы, измочаливающую его нервы… Это непременно пагубно отразится на Вашем таланте. Поверьте мне… И все, кто только ни услышит это, говорят то же самое. Кроме того, теперь Вас не считают солидарным со всем, что печатается в „Новом времени“, а тогда Вы будете нести ответственность за всякую пакость какого-нибудь Жителя, Никольского или чёрт знает кого. Очень, очень будет прискорбно, если это осуществится». Предложения Суворина Чехов не принял.

Простите ~ что Вас беспокоил режиссер. – Плещеев писал: «В первый день праздника приезжал ко мне режиссер <Ф. А. Федоров-Юрковский> и объявил, что берет „Иванова“ на свой бенефис, просил, нельзя ли ее не печатать в январской книжке „Северного вестника“, так как это вредит интересу в глазах публики, а следовательно, и сбору. Я его успокоил на этот счет, сказав, что январская книжка уже лежит у меня на столе (она была готова уже 23-го), да притом у нас еще с Вами и разговору не было насчет ее помещения».

Чем позже напечатаете, тем даже лучше – к сезону ближе. – 3 января 1889 г., очевидно, после переговоров с А. М. Евреиновой, Плещеев написал: «Место Вашему „Иванову“ в мартовской книжке найдется. Высылайте его».

Я послал в Питер свое искреннее мнение о пьесе…– См. письмо 565.

О сборнике в «Нов<ом> времени», вероятно, будет речь. – В конце 1888 г. вышло два сборника, посвященных Гаршину: «Красный цветок» и «Памяти В. М. Гаршина». В «Новом времени» (1888, № 4602, 19 декабря) в разделе «Библиографические новости» была напечатана сочувственная заметка о «Красном цветке». В своем письме Плещеев жаловался Чехову: «В „Новом времени“, где расхвалена паскудненькая книжонка „Красный цветок“, в полном смысле ничтожная, – ни слова не хотят говорить о нашем сборнике <…> И всё это делается из-за того, что инициатива сборника приписывается „Северному вестнику“.

Как это мелко, грязно, ничтожно… и как вместе с тем бездушно относительно благотворительной цели сборника <учреждение народной школы имени В. М. Гаршина> <…> Посылая Суворину экземпляр, за который он заплатил двадцать пять рублей, я писал ему, что за двадцать пять рублей мы ему благодарны, но хорошо бы дать о сборнике отзыв; тем более, что о „Красном цветке“ был дан <…> Но если он поручит Буренину, то, разумеется, сборник будет опакощен. „Красный цветок“ потому и расхвален, что там есть его стихотворение. Хоть бы Вы написали Суворину». Чехов выполнил просьбу Плещеева (см. письмо 570), но отзыва в «Новом времени» всё же не появилось. Печатались только объявления о выходе сборника. 3 января Плещеев сообщил Чехову: «А о гаршинском сборнике „Новое время“ изрекло, что прекрасные рисунки вполне искупают „бессодержательность текста“». Возможно, это был чей-то устный отзыв.

Ведь он начал в ней свою славу, и она издает его книги. Но что он любит и «Сев<ерный> вестник», в этом я глубоко убежден. – По возвращении из ссылки В. Г. Короленко напечатал в «Русской мысли» (1885, № 3) рассказ «Сон Макара». В 1887 г. «Русская мысль» издала его книгу «Очерки и рассказы», в 1888 г. – повесть «Слепой музыкант». Сотрудничество Короленко в «Северном вестнике» началось также в 1885 г., а в 1887–1888 гг. он был там одним из редакторов беллетристического отдела. О своем отношении к «Северному вестнику» и «Русской мысли» Короленко сам высказался в письме к Г. И. Успенскому 16 сентября 1888 г. (см. в т. 2 примечания к письму 483).

Заметка же насчет «Горе от ума» и «Ревизора» ничтожна по существу…– В «Новом времени», 1888, № 4610, 29 декабря, в отделе «Библиографические новости» была напечатана следующая заметка: «В недавно вышедшем сборнике под названием „Памяти В. М. Гаршина“ в биографии В. М. Гаршина, написанной г. Я. Абрамовым, на стр. 49 напечатано, что классическое выражение из „Ревизора“: очень потолстел и играет на скрипке – взято из „Горе от ума“!» Плещеев считал, что отмеченная «Новым временем» «на видном месте» описка – выпад личного порядка против организаторов сборника «Памяти В. М. Гаршина».

569. Ал. П. ЧЕХОВУ

2 января 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано (неполно): Письма Ал. Чехова, стр. 19–21.

В последний мой приезд…– Чехов был в Петербурге с 3 по 15 декабря 1888 г.

деспотизм и ложь сгубили молодость твоей матери. Деспотизм и ложь исковеркали наше детство…– Подобные высказывания встречаются еще в нескольких письмах Чехова (см. в т. 5 письма к И. Л. Леонтьеву (Щеглову) от 9 марта 1892 г., к А. С. Суворину от 17 марта 1892 г., к Ал. П. Чехову от 4 апреля 1893 г.). О таганрогском периоде их жизни вспоминал Ал. П. Чехов в своем письме к М. П. Чехову от 27 марта 1898 г.: «Что это была за дьявольщина. Это было сплошное татарское иго без просвета, с торговой депутацией и стремлением к медалям во главе. Медаль! Какую она роль играла в нашей семье! Мозга не было, а честолюбие было громадное. Из-за медали и детство наше погибло. <…> С давящей тоской я оглядываюсь на свое детство» (Записки ГБЛ, вып. 8. М., 1941, стр. 107). После смерти Чехова Ал. П. Чехов напечатал несколько очерков о тяжелом детстве писателя: «Чехов в греческой школе» («Вестник Европы», 1907, № 4), «А. П. Чехов-певчий» («Вестник Европы», 1907, № 10), «Антон Павлович Чехов-лавочник» («Вестник Европы», 1908, № 11). А. С. Лазарев (Грузинский) в мемуарах «Антон Чехов и литературная Москва 80-х и 90-х годов», в главе об Ал. П. Чехове писал по поводу этих воспоминаний: «Их обвиняли в сгущении черных красок, в преувеличении отрицательных черт в характере отца. Это едва ли справедливо. То же самое я слышал от Николая Чехова, который много и откровенно рассказывал мне о тех тяжелых условиях, в которых росли братья Чеховы. Николай Чехов, который мне очень нравился, был кротким и милым человеком, но и он весь вспыхивал и загорался гневом, когда ему случалось касаться самодурства отца» (ЦГАЛИ). Вл. И. Немирович-Данченко вспоминал слова Чехова, сказанные ему в конце 1900 года: «Знаешь, я никогда не мог простить отцу, что он меня в детстве сек» (В. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., 1936, стр. 15). Однако все эти высказывания не дают полного представления об отце Чехова. В том же очерке «Антон Павлович Чехов-лавочник» Ал. П. Чехов писал об отце: «По природе он был вовсе не злым и даже скорее добрым человеком, но его жизнь сложилась так, что его с самых пеленок драли и в конце концов заставили уверовать в то, что без лозы воспитать человека невозможно. Разубедился он в этом уже в глубокой старости, когда жил на покое у Антона Павловича». Материалы для более точной и объективной характеристики П. Е. Чехова дают его письма к сыновьям, которые стали известны только после смерти М. П. Чеховой, когда семейный архив Чеховых был передан в рукописный отдел ГБЛ.

Напиши мне, что ты тоже не сердишься…– Ответ Ал. П. Чехова на это письмо неизвестен.

570. А. С. СУВОРИНУ

3 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 273–274.

Год устанавливается по упоминанию о готовившейся в Александринском театре постановке «Иванова».

Пусть Бабакину играет Абаринова ~ Согласен и благодарю. – Речь идет о распределении ролей в пьесе «Иванов». А. С. Суворин был посредником между автором и Александринским театром (см. письма 553, 559, 562, 566).

Давыдов хочет играть Лебедева? – См. письмо 571 и примечания* к нему.

с Вашей вокзальной девицей – продавщицей в вокзальном книжном киоске контрагентства Суворина.

оттиск монолога – очевидно, из водевиля А. С. Суворина «Мужское горе» (см. письма 562 и 599).

письмо Потехина – неизвестно.

Брата, вероятно, обманули. – Очевидно, о предполагавшемся приезде Чехова в Петербург узнали от Ал. П. Чехова.

Брат – М. П. Чехов.

Отчего у Вас ни слова не сказали о «Памяти Гаршина»? – См. примечания к письму 568*.

571. В. Н. ДАВЫДОВУ

4 января 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Звезда», 1945, № 5–6, стр. 101.

В. Н. Давыдов ответил 15 января 1889 г. (ГБЛ).

Мой покойный «Иванов»~ вырыт ив могилы и вновь подвергается экспертизе. – Ср. письма 553, 565, 566.

получил от Суворина телеграмму ~ Вы желаете играть Лебедева. – См. письмо 570. Давыдов ответил Чехову: «Относительно моего участия в Вашей пьесе „Иванов“ скажу Вам, что я с величайшим удовольствием буду играть в ней всякую роль, какую бы Вы мне ни назначили <…> Если Вы найдете, что для пьесы выгоднее, чтоб я играл роль Иванова, я с удовольствием буду ее играть; если же Вы думаете, что пьеса более выиграет, если я буду играть Лебедева, я с не меньшим удовольствием возьмусь за исполнение этой роли <…> неизвестно каким образом наши артисты узнали, как у Вас распределены роли, и потому боюсь, как бы не встретилось каких затруднений, в случае если Вы решите изменить это распределение. Вообще говоря, было бы всего лучше, если бы Вы теперь же приехали к нам в Питер: лично всегда всё легче и лучше можно устроить, нежели письменно». Сам Чехов предназначал роль Иванова для Давыдова.

Правда ли, что у Гамбургера Вы играли моего «Медведя»? – См. примечания к письму 553*.

у Корша дела катятся вниз по наклонной плоскости с быстротою курьерского поезда. – В новогоднем номере газеты «Новости дня» (1889, № 1, 1 января) был помещен обзор театрального рецензента Никса (Н. П. Кичеева) «Театр в 1888 году», в котором указывалось, что из 20 пьес, поставленных в театре Ф. А. Корша, 13 провалилось.

Павлу Павловичу привет и приглашение не шикать моему многострадальному «Иванову». – Кто это лицо, не выяснено. Возможно, имеется в виду П. П. Фельдт (см. в т. 4 «Несохранившиеся и ненайденные письма»). Давыдов ответил: «…трудно предположить, чтобы даже в нашем антихудожественном Петербурге нашлись такие умники, которые были бы способны шикать „Иванову“».

572. А. С. СУВОРИНУ

4 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 275–278.

Год устанавливается по упоминанию о готовившейся в Александринском театре постановке «Иванова».

посылаю Вам ~ две вставки и одну поправку. – К пьесе «Иванов».

Зачем же ~ перевел «Эрнани»… – Драма В. Гюго в переводе С. С. Татищева, изданная А. С. Сувориным в серии «Дешевая библиотека».

малиновый дифирамб «Татьяне Репиной»? – За подписью С. С. Татищева и его известными псевдонимами (С. Т.; Не дипломат) ни в московских, ни в петербургских газетах рецензии на спектакль Александринского театра (премьера состоялась 11 декабря 1888 г.) не обнаружено. В газете «Московские ведомости» (№ 346) 14 декабря было напечатано «Письмо из Петербурга» за подписью К…ий. Автор «Письма» высоко оценивал пьесу и спектакль, однако дальше ничего не говорящих общих мест и голословных похвал не шел. В этом смысле к данной рецензии вполне применимы слова Чехова о том, что недостатки и достоинства «Татьяны Репиной», представляющие капитал для критики, будут лежать мертвыми до тех пор, пока критикой занимается «дующий в шаблон» Татищев (письмо 559). В архиве Суворина сохранилась записка к нему Татищева (без даты), из которой видно, что он собирался писать о премьере «Татьяны Репиной» (ЦГАЛИ, ф. 459). Можно предположить, что рецензия за подписью К…ий принадлежала Татищеву. Тем более, что это единственная рецензия, написанная в доброжелательном тоне и с самого начала предполагавшая появление других оценок пьесы, вызванных не столько литературными достоинствами и недостатками ее, сколько враждебным отношением рецензентов к «Новому времени» и самому Суворину (действительно, сразу же после спектакля «Гражданин», «Новости», «С.-Петербургские ведомости» резко критиковали пьесу Суворина).

не бросал бы ~ Н. Лаврецкого! – Под этим псевдонимом Суворин напечатал в «Новом времени» в 1888 году несколько беллетристических произведений.

все брюнеты ~ враждебно настроенными, а блондины холодными и невнимательными…– Эти слова Чехов ввел через 7 лет в монолог Тригорина в пьесе «Чайка».

Татьяна пойдет, кажется, не 16-го, а 19-го января. – Премьера «Татьяны Репиной» в Малом театре состоялась 16 января 1889 г.

573. А. С. СУВОРИНУ

4 января 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано в кн.: Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л., 1927, стр. 190.

Датируется по письму С. Н. Рассохина от 3 января 1889 г., на обороте которого написано, и фразе: «Сегодня я послал Вам уже одно письмо» (т. е. письмо 572).

посылаю Вам сие письмо для руководства. – С. Ф. Рассохин писал Чехову: «В мою библиотеку поступают из провинции большие требования на пиесу г. Суворина „Татьяна Репина“, между тем я не могу удовлетворить эти требования, так как не имею в руках ни одного экз<емпляра>. Не будете ли Вы так добры указать, есть ли печатное издание этой пиесы и у кого именно?».

574. А. С. СУВОРИНУ

5 января 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано в кн.: Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л., 1927, стр. 189–190.

Возможно, что это письмо – без обращения и подписи – приписка к предыдущему, еще не отправленному письму.

Датируется по фразам: «Завтра побываю в Лоскутной» и «послезавтра запишу Вас в члены Общества» (ср. с письмами 576 и 578).

Напечатайте петитом прилагаемую заметочку ~ Я исполнил его желание, но ~ он больше уж никогда не попросит. – речь идет о заметке по поводу премьеры пьесы А. Дюма «Кин, или Гений и беспутство», которая должна была состояться 13 января в театре Корша в бенефис режиссера Н. Н. Соловцова. Чехова в это время, по-видимому, интересовало положение дел в театре Корша (см. письмо 571 и примечания* к нему), и это отразилось на содержании написанной им рекламной заметки. Напечатана в «Новом времени», 1889, № 4619, 7 января (см. т. 16 Сочинений).

вокзальной барышни…– См. примечания к письму 570*.

мои «Рассказы» уже распроданы. – А. Чехов. Рассказы. СПб., изд. Суворина, 1888.

побываю в Лоскутной…– «Лоскутная» – гостиница, в которой Чехов должен был заказать для Суворина номер.

Получил я 24 экз. «Татьяны». – Литографированные экземпляры пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина». См. письмо 573.

Аполлонский играет Львова, а не Лебедева. См. письмо 570.

запишу Вас в члены Общества. – См. письмо 579 и примечания* к нему.

575. А. П. ЛЕНСКОМУ

6 января 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 202.

Год устанавливается по упоминанию о готовившейся в Малом театре постановке пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Адашеву…– Эту роль в пьесе «Татьяна Репина» исполнял Ленский.

Будьте добры сказать сестре…– Письмо Чехова, очевидно, передала Ленскому М. П. Чехова.

576. А. С. СУВОРИНУ

6 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 279–281, с пропуском; полностью – ПССП, т. XIV, стр. 287–289.

Год устанавливается по упоминанию о предстоящей постановке в Москве пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Работа кипит. 20 экз. вручены Рассохину и пошли уже в дело. – См. письмо 574 и примечания* к нему.

от неизвестных мне особ женского пола получаю письма с просьбой – разъяснить им, почему я пишу так, а не этак. – Чехов получил письмо О. Г. Галенковской от 1 января 1889 г.: «Первое время после чтения „Степи“ просто не хотелось о ней думать – хотелось сохранить подольше свежее чувство, которое „Степь“ навеяла на душу… Но, увы! Оно не сохранилось долго, да и не могло сохраниться – как хорошо ни описывайте природу, все-таки это будет только описание <…> для большинства же читателей „Степь“ будет просто скучна, – я в этом совершенно уверена <…> я хочу сказать, что нет смысла писателю заниматься ажурными работами, – потому что читателям они ничего ровно не дают, кроме кратковременного и очень неглубокого наслаждения (да и то – немногим). Между тем среди всей этой ажурной работы то здесь, то там мелькают фигуры, которые, несмотря на то, что они очерчены всего несколькими штрихами, – так, мимоходом и между прочим, – приковывают к себе внимание, например, идеалист Соломон <…> И так жадно хочется знать всю историю Соломона во всех подробностях… Но, увы! автор „Степи“ не любит долго оставаться на одном и том же месте – бричка готова, надо ехать дальше… И вот уже Соломон со своим идеализмом и кургузым пиджаком исчезают в облаке пыли, которая поднялась из-под брички… <…> Я очень боюсь за Вас, Антон Павлович, – боюсь, что Ваш способ писать быстро и как бы мимоходом обратился у Вас в привычку. Боюсь, что Вы спешите печататься, – что это так, меня в этом убеждают „Огни“» (ГБЛ).

Играет он по 2 раза в день…– Во время праздников (Рождество и Новый год) спектакли в Малом театре шли утром и вечером. А. П. Ленский играл ежедневно, иногда по два раза в день (28 и 30 декабря и 3 января).

Сто рублей получил…– Вероятно, за сборник «Детвора».

Монолог мне нравится. – Монолог из водевиля А. С. Суворина «Мужское горе», прочитанный Чеховым в рукописи. См. письма 562 и 599.

577. М. М. ДЮКОВСКОМУ

7 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГЛМ). Публикуется впервые. Год проставлен рукою М. М. Дюковского.

578. А. С. СУВОРИНУ

7 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 287.

Датируется по содержанию (ср. следующее, датированное письмо к А. С. Суворину).

579. А. С. СУВОРИНУ

7 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 281–283.

Год устанавливается по упоминанию о готовившейся в Александринском театре постановке «Иванова».

Членом Общества … – Чехов записал А. С. Суворина в Общество русских драматических писателей и оперных композиторов.

Иванова играет Давыдов. – См. письмо 571 и примечания* к нему.

Я рад, что 2–3 года тому назад я не слушался Григоровича и не писал романа! – Д. В. Григорович 30 декабря 1887 г. (11 января 1888 г.) писал Чехову: «…такому человеку, как Вы, не все ли равно написать 10–15 рассказов или написать столько же глав, связанных общим интересом, общими лицами <…> жаль, что Вы прервали Ваш роман на середине – сами бы убедились в истине моих слов» (Слово, сб. 2, стр. 209).

пробил себе голову, и я лечил его. – См. примечания к письму 559*.

580. Ф. А. ФЕДОРОВУ (ЮРКОВСКОМУ)

8 января 1889 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 298–299, где опубликовано по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 284.

Год устанавливается по содержанию: речь идет о готовившейся в Александринском театре постановке «Иванова».

М. Г. Савина согласилась играть в моей пьесе Сашу ~ решил переделать эту роль…– См. письма 579, 581, 583.

581. А. С. СУВОРИНУ

8 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 285–287.

Год устанавливается по содержанию: постановка в Малом театре пьесы А. С. Суворина «Татьяна Репина».

Посылаю ~ письмо Никулиной. – В конверт вложена записка артистки Малого театра Н. А. Никулиной, в бенефис которой должна была идти «Татьяна Репина»: «Прошу Вас еще раз заехать ко мне на пять минут, всего не напишешь, надо много спросить, пожалуйста, простите, что утруждаю Вас, если Вам можно сейчас, то посылаю мою лошадь, во всяком случае я дома до 6 ч.».

Ваша пьеса пойдет 16-го, о чем я телеграфировал Вам сегодня. – Эта телеграмма не сохранилась.

Ленский, по-видимому, взял верный тон и будет играть хорошо. – А. П. Ленский играл в «Татьяне Репиной» Адашева. См. письмо 583.

Написал Федорову льстивое письмо…– Письмо 580.

Давайте летом напишем по второй пьесе! – «Первыми» были «Иванов» и «Татьяна Репина».

Я думаю, что мой «Леший» будет не в пример тоньше сделан, чем «Иванов». – Замысел «Лешего» относится к осени 1888 г. Первый вариант пьесы был почти закончен летом 1889 г.

582. Е. К. САХАРОВОЙ

13 января 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано А. Эйгесом: «Литературная газета», 1939, № 39, 15 июля.

Год устанавливается по почтовым штемпелям: Москва, 13 января 1889; Харьков, 15 января 89.

Ответ на письмо Е. К. Сахаровой от 6 января 1889 г. (ГБЛ), на котором рукою Чехова ошибочно проставлен год: 1888.

Одни ему изменили / и продали шпагу свою…– Из стихотворения Лермонтова «Воздушный корабль». У Лермонтова: «Иные ему изменили / И продали шпагу свою».

Всей душой готов быть полезен Вам и Вашему мужу. – Муж Е. К. Сахаровой А. А. Сахаров написал картину «Крушение царского поезда» (произошло 17 октября 1888 г.). Она была выставлена в Петербурге. После закрытия выставки Сахаров предполагал перевезти ее в Москву. Е. К. Сахарова просила у Чехова совета относительно помещения, где можно было бы выставить картину, и возможности ее продажи. Картина была выставлена в Москве в феврале – марте 1889 г. в Пассаже Постниковой на Тверской улице, в помещении Общества ремесленного труда.

обратиться ~ к ~ Ленскому…– См. письмо 604.

уезжаю в Петерб<ург> ставить свою большую пьесу. – Чехов уехал в Петербург 18 января ставить «Иванова».

Заметки в газетах сделаем. – Сахарова писала Чехову, что одновременно с письмом посылает ему номер «Харьковских ведомостей» с заметкой проф. Сумцова о картине Сахарова, и просила Чехова, если это возможно, поместить выдержки из нее в столичных газетах. В «Новом времени» (1889, № 4669, 11 марта) появилась заметка об экспонировавшейся в Москве картине Сахарова: «Это большое эффектное полотно, эскизы для которого художник сделал на месте, на другой день после катастрофы». В московских газетах «Русские ведомости», «Новости дня» в конце февраля – начале марта были помещены объявления о выставке.

В Харькове я не был ни разу в жизни. – Ответ на упрек Сахаровой: «А Вы-то, злодей, были в Харькове и не сделали ни малейшей попытки, чтоб меня отыскать». Впервые Чехов был в Харькове в марте 1889 г. См. примечания к письму 635*.

Харьковские газеты меня ругают нещадно. – См. примечания к письму 538*.

583. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

15 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 1–2; 1905, № 10, 6 марта, стр. 2; № 29, 18 июля, стр. 2; «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 288–290.

Год устанавливается по упоминанию о готовившейся в Александринском театре постановке «Иванова».

А. Н. Плещеев ответил 17 января 1889 г. (Слово, сб. 2, стр. 258–260).

словами Кина…– Из комедии А. Дюма-отца «Кин, или Гений и беспутство» (д. IV, картина V).

«Иванова» печатать в «Сев<ерном> вестн<ике>» не буду. – Плещеев ответил: «Отчего Вы не хотите напечатать в „Северном вестнике“ „Иванова“? Напрасно. Ведь я читал ее еще до переделки; вовсе она не так уж плоха. Конец был слаб, но теперь Вы это всё переделали. – Вот посмотрим, какой она будет успех иметь на сцене. Но впрочем, если даже она провалится, это еще ничего не значит. Публика наша слишком привыкла к шаблону, к крыловщине, и нового, не рутинного не любит; особливо если это новое – тонко. Тонкостей она совсем не понимает <…> Суворин хотел перед бенефисом Федорова написать об Иванове этюдец в „Новом времени“ и, так сказать, комментировать его публике. Это было бы хорошо. А у нас Вы все-таки лишний гонорарчик бы взяли… Пригодится детишкам на молочишко». После успеха «Иванова» на сцене Александринского театра Чехов отдал пьесу в «Северный вестник». Она была напечатана в мартовской книжке журнала за 1889 г.

купил ~ рассказов на сто рублей. – См. примечания к письму 559*.

я был бы рад увидеть его в театре 26 янв<аря>. – Вероятно, 26 января предполагалась премьера «Иванова» в Александринском театре. (Состоялась 31 января.)

сборник Гаршина. – Сборник «Памяти В. М. Гаршина».

Если Николай Алексеевич всё еще продолжает сидеть в темнице…– 31 декабря 1888 г. А. Н. Плещеев писал Чехову: «У меня была перед праздниками очень тяжелая, очень неприятная история с младшим сыном – Кокой <…> Набезобразничал страшно в компании офицеров, в „Аркадии“. В пьяном виде учинил скандал, за который мог вылететь из полка <…> кончилось все-таки для него плохо. Кроме того, что он все праздники сидит под арестом в полку вместе с другим его товарищем по безобразию, но его из адъютантов вернули в строй» (ЛН, т. 68, стр. 341–342).

584. В. А. ТИХОНОВУ

19 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 305.

Датируется по почтовому штемпелю: Петербург, 19 янв. 1889.

585. В. Н. ДАВЫДОВУ

22 или 23 января 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: «Звезда», 1945, № 5–6, стр. 100.

Написано на визитной карточке карандашом.

Датируется по письму В. Н. Давыдова (ГБЛ), на которое Чехов отвечает (рукой Чехова проставлена дата получения: 89.I.22).

сегодня я побываю у Вас и дам ответ на письмо…– 21 января Чехов был у Давыдова и беседовал с ним о роли Иванова во второй, измененной редакции. Ознакомившись с изменениями, Давыдов, уже игравший Иванова (в 1887 г. в театре Корша), сообщил Чехову о своих затруднениях: «После Вашего ухода я еще несколько раз прочитал роль Иванова в новой редакции и положительно не понимаю его теперь. Тот Иванов был человек добрый, стремящийся к полезной деятельности, преследующий хорошие цели, симпатичный, но слабохарактерный, рано ослабевший, заеденный неудачами жизни и средой его окружающей, больной, но сохраняющий еще образ человека, которого слово „подлец“ могло убить. – Иванов в новой редакции полусумасшедший, во многом отталкивающий человек, такой же пустомеля, как Боркин, только прикрывающийся личиной страданий, упреками судьбе и людям, которые будто его не понимали и не понимают, черствый эгоист и кажется действительно человеком себе на уме и неловким дельцом, который в минуту неудавшейся спекуляции застреливается. По крайней мере на меня он производит теперь такое впечатление. Как друг, как человек, уважающий Ваш талант и желающий Вам от души всех благ, наконец, как актер, прослуживший искусству 21 год, я усердно прошу Вас оставить мне Иванова, каким он сделан у Вас в первой переделке, иначе я его не понимаю и боюсь, что провалю. Даю Вам слово, что это не каприз, а чистосердечное объяснение и желание как Вам, так и себе добра. Если почему-либо нельзя исполнить мою просьбу, то я готов с бо́льшим удовольствием играть Косых, чем Иванова…»

586. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

23 или 24 января 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Новое время», 1906, № 10717, 14 января (иллюстрир. приложение), без подписи.

Датируется по письму А. Н. Плещеева от 23 января 1889 г. (в ЛН, т. 68, стр. 343–344 оно датировано приблизительно: 20–29 января 1889 г.). Дата этого письма Плещеева уточняется на основании записи в дневнике М. И. Чайковского от 22 января 1889 г. (Гос. Дом-музей П. И. Чайковского в Клину).

предупредили насчет Я<кова> П<етровича>. – Плещеев писал: «Я ужасно провинился перед Вами. Сегодня сказал Полонскому, что мы с Вами провели вчера вечер вместе. Я совсем забыл, что он Вас вчера звал. Он хотел быть у Вас. Вы ему скажите, что Вы забыли, что он Вас приглашал. Он меня спрашивал, не говорили ли Вы мне о том, что он звал Вас; я отвечал, что ничего не говорили. Вероятно, говорю, он забыл. Пожалуйста, не выдайте меня».

не кончил канальского рассказа! – Вероятно, речь идет о рассказе «Княгиня», который Чехов начал еще в ноябре 1888 г.

587. М. П. ЧЕХОВУ

Последние числа января 1889 г.

Печатается по тексту: ПССП, т. XIV, стр. 298–299, где опубликовано по копии с автографа. Автограф неизвестен. Впервые опубликовано (неполно): «Ежемесячный журнал для всех», 1906, № 7, стр. 412.

Датируется по содержанию: письмо отправлено из Петербурга до премьеры «Иванова».

до вторника…– Во вторник, 31 января, состоялась премьера «Иванова» в Александринском театре. Чехов вернулся в Москву 3 февраля.

Актеры играют плохо…– О трудностях, с которыми столкнулись актеры, писал в своей рецензии на спектакль А. С. Суворин (см. примечания к письму 593*). Об этом см. также примечания к письму 606*.

588. К. С. БАРАНЦЕВИЧУ

3 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов и его среда, стр. 161–162.

Год устанавливается по письму К. С. Баранцевича от 29 января 1889 г., на которое Чехов отвечает; Баранцевич ответил 18 февраля (ГБЛ).

Я говорил о Вашем однокашнике…– Баранцевич просил за своего товарища по гимназии Л. Т. Гулина, который после длительной болезни потерял работу и остался с большой семьей без всяких средств.

Я бежал из Питера. Одолел угар. – И. Л. Щеглов вспоминал: «Я увиделся с ним на другой день, на веселом банкете, устроенном в честь его помещиком С<оковниным>, восторженнейшим поклонником Чехова. Вид Чехов имел сияющий, жизнерадостный, хотя несколько озадаченный размерами „ивановского успеха“ <…> славили Чехова, что называется, во всю ивановскую, а сам хозяин, поднимая бокал шампанского в честь Чехова, в заключение тоста торжественно приравнял чеховского „Иванова“ к грибоедовскому „Горе от ума“.

Я взглянул искоса на Чехова: он густо покраснел, как-то сконфуженно осунулся на своем месте, и в глазах его мелькнули чуть-чуть заметные юмористические огоньки<…> свидетельствовавшие о непрерывной критике окружающего… „И Шекспиру не приходилось слышать тех речей, какие прослышал я!“ – не без иронии писал он мне потом из Москвы.

Но русские поклонники родных талантов неумолимы.

Несмотря на то, что Чехов, переутомленный столичной суетой, спешил в Москву, восторженный помещик, вопреки всяким традициям, накануне отъезда А. П. собрал всех снова „на гуся“.

Снова шампанское, снова шумные „шекспировские тосты“…» (Ив. Щеглов. Из воспоминаний об Антоне Чехове. – «Ежемесячные <…> приложения к „Ниве“», 1905, июнь, стлб. 249–250. См. также «Чехов в воспоминаниях современников». М., 1954, стр. 153–154). Чехов уехал в Москву 2 февраля.

на конно-железке. – Баранцевич много лет служил в Управлении конно-железных дорог.

589. Д. Т. САВЕЛЬЕВУ

4 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано В. Д. Савельевым: «Киевские вести», 1909, № 209, 6 августа, без указания года.

Год устанавливается по упоминанию премьеры «Иванова» и письму Д. Т. Савельева (ГБЛ), на которое Чехов отвечает. На этом письме рукою Чехова проставлена дата: 17.I.89.

распорядился, чтобы тебе были высланы книги и календари. – Д. Т. Савельев просил выслать ему наложенным платежом «Руководство по свекловодству», «Руководство по изучению стенографии без помощи учителя» и два стенных календаря.

Пьеса моя имела громадный успех ~ Подробности ~ в «Новом времени». – 1 февраля 1889 г., на следующий день после премьеры, в «Новом времени» (№ 4644) появился отзыв без подписи: «Данная сегодня в первый раз, в бенефис режиссера Александринского театра г. Федорова, комедия в 4 действиях А. П. Чехова „Иванов“ имела большой успех, и автор был вызван много раз, особенно горячо приветствуемый публикою как новый замечательный талант <…> Особенно большой, прекрасный и блестящий успех имел третий акт. Исполнена была пьеса с замечательным ансамблем».

Спасибо за поздравления и пожелания. – Д. Т. Савельев, поздравляя Чехова с «Новым годом и днем ангела», желал ему получить «премию от Академии не в 500 руб., а в 5000».

Анне Ивановне передай, что всех моих произведений нельзя выслать теперь…– Д. Т. Савельев просил от имени своей знакомой А. И. Пеховской выслать ей наложенным платежом все произведения Чехова.

две книжки ~ печатаются новым изданием. – «В сумерках», изд. 3, 1889, и «Рассказы», изд. 2, 1889.

590. А. С. СУВОРИНУ

4 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 291–293.

Год устанавливается по упоминанию о премьере «Иванова» в Александринском театре.

документ, имеющий ценность только как автограф великого Шпажинского. – Членский билет Общества русских драматических писателей и оперных композиторов, куда записал Суворина Чехов (см. письма 574 и 579). Председателем Общества был И. В. Шпажинский. Он и подписал членский билет Суворина.

Мне скучно, и грустно, и некому руку подать. – См. примечание к письму 551*.

Из сферы бенгальского огня…– Т. е. после шумного успеха «Иванова» в Александринском театре (см. примечания к письмам 588* и 589*).

Вашей рецензии…– Рецензия А. С. Суворина «„Иванов“. Драма в 4-х действиях Антона Чехова» появилась в «Новом времени» 6 февраля (№ 4649). См. примечания к письму 593*.

Пришлите для корректуры «Детвору». – См. письмо 583 и примечания* к нему.

Пришлите карточки ~ Не забудьте прислать и группу. – Из этих фотографий известна группа: Чехов с В. Н. Давыдовым, П. М. Свободиным и А. С. Сувориным.

Французский словарь – взятка с Вас…– Чехов просил прислать русско-французский словарь Н. П. Макарова.

Стрепетова плакала после III акта…– П. А. Стрепетова исполняла в «Иванове» роль Сарры.

мальчикам – сыну А. С. Суворина Борису и внукам Андрею и Дмитрию Коломниным.

591. А. С. СУВОРИНУ

6 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 294–296.

Год устанавливается по упоминанию о постановке «Иванова» в Александринском театре.

слов о клевете…– Очевидно, слова Иванова в явлении VIII действия 4.

В письме моем…– См. письмо 565.

доме, похожем на комод…– Дом Корнеева на Садовой-Кудринской улице, где жил Чехов с сентября 1886 г.

у студента…– Речь идет о М. П. Чехове.

Приготовляю материал для третьей книжки. Черкаю безжалостно. – См. примечания к письму 698*.

послал Алексею Алексеевичу рассказ для «Стоглава»~ в будущем году пришлю. – Рассказ «Шампанское» («Петербургская газета», 1887, № 4, 5 января) для иллюстрированного календаря «Стоглав» на 1890 год. Календарь составляли сыновья Суворина – А. А. и М. А. Суворины. В дальнейшем Чехов не давал в этот календарь своих рассказов.

Как ~ мелкая пресса треплет моего «Иванова»! – В первые же дни после премьеры в газетах появились рецензии, из которых видно, что спектакль Александринского театра действительно имел «шумный успех». Но наряду с этим в мелкой прессе были отзывы и иного характера. На следующий день после первого представления «Иванова» петербургская газета «Сын отечества» (№ 31, 1 февраля) сообщала, что «драма Чехова большого успеха не имела, хотя исполнена была превосходно». 2 февраля в этой же газете в разделе «Театр, музыка и зрелища» появилась развернутая рецензия на спектакль и пьесу: «Где видел автор среди интеллигентных людей с университетским образованием способных совершить целый ряд таких гнусных поступков? Можно ли встретить среди заурядных людей, среди Ивановых, бездушных негодяев, которые могут так подло издеваться над близкими себе людьми, в такой еще момент, когда не только дни, но и часы их сочтены? Мы не спорим, что меж людей встречаются мерзавцы и похуже героя драмы г. Чехова, но то люди – исключительные злодеи, решительно не подходящие под общую мерку дюжинных людей. По нашему мнению, Иванов – это клевета на интеллигентного русского человека». По мнению рецензента, «одни действующие лица – Иванов, граф, председатель, его жена – представлены какими-то пародиями на людей, другие – остались совершенно незаконченными. Автор не чужд и эффектов, к которым прибегают в последнее время наши драматурги, – обмороки, судороги, смерть и т. п.».

Примерно в таком же тоне была и рецензия, напечатанная в петербургской газете «День» (1889, № 247, 2 февраля): «От г. Чехова пока трудно ждать хорошей пьесы. Даже в его беллетристических произведениях главным недостатком является отсутствие фабулы, действия. Очерки, картины, отдельный характер – вот пока его сфера. Между тем для драматического произведения и нужно именно всё то, чего недостает г. Чехову». В информационном сообщении газеты «Гражданин» (1889, № 32, 1 февраля) «Иванов» назван «скучной» пьесой. Однако даже и эти газеты отмечали прекрасный язык пьесы, знание автором жизни и его наблюдательность. «Его герои, – писала газета „День“, – не говорящие манекены драматической стряпни гг. Крыловых, Невежиных и Сувориных».

точно он не Иванов, а Буланже. – Газетная хроника того времени была заполнена сообщениями о французском генерале, политическом авантюристе Буланже и его попытке произвести государственный переворот.

Пишу это письмо в то время, когда в Питере идет второе действие моего «Иванова». – 6 февраля состоялся второй спектакль «Иванова». М. И. Чайковский на следующий день писал Чехову: «Согласно обещанию, вот Вам, милый Антон Павлович, отчет о вчерашнем представлении <…> первый акт я застал только в конце, поэтому ничего не могу сказать о его исполнении <…> Второй акт шел, как в бенефис Федорова до появления Сашеньки. Вместо изящной фигуры Савиной, показалась, по-моему, очень несимпатичная по внешности и отнюдь не изящная – Мичурина <…> Третий акт прошел безусловно еще лучше, чем на первом представлении, как-то цельнее, спокойнее. Мичурина хоть и была хуже Савиной, но, как говорится, „ансамбля не испортила“, а некоторые вещи сказала очень мило. Давыдов в сцене с доктором и с женою был превосходен, Стрепетова еще лучше: фразу „когда, когда он сказал?“ она произнесла внятнее и со стоном, от которого только камень, кажется, не заплачет. Я был потрясен до глубины души. Вся зала, как один человек, начала вызывать Вас. Помощник режиссера вышел объявить об Вашем отсутствии <…> В фойе <…> один литератор, к несчастью, не знаю его фамилии (но узнаю, наверно), говорил, что после пьес Гоголя ничего подобного он не видел <…> Четвертый акт был ослаблен игрою Мичуриной <…> В общем, успех пьесы был тот же, что 31-го января <…> Я смотрел пьесу с интересом и вниманием неослабным, много уловил новых прелестных черт и яснее заметил недостатки, а, в общем, по окончании ее остался при этом же мнении, что это самое талантливое произведение из всех новых, какие я видел на Александринской сцене, и что в авторе ее сидит будущий великий драматург, который когда-нибудь скажет нечто великое» (Записки ГБЛ, вып. 8, М., 1941, стр. 72–73). На этом же спектакле был В. В. Билибин. 9 февраля он писал Чехову: «Был на втором представлении „Иванова“. Театр оказался совершенно полон. Я запасся билетами заблаговременно, чрез „Центральную кассу“. Посылаю афишу на память. Автора вызывали после 3-го действия, но чья-то заспанная рожа во фраке объявила со сцены, что автора в театре нет. <…> Как один из публики, я имею право поблагодарить Вас за доставленное мне „Ивановым“ удовольствие. Говорю искренно. Мне больше всего понравилось первое действие. В двух первых действиях, однако, Иванов, в исполнении и гримировке Давыдова, мне был крайне антипатичен. Финал 3 акта разыгран Давыдовым и Стрепетовою прекрасно, а как у меня вообще взвинчены нервы, то я чуть было не расплакался, что делает Вам честь <…> Россия смотрит на Вас и ждет… Долго ли ей ждать?» (ГБЛ).

592. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

8 февраля 1889 г.

Печатается по тексту: «Голос минувшего», Париж, 1926, № 4, стр. 120, где опубликовано впервые.

Год устанавливается по содержанию: речь идет о печатании в «Северном вестнике» пьесы «Иванов».

А. М. Евреинова ответила 11 февраля 1889 г. (ГБЛ).

корректура моего «Иванова»… – «Иванов» печатался в мартовской книжке «Северного вестника» за 1889 г.

Мария Дмитриевна – М. Д. Федорова.

Алексей Николаевич – Плещеев.

снятся миллионы, которые я так легкомысленно прозевал. Нельзя ли посвататься по телеграфу? – Шутка о якобы предполагаемой женитьбе Чехова на вдове миллионера Сибирякова.

593. А. С. СУВОРИНУ

8 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 298–300.

Год устанавливается по упоминанию рецензии А. С. Суворина на спектакль «Иванов» в Александринском театре («Новое время», 1889, № 4649, 6 февраля).

Рецензия прекрасная…– «Драма г. Чехова „Иванов“, – писал Суворин, – возбудила толки и разговоры в среде литературной как произведение таланта многообещающего и давшего прекрасные беллетристические вещи». Суворин суммировал основные претензии, которые предъявляло Ч ехову большинство рецензентов: в пьесе мало действия, и центральная ее фигура Иванов «требовала бы широких рамок романа или большой повести». Но, каковы бы ни были недостатки пьесы, это произведение – «явление выдающееся и свежее, и по лицам, действительно живым, и по бытовым картинам, и по объективности воистину талантливой». В рецензии, по-видимому, нашли отражение беседы Чехова и Суворина по самым разным вопросам и поводам. «Миросозерцание у него совершенно свое, – писал Суворин, – крепко сложившееся, гуманное, но без сентиментальности, независимое от всяких направлений <…> оно отличается большим здравомыслием и любовью к жизни <…> Это позволяет ему смотреть прямо в глаза природе и людям и, нимало не лукавя, приветствовать живую жизнь всюду, где она копошится. Ничего отравленного какими-нибудь предвзятыми идеями нет у этого талантливого человека. Поэтому нет у него предвзятости и в форме, которую он дает своим произведениям, и предвзятости в характерах, которые он рисует. Он не любит ни фраз, ни нытья, ни отчаяния и является другом самых обыкновенных людей <…> он, как мне кажется, тот писатель, который скажет, в художественных образах, больше правды, чем все его сверстники и современники по таланту». Объясняя сущность характера Иванова как типа современной эпохи («почти словами автора»), Суворин ввел в свою рецензию обширные куски из письма Чехова к нему от 30 декабря 1888 г. Эти скрытые цитаты из письма Чехова совершенно по-новому осветили содержание пьесы и дали неизмеримо более глубокое ее толкование, чем все остальные – в том числе и самые доброжелательные – рецензии. Высоко оценил Суворин и спектакль Александринского театра: «„Иванов“ был принят актерами очень внимательно. Они сейчас же заметили, что пьеса вылезает из репертуара, что для выходов ничего нет, что роли написаны не по актерам, а актеры должны приноравливаться к ролям. И труппа прекрасно справилась с этим делом. <…> свежесть пьесы, присутствие в ней несомненного таланта, оригинальность ее эффектов, простых и понятных, не притянутых за волосы, сказались как нельзя лучше и на игре актеров».

не должен был брать Иванова «готовым». – В рецензиях, частных разговорах и письмах к Чехову отмечалось, что Иванов как характер недостаточно мотивирован: непонятно, что сделало его таким. По общему мнению, материал «Иванова» требовал не драматургической, а повествовательной формы. Таким же было мнение Суворина, высказываемое им не только в разговорах и переписке с Чеховым, но и – приглушенно – в рецензии.

Получаю по поводу «Иванова» анонимные и неанонимные письма. ~ Все письма толкуют Иванова одинаково. Очевидно, поняли…– 1 февраля Чехов получил анонимное письмо из Петербурга, подписанное инициалами – В. Т.: «Не поленитесь прочесть эту заметку-вопрос и ответить на него. – Мы слушали вчера Вашу пьесу „Иванов“, и как ни хорошо всё – и драма и исполнители, как ни вызывали с восторгом автора и как ни аплодировали ему, – один вопрос мне не дает покою и хочется бросить упрек автору за мысль этой драмы. Что хотели Вы сказать Ивановым – пусть это „глубоко истинный, высокохудожественный тип“ – тем хуже. Он говорит собой – молодежь, не трать слишком свои силы, или – не берись ни за что горячо, не увлекайся никаким делом, брось горячие порывы, горячие стремления, не отдавайся ничему весь – беззаветно и бескорыстно, а вечно примеривай – под силу ли ноша, береги свои косточки, – а то посмотри на меня – вот что станется с тобой и чем ты кончишь. И это Иванов предлагает старику говорить честной молодежи как разумное, сердечное предостережение. Не все старики таковы, как Ваш, каким передал его г. Варламов. В их устах это предостережение будет, пожалуй, только теплой заботой. А разве не эту же фразу повторяют наши „предварительные“, повторяли виселицы и будет еще долго и благодаря Вам еще дольше повторять вся охранительная и так могущественная партия.

Вчера была дана в первый раз Ваша драма, а сегодня она уже повлияла на судьбу одного из этой молодежи. – Какой горький упрек Вам, какое негодование и горе кипит против Вас в душе. Ту же мысль сказал Надсон: „я не жил, я горел, и две жизни в одну…“ Но разве он сказал так, как Вы?! – Неужели, по-Вашему, лучше всю жизнь прожить ровно, осторожно, красиво, „принося посильную пользу“, или же так: когда у человека много сил, горячей энергии, страстное желание отдать всего себя на служение чему-нибудь великому и полезному – пусть он бросится в это дело, отдаст ему все свои силы, ну и пусть надломится и погибнет. Все-таки и сам он счастливее будет и пользы принесет больше. О счастье в то время, когда он, отдавшись всеми силами души тому делу, в которое верит, будет служить ему, и говорить нечего – что может сравниться с этим счастьем?! Но даже и тогда, когда, надломленный, он не будет чувствовать в себе „силы жизни“, – сознание, на что он ее истратил, не даст ему упрекнуть свое прошедшее, да и 32 г. не так уж мало? И лучше умереть от невозможности дальше жить, сознательно, чем умереть насильно, с жалобами. А вот принесет ли он пользы больше – об этом надо много подумать, – но мне кажется, что такие-то люди и делали перевороты, двигали прогресс (С. М. Миртов). <Очевидно, имеется в виду П. Л. Миртов (псевдоним П. Л. Лаврова)>. Я думаю, что Иванов именно от такой работы „устал“. Вот что мне хотелось сказать Автору „Иванова“ и на что прошу ответа. Не будь Ваше произведение такое талантливое, оно бы не возбудило, вероятно, всех этих мыслей, не стало бы так влиять» (ГБЛ). После того как Чехов отказался отвечать на анонимное письмо, его корреспондент назвал свое имя. Это была курсистка В. М. Тренюхина (см. также «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 342*).

В эти же дни Чехов получил письмо от Е. К. Сувориной: «Что мне делать? Ваш Иванов не выходит у меня из головы. Как доктор, Вы не имели права ставить эту пьесу – или сделали бы объявление с просьбой больных дам не пускать в театр смотреть на нее. Я семь лет постоянно хожу в Алекс<андринский> театр и говорю искренно – ни одна драма не действовала на меня так угнетающе сильно. Пишу Вам всё это ввиду того, что не успела в Петербурге сказать Вам о своем впечатлении – но, право, это было сильнее, чем пропустили бы меня через пала́чный строй <…> Ваша драма правдивая с начала до конца – большое литературное произведение, и я шлю Вам привет от чистого сердца и поздравляю Вас с будущим великого человека-писателя» (ГБЛ).

«Таню Репину» отложили только потому, что Ермолова устала. – В «Новостях дня» (1889, № 2001, 30 января) было сообщение о том, что «вследствие сильного утомления М. Н. Ермоловой „Татьяна Репина“ снята с репертуара следующей недели». Первый после этого сообщения спектакль состоялся 10 февраля.

Потехин ставит моего «Иванова» только два раза, да и то утром! – «Иванов» шел 13 и 15 февраля утром.

594. В. А. ТИХОНОВУ

10 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Мир божий», 1905, № 8, стр. 11–12.

Год уставливается по упоминанию рецензии В. А. Тихонова на постановку «Иванова» в Александринском театре.

Ответ на письмо В. А. Тихонова от 6 февраля 1889 г.; Тихонов ответил 6 марта (ГБЛ).

при всем моем желании достойно приветствовать дебют критика…– Тихонов писал Чехову: «Я всё еще под впечатлением „Иванова“; да думаю, что и не один я. Написал я по поводу Вашей пьесы рецензию <…> и сдал ее в редакцию „Недели“ <…>, где она и появилась в № 6 <…> Она сокращена более чем наполовину, а в некоторых местах даже слегка переделана <…> Гайдебуров, очевидно, испугался моего смелого тона <…> Прочитал я сейчас его <А. С. Суворина> фельетон и вижу, что мы во многом с ним сходимся (моя рецензия в неукороченном виде имела много общего с его статьей, да и теперь кое-что общее еще сохранилось), но в отношении Вас и он проявляет все-таки некоторую сдержанность <…> Мне бы было приятно, если бы Вы прочли мою заметку, а главное, если бы Вы написали мне хоть коротенькое мнение об ней, т. е. где я соврал, на Ваш взгляд». Рецензия Тихонова была напечатана в «Неделе», 1889, № 6, 6 февраля, в рубрике «Заметки», без подписи.

Вашим пьесам, которые я видел на сцене…– В петербургских и московских театрах в 80-е годы шли пьесы Тихонова: «Через край», «Всем сестрам по серьгам», «Байбак», «После разлуки», «Козырь», «Без кормила и весла».

тою рябой бабой…– См. примечания к письму 555*.

Едина честь луне, едина солнцу…– В Первом послании апостола Павла к коринфянам (Библия, гл. 15, ст. 41).

прочтите его на Гороховой. – На Гороховой ул. в Петербурге находилось Русское литературное общество.

Вашему брату – А. А. Тихонову (Луговому).

595. Н. М. ЛИНТВАРЕВОЙ

11 февраля 1889 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 318–319, где опубликовано по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 303–304.

Год устанавливается по упоминанию об отъезде Чехова из Петербурга после премьеры «Иванова».

Егор Михайлович – Линтварев.

Елена Михайловна – Линтварева.

Большинство склоняется на сторону Луки…– Летом 1889 г. семья Чеховых снова жила на Луке.

Лидия Федоровна – Михайлова.

596. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

11 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2; 1905, № 7, 13 февраля, стр. 4, «Слово», 1905, № 196, 3 июля, «Новое время», 1906, № 10717, 14 января (иллюстрир. приложение); полностью – Письма, т. II, стр. 302–303.

Год устанавливается по упоминанию о печатании «Иванова» в «Северном вестнике».

Ответ на письмо А. Н. Плещеева от 7 февраля 1889 г. (ЛН, т. 68, стр. 344–345).

за пьесу возьму я гораздо дешевле, чем за прозу. – За напечатание «Иванова» в «Северном вестнике». А. Н. Плещеев писал Чехову: «Анна Михайловна <Евреинова> поручила мне спросить Вас об условиях, так как Вы писали мне, что возьмете за „Иванова“ подешевле, и я тогда это ей заявлял. Теперь, как Вы знаете, материальное положение журнала заставляет нас несколько сжаться и не выходить из определенного на книжку бюджета».

Он хвалит брошюру Тихомирова ~ что Тихомиров свое прошлое называет «логической ошибкой»… – Брошюра Л. А. Тихомирова «Почему я перестал быть революционером» (см. примечания к письму 565*) была ответом на вопросы, заданные ему в письмах и в печати (анонимный печатный протест против Тихомирова – брошюра «Революция или эволюция», выпущенная под патронатом П. Л. Лаврова в Женеве в 1888 г.) относительно его «образа мыслей». Анализируя свое прошлое и опыт революционной борьбы в России, Тихомиров пришел к такому итогу «Я не отказался от своих идеалов общественной справедливости. Они стали только стройней, ясней. Но я увидел также, что насильственные перевороты, бунты, разрушение, все это болезненное создание кризиса, переживаемого Европой, – не только не неизбежно в России, но даже мало возможно». В ответ на эту брошюру П. Л. Лавров в августе 1888 г. напечатал в Женеве «Письмо товарищам в России по поводу брошюры Л. А. Тихомирова». Оценивая позицию Тихомирова, он заявил о том, что русские революционеры за границей решительно отмежевываются от него. П. Н. Островскому, по-видимому, кроме брошюры Тихомирова, было известно и «Письмо» Лаврова. Выражение «логические ошибки» как определение революционного прошлого и идейной эволюции Тихомирова взято именно у Лаврова.

прочтите там дело «об акушере Колосове и дворянинеЯрошевиче»~ Какой чудный и богатый материал для романа из жизни патентованных сукиных сынов! – В 1888 г. вышел сборник судебных речей А. Ф. Кони (А. Ф. Кони. Судебные речи 1868–1888. СПб., 1888). Дело, о котором пишет Чехов, рассматривалось в 1871–1872 гг. Акушер Колосов и дворянин Ярошевич обвинялись в подделке акций Тамбовско-Козловской железной дороги. Ярошевич, кроме того, обвинялся в попытке отравить одного из своих сообщников. Выступая обвинителем по этому делу, А. Ф. Кони старался вскрыть его нравственную подоплеку. Чехова, по-видимому, особенно заинтересовали сложные психологические мотивы и своеобразная логика преступления, постепенно раскрывавшиеся в ходе дела и блестяще проанализированные в речи А. Ф. Кони. Это судебное дело было использовано Ф. М. Достоевеким в романе «Подросток» (1874–1875). См. комментарии к записи о работе над романом «Подросток» (ЛН, т, 77, стр. 492–495), а также А. С. Долинин. Последние романы Достоевского. М., 1963, стр. 142–149.

597. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

12 или 13 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 308–309.

Датируется по содержанию: именины А. Н. Плещеева (12 февраля) приходились на масленицу в 1889 г.

Софья Виталиевна – невеста Н. Н. Оболонското.

598. А. С. СУВОРИНУ

Около 13 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано Письма, т. II, стр. 307, с датой: февраль 1889 г. В ПССП, т. XIV, стр. 315, письмо датировано 18–19 февраля.

Датируется по фразе: «„Иванов“ идет в понедельник утром» и по связи с письмом к А. С. Суворину от 14 февраля. На 13 февраля, понедельник на масленице, был назначен спектакль, о котором сообщал Суворину Чехов.

имею честь препроводить корреспонденцию…– О какой корреспонденция идет речь, не установлено.

благодарен Вам за балалайку! – См. следующее письмо.

съездим к Троице – в Троице-Сергиевскую лавру.

599. А. С. СУВОРИНУ

14 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 307–311.

Год устанавливается по упоминанию о письме П. М. Свободина, написанном 6-11 февраля 1889 г. (Записки ГБЛ, вып. 16. М., 1954, стр. 189–191).

уже готовы фотографии. – См. примечания к письму 590*.

Ваша и моя пьесы шли в один сезон, в одном и том же театре. – 11 декабря 1888 г. в Александринском театре состоялась премьера «Татьяны Репиной» А. С. Суворина, 31 января 1889 г. – пьесы «Иванов».

Получил я от Свободина письмо, полное жалоб на судьбу и людей. – В ответ на неизвестное письмо Чехова (см. «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 341*) П. М. Свободин писал 6 февраля 1889 г.: «Вы пишете мне „хороший Вы человек, и талантище в Вас огромный“… Благодарю бога в Вашем лице за эти слова! и вот почему. Три четверти жизни своей я, русский человек, провел, как среди японцев и китайцев. Всё плачет, рыдает во мне, а надо мной смеются, сам я смеюсь от души, а на меня смотрят хмуро и говорят с убеждением, как городничий: „чему смеешься? над собой смеешься!“ – и я постоянно бывал то озлоблен, убежденно озлоблен, то совершенно сбит с толку, с того душевного толку, без которого жить нельзя».

Поздравляю Алексея Алексеевича с ашиновским скандалом ~«Новое время» удивительная газета. Маклая иронизировала, а Ашинова поднимала до небес. – В 1888 и 1889 гг. в «Новом времени» в течение нескольких месяцев из номера в номер печатались сообщения об экспедиции в Абиссинию, предпринятой Н. И. Ашиновым для присоединения «черных христиан» к «власти белого царя». Экспедиция Ашинова закончилась международным скандалом. 13 февраля 1889 г. газеты опубликовали «Правительственное сообщение», в котором говорилось о «вооруженном столкновении, происшедшем между высадившимися недавно на берегу залива Таджура, под предводительством называющего себя „атаманом вольных казаков“ Н. Ашинова, русскими подданными и французскими властями». Поскольку к этому времени был уже заключен франко-русский союз, инцидент не вызвал международных осложнений.

В июле 1886 г. Н. Н. Миклухо-Маклай начал пропагандировать идею создания на одном из островов Тихого океана русской колонии. По мысли ученого, это должна была быть коммуна, с совместной обработкой земли, с распределением продуктов по труду. Колонисты должны были селиться только на свободных, не занятых туземцами землях. С этим проектом Миклухо-Маклай обратился к царю, к министру иностранных дел Н. К. Гирсу и непосредственно через газеты «ко всем желающим». Газеты поместили объявления о колонии. Специальная комиссия, назначенная для рассмотрения этого проекта, вынесла отрицательное решение, с резолюцией Александра III: «Считать это дело конченным. Миклухо-Маклаю отказать». Реакционная пресса после отказа царя исказила идею Миклухо-Маклая, оболгала и его самого, и тех, кто откликнулся на его призыв. «Новое время» и другие реакционные органы печати назвали его тихоокеанским помещиком, шарлатаном и папуасским королем. Эту же точку зрения высказал в письме к Чехову 17 февраля 1889 г. А. А. Суворин (см. «Несохранившиеся и ненайденные письма», № 347*).

То, что я знаю про о. Паисия ~ только с разрешения моего дяди…– М. Е. Чехов 25 ноября 1888 г. писал об о. Паисии П. Е. Чехову: «С месяц или больше в духовных и светских газетах было много говорено о новопосвященном архимандрите о. Паисии, начальнике в Абиссинии духовной миссии, вероятно, Вы читали. Это тот самый странник Василий, который 23 года тому назад у меня проживал три месяца, копал ямки в саду нашем для посадки деревьев и горько в этих ямках рыдал о своих грехах. Не припомните ли? Если нет, так зато он Вас помнит и в письме своем просит передать Вам, моему любезному братцу, его выражение, его благословение и поклон, что было весьма мне приятно. Проездом из Петербурга, Москвы, Новочеркасска на Одессу и далее в Африку он вызывал меня телеграммою на наш вокзал, для свидания, что и состоялось. Прилагаю о нем листок; кроме того, у меня есть брошюра о его мирской жизни, которую я Вам пришлю, и Вы по прочтении дадите Антоше, если найдете полезным; о нем я раньше говорил с Антошею» (ГБЛ). См. также Вокруг Чехова, стр. 140–141.

масленичный репертуар всю музыку испортил. – П. М. Свободин писал Чехову 11 февраля: «„Иванова“ публика принимает с каждым разом всё сильнее. На масленице, однако, он идет только два раза, в понедельник и в среду по утрам; это уж просто по той причине, что много накопилось новых пьес и все надо поставить на масленице».

из Вашего «Мужского горя» сделаю смешную трагедию. – Переделывал ли Чехов водевиль Суворина «Мужское горе», неизвестно.

600. Л. Н. ЛЕНСКОЙ

15 или 16 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 204–205, с датой: 15 декабря; месяц исправлен в ПССП, т. XIV, стр. 311–312.

Датируется по письму Л. Н. Ленской от 15 февраля 1889 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

Ваша легенда мне очень нужна…– Л. Н. Ленская спрашивала Чехова: «…скажите мне откровенно, воспользовались ли Вы уже Сашиной кавказской легендой и думаете ли Вы ею воспользоваться. Если нет, то я попрошу у Вас ее назад, она мне очень нужна, потом я, вероятно, признаюсь Вам, зачем она мне понадобилась, а теперь жду от Вас ответа…». См. также письмо 545 и примечания* к нему.

я втиснул ее в повестушку, к<ото>рая будет печататься летом. – См. примечания к письму 539*.

корректуру моей пьесы. – Корректура «Иванова» (см. письма 592 и 601).

Тяжела шапка Мономаха! – Перефразировка цитаты из трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов»: «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!»

Рассказ про мальчика, убегающего ночью из больницы…– «Беглец» («Петербургская газета», 1887, № 266, 28 сентября).

601. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

17 февраля 1889 г.

Печатается по ксерокопии (ГБЛ). Впервые опубликовано: «Голос минувшего», Париж, 1926, № 4, стр. 120. См. также: «Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка», 1969, том XXVIII, вып. 5, стр. 453, где письмо воспроизведено факсимильно, без последнего абзаца.

Год устанавливается по содержанию: речь идет о печатании в «Северном вестнике» пьесы «Иванов».

Ответ на письмо А. М. Евреиновой от 11 февраля 1889 г. (ГБЛ).

провести масленицу в деревне…– Чехов предполагал поехать к Киселевым в Бабкино.

письмо на имя Крюковского. – Письмо неизвестно.

602. М. В. КИСЕЛЕВОЙ

17 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 311–312.

Год устанавливается по упоминанию о печатании в «Северном вестнике» пьесы «Иванов».

…«умоляют не задерживать корректуру». – Об этом просила Чехова А. М. Евреинова в письме от 11 февраля 1889 г.

Мой «Иванов» продолжает иметь ~ феноменальный успех. – После сообщения П. М. Свободина об успехе «Иванова» (см. примечания к письму 599*) Чехов получил еще письмо С. П. Кувшинниковой от 15 февраля 1889 г., написанное под непосредственным впечатлением от спектакля: «…сейчас из театра; давали „Иванова“; пережилось многое и многими. Поработали головы, освежились души, каждый заглянул непременно в себя… а то ведь последнее время в театре всё больше зрелища, а не мысленное, не духовное наслаждение… Вы его дали всем нам. Вот почему страстно хочется перенестись в Москву хоть на минуту и как-то осязательнее выразить Вам восторг от лица нескольких сотен лиц, которые, как и я, вышли из театра далеко не с пустой или утомленной головой» (ГБЛ). См. также отзывы М. И. Чайковского и В. В. Билибина в примечаниях к письму 591.

нагая Фрина Семирадского…– В Петербурге в зале Академии художеств, на выставке художника Г. И. Семирадского, была выставлена огромных размеров картина «Фрина на празднике у Посейдона в Элевсине». Петербургские газеты в течение нескольких месяцев шумно рекламировали ее.

Блиноед-барин – А. С. Киселев.

Василиса и Котафей Котафеич – дочь и сын Киселевых Саша и Сережа.

Тышечка в шапочке…– Э. И. Тышко; носил черную шапочку, скрывавшую следы ранения.

603. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

18 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: отрывки – «Ежемесячные… приложения к „Ниве“», 1905, июнь, стлб. 244 и июль, стлб. 249; полностью – Письма, т. II, стр. 313–315.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 16 февраля 1889 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

спасибо Вам за «Господ театралов», к<ото>рых я получил. – Щеглов послал Чехову два экземпляра своей пьесы. Один из них он просил отдать И. П. Чехову. Экземпляр Чехова в его библиотеке не сохранился.

Вы в письме утешаете меня насчет «Иванова». – Щеглов писал: «Ничего Вам не пишу, дорогой Антуан, про „Иванова“ и „Медведя“, потому что об этих субъектах достаточно Вам расписано и Чайковским, и Билибиным; да и проникнуть на них трудно – потому что под „Ивановым“ каждый раз красуется анонс – билеты все проданы, а „Медведем“ закрываются спектакли перед постом. Ну, не Потемкин ли Вы после этого?!.. Лично я остаюсь при мнении, что сюжет „Иванова“ – прямой сюжет для повести и все недостатки Иванова проистекают от неудобства драматической рамки. У Вас в „Пет<ербургской> газете“ даже были рассказы, которые гораздо сподручнее укладывались в драматическую форму. Весь грех <…> произошел от Адама… Корша (?!). И потом, Вы знаете, переделывать драму нет хуже – лучше две новых написать!»

Я не Потемкин, а Цинцинат. – Цинцинат – римский консул из патрициев. Будучи богатым землевладельцем, он сам обрабатывал землю. Его образ жизни вошел впоследствии в поговорку.

Буренин действует на Вас угнетающе. – Щеглов писал: «Был как-то у Суворина <…> досыта наговорился о театре. Я бы и чаще заходил в редакцию, но тон Буренина мне мерзит. И все-то он прохаживается насчет нашего брата в том смысле, что, дескать, „кушать надо – оттого и пишут всякую дрянь!“ Это говорится и в редакции публично, и нашептывается в уши Маслову, и отвратительно угнетающе на меня действует».

Собираюсь на бал. – Чехов был на концерте и костюмированном балу, устроенном Обществом искусства и литературы в залах Дворянского собрания.

604. А. П. ЛЕНСКОМУ

Около 20 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 201–202.

Датируется по сообщению Е. К. Сахаровой в письме к Чехову от 6 января 1889 г. (см. примечания к письму 582*), что А. А. Сахаров будет в Москве около 20 февраля.

Он привез свою картину «Крушение поезда»… – См. примечания к письму 582*.

Лидия Николаевна – Ленская.

605. А. С. СУВОРИНУ

20 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 315–317.

На первой странице рисунок М. П. Чехова с подписью А. П. Чехова: «Кабинет будущего министра финансов Михаила Чехова» (см. иллюстрацию на стр. 161).

Год устанавливается по упоминанию о чтении корректуры «Иванова».

Ужинал вчера в фойе коршевского театра…– Чехов был 19 февраля в театре Корша на бенефисе Ф. А. Корша. Были показаны третий акт «Горя от ума» Грибоедова, «Женитьба» Гоголя, «Медведь» Чехова. После спектакля в фойе театра был ужин.

будут выбирать Боборыкина. – См. письмо 633 и примечания* к нему.

Пойдет ли после Пасхи «Севильский обольститель»? – «Севильский обольститель» – пьеса А. Н. Маслова (Бежецкого). О ней идет речь также в письмах 504, 505, 520, 539, 540.

«Медведь» мой идет уж вторым изданием…– в Театральной библиотеке С. Ф. Рассохина (первое издание – в октябре 1888 г.).

606. Н. А. ЛЕЙКИНУ

21 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: ЛН, т. 68, стр. 179–180.

Год устанавливается по ответному письму Н. А. Лейкина от 23 февраля 1889 г. (ГБЛ).

бежал из Питера…– Чехов был в Петербурге с 19 января по 2 февраля 1889 г.

«Иванов» купно с «Медведем» дал мне тысячу или тысячу без нескольких рублей. – Отвечая Чехову, Лейкин писал: «Вы пишете, что „Иванов“ принес Вам около 1000 р. с казенной сцены. Он принес куда бы больше, если бы пьеса была поставлена в начале сезона. „Иванов“ имел несомненный успех. О нем говорили, да и посейчас говорят. Он очень понравился литературной братии (литературной, а не журналистам), непричастной к сцене, то есть не драматическим писателям. Старые же драматических дел мастера, видя в Вас соперника, ругают „Иванова“. Из драматургов восторгается один Щеглов. Ругают и актеры. И знаете за что? За то, что будто бы Вы умышленно урезали у них эффекты при так называемых „уходах“. В начале февраля был у меня вечер и собралось несколько актеров, игравших в Вашей пьесе, и вот они почти все в один голос жаловались, что нет „уходов“ в пьесе, чтобы с хлопками уйти со сцены. Говорили так: литература литературой, а сцена сценой тут каждому актеру нужен такой выигрыш, который в „Иванове“ подпущен только единожды, в сцене вдовы с графом и управляющим. Киселевский кипятился больше всех и говорил, что пьеса имела успех только благодаря зарекомендованному заранее имени автора. Он сильно обижен, что роль графа не досталась ему».

У меня нет Вашего «Пожарного кума»~ Нет и новой Вашей книги. – Обе книги: «Кум пожарный. Шуточные сценки в одном действии». СПб., 1888 и «Деревенская аристократия. Очерки». СПб., 1889 – Лейкин прислал Чехову с надписями: «А. П. Чехову от Н. Лейкина» и «Антону Чехову Николай Лейкин на память. 24 февр. 89». Хранятся в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 251).

просил у Голике рассчитаться со мной…– За продажу сборника «Пестрые рассказы», изд. журн. «Осколки», 1886.

607. Ал. П. ЧЕХОВУ

21 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 318.

Год устанавливается по упоминанию пьесы «Иванов» и по ответному письму Ал. П. Чехова от 24 февраля 1889 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 224–225).

я бежал из Питера…– Чехов уехал в Москву 2 февраля – через день после премьеры «Иванова».

ступай в дирекцию и потребуй деньги за «Иванова» и «Медведя». – Ал. П. Чехов ответил: «Тотчас же по получении твоего письма я навел все нужные справки и сообщаю тебе следующее утешение: в Конторе театров, по казенному обычаю, твои Ивановы и Медведи еще в книги не разнесены и итоги им не подведены. За ассигновками приказано являться не ранее 28 февраля».

летом купить хутор…– Ср. письмо 605. Ал. П. Чехов ответил: «Будешь покупать хутор – купи и мне часть».

608. Н. А. ЛЕЙКИНУ

24 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Лейкин, стр. 370, с датой: 24 февраля 1888 г.; дата исправлена в ПССП, т. XIV, стр. 318–319.

Год устанавливается по письму Н. А. Лейкина от 23 февраля 1889 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает.

дней 5–6 тому назад я послал Вам письмо. – Письмо 606.

что я истекаю кровью, хандрю и боюсь сойти с ума? – Лейкин писал: «От Л. И. Пальмина я получил известие, что Вы на масленой захворали и отправились в Бабкино. Что с Вами? Неужели опять кровохарканье? <…> Пальмин пишет мне про Вас удивительные вещи. Пишет, что Вы хандрите и бросили писать из-за того только, что боитесь при многописании сойти с ума. Но боже мой! Ведь вот я двадцать девятый год занимаюсь литературой, строчу ежедневно, пишу много, но не сошел же с ума. Впрочем, мне даже и не верится, чтобы Вы высказывали Пальмину такие опасения. Разве в шутку».

Посылаю фотографию…– Лейкин просил от своего имени и от имени жены прислать фотографию с надписью. Фотография не сохранилась.

В посланном мною письме я просил, кроме книги, еще «Кума пожарного». – См. примечания к письму 606*.

609. Ал. П. ЧЕХОВУ

25 февраля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 319–320.

Год устанавливается по письму Ал. П. Чехова от 24 февраля 1889 г., на которое Чехов отвечает; Ал. П. Чехов ответил 27 февраля (Письма Ал. Чехова, стр. 224–226).

Г. губернский секретарь! – По прошлой службе в Таганрогской таможне Ал. П. Чехов имел чин губернского секретаря.

напиши, что именно тебе нужно…– В ответном письме Ал. П. Чехов подробно писал об условиях покупки хутора, которые бы его устроили.

Переплеты для «Сумерек» с «А. Н. Чехов»… – Ал. П. Чехов сообщил, что на переплете книги Чехова «В сумерках» оттиснуто: Ан. Н. Чехов.

Копия для доверенности не нужна. – Ал. П. Чехов писал: «…из твоих денег я вычту сумму, потребную на нотариальную копию с доверенности, данной мне тобою на сей предмет. Подлинную сохраняю на „предбудущее“».

Клавдия Михайловна – дочь Мих. Е. Чехова.

610. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

28 февраля 1889 г.

Печатается но автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 119–120.

Год устанавливается по записи Кондратьева на письме Чехова: «Расчетные листы от 31 декабря 1888 № 527 на 57, от 3 марта 1889 № 79 на 67 р. 50 к. / 124.50 отосланы А. А. Майкову 4 марта».

счет – за шедшие на частных сценах пьесы Чехова.

611. Ал. П. ЧЕХОВУ

2 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 321–322.

Год устанавливается по письмам Ал. П. Чехова от 27 и 28 февраля 1889 г. (Письма Ал. Чехова, стр. 226 и 227), на которые отвечает Чехов.

Деньги…– за пять спектаклей «Иванова» и два спектакля «Медведя» в Александринском театре.

Насчет хутора. – См. письма 607 и 609 и примечания* к ним.

Пишу рассказы. Скоро один пришлю в «Новое время». – Рассказ «Княгиня» Чехов послал А. С. Суворину 5 марта. Напечатан в «Новом времени» 26 марта (№ 4696). О втором рассказе, написанном для романа, см. примечания к письму 619*.

Летом напишу пьесу…– Речь идет о «Лешем». См. письмо 613.

612. И. М. КОНДРАТЬЕВУ

5 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов, Лит. архив, стр. 120.

На обороте автографа черновик ответа И. М. Кондратьева с датой: 6 марта 1889 г., на основании которой и устанавливается год.

шел у Корша 18 раз ~«Медведь» шел однажды у Корша вместо тургеневского «Вечера в Сорренто»… – «Медведь» шел в театре Корша вместо тургеневской пьесы 30 ноября 1888 г. И. М. Кондратьев ответил на письмо Чехова: «По тщательной проверке авторской, театральной и агентской книг оказалось, что в театре Корша Ваша пьеса „Медведь“ шла в течение сезона 1888/89 г. только 17 раз, считая в этом числе означенную пьесу, шедшую 30 ноября взамен пьесы „Вечер в Сорренто“. Не значится ли по Вашим сведениям объявленная к постановке пьеса „Медведь“ в спектакле 3 февраля 1889 г., но замененная пьесою „Беда с пылкими сердцами“?» (ГБЛ).

моя пьеса «Предложение» будет напечатана под псевдонимом «А. П.». – «Предложение. Шутка в одном действии». Впервые отпечатана в литографии Театральной библиотеки Е. Рассохиной, затем в «Новом времени», 1889, № 4732, 3 мая. Подпись: А. П.

613. А. С. СУВОРИНУ

5 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 320–321.

Год устанавливается по упоминанию о посылке рассказа «Княгиня».

Пишу еще один рассказ. – См. примечания к письму 619*.

Казав пан – кожух дам, слово его те́пло…– Украинская пословица: «Казав пан – кожух дам, та й слово його тепле».

За словари я пришлю Вам подарок…– См. примечания к письмам 616* и 653*.

письмо от какого-то родителя…– Письмо неизвестно.

«Гражданина» я не читал…– В газете «Гражданин», 1889, № 54, 23 февраля напечатана статья Кольцова «Ум и правда». Кольцов писал, что если всякое литературное произведение рассматривать с точки зрения двух качеств – ума и правды, то две пьесы, «Татьяну Репину» Суворина и «Иванова» Чехова, следует отнести к разряду «умных». Но «„Татьяна Репина“, возбудив самые разнородные отзывы печати, не произвела, однако, того шума, как „Иванов“ г. Чехова <…> Прежде всего, она менее умна и еще менее правдива, чем вторая; затем, г. Суворин как писатель и драматург не подает уже никаких надежд в будущем, тогда как от г. Чехова ждут многого, ждут „новых горизонтов и новых откровений“». Мнение большинства писавших о спектакле Александринского театра, что содержание «Иванова» целиком «выхвачено из жизни» и в пьесе выведен новый тип современного интеллигента, «частица которого живет в каждом», представлялось Кольцову неверным: «Ни прекрасный язык пьесы, ни отделанные места, полные искреннего таланта, ни, наконец, печать ума, свежего, смелого, молодого, лежащая на этом произведении и спасшая его от полного фиаско, – не могут заглушить <…> фальши, не могут дать зрителю главного наслаждения – наслаждения правдой. Ее нет в пьесе». Автор статьи считал, что самый тип Иванова фальшив: «Это нагромождение отдельных свойственных современному человеку черт, без чувства меры, без руководящей идеи, поспешное, скомканное, слишком выпуклое – и потому неправдивое». Слова же Лебедева: «Не задачу вы решаете, а психопатией занимаетесь», – по мнению Кольцова, единственно правдивые, – следовало поставить эпиграфом к пьесе, и «тогда всё сведется не к очерку из действительной жизни, а к картинке нравов из захолустья психопатов».

Не верьте Лейкину. – См. письмо 608 и примечания* к нему.

Купил я ~ Достоевского и теперь читаю. – Сочинения Ф. М. Достоевского в 12 томах. СПб., 1889. Хранятся в ДМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 236).

зачем это отдали французам на посмеяние «Грозу» Островского? ~ Я бы всех этих господ переводчиков сослал в Сибирь за непатриотизм и легкомыслие. – 27 февраля в «Новом времени» (№ 4669) появилось сообщение о предстоящей в Париже в театре Бомарше премьере «Грозы» А. Н. Островского. Перевод пьесы был сделан французом Метенье и парижским корреспондентом «Нового времени» И. Яковлевым (И. Я. Павловским). Накануне премьеры в «Revue de l’art dramatique» был напечатан подробный анализ пьесы. Автор его, Люсьен Мюльфельд, видел в пьесе лишь вечную историю «женского адюльтера, горя и смерти, которые за нею следуют». О том, как прошла премьера, можно судить из опубликованного в «Новом времени» (1889, № 4672, 2 марта, в отделе «Театр и музыка») интервью сотрудника «Figaro» с дочерью Островского. «Я думаю, – сказала она, – что в России нет ни одной пьесы, которую ставили бы так хорошо, как „Грозу“ <…> Говорят, что перевод очень хорош. Охотно верю, но я сама не могла об этом судить. Он, по-моему, нимало не напоминает Россию, благодаря здешним исполнителям <…> вся пьеса искажена. Актеры превратили в карикатуры типы Кабановой и Кулигина <…> Словом, я не узнала здесь ничего нашего». Дочь Островского обратила также внимание на то, как дико и нелепо выглядели на сцене так называемые русские «национальные» костюмы. Переводчик «Грозы» И. Яковлев в статье «Мытарства А. Н. Островского в Париже» (в этом же номере «Нового времени») писал о неудачном спектакле, непонимании публикой и актерами смысла пьесы и каждого действующего лица, о недоброжелательстве критики, которая видела в «Грозе» лишь мелодраму, представляющую для французов в лучшем случае только бытовой интерес. О провале «Грозы» писал французский корреспондент газеты «Русские ведомости» К. В. Аркадакский: «Драматические произведения русских писателей, в которых преобладает бытовой характер, несмотря на все свои достоинства, не могут иметь во Франции ни малейшего успеха. Русская жизнь, русские нравы слишком отстали, слишком далеки, странны и непонятны французам и особенно парижанам <…> Они могут увлекаться <…> подслащенными, приспособленными к их вкусам „пьесами из русской жизни“ <…> но раз дело доходит до неподкрашенной русской действительности – они только разводят в недоумении руками и наотрез отказываются не то что понять, а просто уделить ей хоть капельку внимания» («Русские ведомости», 1889, № 63, 5 марта; подпись: Д-ч).

А Потемкин-то 1-го марта не выиграл! – См. в т. 2 примечания к письму 392. Ср. письмо 605.

614. П. А. ГАЙДЕБУРОВУ

6 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Чехов и его среда, стр. 179.

Год устанавливается по письму П. А. Гайдебурова от 28 февраля 1889 г., на которое Чехов отвечает; Гайдебуров ответил 9 марта (ГБЛ).

Ваше любезное приглашение ~ мне невозможно воспользоваться им. – П. А. Гайдебуров писал: «Комитет Литературного фонда поручил мне покорнейше просить Вас принять участие в Литературно-музыкальном вечере, устраиваемом на 6-й неделе поста и к которому приглашаются также Гл. Успенский, Н. Михайловский <…> и Фофанов. В случае Вашего согласия потрудитесь выслать мне по возможности в течение недели пьеску, которую Вы изберете (минут на 15–20), и позвольте рассчитывать, что Вы не откажете Комитету в его просьбе». После отказа Чехова Гайдебуров написал ему: «Если препятствие только в предполагаемом Вами неуменье читать публично, то я позволю себе повторить просьбу Комитета. Из писателей редко кто хорошо читает, да публика и не требует от них этого. Ей интересно видеть и слышать автора, испытать живое общение с ним – и только; со стороны читающего достаточно не утомить слушателей, чтоб они остались вполне им довольны <…> При этом я должен сказать Вам, что Литературные чтения – один из важных доходных источников Фонда и что в них последовательно принимали участие все выдающиеся литературные силы, а так как в настоящее время Вы принадлежите к числу таковых, то было бы желательно, чтобы и Вы не отказывались от этого участия».

615. П. А. СЕРГЕЕНКО

6 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГМТ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 325–326.

Год устанавливается по письму П. А. Сергеенко от 28 февраля 1889 г. (Записки ГБЛ, вып. 8. М., 1941, стр. 59–60), на которое отвечает Чехов; Сергеенко ответил 15 апреля (ГБЛ).

Все врут календари. – Слова Хлестовой в третьем действии комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума».

Живу я не на Невском, как показано в календаре для писателей…– В «Календаре для писателей и литераторов на 1889 год» (СПб., 1889) в списке адресов указано: «Чехов Антон Петр., Невский, д. 84».

рад служить и сегодня же пошлю стихи старику Плещееву…– Сергеенко просил Чехова пристроить где-нибудь, в «Северном вестнике» или «Новом времени», его стихи. Чехов написал об этом 7 марта 1889 г. А. Н. Плещееву (письмо 617). Стихи П. А. Сергеенко в «Северном вестнике» не появились.

Мой «Иванов»~ напечатан ~ в «Север<ном> вестнике»… – Сергеенко писал: «Привожу некоторые вещи, думаю, небезынтересные для тебя. В провинции, где мне приходилось быть, после Надсона (которого, не ведаю почему, проглатывают теперь) ты самый популярный из новых писателей. Но молодежь на тебя пока не наклевывается. И это понятно. Как ни симпатична наша молодежь, а в деле искусства это совершенно отпетый народ. К нему без „начинки“ и всякой чертовщины лучше и не подходи. С этим мирились все большие таланты, и тебе надо примириться. Публицистика всосалась в кровь нашей молодежи, вероятно, вместе с материнским молоком. Недавно в одном большом обществе был продолжительный разговор по поводу твоей комедии „Иванов“ и слова „жидовка“ в каком-то акте. Спорили лица, видевшие твою пьесу, которая, говорят, „производит впечатление“. Ты очень бы меня разодолжил, буде сие возможно, приславши мне твою пьесу, только для чтения».

Откуда ты взял, что я много пишу? – Сергеенко писал: «На правах товарищества скажу тебе прямо, что не только публика еще не раскусила тебя вполне, но и ты сам не знаешь твоего таланта, иначе не обращался бы с этим драгоценным даром божиим так расточительно. Не знаю твоей частной жизни, насколько она вынуждает тебя работать так много (это вопрос очень серьезный), а потому молчу о том, о чем ты, вероятно, и сам хорошо знаешь».

Воображаю я эту Ивановку…– В письме П. А. Сергеенко указан его адрес: Ивановское почтов<ое> отделение (Екатеринославской губ.).

616. А. С. СУВОРИНУ

6 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 322.

Год устанавливается по содержанию (ср. письмо 613).

посылаю ~ тот очень дешевый и бесполезный подарок, который я обещал Вам. – В автографе к этим словам – примечание А. С. Суворина: «Пародия на мою „Татьяну Репину“». М. П. Чехов в книге: Антон Чехов. Театр, актеры и «Татьяна Репина» (неизданная пьеса Чехова). Пг., 1924 – писал: «Антон Павлович всегда был большим знатоком духовной литературы. Он отлично знал всё священное писание, был начитан в нем еще с раннего детства и искренно увлекался бесхитростными, а иногда, наоборот, и очень витиеватыми красотами, которыми пестреют акафисты <…> У него была своя библиотека из богослужебных книг <…> И вот в один из дней, задумав сделать старику Суворину подарок, он достал с полки служебник, открыл чин венчания и, только „для собственного удовольствия“ и нисколько не предназначая свое произведение для критики и публики, написал одноактную пьесу – продолжение суворинской „Татьяны Репиной“. Я напомню читателю, что суворинская драма кончается смертью Татьяны Репиной и что дальнейшее, т. е. удалось ли ее возлюбленному Собинину жениться на вновь обольщенной им даме Олениной и если удалось, то каково было его душевное состояние, когда он узнал, что брошенная им Татьяна Репина отравилась, – так и осталось невыясненным. После перенесенных в театре сильных душевных движений публика после спектакля уходила домой все-таки далеко не удовлетворенной. Каждому в глубине души хотелось знать, что же было дальше? И вот Антон Чехов и написал такое продолжение. Действие этой его пьесы происходит в церкви. Для того времени это было и ново, и вполне цензурой недопустимо. Идет венчание Собинина и Олениной. Все действующие лица суворинской „Татьяны“ здесь налицо, но они присутствуют здесь только в качестве гостей и в интриге не участвуют; весь центр тяжести именно в венчании, для чего введены следующие новые персонажи: два священника, совершающие венчание, диакон, соборные и архиерейские певчие и церковный сторож. Обряд венчания проведен в пьесе полностью, со чтением евангелия и прочими подробностями. Эту одноактную пьесу Антон Чехов тоже озаглавил „Татьяна Репина“ и послал ее в виде шутки Суворину. Для сцены она не предназначалась, да это было бы и немыслимо, так как никакая цензура в то время ее всё равно не пропустила бы. Написал он ее в один присест, совершенно не придавая ей никакого литературного значения и нисколько не ожидая появления ее в печати» (стр. 60–62). См. письмо 613.

А Стива Облонский забыл про лодки. – Летом 1888 г. А. С. Суворин жил в имении Оболенского в Тульской губернии (Чехов шутя назвал его именем героя романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина»). Там он оставил свои лодки, поручив хозяину переслать их в имение Линтваревых на Луку Чехову.

617. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

7 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2 и «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 324–325.

Год устанавливается по ответному письму А. Н. Плещеева от 9 марта 1889 г. (Слово, сб. 2, стр. 260–262).

давно уж не получал от Вас писем. – Последнее письмо А. Н. Плещеева – от 13 февраля 1889 г.

Демаков почему-то не шлет мне оттисков. – См. письмо 619 и примечания* к нему.

Рассохин засыпал меня письмами. – В архиве Чехова письма Рассохина по поводу «Иванова» не сохранились.

Один уже послал на днях Суворину…– Рассказ «Княгиня».

другой пишу помаленьку и шлифую. – См. примечания к письму 619*.

Летом буду коптеть над романом. – См. примечания к письму 621*.

написав автору…– См. письмо 615.

618. В. А. ТИХОНОВУ

7 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: с пропусками – «Мир божий», 1905, № 8, стр. 7 и 12; полностью – Письма, т. II, стр. 323–324.

Чехов отвечает на письмо В. А. Тихонова от 6 марта 1889 г. (Записки ГБЛ, вып. 8. М., 1941, стр. 63–64).

Ваша рецензия меня немножко удивила…– В. А. Тихонов писал Чехову: «В последнем своем письме <письмо 594> Вы пишете, что я едва ли гожусь в критики, потому, дескать, что во мне мало озлобления и много уступчивости. Вы меня мало знаете: я человек злой в достаточной мере и на двух критиков, и не в этом беда. Беда в том, что я ленив в более чем достаточной мере, а критику это не подобает. В „Неделе“ я работать более не буду, и причина этому, во-первых, та, что Гайдебуров безбожно укоротил мою заметку об „Иванове“, а во-вторых – он боится всего, что уже кем-нибудь не было сказано ранее. Ну, а при таких условиях писать скучно. Вырезку из „Недели“ я Вам посылаю, но знайте, что тут многого и именно самого-то горячего не хватает».

Спасибо за ласковое слово и теплое участие. – В рецензии Тихонов писал, что появление на сцене «Иванова» представляется ему «целым театральным событием». «Отсутствие театральной рутины дало ему <Чехову> возможность шире и свободнее развернуться на сцене, чем это в состоянии сделать наши присяжные драматурги <…> С самого начала действия зритель чувствует себя в недоумении. Он еще не привык ко всему тому, что творится на сцене. Это всё так ново, так необычно. Он еще не может хорошенько разобраться: да можно ли так? да хорошо ли это? Но действие растет, драма развивается, и правда, простая правда, властно захватывает оживившегося, образовавшегося зрителя. Теперь уже для него ясно, что не только „так можно“, но что так и должно; что всё это не только хорошо, но и талантливо».

Соловцов ушел – в театр Абрамовой.

Дай бог, чтоб комедия ~ удалась Вам…– Тихонов сообщал, что летом собирается работать над большой комедией, замысел которой вынашивается уже три года.

вопреки Вагнеру…– «…Открыл я еще одного поклонника Вашего таланта! – писал Тихонов. – Да ведь какого поклонника-то! Такого мне еще и встречать не приходилось: он считает Ваш талант выше всех русских писателей, как настоящих, так и прошедших (без исключения). И поклонник этот – профессор Н. П. Вагнер. Я недавно с ним про Вас говорил <…> Он к Вам применил слова Тургенева о Л. Толстом: помните – „Л. Толстой слон между нами…“ и т. д.». Сам Вагнер в эти же дни писал А. С. Суворину: «Чехов, по-моему, такой талант, какого у нас на Руси еще не было, талант самородный, не деланный. Столько в нем силы наблюдательности, чувства и мысли, что иной раз прочтешь его вещь и выскочишь, как очумелый. Такая правда и глубина!! Мне кажется, что в Чехове современный реализм сказал свое последнее слово, и как-то дико и странно… что к силе таланта прикидывают вершковую мерку. Говорят: „Какой же он талант – он пишет маленькие вещицы“. Да господи, ведь эти вещицы те же бриллианты!» («Вопросы литературы», 1960, № 1). Критик Л. Е. Оболенский в воспоминаниях писал, что талант Чехова был замечен Вагнером очень рано: «Н. П. Вагнер в частном разговоре со мною <в 1886 г.> советовал мне обратить внимание на „замечательные“ очерки Чехова. – Это – талант незаурядный! О нем стоит поговорить!» («Исторический вестник», 1902, т. 87, февраль, стр. 495).

Собираюсь писать что-то вроде романа…– См. примечания к письму 621*.

Поклонитесь Вашему брату! – А. А. Тихонову (Луговому).

619. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ

10 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: ПССП, т. XIV, стр. 328–329.

Год устанавливается по письму А. М. Евреиновой от 9 марта 1889 г. (ГБЛ), на которое Чехов отвечает (дата на письме проставлена рукой Чехова: 89,III,9).

Гонорар получил…– А. М. Евреинова сообщила, что гонорар за пьесу «Иванов» выслан.

Вчера я кончил и переписал начисто рассказ, но для своего романа…– Евреинова писала: «Алексей Николаевич <Плещеев> порадовал меня известием, что скоро получим от Вас рассказ <…> С нетерпением ожидаю рассказа, будьте добрый, черкните, готовите ли Вы его в эту книжку или следующую?» См. также примечания к письму 621*.

У меня есть сюжет для небольшого рассказа. – Вероятно, речь идет о «Скучной истории», над которой Чехов работал летом и которая осенью была отдана в «Северный вестник».

Сбросьте Вы с себя цензуру…– Некоторые журналы были освобождены от предварительной цензуры.

я еще ни разу не видел своей богатой невесты. – См. примечания к письму 592*.

«Полюби не меня, а идею» – название стихотворения студента В. Г. Дехтерева: «Люби не меня – но идею!», приведенного в романе И. С. Тургенева «Новь» (гл. XVII).

С нетерпением жду оттисков «Иванова». Не послать ли мне к г. Демакову секундантов? – А. М. Евреинова писала, что оттиски не готовы. Демаков – заведующий типографией, где печатался «Северный вестник».

рассказ Гиляровского о том, как плоты идут. – В «Северном вестнике» рассказ не появился. Впервые был напечатан в «Русских ведомостях», 1892, № 98, под названием «Плотовщики» («На плотах»).

620. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

11 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 329–330.

Год устанавливается по письмам И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 20-х чисел февраля и 9 марта 1889 г., на которые отвечает Чехов; Леонтьев (Щеглов) ответил 15 марта 1889 г. (ГБЛ).

я не болен, не уехал и не думаю жениться на миллионах…– Не получив ответа на свое письмо от 26 февраля, Щеглов 9 марта написал: «Теряюсь в догадках, что с Вами делается, дорогой Антуан? Я Вам послал целых два нервозных письма – и ни звука! Думаю одно из трех: или Вы уехали в Америку, или больны, или, как сообщает писатель Леман, – женитесь на 6 миллионах…»

Пастухов сапожник, а не редактор…– 9 марта Щеглов написал Чехову, что получил от редактора «Гусляра» В. Н. Пастухова письмо, в котором тот, по совету Чехова, просил у Щеглова повесть для своего журнала (причем просил выслать ее как можно скорее). Щеглов послал повесть «Петух и Фамочка», но она была ему возвращена. Пастухов мотивировал свой отказ тем, что в журнале не могут печататься одновременно большой роман другого автора и присланная Щегловым повесть. Кроме того, по своей фабуле и некоторым сценам повесть Щеглова не подходит для журнала, предназначенного для семейного чтения. Возмущенный тоном и формой отказа, Щеглов написал об этом Чехову и переслал ему письмо Пастухова.

ругают меня при всяком удобном и неудобном случае. – После постановки «Иванова» в театре Корша в 1887 г. в «Московском листке» (1887, № 325, 22 ноября) появилась рецензия П. Кичеева, в которой пьеса была названа «безнравственной» и «нагло-цинической».

Что ~ сказать насчет «Предложения»? – Щеглов просил у Чехова официального разрешения поставить в Столичном артистическом кружке «Предложение».

В. Н. Давыдов хотел сыграть его на Александринке…– Щеглов ответил 15 марта, что Давыдов «ничего не имеет против того, чтобы пьеса шла в Столич<ном> ар<тистическом> кружке, вследствие чего готовые роли уже розданы по принадлежности».

621. А. С. СУВОРИНУ

11 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 326–328.

Год устанавливается по упоминанию о рассказе «Княгиня».

профессор-хирург…– Кого Чехов имеет в виду, неизвестно.

Ваша карточка…– См. письмо 613.

Я пишу роман!! ~ пишу его в форме отдельных законченных рассказов ~ он будет настоящий роман, целое тело…– Первое указание на своеобразную композицию романа. Очевидно, роман, задуманный еще в 1887 г. как «архитектурное целое», «дворец», в процессе работы претерпел изменения. Как видно из переписки Лазарева (Грузинского) и Ежова, в 1887 г. А. Д. Курепин предложил Чехову и некоторым другим молодым литераторам писать коллективный роман – «так, чтобы каждая глава представляла некоторый интерес и в отдельности» (ЦГАЛИ). За образец предполагалось взять форму романа Лесажа «Хромой бес».

В «Русском вестнике», 1889, № 1 была напечатана повесть Д. Григоровича «Не по́ хорошу мил, – по́ милу хорош», которая, по словам Плещеева, была скорее не повестью, а группой рассказов о том, какие бывают «любви». Оттиск этой повести Григорович подарил 20 января Чехову. По форме (повествование ведется от лица рассказчика, который вспоминает слышанные от своих друзей истории) эта повесть напоминает будущую трилогию Чехова: «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» и тоже могла натолкнуть Чехова на мысль избрать для своего романа подобную форму.

Суворин позднее писал: «Одним он мучился – ему не давался роман, а он мечтал о нем и много раз за него принимался. Широкая рама как будто ему не давалась, и он бросал начатые главы. Одно время он всё хотел взять форму „Мертвых душ“, то есть поставить своего героя в положение Чичикова, который разъезжает по России и знакомится с ее представителями. Несколько раз он развивал предо мною широкую тему романа с полуфантастическим героем, который живет целый век и участвует во всех событиях XIX столетия» («Новое время», 1904, № 10179, 4 июля).

27 октября 1888 г. Чехов писал Суворину (письмо 515) о том, что в голове у него «томятся сюжеты» для двух романов, замысел одного из которых настолько давний, что некоторые действующие лица «уже устарели, не успев быть написаны». Однако, скорее всего, по-настоящему Чехов работал только над одним романом. Тот роман, отдельные куски которого он пересказал Лазареву (Грузинскому) и Щеглову (см. письма 357 и 372 в т. 2 и примечания к ним), а три написанных главы давал читать Плещееву, – это, вероятно, были «Рассказы из жизни моих друзей», в которые откристаллизовался старый замысел 1887 г.

«Одновременно с этим <с „Лешим“> он писал какой-то большой роман, о котором часто мечтал вслух и любил говорить, – вспоминал М. П. Чехов, – но роман этот так и не увидел света и не был найден в его бумагах; вероятно, требовательный к себе, он остался им недоволен и уничтожил его или воспользовался им для рассказа. Писал он его несколько лет» (Письма, изд. 2-е, т. II, стр. VI).

Рукописи романа не существует; неоднократно вставал вопрос, сохранились ли где-нибудь – и в какой форме – следы работы над романом. Возможно, что какие-то сюжетные линии, образы, быть может, даже отдельные готовые, написанные страницы органически влились в известные рассказы и повести, и, как правильно заметил В. Я. Лакшин, «фрагменты несостоявшегося романа мы, вполне возможно, читаем ныне в виде отдельных новелл, не подозревая об их „романическом“ происхождении» (см. В. Лакшин. Толстой и Чехов. М., 1975, стр. 321).

На полях книги А. Измайлова «Чехов» (М., 1916), которую автор прислал М. П. Чеховой специально для замечаний, против строк о том, что в 1889 г. Чехов (как видно из его переписки) работал над романом, Мария Павловна написала: «Этот роман впоследствии вылился в небольшие рассказы» (ИРЛИ). Сам Измайлов высказал предположение, что готовые части романа Чехов «раздробил и округлил в отдельные повести» и что ближайшая к 1889 г. большая повесть «Дуэль» была «если не всецелым, то одним из наиболее явных осуществлений мысли о романе» (стр. 206). М. П. Чехова отвергла это предположение, сделав на полях следующую запись: «Это неверно. „Дуэль“ задумана отдельно от романа, о котором идет речь» (ИРЛИ).

Позднее в ряде работ о Чехове высказывалась мысль о том, что замысел «Рассказов из жизни моих друзей» через несколько лет «возродился» в трилогии «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» (см., например, Юр. Соболев. Чехов. М., 1934, стр. 109, и М. Семанова. Чехов в школе. М., 1954, стр. 181).

Затем появилась другая концепция: Чехов задумал и писал не один, а два романа; один – начатый еще в 1887 г. роман «Рассказы из жизни моих друзей», «обломки» которого позднее обнаруживаются в цикле рассказов (см. выше); замысел второго возник в 1888 г. О нем Чехов писал Плещееву 9 февраля 1888 г. Роман этот впоследствии вылился в «Дуэль» (см. С. Е. Шаталов и В. С. Петрушков. Чехов и Лермонтов (о ненаписанном романе Чехова). – «Ученые записки Таджикского университета», т. XIX, серия филолог. наук, вып. 3, 1959, стр. 61–89).

Оба эти предположения, по сути дела, никак не аргументированы. Второе из них к тому же содержит ряд хронологических неувязок.

В архиве Чехова сохранилось два отрывка незаконченных, недатированных и не известных в окончательном виде или хотя бы в другой редакции произведений: «У Зелениных» (перед заглавием стоит римская цифра I) и «Письмо» (перед заглавием – цифра III, зачеркнутая чьей-то рукой). В ПССП (т. IX, стр. 687 и 702) они датируются следующим образом: «У Зелениных» – серединой 90-х годов, «Письмо» – 1902–1903. (В Летописи «Письмо» предположительно датируется концом 90-х годов.) Д. Медриш в статье «Страницы ненаписанного романа» («Русская литература», 1965, № 2, стр. 172–179) предлагает другую датировку этих отрывков (конец 80-х – начало 90-х годов) и считает, что вместе с напечатанным рассказом «После театра» они составляют как раз те три главы романа «Из жизни моих друзей», которые читал Плещеев. См. также т. VII Сочинений.

объявление из «Русских ведомостей». – Из № 68 от 10 марта 1889 г.

цитата из какой-то газеты ~ 2–3 рубля в месяц. – Заметка «Среди газет и журналов» в «Новом времени» (1889, № 4673, 3 марта) по поводу статьи в «Русском вестнике», касающейся вопроса о домашней прислуге в Германии.

622. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

16 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: с пропуском – Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 346–347; полностью – Новые письма, стр. 27–28.

Год устанавливается по письму И. Л. Щеглова от 15 марта 1889 г., на которое отвечает Чехов; Щеглов ответил 19 марта (ГБЛ).

никаких заявлений от Базарова я не получал, и о желании его иметь моего «Болванова» я ничего не знаю. – Щеглов писал: «Что Вы не ответите ничего, Антуан, по поводу запроса Базарова о покупке 100 оттисков нового „Иванова“? Он всё меня спрашивает – а я не знаю, что ответить… потому что Вы не отвечаете на вопросы». 19 марта Щеглов послал адресованное ему письмо, на бланке Театральной библиотеки В. А. Базарова, такого содержания: «Многоуважаемый Иван Леонтьевич, Владимир Алексеевич <Базаров> просит напомнить Вам обещание Ваше получить от г. Чехова несколько экземпляров драмы его „Иванов“, на которую является усиленный спрос. Будьте так добры и напишите Чехову о высылке их, а также не даст ли он Базарову право отпечатать его же „Медведя“. Ждем ответа».

Откройте в Петербурге «Театр И. Щеглова». – Ср. следующее письмо.

Меня злят сплетни…– См. письмо 620 и примечания* к нему.

623. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

21 или 22 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Новые письма, стр. 29–32.

Датируется по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 19 марта 1889 г., на которое отвечает Чехов; Леонтьев (Щеглов) ответил 24 марта (ГБЛ).

театр затеваете. – В письме от 16 марта 1889 г. Чехов советовал открыть в Петербурге «Театр Щеглова» – по образцу московского театра Корша. Щеглов ответил на это: «Ваш намек о театре Ив. Щеглова попал как нельзя более в цель; только дело идет тут – дело, между нами, пока очень секретное – не о театре Ив. Щеглова, а о театре Алексея Суворина. Почему бы, в самом деле, предприимчивому А. С. не завести свой театр, раз он имеет свою типографию, свою газету, свои магазины и т. д.? Недели две тому назад у меня с А. С. был серьезный и пламенный разговор по этому поводу, и он, как нельзя более, разделяет мою мысль о своевременности основания в С<анкт>-П<етербурге> своего рода „Theatre libre“, à la Антуан. Почва для этого есть чудесная, а именно „Столичный артистический кружок“». Щеглов просил Чехова написать со своей стороны Суворину «об этой идее».

На повестке Костромитинова…– Щеглов прислал повестку-приглашение на репетицию в Столичном артистическом кружке его «Дачного мужа» и водевиля Чехова «Предложение», которая должна была состояться 20 марта. Повестка подписана директором Н. И. Костромитиновым.

к Суворину я Вам не советую обращаться. – Отвечая на это письмо, Щеглов писал: «Не о деньгах я Вас просил написать Суворину (об этом я бы никогда и не заикнулся Вам!), а вообще укрепить его в понравившейся ему мысли театра-либра. В едину из суббот у меня с ним был основательный разговор по этому поводу, результатом коего были его слова: „Если Вы только начнете это дело – всё, что я могу, моя газета к Вашим услугам“… На этом обещании зиждется всё здание театра-либра. Вы, конечно, понимаете, что два бесплатных объявления раз в неделю <…> о спектаклях <…> и десять строк отчета крупным шрифтом о идущих новинках – своего рода капитал, при той распространенности, которой пользуется „Новое время“ <…> Одно имя А. С. в составе дирекции окрылит кружок более, чем всевозможные акции и облигации. Прежде всего, надо заручиться нравственным и печатным содействием».

Познакомьтесь с порядками «Харьковского товарищества»… – 6 марта в «Русских ведомостях» (№ 64) появилась заметка Н. Д. «Товарищества актеров» об идее артистической ассоциации, которая должна была бы коренным образом изменить тяжелое материальное положение провинциальных актеров и поднять культуру театра в провинции. В качестве примера рассказывалось о «Харьковском товариществе драматических актеров». Драматический театр в Харькове до организации Товарищества был в самом жалком состоянии: «…торопливая постановка пьес по нескольку в неделю, отсутствие ансамбля в исполнении и развращение эстетического настроения публики бездарными кричащими представлениями <…> Так шло дело <…> пока наконец не нашлись люди, уразумевшие причины неуспеха театра. Некто г. Бородай собрал товарищество <…> Три года работало это товарищество и подняло наконец театр до такой высоты, до какой он еще не доходил не только в Харькове, но и вообще в провинции».

Мысль о создании театра «на условиях товарищества» Чехов ввел в «Скучную историю» (гл. 2), которую он писал в это время.

624. Н. А. ЛЕЙКИНУ

27 марта 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 348–350.

Год устанавливается по письму Н. А. Лейкина от 24 марта 1889 г., на которое отвечает Чехов; Лейкин ответил 3 апреля (ГБЛ).

Ваше поручение…– Лейкин просил Чехова получить деньги с книжного магазина Салаевых и квитанции на переправленные через их петербургское отделение его новые книги и сборник «Пестрые рассказы».

пьесы даются даже в посту. – Харьковское товарищество драматических актеров ставило пьесы Чехова «Иванов» и «Медведь». Исполнитель роли Иванова артист Е. Я. Неделин писал Чехову 18 февраля 1889 г.: «Пьеса была поставлена 30-го января и, как Вы знаете, имела успех, – 12-го ее повторили еще с бо́льшим успехом <…> Я лично от души благодарю Вас за Иванова, – я его серьезно люблю. Такое же спасибо примите и за Медведя, которого я играл уже 5 раз, а 6-ой раз играю в прощальный спектакль 19-го февраля. – „Медведь“ имел очень большой успех и служил большей приманкой для публики, чем капитальная пьеса спектакля; здесь все положительно восторгаются этой пьеской, и приемам нет конца – спасибо!» (ГБЛ). «Иванов» шел в первой редакции. См. «Несохранившиеся и ненайденные письма»; № 346*. По сообщению «Харьковских губернских ведомостей», во время поста, в 20-х числах февраля снова шел «Иванов», а 12 марта в Харьковском драматическом театре состоялся литературный вечер, на котором была поставлена пьеса «Медведь».

На север в этом году я не поеду…– Лейкин предлагал Чехову поехать вместе на Белое море или Ладожское и Онежское озера.

Пнензы – деньги (польское – pieniądze).

dahin, wo Citronen bluhen…– Из «Песни Миньоны» Гёте.

Избран в действительные члены Общества любителей словесности. – 20 марта 1889 г. Чехову было послано извещение об избрании его 16 марта действительным членом Общества любителей российской словесности (ЦГАЛИ).

Сегодня читал, что питерцы почему-то выбрали меня в комитет Общества драматических писателей. – На годичном собрании членов Общества русских драматических писателей в Петербурге 25 марта Чехов был единогласно избран членом комитета («Петербургская газета», 1889, № 83, 26 марта).

мартовскую книжку «Русского богатства»… – В мартовской книжке «Русского богатства» (1889) была напечатана статья Л. Е. Оболенского «Обо всем. (Критические заметки). „Иванов“, драма Чехова» за подписью: Созерцатель.

625. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

29 марта 1889 г.

Печатается по тексту: Письма, изд. 2-е, т. II, стр. 350–351, где опубликовано по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно. Впервые опубликовано с пропуском: «Известия литературно-художественного кружка», 1914, вып. 6, июнь, стр. 36.

Год устанавливается по сообщению о болезни Н. П. Чехова.

626. Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

Начало апреля 1889 г.

Печатается по тексту: «Известия Литературно-художественного кружка», 1914, вып. 6, июнь, стр. 37, где опубликовано впервые, по автографу. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.

Датируется по связи с предыдущим письмом.

627. А. С. СУВОРИНУ

8 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 331–332.

Год устанавливается по упоминанию о болезни Н. П. Чехова.

Поздравляю ~ с праздником – пасхой.

Художник всё еще упрямствует…– Речь идет о болезни Н. П. Чехова. См. письма 625 и 626.

628. П. Н. ИСАКОВУ

9 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано: Чехов и его среда, стр. 180.

Год устанавливается по письму П. Н. Исакова от 5 апреля 1889 г. (ГБЛ), на которое отвечает Чехов.

Очень рад служить и быть полезным Обществу…– П. Н. Исаков писал от имени Русского литературного общества: «Не собираетесь ли Вы как-нибудь на Святой или Фоминой в Петербург? В конце Фоминой, вероятно, в субботу, Общество устраивает большой литературный вечер, в котором участвуют все наши выдающиеся силы; цель тут двоякая – приобрести средства, в которых Общество нуждается, и публике доставить литературное удовольствие».

у меня есть больные, которых мне нельзя оставить…– Кроме брата Николая Павловича, Чехов лечил еще сына П. М. Свободина Мишу (см. «Несохранившиеся и ненайденные письма», №№ 357*, 358*, 360*).

рассказа для «Северных цветов»… – П. Н. Исаков напоминал Чехову о его обещании «дать какую-нибудь небольшую вещицу» для альманаха «Северные цветы». Издание это не состоялось.

629. А. П. ЛЕНСКОМУ

9 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: «Русская мысль», 1910, № 1, стр. 201.

Год устанавливается по упоминанию о болезни Н. П. Чехова.

Посылаю Вам Марка Аврелия…– «Размышления императора Марка Аврелия Антонина о том, что важно для самого себя». Пер. Л. Урусова. Тула, 1882. На книге имеются пометки и подчеркивания (см. Чехов и его среда, стр. 319–322).

у меня – больной…– Н. П. Чехов.

630. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

9 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки – «Петербургский дневник театрала», 1904, № 28, 11 июля, стр. 2; 1905, № 7, 13 февраля, стр. 3; № 9, 27 февраля, стр. 2; «Новое время», 1905, № 10429, 18 марта; полностью – Письма, т. II, стр. 332–335.

Год устанавливается по ответному письму А. Н. Плещеева от 22 мая 1889 г. (Слово, сб. 2, стр. 262–266).

Всё ждал, что Вы приедете в Москву, – об этом писал мне Свободин…– Свободин писал об этом Чехову 26 марта 1889 г. (Записки ГБЛ, вып. 16. М., 1954, стр. 191–193).

Роман значительно подвинулся вперед и сел на мель в ожидании прилива. – О работе Чехова над романом см. примечания к письму 621*.

В понедельник общее собрание драматических писателей. Хотят меня избрать в Комитет. – См. письмо 633 и примечания* к нему.

вдове Юрьева…– С. А. Юрьев умер 26 декабря 1888 г. Только на годичном собрании Общества, 20 января 1890 г., было постановлено выдавать вдове его ежегодную пенсию в размере 600 рублей.

Фельетон Буренина местами смешон, но в общем мелочен. – В «Новом времени» (1889, № 4708, 7 апреля) был напечатан фельетон В. Буренина «Критические очерки», в котором он нападал на журнал «Северный вестник». Называя «Северный вестник» дамским органом, «Меланхолической мандолиной», он писал: «Каждый постоянный сотрудник по прошествии некоторого времени приобретает сперва среднего рода сущность, т. е. становится умственным кастратом, а потом переходит уже в настоящую дамскую сущность: делается пожилою и нервическою психопаткой». Такую «эволюцию» Буренин усматривал в творчестве Михайловского, Стасова, Надсона.

631. Н. А. ЛЕЙКИНУ

10 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано: Лейкин, стр. 372–373.

Год устанавливается по письму Н. А. Лейкина от 3 апреля 1889 г., на которое отвечает Чехов; Лейкин ответил 13 апреля (ГБЛ).

250 рублёв я получил…– Н. А. Лейкин сообщил Чехову, что ему послано 250 рублей за «Пестрые рассказы».

Будьте добры распорядиться ~ 5 экземпляров «Пестрых рассказов»… – 13 апреля 1889 г. Лейкин ответил: «5 книжек „Пестрых рассказов“ будут завтра же посланы в Ростов-на-Дону Романовичу».

Мой художник…– Н. П. Чехов.

Билибин писал мне, что он читал где-то, будто я еду в Киев ставить своего «Иванова». – 31 марта В. В. Билибин писал Чехову: «Читал, что Вы ставите „Иванова“ в Киеве. Поздравляю. Выкиньте начало 3 акта» (ГБЛ). См. примечания к письму 642*.

632. Ал. П. ЧЕХОВУ

11 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: Письма, т. II, стр. 337–338.

Год устанавливается по письму Ал. П. Чехова от 9 апреля 1889 г., на которое отвечает Чехов; Ал. П. Чехов ответил 26 апреля (Письма Ал. Чехова, стр. 229–231).

Косой – Н. П. Чехов.

Ты написал пьесу? – Ал. П. Чехов сообщил: «Написал я драму и сижу теперь над ее отделкой. Чем больше вдумываюсь, тем она мне становится противнее. Из осторожности не читал ее пока никому, поэтому единственным судьею – мое же собственное мнение. Если и ты с такими же муками писал „Иванова“, то я тебе не завидую».

напишу ему о твоей пьесе…– См. письмо 633.

633. А. С. СУВОРИНУ

11 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ЦГАЛИ). Впервые опубликовано в кн.: Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л., 1927, стр. 185–186.

Год устанавливается по упоминанию о болезни Н. П. Чехова.

Художник – Н. П. Чехов.

О Марк Аврелий Антонин! О Епиктет! Я знаю, что это не несчастье, а только мое мнение ~ но ведь я больше Потемкин, чем философ…– Чехов перефразирует философские сентенции стоиков Марка Аврелия и Епиктета.

Вчера было заседание ~ пересилил Майков. – Заседание Общества русских драматических писателей и оперных композиторов состоялось 10 апреля. В газетном отчете было сказано: «Баллотировка председателя Общества отличалась запутанностью. Наибольшее число голосов в Москве получили П. Д. Боборыкин (41 гол.) и А. А. Майков (23 гол.). Но последний имел за себя еще 36 петербургских голосов и потому признан был избранным». На этом же заседании членом Комитета был избран Чехов (61 голос. – «Новое время», 1889, № 4712, 13 апреля).

одна знакомая барыня…– О ком идет речь, не выяснено.

У меня есть брат Александр ~ Он написал пьесу. – См. письмо 632 и примечания* к нему.

Немирович-Данченко говорил, что пошлет Вам отчет о заседании. – Вл. И. Немирович-Данченко был избран членом комитета Общества на том же заседании.

В «Новостях дня» о «Журавле в небе», новой пьесе Щеглова, было напечатано. – 8 апреля 1889 г. в «Новостях дня» (№ 2069) было напечатано сообщение о том, что Щеглов написал новую пьесу «Журавль в небе», которую поставит Петербургский артистический кружок, а главную роль исполнит сам автор. Возможно, это была придуманная Чеховым шутка, сказанная кому-то и попавшая в печать. Никаких сведений об этой пьесе нет (см. письмо 636).

читал ~ о своем «Предложении». – Извещение в отделе «Театр и музыка» об открытии 12 апреля весеннего сезона в Столичном артистическом кружке («Новое время», 1889, № 4709, 8 апреля). Спектакль должен был состоять из комедии-шутки Ив. Щеглова «Дачный муж» и новой одноактной пьесы А. П. Чехова «Предложение».

другу Ашинова…– См. примечания к письму 599*.

венелевые «Рассказы»? – «Рассказы» Чехова, напечатанные на веленевой бумаге.

На днях я лечил Верочку Мамышеву. За лечение возьму у Вульфа…– Верочка Мамышева – приемная дочь В. С. Мамышева, женатого на сестре А. И. Сувориной. Тверской помещик Вульф был в то время ее женихом.

634. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

12 апреля 1889 г.

Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано: Собр. писем под ред. Брендера, стр. 80–81, без последней фразы, с датой – 1888; полностью – Письма, т. II, стр. 338–340.

Год устанавливается по письму И. Л. Леонтьева (Щеглова) от 7 апреля 1889 г., на которое отвечает Чехов; Леонтьев (Щеглов) ответил 18 апреля (ГБЛ).

долбите во всех газетах ежедневно про мое «Предложение». – Имеются в виду объявление в «Новом времени» о спектаклях Столичного артистического кружка и заметка о театральных новинках, о которых Щеглов писал Чехову 24 марта.